Александр Керенский

Трагедия династии Романовых

ALEXANDRE KERENSKI

LA VÉRITÉ SUR LE MASSAGRE DES ROMANOV

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Предисловие

На протяжении долгих лет я часто общался с г-ном Керенским. Не знаю другого политика, с которым история обошлась бы так сурово. Молодой тридцатилетний адвокат безо всякого административного опыта, посвящавший себя до тех пор одной из опаснейших и благороднейших целей – я имею в виду защиту политических преступников, – был внезапно подхвачен революционной волной, которая вознесла его на вершину власти. Это было бы невозможно, если бы он в минуту кардинального по значению кризиса лучше других не увидел и не решился вступить на единственный, по крайней мере на тот момент, путь к сплочению противоборствующих сторон ради национальных интересов. В тот день, когда государственные дела перешли в руки Временного комитета, состоявшего из членов Думы, – царизм уже рухнул, не оставалось другой альтернативы, кроме диктатуры бунта, – в самой Думе образовался другой конкурентный центр власти, так называемый Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Только Керенскому, как депутату Думы и заместителю председателя Совета, запретившего всем своим членам входить в новое правительство, удалось заставить прислушаться к себе оба лагеря. Решив не обращать внимания на запрет, он отважно объявил об этом Совету, встреченный полными энтузиазма аплодисментами. В дальнейшем, когда Совет занял непозволительную позицию, постоянно критикуя действия правительства и не беря на себя никакой ответственности, Керенский, посвятив долгую ночь патриотическим речам, сумел убедить большинство руководителей Совета принять участие в работе правительства.

Завоевания революции он защищал еще отважней. Керенский был крайне левым, единственным в кабинете социалистом, когда все опасались левых и ждали от него политики революционного реванша, которая возведет его еще выше. Он сделал совершенно обратное, отменив смертную казнь с искренней верой вечного борца против системы власти, основанной на деспотизме и угнетении. Говорят – насколько справедливо, не знаю, – будто император, прекрасно понимая, что такое решение отводит угрозу от него самого, первой потенциальной жертвы революции, со свойственной ему прямотой объявил отмену смертной казни большой ошибкой, предпочитая не думать о собственном спасении.

Неожиданная для самого русского народа революционная волна вынудила министра юстиции Керенского, обязанного охранять свергнутого монарха с семьей, поместить их во дворец, держа в такой изоляции, что туда неохотно пускали даже великих князей. Неудивительно, что близкие к императрице фрейлины Вырубова и Ден жаловались, что им разрешается заходить только на галерею. Керенский знал, что народ, которому он обязан властью, ждет от него решительности и жестокости. Однако со слов верного императору обер-гофмаршала двора графа Павла Бенкендорфа нам известно о красноречивом факте: в ходе единственной беседы с императором Керенский полностью завоевал доверие Николая II, который потом заметил: «Он любит Россию, мне надо было раньше с ним познакомиться, пошло бы на пользу». Хотя толпа требовала жертв, хотя Керенский сам создал следственную комиссию для разбирательства во всех действиях прежней власти, тем самым развязав революцию, следствие по личным делам императора и императрицы он оставил за собой. Но в момент коллективной истерии, когда народ узнал все известное ныне о правлении царя и царицы, судьба их была предопределена.

Многие мои друзья в русской армии уже тогда советовали: «Пусть сэр Джордж Бьюкенен[1] как можно скорее добьется отправки императорской фамилии в Англию». Помню, как я повторял это самому сэру Джорджу. Он согласился, принялся энергично действовать, говоря: «Я не успокоюсь, пока они не покинут Россию». Когда из Англии пришло долгожданное предложение предоставить убежище царской семье, министр юстиции Керенский, не раз передававший императорской фамилии весточки от царственных кузенов, незамедлительно сообщил и об этом, попросив семейство готовиться. Как ни странно, императрица и в тот момент, и в дальнейшем не одобряла подобного плана, однако вместе с императором приняла предложение. Они начали собираться в дорогу. Было даже получено от германских властей обещание не препятствовать проезду. Но до Мурманска императорскую фамилию надо было довезти из Петрограда по железным дорогам, находившимся в руках местных революционных властей. Тем временем из Англии пришла вторая телеграмма, отменившая приглашение. Об этом рассказывает мисс Мериэл Бьюкенен в своей книге «Гибель империи». Сэр Джордж, по свидетельству Керенского, зачитал ее Временному правительству со слезами на глазах. Она не публиковалась по веским причинам; в любом случае сэру Джорджу Бьюкенену не позволили привести документ в мемуарах. Поэтому объяснения, которые дал в своих собственных мемуарах г-н Ллойд Джордж[2], представляются недостаточными. Он более или менее пространно цитирует документы, касающиеся той стороны дела, которая ни у кого не вызывает сомнений, то есть изначального приглашения, и не приводит никаких подробностей насчет второй депеши с отменой, ограничиваясь неполными цитатами, перекладывая вину на Временное правительство и посла, который не мог уже ему ответить. Вот почему свидетельства г-на Керенского представляют большой интерес.

В своей книге он весьма убедительно доказывает отсутствие малейшего шанса на реставрацию монархии с Николаем II во главе, даже в том невозможном случае, если бы реакционеры каким-нибудь чудом вернулись к власти. Будучи императором, Николай чуждался великих князей, которые никогда не пытались снова возвести его на престол. Кроме того, отречение, составленное, пожалуй, поспешно и путано, было легко подписано по первому требованию, и все прекрасно видели, что император этому только рад. Он давно уже говорил, как ужасно носить корону до могилы. Мистер Гиббс, преданный воспитатель царевича, последовавший за императорской фамилией в сибирскую ссылку, позже служил вместе со мной при Генеральном штабе британского Верховного главнокомандующего сэра Чарльза Элиота. Страшная судьба дорогих ему людей произвела на него слишком сильное впечатление. Он не любил говорить на эту тему. Но из редких, очень выразительных замечаний хорошо помню следующее. На мой вопрос о настроении императора в ссылке мистер Гиббс ответил: «После отречения император вновь почувствовал вкус к жизни. Для него важнее всего была семейная жизнь, а с тех пор он получил возможность все время проводить с семьей».

Низложенный монарх, неизменно полный безграничного терпения, покорный судьбе, одного за другим завоевывал своих стражников поразительным христианским смирением. Поэтому исполнение казни нельзя было поручать даже самым отъявленным бандитским шайкам пьяных большевиков, и в чудовищной бойне в конце концов участвовали в основном военнопленные венгры.

Поверим утверждению Керенского, что своей главной заботой Временное правительство считало содержание императора с семьей в надежном месте. Когда британское правительство практически аннулировало приглашение, ставший премьер-министром Керенский взял на себя эту задачу. Как он ее решал, известно по свидетельствам самых преданных слуг императора, разделявших с ним заключение, – гофмаршала графа Бенкендорфа, швейцарца воспитателя месье Жильяра, – и самого Керенского. Он сказал императору: «Меня атакуют. Потом атакуют вас». Вспомним, что он, чуть не свергнутый во время первого большевистского вооруженного мятежа в июле, целую ночь провел в Царском Селе, присматривая за отправкой царской семьи в Сибирь. Население революционного Петрограда могло в любой момент расправиться с императорской фамилией. Несомненно, личные действия Керенского продлили жизнь царской семьи еще на долгое время после его собственного падения.

Падения Керенскому было не избежать. На протяжении всей своей долгой жизни оставаясь сторонником демократического режима, основанного не на грубой силе, а на убеждении, он, придя к власти, придерживался того же принципа. Однако перед ним стояла задача, которую невозможно решить убеждением. Три ее аспекта явственно подтверждают обратное. Во-первых, новому правительству пришлось целиком восстанавливать административную систему, которую оно само разрушило после свержения самодержавия. Во-вторых, новую систему следовало привести в полное соответствие новым революционным идеям. Чтобы справиться с этими двумя проблемами, России надо было выходить из войны. Но Керенский и здесь сохранил верность принципам. Мы уже совсем позабыли, что Германия понесла поражение только спустя полтора года, ведя постоянное наступление на протяжении года после мартовской революции[3], то есть до последних безнадежных атак под Амьеном. Этот простой исторический факт объясняет, почему столь многие революционеры, даже самые убежденные, в том числе отец русского марксизма Георгий Плеханов, вождь умеренных марксистов, считали необходимым продолжать войну. Победа Германии, несомненно, покончила бы с российской революцией. Такого же мнения придерживался Керенский, один из руководителей влиятельнейшей социалистической партии. Кроме того, выполнение обязательств, взятых на себя Россией перед союзниками, которые после объявления войны пришли ей на помощь, было делом чести. Поэтому перед правительством встала третья задача – продолжать кампанию, – абсолютно несовместимая с двумя первыми. Попытки возобновления активных военных действий сразу же провалились. Все аплодировали звучавшим на бесконечных собраниях и митингах патриотическим призывам, хорошо зная, что армия не сражается и сражаться не будет. При колоссальных потерях, которые оцениваются приблизительно в треть первоначальной численности, при отмене всех прежних дисциплинарных законов, при общем стремлении всего народа к миру, к власти безусловно должна была прийти партия, даже самая малочисленная, обещающая незамедлительный мир.

Это случилось вовсе не потому, что мобилизованные неграмотные крестьяне старательно изучали труды Маркса, на которые опирался Ленин, а потому, что они мечтали об одном – об окончании войны.

Агитаторы твердили о невозможности какого-либо решения земельного вопроса даже Учредительным собранием, избранным всеобщим голосованием в стране, где девяносто процентов населения составляют крестьяне, призывая немедленно воспользоваться развалом государственной власти и захватить еще не принадлежащую крестьянам землю. При отмене крепостного права Александром II в 1861 году земельные участки в поместьях делились пополам, половина оставалась землевладельцу, другая доставалась всем крестьянам вместе. Разумеется, как только власть ослабела, крестьяне принялись захватывать остальное, присвоив уже более двух третей земли. Я был в развалившейся русской армии, лично слышал призывы большевистских агитаторов: «Война кончена, в Стокгольме (где проходил в то время съезд социалистов) заключают мир, вы больше не обязаны слушаться офицеров, можете, если хотите, вернуться домой, причем лучше пораньше, сейчас будут землю делить».

Этот призыв, раздававшийся с первого дня перехода власти к Временному правительству, мгновенно уничтожил армию, из которой за два месяца дезертировало два миллиона человек. Полиции, спровоцировавшей при старом режиме мартовскую революцию, стреляя в народ, уже не было, и сама армия практически перестала существовать.

Вот в какой обстановке солдаты слушали страстные речи Керенского в пользу революционной обороны. Даже удивительно, что роковой исход так затянулся.

Г-н Керенский обильно цитирует письма императрицы Александры Федоровны к мужу, которые я издал на английском языке в 1924 году. Они не только полностью оправдывают саму императрицу, но и представляют собой истинный кладезь сведений обо всех политических событиях того времени. Только, по-моему, по цитатам крайне трудно составить представление о личности автора. С другой стороны, не могу согласиться с портретом императрицы, предложенным Керенским. Несмотря на личное мнение г-на Керенского, любое предположение о сексуальном влечении императрицы к Распутину, безусловно, полностью противоречит всему, что нам о ней известно. Эти грязные сплетни давно разжигают огонь. Она была идеальной супругой и матерью, любила мужа, придерживалась по сравнению со своим окружением гораздо более высоких нравственных принципов, хотя, конечно, страдала чисто истерическими припадками, а ее доверие к Распутину само по себе ненормально.

Однако, на мой взгляд, не только по этой причине императрица больше любого другого виновна в крушении российской монархии. В тот момент она прекрасно знала, что надо делать: постараться сохранить за мужем, а потом и за сыном абсолютную власть, против которой боролись все силы современной истории. Несомненно будучи истинной патриоткой России, она считала своим долгом воевать с Германией, но также и бороться с пагубным влиянием союза с великими европейскими демократическими державами, хуже того – с непреодолимыми надеждами собственного народа, без поддержки которого была невозможна победа. Ее страшную и трагическую неудачу невозможно объяснить «истерией» и «глупостью».

Я также уверен в необходимости отбросить предположение, которое г-н Керенский приводит, хоть и не разделяет, и на котором часто настаивают другие, будто Распутин был просто хитрым мужиком безо всяких политических представлений, служивший орудием в руках обладателей определенных идей. Есть доказательства, что он успешно играл желавшими с его помощью удовлетворить собственные амбиции. Кроме того, теперь для меня очевидно, что он с полной точностью знал, какие принципиальные политические взгляды отстаивает, и даже с частичным успехом внушал слабовольному государю, казалось бы, немыслимые в его устах идеи, в частности об отмене ограничений для евреев.

Не принимаю и другого домысла, что «исцеления» цесаревича совершались по сговору с г-жой Вырубовой или другими, подсказывавшими Распутину, когда ребенку естественно станет легче. Самым ярким опровержением служит здесь удивительная, подтвержденная свидетелями история лечения самой г-жи Вырубовой, которая после железнодорожной катастрофы пролежала несколько дней без сознания, с буквально бесчисленными переломами, без всякой надежды на выздоровление. Что касается цесаревича, медицинская наука признает гемофилию неизлечимой, но в каждом конкретном случае вмешательство Распутина совпадало с облегчением, тогда как все прочие средства не помогали.

Не высказывая личного мнения, г-н Керенский ссылается на свидетельства о связях Распутина с германской разведкой. Я лично не вижу тому никаких подтверждений. Возможно, но абсолютно невероятно, судя по отношению самого «старца» к подобным вопросам. Свидетельство князя Юсупова[4] всегда казалось мне фантастическим, а что касается цитируемого г-ном Керенским Хвостова[5], последний, в чем ныне не остается сомнений, вел двойную игру с императрицей и Думой и был страшно разгневан, когда Распутин, которого он считал мертвым, полностью отстранил его от дел.

С другой стороны, Николай II не всегда был простым орудием, что, на мой взгляд, прекрасно доказывают его письма к императрице. Его портрет, нарисованный перед самой революцией бывшим премьер-министром Коковцовым, вышел не только очень живым, но и неоспоримо точным. Однако Коковцов лишился поста именно из-за атак на Распутина и, вспоминая встречу с императором, подозревал, что императрица оказывала на него какое-то оккультное влияние. На одной аудиенции, состоявшейся в то же время, подобное впечатление сложилось и у сэра Джорджа Бьюкенена. Этот дополнительный штрих точнее рисует обстановку, в которой проходила аудиенция, а полная апатия императора в предреволюционный месяц уже не вызывает сомнений. Впрочем, сам г-н Керенский вносит в портрет поправки, описывая Николая после отречения.

Проясняя другой вопрос, я не знаю другого свидетельства, которое лучше опровергало бы склонность императрицы к заключению или просто согласию на сепаратный мир, чем собственное признание Протопопова[6], что это было целью его государственной политики. Наоборот, многочисленные доказательства подтверждают, что императрица неодобрительно относилась к любым поползновениям подобного рода. Узнав в тобольской тюрьме о прибытии большевиков на переговоры о мире, она 9 (22) декабря 1917 года написала поистине поразительное письмо: «Боже мой, переговоры о мире, какое несчастье!.. От всей души хотелось бы видеть духовный мир в русских сердцах, но не предательский с немцами».

Я не могу поверить, будто в марте 1917 года либеральная и радикальная русская демократия сосредоточила все усилия на победе в войне. Знаю, Керенскому этого очень хотелось, надо отдать ему честь и признать, что он честно исполнял обязательства своей страны перед союзниками. Правда и то, хотя ныне об этом полностью забыто, что многие самые пламенные революционеры хорошо и ясно понимали, что в случае победы Германии русское революционное правительство не добьется никакой стабильности. Только не соглашусь, что подобное мнение разделяла вся страна или интеллектуальная элита в целом.

Думаю, г-н Керенский преувеличивает всеобщую неприязнь к царской фамилии. Если взять вкупе русский народ, число ее сторонников, конечно, незначительно; не составилось ни одной серьезной партии, желавшей восстановления Николая II на престоле, откуда он был столь бесповоротно свергнут. Но сегодня лучше, чем когда-либо, известно о планах по освобождению императорской фамилии из заключения, пусть даже непродуманных и нелепых. Не упоминая других источников, много интересных сведений сообщает председатель Екатеринбургского Совета П. М. Быков, которого г-н Керенский подробно цитирует в своей книге.

Массу известных мне сведений можно по-разному интерпретировать в зависимости от точки зрения. В целом рассказ г-на Керенского неуклонно следует своим путем, опираясь на множество полностью цитируемых свидетельств. Вышедшее из-под его пера примечательно полным отсутствием враждебного чувства к тем, с кем он всю жизнь энергично боролся. В то же время император неизменно оставался одним из самых ярких в истории образцов полнейшего смирения, и поистине всепобеждающей силы такого примера было достаточно, чтобы завоевать уважение охранявших его солдат разных частей. Императрица, со своей стороны, переживала тяжелые дни только благодаря сильной вере, о чем упомянуто в одном ее письме, которая помогала переносить испытания и которой никто ее не мог лишить. Многие письма, написанные в Тобольске и даже в Екатеринбурге, озарены пламенем этой веры.

Опираясь на нее, она успешно забывала о собственных бедах, с поистине материнскими чувствами обращаясь к адресатам, попавшим в самое тяжкое положение. В таком же расположении духа Александра Федоровна встретила конец, безусловно считая его неизбежным. В одном из последних писем она написала: «Вот достойная супруга!»

Бернард Паре,

профессор русской истории Лондонского университета

Глава 1

Проблемы и загадки

После жестокого убийства бывшего императора Николая II и его семьи с приближенными и слугами в доме, где было совершено преступление, среди прочих вещей обнаружили обернутую бумагой английскую книжку, озаглавленную «И Мария поет величание». Внутри на обложке – нарисованный крест и английские стихи, переписанные рукой бывшей императрицы Александры Федоровны. На форзаце тем же почерком написано: «Великой княжне Ольге. 1917. От матери. Тобольск».

Старшей дочери Ольге к моменту гибели исполнилось двадцать два года.

Между страницами книги были заложены три листка писчей бумаги, на двух из которых великая княжна Ольга записала стихи. Одно из этих стихотворений называлось «Молитва».

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных, мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейства ближнего прощать

И крест тяжелый и кровавый

С Твоею кротостью встречать.

И в дни мятежного волненья,

Когда ограбят нас враги,

Терпеть позор и униженья

Христос, Спаситель, помоги!

Влыдыка мира, Бог вселенной!

Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной

В невыносимый, смертный час…

И у преддверия могилы

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов![7]

Н. А. Соколов, руководивший следствием по делу о массовом убийстве, упомянул в докладе, с которого прислал мне копию, что стихи предположительно приписываются графине Анастасии Гендриковой, содержавшейся под арестом вместе с императорской семьей. Предположительно… С тем же успехом можно предположить, что автор «Молитвы» – не графиня Гендрикова; не исключено, что это перевод, выполненный великой княжной. В стихах прекрасно выражены высокие религиозные чувства, которые «у преддверия могилы» поддерживали духовную жизнь царской семьи.

Накануне Пасхи 1918 года, за четыре месяца до смерти, Александра Федоровна писала: «Мы обязаны помогать Спасителю нести Его крест и никогда не должны забывать, что крест, который сами несем в течение своей жизни, только слабая тень Его ноши…» Портрет императорской семьи перед надвигающейся смертью ужасен, можно даже сказать – невообразим, если представить, как глубокой ночью отец несет больного сына в подвал, где его пронзят чекистские пули. С какой бы суровостью ни оценивать пагубную историческую роль последнего русского царя и его жены, их трагическая кончина глубоко трогает человеческое сердце.

Откуда начинается долгий путь к гибели в полуподвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге?

Почему последний российский император на двадцать третьем году царствования вдруг очутился в полном одиночестве в глубине своей необъятной империи, словно на необитаемом острове, лишившись даже придворных и многих членов собственной фамилии? Немногочисленные приближенные, не покидавшие до последнего часа императорскую семью и погибшие вместе с ней, служат исключением, представая в самом выгодном свете в трагической изоляции последних месяцев.

Почему в марте 1917 года, в переломный момент для России и монархии, никто не встал на защиту оклеветанного государя? Как получилось, что с первых минут революции царь с семьей воспользовались покровительством своего злейшего врага – Временного правительства? Что стало причиной гибели последнего императора – «изоляция от народа и армии» или он сам ступил на путь к подвалу Ипатьевского дома, в необъяснимой слепоте разрывая последние связи между народом, армией и собой?

Я не случайно говорю о «необъяснимой слепоте», поскольку Николай II всю жизнь мечтал быть «заодно с народом». И в конце царствования не сомневался, что «народ его очень любит, жалеет лишь о том, что видит не часто, не близко, желая императору только благополучия». Именно так говорил царь своей матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне.

Кого винить? «Вся Россия расплачивается за жизнь и смерть святых мучеников», – сказала недавно дочь Е. С. Боткина, царского врача, погибшего вместе с ним. Неужели личная, частная трагедия в Царском Селе навлекла на страну неисчислимые беды?

Поищем ответ на вопрос.

29 января 1914 года В. Н. Коковцов, долгие годы служивший министром финансов и ставший премьер-министром после убийства Столыпина в сентябре 1911 года, был внезапно отправлен в отставку без всяких видимых причин. Сильно этим расстроенная вдовствующая императрица Мария имела с Коковцовым беседу. «Выслушав мои объяснения, – рассказывает министр в мемуарах, – императрица долго сидела в молчании, потом расплакалась и сказала: «Знаю, вы честный человек и питаете по отношению к моему сыну только лучшие намерения. Поэтому поймете, как я боюсь будущего и терзаюсь мрачными предчувствиями. Невестка (императрица Александра) меня не любит, подозревает, будто я ревностно держусь за свои прерогативы. Она не понимает, что я думаю только о благополучии сына, вижу, мы прямо движемся к катастрофе, а император слушает одних льстецов, не хочет видеть, даже не догадывается, что перед ним творится, и я уже плохо вижу, не представляю, что нам угрожает. Теперь вы свободны, не осмелитесь ли сказать императору все, что думаете, предупредить его, пока не поздно?»

«Мы прямо движемся к катастрофе», – заметила вдовствующая императрица еще до войны, когда благосостояние империи достигло высшей точки. Почему она плакала перед бывшим премьер-министром? На что должен был осмелиться Коковцов, о чем предупредить?

Непонятная непосвященным беседа принимает еще более загадочный оборот после следующего ответа министра: «Мне вновь пришлось подробно объяснять, что я абсолютно ничего не могу сделать, никто меня не слушает, никто мне не верит, что бы я ни говорил; с середины февраля 1912-го молодая императрица видит во мне врага, ее окружение с легкостью опровергает все мои доводы, сомневаюсь даже, что она меня примет».

Почему неприязнь «молодой императрицы» оказалась фатальной для официальной карьеры имперского премьер-министра? Почему супруга императора считала председателя Государственного совета своим личным врагом? Что, наконец, случилось в феврале 1912 года, исключившее в 1914-м возможность аудиенции, которой желала императрица-мать?

Вновь вернемся к Коковцову: «Почти через два месяца после смерти Столыпина и моего назначения председателем Совета, после того, как императрица открыто проявляла ко мне расположение (не только согласилась с назначением, но и присылала из Ливадии телеграммы с полным одобрением моих первых выступлений в Думе), в печати и в парламенте началась в высшей степени ожесточенная кампания против Распутина. Ее величество была сильно задета, но со мной обходилась любезно, никогда не высказывала ни малейшего неудовольствия. Постоянно говорила о недопустимом тоне прессы, признавалась, что давно подумывает принять определенные меры и покончить с этим…

Никакой неприязни императрица не проявляла, по-прежнему демонстрируя ко мне необычайное расположение. Все вдруг изменилось после визита ко мне Распутина 15 февраля 1912 года, о чем я сообщил впоследствии императору. С той минуты моя отставка стала неизбежной. Еще два года ее величество с виду милостиво со мной обращалась, но стала относиться иначе с того самого дня, когда я передал царю свой разговор с Распутиным… Решающим фактором были мои возражения против присутствия старца во дворце».

Как известно, в феврале 1912 года, когда положение Распутина при дворе впервые оказалось предметом горячего обсуждения в Думе, Коковцова пригласила императрица-мать. «Полуторачасовая беседа состоялась 13 февраля, целиком и полностью посвящаясь Распутину. Отвечая на ее вопросы, я откровенно сказал все, что знал, ничего не скрывая, не пытаясь преуменьшить опасность ситуации, выставляющей на всеобщее обозрение частную жизнь императорской фамилии вплоть до самых интимных подробностей, вокруг которой плетется безжалостная клевета, во всех кругах общества и в народе идут бесконечные толки. Императрица залилась горькими слезами, обещала поговорить с царем, но добавила: «Мою несчастную невестку невозможно убедить, что она ведет к катастрофе себя и династию. Она глубоко верит в святость этой темной личности, и мы все бессильны предотвратить беду». Будущее подтвердило пророческий смысл ее слов.

Спустя два месяца после того, как Распутин был убит (в декабре 1916 года) князем Феликсом Юсуповым при участии двоюродного брата царя великого князя Дмитрия Павловича, император Николай II отрекся от трона от своего имени и от имени сына. Династии пришел конец. Словно предчувствуя свою гибель, Распутин предсказывал царю и царице, что они лишатся трона через полгода после его смерти. Но судьба отсрочила исполнение пророчества. «Пагубное влияние этого человека, – пишет П. Жильяр, воспитатель цесаревича Алексея, преданно следовавший за царской семьей до Екатеринбурга, – стало главной причиной гибели тех, кто верил в него, как в своего спасителя».

Множество серьезных причин породило русскую революцию 12 марта 1917 года, пока она не канула в бездну большевистской реакции. Все они сводятся к одному слову – война. Достаточно вспомнить ее чудовищные последствия для Европы. В ходе войны Россия переживала сильнейшие в своей истории потрясения. Об этом я рассказывал в других книгах и здесь не буду возвращаться, чтобы не выйти за рамки темы. Но полная изоляция и трагический конец императорской фамилии ни в коем случае не предопределялись ни ходом российской истории, ни фактом войны. В книге «Русская революция» я говорил, что с объявлением войны могло произойти величайшее чудо: возникла возможность живыми узами связать народ с монархией. Династия никогда, почти традиционно, не пользовалась в России подлинной популярностью. Никого не удивляло, что даже самые рьяные монархисты не питают к государям такой любви, как, например, в Англии. Однако судьба предоставила нелюбимой династии неожиданный уникальный шанс не только заплатить народу тяжелые вековые долги, но и вместе с народом на долгие годы укрепить дом Романовых.

Вспомним, в какой обстановке Германия в 1914 году решила начать превентивную войну. В России уже два года не прекращалось революционное движение. Над царем нависала безобразная тень Распутина. Слышались первые раскаты близившейся бури протестов против власти старца. 6 июля 1914 года, во время приезда в Петергоф французского президента Пуанкаре, в Санкт-Петербурге началась политическая забастовка, охватившая всю Россию. Именно тогда германский посол граф Пурталес написал в Берлин, что Россия пришла в возбуждение, ситуация внутри страны столь критическая, что она воевать не способна, пора переходить к решительным действиям.

Но, вопреки надеждам германского посла, объявление войны в 1914 году полностью изменило национальное самосознание. Революционные волнения прекратились, русский народ инстинктивно понял, что война с Германией определит его судьбу не на один десяток лет вперед, к ней нельзя относиться так, как десять с лишним лет назад к войне с Японией. Чем же ответила власть на грандиозный народный порыв?

Если бы царь с царицей поняли чувства народа, последовали его примеру, хоть немного прислушались к его голосу, положили конец издевательствам над народом, история России пошла бы другим путем. Но в ответ на патриотическую самоотверженность великого народа они отдали его во власть марионеточного правительства под руководством беспутного неграмотного мужика. Темная личность, по выражению императрицы Марии, вершила судьбы огромной империи во время тяжелейшей войны. Чего ждать от такой диктатуры безумия?

Говорят, в момент отречения Николай II, полностью изолированный от народа и армии, поддался влиянию некоторых великих князей и Верховного командования. Среди этих великих князей был дядя государя Александр Михайлович, писавший царю в 1917 году накануне революции: «Можно подумать, будто невидимая рука так направляет нашу политику, что мы теряем всякую возможность победы… События показывают, что ваши советники неуклонно ведут Россию и вас самого к верной гибели. В таких обстоятельствах мое молчание было бы преступлением перед Богом, перед вами, перед всей страной. Стремительно углубляется непонимание, непрестанно ширится пропасть между вами и народом».

Но какова связь, могут меня спросить, между войной, русской революцией, крушением монархии и… Распутиным? Никакой! Не было и не могло быть никакой логической связи между экономической и политической жизнью страны и появлением на ступенях трона личности, которую царский камергер граф Фредерикс называл «неграмотным прохвостом». Никакие законы истории, никакое жонглирование теорией классовой борьбы, никакие абстрактные исторические штудии не дают ни малейшего разумного объяснения превращению трагедии в Царском Селе в трагедию России. Лично я всегда считал историю последовательностью иррациональных по сути событий, ибо за самой точной статистикой, самыми жесткими экономическими законами, самыми совершенными политическими доктринами и идеальными теориями всегда стоит человек со своей волей, и в зависимости от случайных обстоятельств человеческая сила или слабость, разум или глупость порождают новые исторические факторы, не предусмотренные никакими научными законами.

Один из таких человеческих факторов, одна из исторических случайностей возникла в определенный момент в Царском Селе, связав трех персонажей: Николая II, императрицу Александру Федоровну и Распутина. Вдобавок всех троих связывал Алексей, наследник царя, сын царицы, погибший вместе с ними. Оттуда, из личных апартаментов императорского дворца, царь сделал первый шаг к своей гибели. Там мы сворачиваем с ясного и простого рационального исторического пути, проникая в область, недоступную здравому смыслу, которой не существует, не может существовать, по крайней мере по мнению трезвых рассудочных мыслителей, утверждающих, что в человеческой жизни все просто, как дважды два – четыре.

Трезвомыслящим людям не стоит читать нижеследующий рассказ об одном странном событии, которое произошло в думском отряде Красного Креста зимним декабрьским вечером 1914 года в разгар русских побед в Галиции. Войска только пошли в наступление, еще предстоял захват Восточной Галиции, взятие Перемышля, официальный въезд царя во Львов.

В думском отряде Красного Креста было несколько оригинальных личностей, включая главного думского стенографиста, мистика и теософа Сапонко, а также г-жу Г., замечательную ясновидящую. Стоявшим под Тарнополем отрядом командовал мой большой друг И. П. Демидов, тоже член Думы. Он и его жена уже знали о чудесных способностях г-жи Г., многократно проявлявшихся на их глазах самым необыкновенным и ошеломляющим образом.

Однажды зимним вечером сошлись все четверо, как вдруг г-жа Г. впала в глубокий транс без всяких обычных приготовлений. «Спрашивайте, – посоветовал теософ Сапонко, – момент самый удачный». Демидов, естественно, начал расспрашивать о войне. «Вижу вторжение чужих армий в Галицию, – отвечала г-жа Г., – отступление русских, вижу непреодолимую преграду между нами и Варшавой, вижу солдат, которые покидают окопы, протягивают врагам руки». Демидов подумал, что немцы просят у наших солдат хлеба, но картина, видимо, представляла будущее братание. «Чем закончится война?» – «Вижу на Западном фронте отчаянный бой, – ответила г-жа Г., – и победу союзников. Только России уж нет среди них». – «А император?» – «Вижу его в комнате, на полу, убитого». – «Императрица?» – «Мертва, рядом с ним». – «Дети?» – «Не вижу. Но за царем и царицей много других трупов».

У меня история этих необъяснимых прозрений будущего не вызывает сомнений, во-первых, потому, что я верю Демидову, как самому себе, во-вторых, потому, что событие было сразу же письменно засвидетельствовано.

Любопытно, кстати, отметить, что весной 1915 года императрица вместе с Распутиным считали поездку царя во Львов преждевременной. «…Как ни странно, он говорит точно то же, что я, – пишет императрица Николаю II 7 апреля 1915 года, передавая слова Распутина, – с учетом всего ему это не нравится. Бог поможет, но теперь ехать туда слишком рано… интересно, да только лучше после войны».

Россия, вышедшая из числа союзников, убитый царь на полу… Говорят, судьба царя, а значит, и страны была предрешена в другом, неведомом нам мире.

«А Россия?» – воскликнул Демидов, глубоко взволнованный предсказанием г-жи Г. насчет императора.

«Вижу только покрытую снегом равнину, – ответила она, – на ней заброшенную лачугу с сорванной ветром соломенной крышей».

Тот, кто видит и чувствует живой ход Истории, кто рожден с прозрением движения невидимых миров, не отмахнется от этих свидетельств со снисходительной улыбкой.

Но в нашем трехмерном мире приходится заниматься лишь чисто случайным, хотя оттого не менее роковым совпадением личной трагедии в Царском Селе с политической жизнью России.

Оставляя в стороне все прочие аспекты, вернемся к главным персонажам страшной человеческой трагедии: Николаю II, императрице Александре Федоровне и Распутину.

Глава 2

Власть Распутина

Все началось в 1906 году. «Памятная и злосчастная дата в российской истории, – написал в своей книге о царице Морис Палеолог, последний французский посол при российском императорском дворе. – С того момента император с императрицей принялись стремительно уничтожать монархию собственными руками», фактически сокрушая самодержавие, без которого, по их собственному непоколебимому убеждению, «не могла существовать Россия». 1906 год стал отправной точкой их пути на Голгофу, ибо в середине того года под покровительством великого князя Николая, будущего главнокомандующего, и его жены, черногорской княгини Анастасии, по рекомендации ректора Санкт-Петербургской духовной академии, известного аскета, духовника царицы архимандрита Феофана во дворце появился «святой человек», «наш Друг» Григорий Ефимович Новых – Распутин.

О молодых годах этой поразительной личности мало известно.

Мужик, который на всю жизнь остался практически без грамоты, родился в селе Покровское Тобольской губернии, юность провел в драках, пьянстве, распутстве (отсюда прозвище), ни на что хорошее был не способен, жил мелкими кражами по примеру своего отца, осужденного за конокрадство.

Подобно многим сибирским крестьянам, Распутин занимался извозом, порой доставляя случайных пассажиров до самых дальних губернских местечек. Однажды его нанял монах, совершавший паломничество в далекий монастырь. Они разговорились. Монах, видно, затронул молчавшую до той поры струнку в душе деревенского бабника и шалопая. Образ жизни молодого человека резко изменился: он покаялся, обратился к вере, со всей силой своего темперамента предавался молитве, посту, посещению храмов.

После долгого пребывания в монастыре Распутин вернулся в родную деревню полностью преобразившимся. Но вскоре бросил семью и хозяйство, пустился в бесконечные странствия по российской земле, перебираясь из одного монастыря в другой. Потом сам стал проповедовать, обрел «сестер»-учениц, разработал собственную доктрину греха и покаяния – смесь фанатичной религиозности с отчаянной эротикой. О нем быстро пошли преувеличенные слухи по всей стране, рассказы о его святости, божественном вдохновении, скандалах и оргиях доходили до Санкт-Петербурга.

В Распутине богохульно смешивались добро и зло. В интервью, опубликованном в «Новом времени», он рассказывал, как в Сибирь к нему ездили приближенные к императорскому двору дамы. «Я полагал, что надо их смирить, унизить. Когда человек унизится, он многое постигает… И вот в этом диком заблуждении я заставлял их идти со мной в баню. Их было двенадцать женщин. Они мыли меня и претерпели все унижения…»

Бурные годы первой революции (1904–1905) Распутин провел уже в Санкт-Петербурге. Звезда его восходила стремительно. Он бывал у высокопоставленных церковных деятелей, в религиозных обществах, молодежных ассоциациях, особенно в женских. Женщины служили главной опорой влияния и славы «святого черта».

Вот что рассказывает о повседневной жизни Григория бывавшая у него дама: «Он сильно пил, в то время я его часто видела пьяным… вокруг толпился рой поклонниц. Ни одну женщину за стол с собой не сажал, в рабочий кабинет не пускал, но часто на глазах у всех без стеснения уводил ту или другую в постель к себе в комнату. Пьяный, как правило, сам приставал, а когда бывал в нормальном состоянии, женщины проявляли инициативу… Я не раз слышала его проповеди, в которых религия сочеталась с небывалой похотью. «Думаете, я вас оскверняю, ничего подобного, наоборот, очищаю» – такова была его основная идея».

Тем не менее, как обычно бывает в России с полуфанатиками-полушарлатанами (не стоит считать Распутина уникальным в своем роде типом), когда того требовали обстоятельства, Григорий с легкостью переходил от самых безобразных оргий к настоящему молитвенному экстазу. Получив наконец доступ к архимандриту Феофану, ректору Санкт-Петербургской духовной академии, настоящему аскету, жившему святой монашеской жизнью, Распутин ошеломил и очаровал его своим «молитвенным даром», заразительной силой веры, инстинктивной мудростью толкования Евангелия, несмотря на невежество и сумбур в голове.

Благословение архимандрита Феофана, а также Гермогена, другого влиятельного епископа, окончательно утвердило за Распутиным репутацию святого, пророка, чудотворца в великосветских салонах, где в то время в моде было православие вперемешку со всевозможной мистикой. Первое место среди блистательных салонов принадлежало гостиным двух сестер, так называемых «черногорских великих княгинь», дочерей короля Черногории. Одна из них, Милица, была женой великого князя Петра, другая, Анастасия, после развода с герцогом Лейхтенбергским вышла за великого князя Николая. Обе в то время поддерживали прекрасные дружеские отношения с императрицей Александрой, и именно они по рекомендации Феофана, духовника царицы, представили Распутина императорской семье. Впоследствии честный чистый Феофан выступил против него, за что впал в немилость. Черногорских сестер Распутин устранил из окружения государыни, как только получил доступ в царскосельский дворец. Во время войны главнокомандующий великий князь Николай (также один из его первых поклонников), получив телеграмму с просьбой разрешить Распутину посетить Ставку Верховного главнокомандующего, кратко ответил: «Милости просим. Повешу немедля».

Первая встреча старца с государем и государыней состоялась в 1906 году. За десять лет, к декабрю 1916 года, когда близкий родственник царя убил его, «чтобы спасти Россию и династию», он достиг вершин власти. Как это случилось? Каким образом безграмотный мужик с более чем сомнительной репутацией проник в императорский дворец и почему его присутствие навлекло беду на императора? Все уже сказанное мной о Распутине очевидно доказывает, что появление «святого черта» во дворце не имеет никакого отношения к государственным делам, его вмешательство в политическую жизнь страны вовсе не объясняется ни системой власти (даже самодержавием, которого в любом случае после 1905 года уже не существовало), ни «азиатским» характером российской общественной жизни. Нет, Распутин вписался в семейные хроники дома Романовых, в национальную историю абсолютно случайно, благодаря исключительно личному фактору. А именно благодаря Александре Федоровне, женщине даже не русской ни по происхождению, ни по воспитанию, ни по духовному складу.

Императрица, до замужества принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская, была любимой внучкой королевы Виктории (ее мать, Алиса Гессенская, дочь английской королевы), которую та лично рекомендовала царю Александру III в качестве будущей супруги цесаревича Николая. Замечу, что заслуженное ею во время войны прозвище «немка» меньше всего на свете применимо к Александре Федоровне. Она получила чисто английское образование и воспитание, определявшее ее симпатии и антипатии, не любила даже говорить по-немецки, сына этому языку не учила. Кто разглядел бы в юной веселой красавице, «виндзорском солнечном лучике», будущую московскую царицу, замкнутую в себе, одержимую истерией, фанатично православную, словно вышедшую из XVII века? Но милая улыбчивая принцесса несла в себе семя будущей катастрофы. В ее крови жил и экзальтированный мистицизм матери, и неизлечимое наследственное заболевание гемофилия, передающееся по материнской линии детям мужского пола. Можно даже сказать, что карикатурный образ Распутина рядом с Александрой Федоровной напоминает Давида Штрауса, знаменитого автора «Жизни Христа», к которому первая Алиса Гессенская долго питала платоническую любовь, полную мистицизма и экзальтации. Я имею в виду Алису, дочь королевы Виктории, которая вышла замуж в 1862 году. Ее дочь, будущая российская императрица, родилась только в 1872 году, полностью впитав мистические настроения матери. В сложной щекотливой ситуации, сложившейся при российском императорском дворе, молодая чета сразу попала в нелегкое положение. Александра Федоровна очутилась в непривычной враждебной атмосфере, которую постоянно отягощала угроза террористических покушений на императора. Современная и образованная юная английская принцесса постепенно все больше и больше превращалась в средневековую царицу. Приняв православие сначала по необходимости (русский царь мог жениться только на православной), она неожиданно погрузилась в религию с самым фанатичным, примитивным, суеверным рвением. Паломничества, мощи святых, пряди волос блаженных, образа, распятия, иконы покровительниц, толпы нищих, монахов, монахинь, паломников, проходимцев, святых, ложных святых, обогащавшихся на своей вере… Она лихорадочно, истерически молилась, прося сына и наследника. Десять лет безуспешно. Местные святые не помогали, пришлось обращаться к иноземным чудотворцам, известнейшим из которых был некий Филипп, уроженец Лиона. Царь с царицей строго следовали всем его рекомендациям и указаниям, но наследника не получили. В конце концов Филипп был отправлен в Лион. Феофан, будущий злополучный покровитель Распутина, объявил его одержимым «нечистым духом» после того, как тот в качестве медиума устроил общение Николая II с духом его отца Александра III.

Наконец на десятом году супружеской жизни появился на свет цесаревич Алексей, можно сказать, вымоленный у судьбы ценой погубленной жизни, ибо для молодой императрицы его рождение знаменовало конец нормального разумного существования. Прежде Александра Федоровна заботилась главным образом о семье, а с того момента начала все пристальнее следить за государственными делами. Отныне самодержавие для нее означало не только власть мужа, но и, конечно, будущее сына. Алексей должен был стать истинным самодержцем. Властная императрица не считала достойными истинного царя неопределенные пассивные методы правления Николая. «Стань новым Петром Великим, покажи, что ты властелин, и твоя воля будет исполнена, – писала она позже. – Важно, чтобы министры боялись тебя».

Но над путем Алексея к короне нависла тень смерти, сына царицы одолела загадочная болезнь, унаследованная по материнской линии. От гемофилии умерли ее юный брат, дядя, двое племянников. Теперь настал черед Алексея. Надо ли говорить, что переживала царица, когда в судьбе сына уже не приходилось сомневаться?

Физические последствия родов и нравственные страдания подорвали телесное и психическое здоровье Александры Федоровны. Еще до войны вдовствующая императрица Мария подмечала, как невестка теряет душевное равновесие. Со временем припадки стали случаться публично. Во время следствия по делу об убийстве семьи Романовых горничная Александры Федоровны мадемуазель Занотти говорила о состоянии здоровья своей госпожи: «Я всю жизнь была рядом с ее величеством, хорошо ее знала, любила. По-моему, она страдала истерией. В последние годы была не такой, как всегда… Что меня удивляло: в приятном для нее обществе душевная болезнь вовсе не проявлялась, ничуть ей не мешала, а среди неприятных людей, которые говорили или делали то, что ей не по вкусу, она сразу же начинала кричать… В последние годы не соглашалась ни с чем, противоречившим ее мнению, действительно считала свои представления непогрешимыми и священными для всего света, а тех, кто думал иначе, просто прогоняла».

Болезнь ребенка была практически неизлечимой. Но Александра Федоровна не из тех женщин, которые без борьбы смиряются с судьбой. Если молитвы бессильны, значит, она недостойна, чтобы Бог к ней прислушался. Она твердо знала, что вера способна горы переставлять. Признав тяжесть своих грехов, императрица искала святого, молитвы которого за нее и за сына Бог не отвергнет. Его надо было найти любой ценой, чтобы Алексей – который, разумеется, будет жить, – в один прекрасный день стал настоящим самодержцем. И вот из гущи народа, из самых низов, откуда она ожидала своего святого, явился Григорий Распутин.

Он вошел во дворец под маской святости, с чудотворной молитвой, вел себя как блаженный, оставив за дворцовыми стенами дебоширство и неуемную похоть.

Правда, он безобразничал и в императорских покоях, но императрица ничего не замечала, отказывалась замечать. Распутин соблазнил няньку совсем еще маленького цесаревича по фамилии Вишнякова, которая потом покаялась и призналась императрице в грехе. Та не поверила, посчитав Вишнякову клеветницей и участницей заговора против старца. Не прислушалась она и к жалобам гувернантки своих дочерей мадемуазель Тютчевой, просившей, чтобы Распутину запретили входить к ним в комнаты. Царь вмешался, отдав распоряжение, но Тютчевой пришлось оставить службу.

Царица слепо верила в способность Распутина исцелять и спасать ее сына. «Она была твердо убеждена, – свидетельствует мадемуазель Занотти, которую я уже цитировал, – в особенной силе его молитвы и думала, что ему непременно удастся умолить Бога исполнить просьбу. Любое улучшение состояния царевича приписывалось молитвам Распутина».

Воспитатель Алексея швейцарец Жильяр говорит: «Своим пребыванием во дворце Распутин безусловно обязан болезни наследника. Понаблюдав за течением заболевания, я понял причину влияния этого человека… С первой встречи он уверял ее (императрицу) в серьезности недуга и в своей способности умолить Бога прислушаться к его молитвам. Поверив в силу старца, она пришла к убеждению, что ребенок будет жить, пока жив сам Распутин. Цесаревич время от времени поправлялся, но улучшение состояния совпадало с визитами старца. Поэтому императрица верила, у нее не было выбора. Эта вера утешала ее душу. Она больше не сомневалась в посредничестве Распутина между нею и Богом, поскольку ее собственные, не поддержанные им молитвы не приносили облегчения. Для нее Распутин был почти святым».

Действительно, не раз на глазах у царя и царицы появление Распутина у постели, казалось бы, умирающего Алексея приводило к кризису и полному выздоровлению. Порой даже простая телеграмма от «нашего Друга» производила желанный эффект.

Несомненно, этот человек обладал поразительной гипнотической и магнетической силой. Но действительно ли он спасал жизнь наследнику? Официальный следователь Соколов, убежденный монархист, глубоко и тщательно изучил все подробности жизни царской семьи. Вот его заключение: «Поддерживающие Распутина монархисты в целом свидетельствуют о его благоприятном воздействии на здоровье наследника престола. Это неправда. Наследник не излечивался от болезни, тем более радикально, продолжая страдать до кончины. Естественно, огорченная мать может раз-другой нечаянно обмануться. Но никого невозможно годами держать в заблуждении, сознательно не греша против матери и своей совести. Обман облегчался самим характером болезни. Приступ начинался всегда одинаково – с ушиба, любой другой травмы. Возникало и обострялось кровотечение, наступал паралич, ребенок ужасно страдал. Доктор Деревенко облегчал боль, наука помогала, наступал перелом, кровотечение останавливалось, царевич поправлялся. Вполне понятно душевное состояние матери. Она верила в Распутина и в результате сложного психопатологического процесса целиком приписывала результаты лечения ему, а не медикам. Но мог ли Распутин столько лет сохранять свое влияние, рассчитывая на одну материнскую веру? Для этого ему требовался помощник. При неподкупной честности доктора Деревенко святому необходим был во дворце сообщник, слепое орудие его воли, неспособный к разумной оценке событий, от которого он в любую минуту получал бы необходимые сведения. Только им, естественно, не станет несговорчивый врач. Вскоре Распутин его нашел. В лице Анны Вырубовой он обрел преданную рабыню, жившую во дворце».

Жильяр говорит о лечении Алексея то же самое: «Я уверен, что Распутин, которого Вырубова уведомляла о течении болезни, появлялся у постели больного – посоветовавшись с доктором Бадмаевым[8] – в самом начале кризиса, после чего ребенок поправлялся. Ее величество ни о чем не догадывалась. Естественно, это не раз производило на нее впечатление, в конце концов она поверила в святость Распутина». Мадемуазель Занотти подтверждает: «Оставшееся у меня впечатление от визитов Распутина к больному царевичу таково: он являлся в тот самый момент, когда заканчивалась критическая фаза».

Впрочем, не важно, лечил Распутин или не лечил. Главное, что в представлении матери он держал в руках жизнь ребенка, тем самым полностью подчинив себе волю царицы, став ее абсолютным властелином.

В чем секрет такого успеха? Гипноз, магнетизм, сверхъестественная сила взгляда?

Во время войны и весной 1915 года французский посол Палеолог встречался с Распутиным. Инициативу, по его словам, проявило Царское Село. Вот как он описывает старца: «Длинные прямые темные волосы, густая черная борода, высокий лоб, крупный торчащий нос, чувственные губы. Но вся сила его личности как бы сосредоточивалась в светло-голубых глазах, необычайно ярких и в то же время глубоких, притягательных. Взгляд одновременно проницательный и ласкающий, наивный и лукавый, внимательный и рассеянный. При серьезном разговоре зрачки его словно бы испускали магнетическое излучение. На этом «святом», мистике, лежала какая-то внешняя печать мерзости, от него шел острый животный запах грязи».

Председатель Думы Родзянко признавался, как трудно выдерживать взгляд «святого черта».

Протопопов, последний министр внутренних дел, назначенный Распутиным, говорил, давая свидетельские показания Чрезвычайной следственной комиссии, учрежденной Временным правительством: «Не стоит говорить, что для меня не были тайной частые появления Распутина при дворе и то, что он в курсе всего происходившего там. Потом, когда я стал министром и встречался с ним, у меня сложилось мнение об источнике его влияния: по-моему, он был не совсем нормальным, а взгляд его производил особенно сильное впечатление. Он обладал способностью оказывать гипнотическое воздействие на некоторых людей, особенно на женщин и детей».

Кстати, сам Протопопов испытал на себе гипнотическую силу Распутина. Впрочем, на невосприимчивых людей, не ждавших от него никаких милостей, он производил неприятное впечатление, а порой вызывал даже непреодолимое отвращение. Месье Жильяр, к примеру, писал: «Мне не приходилось видеть старца с тех пор, что я жил во дворце, но однажды, собираясь выходить, я встретился с ним в передней. Я успел рассмотреть его, пока он снимал свою шубу. Это был человек высокого роста с изможденным лицом, с очень острым взглядом серо-синих глаз из-под всклокоченных бровей. У него были длинные волосы и большая мужицкая борода; на нем в этот день была голубая шелковая рубашка, стянутая у пояса, широкие шаровары и высокие сапоги. Эта встреча, которая больше не повторялась, оставила во мне неприятное впечатление, которое невозможно определить; в те несколько мгновений, когда наши взгляды встретились, у меня было ясное сознание, что я нахожусь в присутствии зловредного и смущающего душу существа».

Совершенно безжалостный портрет Распутина рисует бывший председатель Государственного совета Коковцов, которого мы уже цитировали: «Когда Распутин вошел ко мне в рабочий кабинет и уселся в кресле, я был поражен отталкивающим выражением его глаз. Глубоко сидевшие в орбитах близко поставленные маленькие серо-стальные глазки как бы впивались в меня, и Распутин долго не отводил взгляда, словно старался оказать какое-то гипнотическое воздействие, хотя, может быть, просто внимательно изучал меня, видя впервые… Подали чай, Распутин взял горсть пряников, бросил в чашку и снова уставил на меня рысьи глазки. Мне стали надоедать гипнотические эксперименты, и я кратко заметил, что глядеть на меня бесполезно, это не производит ни малейшего эффекта… На мой взгляд, Распутин был самым обычным сибирским разбойником типа беглого каторжника, который по инстинктивно усвоенным правилам играл роль наивного святого. Казалось, для полноты картины ему недостает только каторжной робы с бубновым тузом. Когда ее величество позже осведомилась о моем впечатлении от «мужика», я ответил, что впечатление в высшей степени неприятное. Проговорив с ним почти час, я видел перед собой типичного сибирского разбойника из тех, с кем в начале карьеры имел дело в каторжных тюрьмах и на сибирских этапах, человека из категории «не помнящих родства», скрывающих свое прошлое, опороченное преступлениями. Я даже добавил, что не хотел бы с ним встретиться в темном переулке, настолько он отвратителен и бесчестен со своими так называемыми гипнотическими способностями, неубедительно эксцентричен в нарочито простом и даже рассудительном разговоре».

И вот в 1911–1912 годах этот типичный каторжник, по выражению Коковцова, грязный чувственный тип, на взгляд Палеолога, темная личность, по словам вдовствующей императрицы, стал доверенным лицом российских самодержцев! Неизлечимая болезнь цесаревича, истерическая прихоть императрицы, непонятное безволие императора, опустившегося до роли простого орудия, – все сошлось, чтобы сделать Распутина всемогущим вершителем судеб мировой державы. Когда разразилась война, он один оставался у власти в своем, так сказать, «личном министерстве» в Царском Селе, в «малом доме» Анны Вырубовой, фаворитки и лучшей подруги Александры Федоровны.

Характер г-жи Вырубовой прекрасно описал внимательно наблюдавший за нею Жильяр: «Императрица любила окружать себя людьми, полностью ей подчинявшимися, совершенно лишенными собственной воли. Она дарила своей дружбой лишь тех, в своем господстве над кем была уверена. Так было и с г-жой Вырубовой. Она сохранила склад души ребенка, неудачные опыты жизни чрезмерно повысили ее чувствительность, не сделав суждения более зрелыми. Лишенная ума и способности разбираться в людях и обстоятельствах, она поддавалась своим импульсам; ее суждения о людях и событиях были не продуманы, но в той же мере не допускали возражений. Одного впечатления было достаточно, чтобы у нее составилось убеждение – ограниченное и детское; она тотчас распределяла людей по произведенному ими впечатлению на «добрых» и «дурных», иными словами, на «друзей» и «врагов». Она была до глупости доверчива, завоевать ее сердце было проще простого. Любила общаться с теми, кто стоял ниже нее, находила в этом удовольствие… Будучи безвольна, она всецело отдалась влиянию Распутина и стала самой твердой опорой его при дворе».

«Вскоре, – говорит мадемуазель Занотти, – рядом с императрицей никого не осталось, кроме двух человек, не заслуживающих доверия: Распутина и Вырубовой. Кроме них, в расчет не принимался никто».

Глава 3

«Зеленые»

В Царском Распутин устроил свое министерство. В Санкт-Петербурге на Гороховой располагался его двор, где денно и нощно толпились важные персоны. Высокопоставленные чиновники и епископы, банкиры и генералы, крестьяне и мужики, актрисы и светские дамы, монахи и безымянные бродяги являлись по четыре сотни человек в день. Сам старец сидел в столовой или в рабочем кабинете в окружении женской свиты. Время от времени по вечерам он вдруг оставлял всех, садился в машину, устраивал попойку на всю ночь, то в отдельных кабинетах роскошнейших ресторанов, то в самых гнусных притонах. Иногда телефонный звонок из царскосельского дворца нарушал планы Григория, который мгновенно трезвел, даже выпив сверх меры. И сразу мчался вместо кабаре обсуждать с «мамой» (как он звал императрицу) государственные дела.

«Не раз, когда я бывал рядом с ним, – говорил в ходе следствия князь Юсупов, – его вызывали по телефону в Царское Село. Я оставался, ждал его возвращения. Он мне сам признавался, и у меня были самые убедительные доказательства, что с ним консультировались по важнейшим государственным делам в самых серьезных обстоятельствах. Он решал вопрос о назначении военных и министров, наделенных самой высокой ответственностью».

К сказанному можно добавить свидетельство Матрены, дочки Распутина: «Чаще всего причиной дурного настроения отца было сопротивление со стороны министров. Он часто возвращался из дворца озабоченный и сердитый, а когда его спрашивали, что случилось, ругал министров за дурное влияние на царя… Отсюда и его ссоры с императором».

Дом Распутина находился под постоянным наблюдением и охраной тайной полиции, а сменявшиеся министры внутренних дел выделяли огромные суммы на информаторов в доме «человека Божия». Перед Чрезвычайной следственной комиссией, созданной мною от имени Временного правительства сразу после революции, открылась поистине чудовищная картина деятельности Распутина и его клики. Императрицу с Вырубовой окружали самые бессовестные придворные, самые бесчестные министры, вульгарные мошенники и шарлатаны. Многие из последних были связаны с германскими секретными службами; во время войны немцы охотно воспользовались возможностью взять Распутина в плотное кольцо своих агентов и «советников».

Несомненно, Распутин оказался стержнем, вокруг которого плели интриги не только германофилы, но и настоящие немецкие агенты. Это совершенно очевидно.

За деятельностью Распутина пристально следил (в интересах национальной обороны по приказу Ставки Верховного главнокомандующего) один русский офицер, профессиональный разведчик. Вот что он заявил Соколову на следствии: «Мои наблюдения и личные встречи с Распутиным не оставляли сомнений, что в его квартире немцы через свою агентуру могут получать нужные им сведения. Однако ради справедливости должен добавить, что не имею никаких оснований считать его лично вражеским агентом, несмотря на чисто прогерманские настроения… мнения, которые он высказывал, самому ему не принадлежали. Они для него слишком тонкие. Ему их просто вбили в голову и заставили повторять».

Когда А. Н. Хвостова, крайне правого члена Думы, во время войны ненадолго назначили по совету Распутина министром внутренних дел, он, ознакомившись с секретными досье своего министерства, всерьез задумал убить старца. Даже выделил для этого деньги из находившихся в его распоряжении фондов. Он сам мне рассказывал, что достоверно убедился – немцы получают через Распутина самые секретные сведения из Ставки Верховного главнокомандующего, – но удалить его из дворца не имел возможности.

Князь Феликс Юсупов, в конце концов убивший Распутина, говорил на следствии: «Я не раз видел в его рабочем кабинете каких-то неизвестных мне личностей. Чаще всего они появлялись в момент перед его отъездом или возвращением из Царского Села. По возвращении окружали, поили его, всегда задавали конкретные вопросы. Я замечал, что ответы записывают. Я уже тогда понял, что Распутин германский шпион… Однако у меня сложилось впечатление, что, хотя его политическая деятельность этой роли вполне соответствует, он это делает не совсем сознательно, в определенной мере не понимая, какое несчастье готовит России». Официальный следователь Соколов рассказывал, что Юсупов пытался выведать у Распутина, кто такие незнакомцы с блокнотами. Распутин, по словам Юсупова, с лукавой улыбкой ответил: «Друзья наши. Их много, особенно в Швеции. Мы их называем «зелеными». И как ни странно, главный почтмейстер Похвистнев, в обязанности которого входил просмотр всех получаемых императором телеграмм, рассказывал позже, что видел одну адресованную царице депешу за подписью «зеленый»[9]. Эта заранее отправленная телеграмма аллегорического содержания предупреждала против увольнения министра внутренних дел Протопопова.

Я много раз повторял в русской и зарубежной прессе, что Николай II не хотел сепаратного мира, никогда не проявлял подобного желания, даже и не думал о сепаратном мире. Я в этом абсолютно убежден. Точно так же, повторяю, Александру Федоровну никоим образом нельзя назвать «немкой». Она далеко не стремилась помогать Вильгельму II, не имела такого намерения, презирала его, а после объявления войны решительно ненавидела. Однако она действительно и совершенно естественно не хотела войны в июле 1914 года и, если Распутин поддерживал ее в Царском Селе, возможно, даже возражала против войны, поскольку в последние роковые дни перед императорским указом о мобилизации Распутин энергично боролся с самой этой мыслью. Мой друг Суханов, член Думы от Тобольской губернии (родной губернии Распутина), рассказывал, что собственными глазами видел телеграмму старца императору, и показал мне потом копию, отправленную в то время, когда великий князь Николай с министром иностранных дел Сазоновым уговаривали царя издать указ о мобилизации. «Не объявляй войну, гони Николашку [великого князя], – призывал Распутин, добавляя следующее пророчество: – Если объявишь войну, беда тебе, тебе и царевичу». В ходе следствия по делу об убийстве императорской семьи дочь Распутина Матрена говорила то же самое: «Отец был горячим противником войны с императорской Германией. Когда была объявлена война, он, раненный Гусевой, лежал тогда в Тюмени. Государь присылал ему телеграммы, прося у него совета… Отец всемерно советовал государю в своих ответных телеграммах «крепиться» и войну Вильгельму не объявлять… Я тогда была сама около отца и видела как телеграммы государя, так и ответные телеграммы отца. Он так сердился, что рана снова открылась».

Свидетельство офицера, которому было поручено наблюдать за Распутиным, продвигает нас еще на шаг: «Однажды в середине 1916 года мне довелось услышать от него: если бы только подлая баба не пырнула меня ножом, вообще никакой войны не было бы, я бы не допустил. Он также заявлял публично, что войну пора кончать: по-моему, уже достаточно крови пролито. Немцы больше не опасны. Они уже ослабли. Он считал, что мы должны заключить мир с Германией».

Впрочем, мысль о заключении мира не сразу проникла в примитивное сознание Распутина. В начале войны он, казалось, решил: «Если надо воевать, то и хорошо, победа будет за нами». Некоторые здесь видели только хитрый маневр с целью отвести от себя подозрения, чтобы чуть позже получить возможность с легкостью направлять императрицу на путь, указанный из Берлина. По-моему, объяснение гораздо проще: желание мира возникло вместе с бесконечно растущими тяготами войны. Весной 1915 года Распутин уже знал о лишениях, которые терпят крестьяне, – ведь сам он был прежде всего крестьянин. Палеолог вспоминает, что в одной беседе словно между прочим спросил, действительно ли Распутин уговаривает императора сложить оружие. И тот откровенно ответил: «Это вам дураки говорят. Я всегда твержу царю, надо драться до полной победы. Но точно так же повторяю, что война несет русскому народу невыносимые страдания. Я знаю деревни, где остались одни слепые, увечные, вдовы да сироты. Слишком страшно!»

Но еще больше, чем этих страданий, Распутин и Александра Федоровна боялись политических проблем. С 1916 года перед царем и народом стоял выбор: вести войну до общей победы союзников, лишив безответственную клику Распутина власти и всяких постов, или спасать «самодержавие» под эгидой Распутина, заключив ради этого сепаратный мир.

«Постепенно становилось ясно, – говорил В. Д. Набоков, один из известнейших либеральных вождей, – что наша безумная внутренняя политика приведет либо к сепаратному миру, либо к дворцовому перевороту. Прогрессивное общественное мнение утратило всякое доверие к Николаю II, осознав одновременно с народом, что он не способен уже быть царем; кто за царя – тот против России».

В конце 1916 года князь Г. Е. Львов, будущий председатель Временного правительства, возглавлявший Союзы земств и городов[10], писал: «Не удовольствовавшись подрывом национального единства, они [клика Вырубовой—Распутина] упорно готовились призывать к позорному миру такого рода, что мы были обязаны им сказать: вы – смертельные враги России и монархии, поставившие российское государство на край пропасти».

Слова князя Львова полностью отражали российское радикальное и демократическое общественное мнение. Но и переместившись из независимых городских и земских институтов, кооперативов и рабочих объединений в санкт-петербургские великосветские салоны, великокняжеские дворцы, в круги гвардейских офицеров, мягкие вагоны личной свиты главнокомандующего Николая II, мы в конце 1916 года обнаружим там те же самые мысли и чувства. Протесты великих князей, убийство Распутина, подготовка дворцового переворота были просто разнообразными проявлениями одного и того же важнейшего факта: все вплоть до придворных были убеждены, что больная императрица ведет страну к гибели.

Генерал Дубенский, во время войны находившийся в царской свите в качестве военного историографа при Ставке Верховного главнокомандующего, нарисовал перед Чрезвычайной следственной комиссией поразительную картину настроений, преобладавших среди придворных и гвардейских офицеров: «Люди, с которыми я общался, были всецело настроены против Распутина, ненавидели и презирали его. Я сам считал, что это беда для России. Все мы были морально подавлены. Я часто говорил с князем Орловым (руководителем походного секретариата императора, впоследствии высланным) о недопустимости влияния такой личности, как Распутин. Орлов, понятно, сильно беспокоился по этому поводу. Такого же мнения придерживался и Дрентельн, адъютант императора. Адмирал Нилов отзывался о Распутине с крайней неприязнью и, отличаясь бурным темпераментом, поносил его последними непечатными словами. То же самое могу сказать о графе Фредериксе (камергере императора). Все известные мне люди, даже адъютанты, кроме, может быть, Саблина, были противниками Распутина… Драматическую ситуацию усугубляли обвинения самой императрицы в активных интригах в пользу Германии; все твердо верили, что она хочет мира и не желает немцам поражения. Распутина же решительно признавали немецким агентом. Помню, особенно в январе повсюду толковали о Распутине, о его близости с императрицей. Даже в семейном кругу мне постоянно доказывали, что Распутин продался врагу. Наверно, вы сами помните, о чем тогда везде говорилось. Однажды я вышел из кабинета повидаться с детьми и их часто бывавшими в доме друзьями. Последние принадлежали, можно сказать, к лучшему обществу. Один из моих сыновей учился в Лицее, где у него было много приятелей, немало наших хороших знакомых были гвардейскими кавалеристами. Нилов обычно заодно со мной говорил: не могу верить в ее предательство, только она им явно симпатизирует… То же самое сказал мне князь Орлов, покидая императрицу, отправившись то ли в Ливадию, то ли куда-то еще, отчего он переживал страшный кризис. Говорили даже, будто он ушел в монастырь».

Как понимать утверждение адмирала Нилова о «явных» германских симпатиях императрицы?

Во-первых, очевидно, что для императрицы не существовало больше ни армии, ни народа, у нее оставался лишь сын и обязанность всеми силами сохранить для ребенка самодержавную систему власти. Точно так же понятно, что в борьбе за власть Алексея императрица пошла бы на самые крайние меры. Наконец, по общему мнению, Распутин и прочие сомнительные личности под его руководством толкали царицу к сепаратному миру.

Юсупов, расспрашивавший Распутина насчет сепаратного мира, впоследствии показывал: «Я слышал от него: война не должна продолжаться, пора ее кончать, хватит кровь проливать. Он это безоговорочно повторял много раз. Однажды на мой вопрос, как к этому относятся в Царском Селе, он ответил: «Никак. Конечно, злодеи говорят другое, да только не важно, последнее слово за мной. Поэтому с императором все время ругаюсь… он никогда дела не раздувает. Императрица – мудрая государыня. Все взяла в руки, сама правит. Образуется. Такая уж народная воля».

«Народную волю» к сепаратному миру предстояло осуществить Протопопову, последнему царскому министру внутренних дел. После смерти Распутина этот политический деятель стал в глазах Александры Федоровны его преемником, олицетворявшим дух «человека Божия», даже мудрость самого Иисуса Христа, стоя за царским троном!

Но под надетой Протопоповым маской духовности скрывался хитрый ум.

Большевики его арестовали, потом перевели в государственную лечебницу в связи с нервной болезнью. Время от времени ему позволялось бывать в доме некой г-жи Рысс, жены известного русского журналиста, занимавшегося политическими заключенными (включая бывших министров) при содействии организации «политический Красный Крест».

В 1918 году Протопопов во время дружеской беседы в квартиру г-жи Рысс открыто изложил задуманный в 1916 году мирный план.

Летом того года он посетил столицы союзных стран во главе делегации российских парламентариев. На обратном пути остановился в Стокгольме, где имел беседу с представителем германского министерства иностранных дел. (Кстати, любопытно отметить, что среди его стокгольмских корреспондентов оказался тот самый шведский банкир Ашберг, который позже, в 1917 году, служил посредником при передаче Ленину немецких денег.) Конечно, в беседах с семьей Рысс Протопопов утверждал, что «вопрос сепаратного мира не поднимался», желанные приготовления даже не начинались. По его мнению, когда за несколько месяцев до того от России отвернулись союзники, она лишилась возможности вести войну, и российскому правительству следовало тогда же отдать приказ о прекращении огня. Затем Россия с союзниками должна была начать переговоры с Германией, которые ввиду обстоятельств остались бы безрезультатными. Если бы союзники отказались от переговоров, России, тем не менее, следовало, заключив мир с Германией, прекратить боевые действия в обусловленный день. В этом случае она становилась нейтральной страной.

Но в начале 1917 года проекты по поводу нейтралитета канули в бездну, уже отрезавшую царицу от народа. Стоя у постели больного ребенка, Распутин направил на мученический путь несчастную мать и всю императорскую семью.

Глава 4

Углубление пропасти

Образы царицы, Распутина, Анны Вырубовой, Протопопова предстают в ярком свете. А что же царь? Играл ли он в драме какую-то роль? Где его самодержавная воля?

Он не был ни волевым человеком, ни самодержцем. Заурядный, замкнутый, слабый, он почти автоматически исполнял чужие желания, подчинялся жене, которая в критические моменты оказывала на него решающее подавляющее влияние. Письма Александры Федоровны к царю в Ставку Верховного главнокомандующего поразительно точно и безжалостно демонстрируют подлинные причины катастрофы, постигшей семью, монархию, Россию.

Прежде всего царице хотелось, чтобы царь был истинным самодержцем. Ее письма красноречиво говорят об этом.

«…Будь решительным и более самодержавным, показывай свой кулак там, где это необходимо. Докажи, что ты один властелин и обладаешь сильной волей. Будь строгим, это необходимо, они [министры] должны слышать твой голос и видеть недовольство в твоих глазах. Они должны, они должны дрожать перед тобой, иначе все будут на нас наседать, и надо теперь же положить этому конец. Довольно, мой дорогой. Не заставляй меня попусту тратить слова…»

«…Ты меня считаешь надоедливой и докучливой, но женщина иногда видит и чувствует лучше, чем мой слишком скромный любимый. Скромность – величайший дар Божий, но государь должен чаще проявлять свою волю. Будь увереннее в себе, иди вперед, ничего не бойся, лишнего ты никогда не скажешь…»

«…Твои министры постоянно между собой скандалят, хотя должны работать сообща, забывая о личных обидах, с единственной целью – на благо своего государя и родной страны. Меня это бесит… Если бы только ты был построже, любимый… Надо, чтобы они слышали твой голос, видели в твоем взгляде неодобрение… Они слишком привыкли к твоей снисходительной дружеской доброте. Иногда одно дружеское слово далеко ведет, но в такое время, в каком мы живем, они должны слышать, как ты поднимаешь голос протеста, упрека при упорном неподчинении твоим приказам, промедлении с их исполнением. Они должны трепетать пред тобой, вспомни, мсье Филипп и Григорий говорят то же самое…»

Важней всего умение вселять в других страх и трепет, в то же время непременно повинуясь Григорию Распутину!

«…Нет, слушай нашего Друга, верь ему, он принимает близко к сердцу твои интересы и интересы России, сам Бог нам его послал, он хочет одного – чтобы мы внимательно слушали его слова. Его слова звучат не зря, огромную пользу приносят не только его молитвы, но и его советы…»

Ни в коем случае нельзя пренебрегать советами Распутина: «…Я постоянно думаю о желании нашего Друга, знаю, если оно не исполнится, нам и стране грозит беда. Он говорит то, что думает, когда вполне серьезен – он очень против твоей поездки во Львов и Перемышль, сейчас нам отправляться туда слишком рано. Он сильно против войны… против созыва Думы…» «Пожалуйста, слушайся его совета, когда говорится так серьезно. Он из-за этого столько ночей не спал! Из-за одной ошибки мы все можем поплатиться…»

Ни один человек, отказавшийся подчиняться Распутину, не должен был становиться министром: «Прости, но мне не нравится выбор военного министра [генерала Поливанова], разве он не враг нашего Друга, разве это не обернется несчастьем?..» «Наш Друг вновь обедал с Шаховским [министром], и тот ему очень понравился. Возможно, окажет хорошее влияние… Есть еще один министр, которого мне не хотелось бы в этой должности видеть – Щегловитов (приятный в беседе), он твоих приказов не слушает, и каждый раз, слыша требование, считает, что оно исходит от нашего Друга, и ничего не делает, я давно не видела, чтоб хоть одно решил…»

В другом письме императрица пишет: «…Он тебе передает, чтобы ты обращал меньше внимания на то, что говоришь людям, не позволяя себе оказывать на них влияние, а следовал собственному инстинкту, держался увереннее, не слишком слушал и верил другим, которые знают меньше, чем ты. Время такое серьезное и тяжелое, что требуется вся твоя личная мудрость, и ты должен слушать, что тебе подсказывает твоя душа. Жаль, что ты заранее не обсуждаешь с ним все свои мысли и то, что хочешь делать и обсуждать со своими министрами, и все изменения, которые считаешь необходимыми. Он так страстно молится за тебя и Россию, твоя искренняя беседа с ним может пойти на пользу… Насчет Самарина [недавно назначенный обер-прокурор Священного Синода] я очень огорчена, просто до отчаяния, он связан с дурной, поистине фанатичной компанией Эллы [сестры царицы], близкой подруги Софии Ивановны Тютчевой, и настроен против нас, против Григория».

Отправляясь в Ставку Верховного главнокомандующего, Николай вырывался из-под гипнотического влияния жены и старца, но царица не оставляла его в покое.

«Он так возражает против твоего отъезда в Ставку потому, что тебя там окружают люди, которые заставляют тебя делать то, чего лучше не делать… я говорю не из эгоизма, а потому, что, когда ты здесь, я за тебя спокойнее, а зная, что ты там, постоянно боюсь их козней, – знаешь, я не совсем доверяю Н. [великому князю Николаю], – знаю, он далеко не умен, выступает против человека Божия, его дела пользы не приносят, советы не выгодны. Узнав вчера в городе о назначении Самарина, Григорий был в полном отчаянии, потому что здесь прошлым вечером молился за тебя в отъезде, которому сегодня неделя, и чтобы не смещать пока Саблера, но, может быть, вскоре найдется кто-нибудь подходящий… теперь вокруг нас и московская шайка свила паутину. Враги нашего Друга – наши враги, и, я уверена, Щербатов [новый министр внутренних дел] скоро к ним присоединится… Скажи ему [Самарину] строго, твердым решительным тоном, что запрещаешь всякие интриги против нашего Друга и сплетни на его счет, и всякое преследование, иначе ты его не оставишь, настоящий слуга не пойдет против человека, уважаемого и почитаемого государем».

«…Женщины иногда инстинктивно чувствуют ошибку, мой друг, ты знаешь, как я люблю твою страну, которая стала моей. Ты знаешь, эта война моя в полном смысле слова, и если человек Божий, который неустанно за тебя молится, вновь подвергнется преследованию, Бог не простит нам слабости и ошибки, если мы его не защитим…»

«…Наш друг Филипп подарил мне образ с колокольчиком, который предупреждает меня о близости недобрых людей, мешает им подойти ко мне поближе. Я их распознаю и тебя от них уберегу. Их засылают даже в семью, поэтому они стараются застать тебя одного, чтобы выведать что-нибудь нехорошее, узнать, чего я не одобряю. Я этого не допущу, по воле Божией твоя бедняжка жена придет тебе на помощь. Григорий об этом все время твердит, мсье Филипп тоже, я могу вовремя предупредить тебя, если что-то узнаю…»

Тем не менее, реорганизованное после поражения в Галиции и потери Польши правительство питало к Распутину решительно враждебные чувства. Царица вновь пишет:

«…Если б они только знали, какие мучения вместо помощи доставляют тебе своей слепой ненавистью к Григорию! Помнишь, в Les Amis de Dieu[11] сказано: страна не погибнет при государях, которыми руководит человек Божий. О, позволь ему руководить тобой!»

Одновременно Дума навлекла на себя недовольство:

«…Теперь Дума намерена собраться в августе, а наш Друг умолял тебя много раз сделать это не теперь, а как можно позже…» «Никогда не забывай, что ты есть и должен оставаться императором самодержцем… мы не дозрели до конституционного правления. Н. и Витте допустили ошибку, что создали Думу, это доставляет тебе больше неприятностей, чем радости…»

Пока императрица из-за Распутина выступала против министров и Думы, правительство получило официальный рапорт об оргии и попойке «человека Божия» в одном из модных московских ресторанов.

«Ах, дорогой, бесчестный человек пишет царице о подобном случае [имеется в виду генерал Джунковский, заместитель министра внутренних дел, глава полиции]. Он показал подлую отвратительную бумагу [против «нашего Друга»] Дмитрию [двоюродному брату царя], а тот все повторил Павлу [царскому дяде]».

«Если мы допустим преследование нашего Друга, пострадаем от этого сами вместе со всей страной…»

«Ах, любовь моя, когда же ты стукнешь кулаком по столу и сделаешь энергичный выговор Джунковскому и другим, кто дурно поступает. Тебя не боятся, а должны, надо, чтоб они тебя боялись, иначе все на нас насядут, и хватит об этом, милый, больше не заставляй меня говорить понапрасну».

Когда дела на фронте пошли плохо и надо было созвать Думу, царица возразила: «Милый, я узнала, что ужасный Родзянко [председатель Думы] и прочие собираются просить Горемыкина незамедлительно созвать Думу, умоляю тебя ничего им не позволять, это не их дело, они хотят обсуждать то, чего не видели, и спровоцировать еще большее недовольство, надо их разогнать, уверяю тебя, кроме вреда ничего не выйдет, они говорят слишком много».

«Россия, благодарение Богу, не конституционная страна, хотя эти типы пытаются играть роль и вмешиваться в дела».

В августе 1915 года после многократных тайных уговоров царь решился отправить в отставку Верховного главнокомандующего великого князя Николая и сам занял этот пост. Императрица, вне себя от радости, воспользовалась таким случаем, чтобы написать целый трактат по самодержавной власти: «Не нахожу слов, чтобы высказать все, что хочется, душа моя переполнена, ты начал великую битву за свою страну и престол, один, с отвагой и решимостью. До сего дня в тебе никогда не видели такой твердости, и это обязательно даст хорошие результаты».

«Не бойся тех, кто остался позади… Надо проявить строгость, покончив со всем одним ударом… Будь тверд, это единственный способ спасения, я всей душой страдала и страдаю за тебя. Прости, но прошу тебя, ангел мой, не успокаивайся, держись твердо, только я хорошо знаю твой восхитительно добрый характер, на этот раз ты должен о нем забыть, только так ты одержишь победу над всеми… Бог благословил тебя короной, поставил на твое место, и ты должен уверенно исполнять свой долг, все уверенно делать, и Он не оставит того, кого благословил. Наш Друг день и ночь воссылает к небесам молитвы за тебя, и Бог их услышит. Восходит заря славы твоего царствования, говорит он [Распутин], и я ему абсолютно верю».

Она непрестанно призывала царя положиться на волю Божью, однако добавляла: «…не забывай причесываться перед любыми беседами и трудными решениями, гребешок [подарок Распутина] тебе поможет…»

Царица придавала большое значение всяческим амулетам и фетишам.

«Не забывай держать в руке образок и подольше чесать волосы Его гребнем перед министерскими заседаниями».

В другом письме она пишет: «…Мой образ с колокольчиком 1911 года помогает мне распознавать людей, сначала я не обращала особого внимания, не доверяла своему впечатлению, а теперь вижу, что образ и наш Друг помогают мне быстро разгадывать человеческие намерения. Колокольчик звонит, когда они недобрые, запрещая мне к ним приближаться…»

Когда Николай II под нажимом жены шел на какие-то непопулярные меры, она спешила высказать одобрение: «…Продолжай действовать энергично, мой милый, гони всех, покажи себя с сильной стороны, твердым, уверенным, чтоб они тебя не одолели. Пора им показать, кто ты такой, они все у тебя в руках, ты испробовал дружелюбие и доброту, и ничего не вышло, теперь продемонстрируй, напротив, волю государя…»

На следующий день: «Все они должны почувствовать железную руку и волю! Ты государь и правитель России, Господь Всемогущий поставил тебя на это место, и они должны склониться перед твоей мудростью, твердостью…»

В сентябре 1915 года, когда царь собрался отправить в отставку нескольких не понравившихся Распутину министров, царица писала: «…Я полностью верю словам нашего Друга, что слава твоего царствования будет расти, пока ты следуешь его решениям против общего мнения, и мы видим хорошие результаты. И далее проявляй полную силу и мудрость, станешь увереннее в себе, будешь меньше слушать чужие советы… Ты хозяин… они ничтожества, ты, один ты помазанник Божий… Все мои мысли о тебе, милый, а на этих гнусных министров, сопротивление которых меня бесит, Бог тебе поможет произвести впечатление своей твердостью, пониманием ситуации, серьезным неодобрением их поведения, которое в данный момент не что иное, как предательство…»

Министры были уволены, воля Распутина исполнена. Царица успокоилась на некоторое время: «Как приятно хотя бы временно не писать на прежнюю тему, не надоедать тебе такими делами».

Точно так же Распутин диктовал царице отношение к вопросам высшей военной политики: «…Наш Друг всегда против этой войны, он говорит, Балканы не стоят того, чтоб весь мир за них бился, Сербия всегда была неблагодарной, равно как и Болгария».

Советы Распутина касались даже чисто стратегических вопросов: «Сообщай мне новости всякий раз, когда есть возможность, я с волнением слежу за твоей поездкой [по линии фронта], знаю, что ты ничем не рискуешь, и напоминаю, что он говорил по поводу Риги». «Наш Друг, навестивший нас [императрицу и г-жу Вырубову] вчера вечером, когда ты прислал телеграмму, опасается, что если у нас не будет сильной армии, чтобы пройти через Румынию, нас могут с тыла поймать в западню… План хорош, твое намерение чуть позже послать гвардию в Бессарабию…»

Вскоре она пишет: «Дорогой мой ангел, я очень хотела бы задать тебе много-много вопросов, касающихся твоих планов относительно Румынии. Все это крайне интересует нашего Друга…»

Распутин не прекращал прямого вмешательства в военные операции: «…Теперь, чтобы не забыть, передаю тебе сообщение нашего Друга, ему нынче ночью было видение. Он просит тебя приказать продвинуться до Риги, говорит, это необходимо, иначе немцы за целую зиму так прочно обоснуются, что потребуются реки крови и бесконечные усилия, чтобы их выбить, тогда как сейчас они в замешательстве не заметят, что мы по пятам их преследуем. Он говорит, сейчас это самое главное, и серьезно умоляет тебя приказать нашим наступление. Он говорит, мы это можем, должны, и велит писать тебе немедленно…»

Наконец, старец требовал самых полных, секретнейших сведений о ситуации на фронте. «…Наш Друг все молится и думает о войне. Он говорит, что необходимо, чтобы мы ему тотчас же сообщали обо всем, как только происходит что-нибудь особенное, это было, когда она [г-жа Вырубова] рассказала ему о тумане. Он сделал выговор за то, что ему своевременно не сообщили, и говорит, что нам больше не помешают никакие туманы…»

После отставки премьер-министра Горемыкина (по причине преклонного возраста) преемника опять же подыскивал старец.

«…Наш Друг мне советовал обождать со стариком, пока он не повидается с дядей Хвостова в будущий четверг и не выяснит его мнение… В городе снова злобно рычат на старика Горемыкина, который в отчаянии… Завтра Григорий встретится со стариком Хвостовым, и я вечером, может быть, его увижу. Он хочет сообщить мне свое впечатление, достойный ли это преемник Горемыкина…»

Однако Хвостов не понравился, и Распутин решил поставить на пост премьер-министра Штюрмера. «Не знаю, любовь моя, но я снова думаю о Штюрмере, голова у него вполне надежная… Штюрмер какое-то время будет делать дело… Он сильно обязан Григорию, а это очень хорошо».

Нечего и добавлять, что Штюрмер получил назначение.

Война тем временем продолжалась, царь становился все покорнее, все меньше противился воле Распутина. В январе 1916 года он вернулся в столицу. Двух недель не прошло, как он утвердил все решения триумвирата – императрицы, Распутина и Вырубовой. Штюрмер был назначен, неугодные ставленнику Распутина митрополиту Питириму епископы удалены из Синода. Царица осведомлялась о самых секретных военных планах и осведомляла о них Распутина.

Впрочем, хитрый старый царедворец Штюрмер, придя к власти, начал освобождаться из-под гнета Распутина. Поэтому императрица написала царю, что «он давно не видел нашего Друга и потерял с ним контакт». Судьба нового премьера была решена. Принялись искать других кандидатов.

Осенью того же года при помощи Распутина и его сообщника Бадмаева, тибетского шамана, в «круг» царицы вошел Протопопов. Ранее умеренный либерал, вице-председатель Думы, Протопопов присоединился к распутинской клике и, к общему изумлению, был назначен министром внутренних дел, объявив с той минуты войну Думе и всем прочим общественным организациям.

«Наш Друг с Калининым [псевдоним Протопопова в окружении Александры Федоровны] просят тебя немедленно закрыть Думу… Разгони Думу как можно скорее… Всегда помни про сон нашего Друга… Для этого тебе никто не понадобится, кроме Протопопова…»

Отчаянная ненависть всей страны к Распутину, достигшая лихорадочного накала, только подтверждала в глазах царицы его необыкновенную святость. «Подобно Самому Христу, – писала она царю, – он терпит преследования книжников и фарисеев».

Постепенно управление государством полностью перешло в руки императрицы, которая ежедневно совещалась с Распутиным в «малом доме» Анны Вырубовой у ворот царскосельского дворца.

Зимой 1916 года критически обострилась продовольственная проблема, и царица рискнула решить ее самостоятельно, не связываясь со Ставкой Верховного главнокомандующего.

«Прошу прощения за то, что я сделала, – пишет она царю, отсылая ему на подпись указ о передаче вопросов снабжения страны в ведение Протопопова, – но это необходимо – наш Друг говорит, абсолютно необходимо… Я решилась взять на себя ответственность за эту меру, поскольку Григорий сказал, что Протопопов все возьмет в руки, покончив со всякими Союзами и прочими спасителями России».

Однако в Думе, Государственном совете, во всей стране быстро росло возмущение Протопоповым. В первые дни декабря 1916 года императрица вместе с г-жой Вырубовой отправилась в Ставку Верховного главнокомандующего защищать любимого министра. Их поддержала телеграмма Распутина: «Я ставлю на Калинина. Дайте власть ему одному, пусть работает мозгами». «Калинин» был спасен, царица осталась довольна: «Ты сказал все, что следовало, проявил свою волю относительно Протопопова, и мы не напрасно старались, будь к нему добр, оставайся твердым, не уступай… Я поддержу тебя своим терпением, как слабого ребенка с нежным сердцем, который нуждается в наставлении, но слушает дурных советчиков, когда человек Божий говорит ему, что надо делать…»

Позже она писала по поводу отложенного созыва Думы: «Наш Друг тебя просит закрыть ее, мы с Анной тебе пишем… Стань Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом…»

И наконец: «Мы воюем со всеми, надо твердо держаться».

Глава 5

Отступление царя

Мы воюем со всеми! Царица с Распутиным действительно воевали с народом, армией, великими князьями, со всей Россией.

А царь? На чьей стороне он стоял? Что в то время делал? На эти вопросы мы найдем ответ в воспоминаниях В. Н. Коковцова.

17 января 1917 года бывший премьер-министр в последний раз виделся с императором Николаем II.

«Никогда не забуду той последней встречи, – пишет он, – и оставшееся впечатление никогда не изгладится из моей памяти… Государь сразу принял меня. Когда я шагнул к нему в кабинет, он стоял у окна возле двери, в которую я вошел, где и оставался во время беседы вместо того, чтобы пройти к рабочему столу и, как всегда, пригласить меня сесть. Мне показалось, будто дверь в гостиную приоткрыта (чего прежде никогда не бывало), и за ней кто-то стоит. Может быть, это была лишь иллюзия, но ощущение не покидало меня за все время аудиенции. Вид царя меня так поразил, что я не осмелился осведомиться о его здоровье. За тот год, что мы не встречались, он стал просто неузнаваемым. Лицо страшно осунувшееся и усталое, сплошь в мелких морщинках. Глаза, всегда мягкие, теплые, потускнели, взгляд блуждал безостановочно, неспособный, как прежде, внимательно сосредоточиться на собеседнике. Белки глаз сильно пожелтели, радужка утратила цвет, стала серой, почти безжизненной… На лице его величества было какое-то потерянное выражение, с губ не сходила печальная вымученная улыбка… Он выслушал меня до конца все с той же безутешной улыбкой, беспокойно переводя взгляд из стороны в сторону. Я только спросил, не соизволит ли он милостиво дать мне несколько советов по поводу возложенной им на меня задачи. Этот вопрос (по-моему, чрезвычайно простой, и мне никогда в голову не приходило, будто император с его великолепной памятью может забыть то, что говорил своему министру внутренних дел два-три месяца назад) привел его в замешательство, которое мне показалось абсолютно необъяснимым. Только натужная невыразительная, даже неуместная улыбка не сходила, как я уже говорил, с его лица. Император смотрел на меня так, словно молил о помощи и просил напомнить о том, что полностью ускользнуло из памяти».

Когда Коковцов освежил наконец царскую память, «его величество совсем растерялся, долго молча смотрел на меня, как бы собираясь с мыслями, припоминая нечто на миг забытое. Наконец, после долгого молчания, показавшегося мне бесконечным, его величество ответил, но все с той же скорбной улыбкой… Она не исчезала, пока он пожимал мне руку и сам открывал передо мной дверь в приемную».

Внешний вид и поведение царя глубоко поразили бывшего премьера. В приемной он столкнулся с обер-гофмаршалом графом Бенкендорфом и доктором Боткиным. «Даже сегодня, через столько лет, признаюсь, меня душат слезы. Я обратился к Боткину с вопросом: «Скажите, разве вы не видите, в каком состоянии его величество? Он на грани душевной болезни, если уже ею не поражен…»

«Я всегда был в этом убежден, – писал позже Коковцов. – По-моему, в то время царь был тяжело болен, и я сомневаюсь, что он понимал, что вокруг происходит, не говоря уже о деталях. Как бы там ни было, могу сказать, что никогда не видел царя таким растерянным, как в завершающий момент нашей последней встречи всего за пять недель до Февральской революции, которая смела все, что было мне дорого, и привела императора к трагическому концу ночью 16 июля 1918 года в Екатеринбурге».

Этот рассказ о состоянии царя накануне крушения монархии воспринимается почти как медицинское свидетельство о душевном расстройстве. Он был впервые опубликован осенью 1933 года.

7 января 1917 года (по новому стилю) французский посол Палеолог тоже в последний раз встретился с императором. Николай II произвел на него такое же впечатление. После долгой беседы он оставил царя «с глубоким чувством огорчения и озабоченности. Все его речи, особенно долгие минуты молчания, рассеянный, как бы невидящий взгляд, туманные мысли, вообще непривычное утомленное выражение подтверждали возникшее не один месяц назад чувство, что царь уже покорился судьбе, не веря больше ни в свою миссию, ни в свои действия, лишенные всякого воодушевления, и, смирившись с мыслью о неминуемой катастрофе, готовился к мученической гибели».

Мнение Палеолога полностью совпадает с рассказом, который я слышал от одного офицера, видевшего императора на фронте незадолго до революции. Инспектируя дивизию, царь посетил офицеров. Его вид и поведение ошеломили моего свидетеля: император превратился в некий бесчувственный, ничего не видящий автомат, лишенный какой-либо свободы действий.

Болезненное, ненормальное состояние царя за несколько недель до отречения, возможно, объясняется тем, что по натуре он был фаталистом, верившим в свою обреченность, а возможно, и просто переутомлением. Порой я задаюсь вопросом, достаточно ли подобных объяснений? Летом 1917 года, когда я имел случай видеться с ним в царскосельском Александровском дворце и когда за ним наблюдали мои подчиненные, царь вновь был бодр, в хорошем настроении, иногда даже весел.

Не забудем, что в последние годы жизни Распутин часто открыто высказывал недовольство Николаем II. Он спорил с царем, иногда даже кричал на него. Загадочные телеграммы, гипнотические письма царицы, гребешки, образки, волшебные палочки не помогали. Собственно, Распутин никогда не мог положиться на царя в такой же степени, как на императрицу. Одна из самых темных личностей в таинственной окружавшей Распутина шайке – дерзкий авантюрист Манасевич-Мануйлов, служивший посредником между старцем и премьер-министром Штюрмером, – поведал созданной Временным правительством комиссии очень интересные вещи об отношении человека Божия к монарху: «Распутин считал, что царю нельзя верить…»

Распутин был убежден, что царь обманщик: «Он может перед тобой десять раз перекреститься и все-таки обмануть. В одном очень важном для меня случае я велел ему совершить крестное знамение, и он это сделал, потом я говорю, все равно ты меня надуешь, дружок, позвал царевен, велел перед ними перекреститься, как перед свидетелями, и он опять это сделал. И в самом деле сдержал тогда обещание!» Как видите, он считал, что царь не заслуживает никакого доверия… В другом случае, о котором Распутин рассказывал, речь шла об усилении правого крыла в Государственном совете. «К чему это, черт побери? – спрашивал он. – Правые, левые, все едино. Папа [царь] просто положения не понимает!» Он все время твердил, что царь недееспособен. В глубине души мечтал о регентстве.

Председатель комиссии. Вы хотите сказать, о низложении Николая II и регентстве Александры Федоровны?

Мануйлов. Это подразумевалось. Он был очень скрытным, не хотел себя компрометировать».

Официальный следователь Соколов сообщал, что Юсупов говорил о ненависти Распутина к императору, о его брани в адрес царя. «Не хочу повторять выражений Распутина, – писал Соколов, – но очень хорошо понимаю, почему Юсупов рисует его чудовищем». Мнение Распутина о царе и царице, которое он высказывал в присутствии Юсупова, таково: «Он [царь] никогда ни на что был не годен, а царица – мудрая государыня. Надо всю власть отдать в ее руки, пусть правит, тогда все устроится к лучшему. Такова народная воля».

Несомненно, царь становился помехой, опасным препятствием для осуществления «плана, достойного государственного деятеля», задуманного кликой Распутина и возглавлявшими ее оккультистами. Опасным по-настоящему, поскольку придворные, великие князья, гвардия, Дума уже не ограничивались платонической ненавистью к чудовищу, подчинившему себе царицу и надежно лишившему их возможности участвовать в управлении страной. Распутин, несомненно, понимал их чаяния. Поэтому ему было необходимо парализовать волю императора, пристально наблюдать за ним и контролировать его. Возможно, поэтому хотел переместить Ставку Верховного главнокомандующего в Царское Село.

Впрочем, Распутин был не единственным чудотворцем, присутствовавшим у постели наследника цесаревича. Вслед за ним появился тибетский целитель Бадмаев, о котором я уже упоминал, цитируя Жильяра.

Бадмаев, самый деятельный член клики Распутина, лечил больных травами, корешками, бальзамами, утверждал, что действительно знает «древние целительные секреты лам и имел в Санкт-Петербурге массу клиентов, которые слепо ему доверяли». Кстати, одним из них был Протопопов, и именно лекарь представил будущего министра Распутину. Старец как-то проговорился Юсупову, что травы и коренья Бадмаева могут «парализовать рассудок, остановить и усилить кровотечение». Именно кровотечениями страдал цесаревич. Что касается душевного паралича, найдется ли более жуткий пример лечебной практики Бадмаева, чем император с беспомощной улыбкой и непрестанно блуждающим взглядом, забывший о теме своей беседы с бывшим премьер-министром?

В момент, о котором сейчас идет речь (январь–февраль 1917 года), Распутин был уже мертв, но жизнь в Царском Селе шла по-прежнему. Протопопов, земное воплощение человека Божия, во всеуслышание заявлял, что верит «в одну императрицу». Императрица, полная необычайной энергии и стремления к власти, практически уже стала «Екатериной II» – царь подписал тайный указ, фактически объявив ее регентшей.

Отныне министры были обязаны отчитываться перед императрицей. Пока царь какое-то время после смерти Распутина жил в Царском Селе, ни одно важное решение не принималось без ее участия. Теперь перед ней стояла одна цель: сохранить в неприкосновенности самодержавную власть для сына Алексея, который непременно должен жить и царствовать. Великие князья были высланы в свои самые дальние поместья, армия находилась под подозрением, закрывались общественные организации, работавшие на национальную оборону (Союзы), Дума была распущена. Мы воюем со всеми, надо твердо держаться. Смерть Распутина решительно подтвердила, что Распутин жив. Ради него Царское Село разорвало последние связи с народом и армией… навсегда.

Глава 6

Самоубийство монархии

10 (23) февраля председатель Думы Родзянко представил царю последний доклад, предприняв последнюю попытку спасти монархию. Император выслушал и после минутного тягостного молчания спросил:

– Вы по-прежнему просите отставки Протопопова?

– Да, государь. Раньше просил, теперь требую.

– И чего надеетесь добиться, позвольте спросить?

– Вашего спасения от беды, государь! Нас ждут колоссальные непредсказуемые потрясения. Ваши личные поступки и действия правительства до невозможности раздражают народ. Всех тиранит полный прохвост. Каждый спрашивает: «Если на такое способен любой проходимец, то почему не я, уважаемый гражданин?» Эта мысль распространяется в армии, ведет к анархии. Вы изволили некогда следовать моим советам и получали хорошие результаты.

– Какие? – спросил царь.

– В 1915 году, если помните, вы отправили Маклакова в отставку.

– Да, и теперь жалею об этом, – ответил царь, глядя прямо в глаза Родзянко. – Он отнюдь не глуп…

– Надо принимать меры, государь, – настаивал Родзянко.

– Я поступаю по велению Божию.

– Действительно, ваше величество должны горячо молиться, серьезно просить, чтобы Бог указал верный путь, ибо любой шаг может стать фатальным.

Император поднялся.

– Я оставляю вас, государь, – сказал Родзянко, – твердо уверенный, что в последний раз вам докладывал.

– Почему?

– Я полтора часа описывал ситуацию и по всему вижу, что вас повели по опаснейшему пути… Вы хотите распустить Думу. В таком случае я уже не председатель, больше не буду вас посещать. Самое худшее мое предчувствие и убеждение, что не пройдет трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет вас, и вы уже не будете царствовать.

– Откуда вам известно?

– Из общего развития событий. Нельзя играть достоинством и волей народа подобно назначаемым вами людям. Нельзя делать всяких распутиных главным стержнем политики. Государь, вы пожинаете то, что посеяли.

– Что ж, на все воля Божья, – заключил царь, завершив аудиенцию.

Беседа закончилась явным разрывом. Собственно, иначе и быть не могло; когда Родзянко делал свой доклад, распорядители уже задумали разгон Думы. Замечание царя насчет Маклакова имело гораздо более глубокий смысл, чем думал Родзянко: бывшего министра внутренних дел (царского фаворита) вызвали во дворец для составления манифеста, предназначенного для публикации после роспуска Думы.

Разворачивалась подготовка к осуществлению протопоповского плана «решительных действий» – роспуска Думы, основного источника недовольства. Когда начались рабочие волнения и голодные бунты, их подавили военной силой. Наконец, осенью 1916 года после своих встреч с немцами в Стокгольме Протопопов открыто заявил: «Россия неспособна продолжать войну: экономически истощенная, с недостаточно развитой тяжелой промышленностью, невежественным, склонным к анархии населением, она стоит на грани революции, которая произойдет только в виде неукротимого бунта. Поэтому необходимо прощупывать почву, выясняя, на каких условиях Германия готова заключить мир со всеми союзниками». Если рассматривать ситуацию в России с такой точки зрения, то Дума действительно стояла на пути прогресса, поскольку стремилась добиться «искреннего союза царя с народом», который позволил бы привести войну к победному концу. Однако, как только победа была сочтена невозможной, следовало сосредоточить усилия на одном, самом главном – спасении монархии от революции.

К середине января план военных действий против рабочих и в целом населения Санкт-Петербурга был разработан. «Губернатор, – писал в 1918 году Протопопов в своих воспоминаниях, – передал мне список зданий в разных районах города, где должны были сосредоточиться вооруженные части гарнизона, с указанием численности каждой и мест, откуда будет вестись стрельба. Командовать всеми должен был генерал Чебыкин, поставленный во главе оборонительных сил. Солдаты, отряды пешей и конной полиции, жандармский корпус были переданы под командование офицеров, специально назначенных для руководства боевыми действиями в каждом административном районе столицы. Согласно этому плану, первой должна была действовать полиция, потом на сцену выходили казаки с нагайками. Войска с ружьями и пулеметами оставались в резерве на случай необходимости».

Впрочем, военных сил, имевшихся в распоряжении Протопопова, оказалось недостаточно, так как из всего огромного санкт-петербургского гарнизона к действиям против населения можно было привлечь «только самые надежные части резервных гвардейских батальонов». Поэтому Протопопов заявил царю о настоятельной необходимости отозвать с фронта несколько верных гвардейских полков. Царь сначала ничего не ответил. Но через несколько дней «совершенно неожиданно, – говорит Протопопов, – когда я отдыхал за час до начала званого вечера, его величество мимоходом сказал: «Я подумал, что гвардейские кавалерийские части слишком долго находятся под огнем, хочу дать им отдых. Я приказал Гурко направить на их квартиры конных гренадеров, уланов, конногвардейцев и казаков с Урала». «Государь, я рад слышать такое решение», – ответил я. Он едва заметно улыбнулся, пожал мне руку крепче обычного и попрощался. Подобные меры, принятые царем, дали мне надежду на облегчение».

Однако гвардия не захотела покидать фронт, возможно не желая выглядеть в глазах страны «монархическим арьергардом», по ироническому выражению некоторых офицеров. В ночь на 21 февраля (6 марта), накануне своего последнего отъезда в Ставку Верховного главнокомандующего, располагавшуюся в Могилеве, царь вдруг вошел в зал царскосельского дворца, где Протопопов докладывал царице.

«Несмотря на свойственное ему удивительное самообладание, – говорит Протопопов, – я видел, что он обеспокоен. Встретил взгляд жены, выдавил улыбку. «Ничего особенного, но я должен прервать ваше совещание, – сказал он. Потом обернулся ко мне, добавил: – Пройдемте ко мне в кабинет», – и вышел. Его величество молча шел по коридору, я следом. Войдя в кабинет, он закрыл за мной дверь, направился к столу. Я ужасно встревожился, впервые видя царя в таком смятении. Несколько минут длилось молчание. «Знаете, что сделал Гурко? – сказал он. – Вместо четырех гвардейских полков прислал нам три матросских экипажа». Кровь бросилась мне в лицо, я инстинктивно сдержал мгновенно вспыхнувший гнев. «Это уже переходит всякие границы, государь, хуже, чем неповиновение. Гурко обязан с вами советоваться, прежде чем изменять ваши приказы. Всем известно, что в матросы набирают фабричных рабочих, это самые революционные части в наших вооруженных силах». – «Вот именно! Но последнее слово останется за мной. Я никак этого не ожидал. А вы еще считаете мой отъезд на фронт преждевременным». – «Ситуация, государь, требует вашего одновременного присутствия в двух местах. Вы должны поспешить в Ставку и поскорей вернуться. Надо им внушить, что нельзя не исполнять императорские приказы». – «Разумеется!.. Я сделаю Гурко самый серьезный выговор и пришлю вам кавалерию».

Однако последняя надежда не оправдалась, конная гвардия так и не пришла.

22 февраля (7 марта) император отправился в Ставку, несмотря на настойчивые уговоры царицы и Протопопова не покидать в столь опасной ситуации Царское Село. Спустя ровно пятнадцать дней, 2 (15) марта, на станции под Псковом царь был вынужден подписать отречение от своего имени и, ко всеобщему удивлению, от имени сына.

Тем не менее, 24 февраля (9 марта) генерал Дубенский, официальный историограф при Ставке Верховного главнокомандующего, писал: «Жизнь понемногу возвращается в свою колею. Все идет по-прежнему. Для него (царя) ничто не изменилось. Лишь случайные внешние причины могут к этому привести». Даже утром 27 февраля (12 марта), то есть в день революции, в Ставке Верховного главнокомандующего все было спокойно, и дворцовый комендант генерал Воейков смеялся и шутил, наводя в своем доме порядок, «цепляя шторки и развешивая картинки». Только вечером того же дня благодушное настроение императорской свиты круто изменилось.

В Санкт-Петербурге складывалась совершенно иная ситуация. На следующий день после отъезда императора, 23 февраля (8 марта), в городе то и дело вспыхивали голодные бунты.

24-го беспорядки приняли размах восстания. Контроль за развитием событий перешел от полиции к коменданту военного округа, наделенному полнотой власти войскового командующего. Завязывались перестрелки, но вскоре казаки начали брататься с рабочими.

25-го восстание охватило все городские районы, заводы остановились, газеты не выходили, как в полиции, так и среди народа были убитые и раненые. На исходе ночи комендант военного округа генерал Хабалов получил от царя телеграмму, составленную в самых сильных выражениях: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией». В тот же день Родзянко велел отыскать в Гатчине великого князя Михаила, брата царя, чтобы провозгласить его регентом, если царь отречется. В Думе шли непрерывные совещания.

Ночью состоялось бурное заседание кабинета. Протопопов требовал крайних мер, роспуска Думы: царь уже на всякий случай подписал соответствующий указ. Однако большинство министров поддерживало Думу, и многие предвидели отставку кабинета.

Жизнь в Ставке Верховного главнокомандующего текла тихо-мирно. В 9.30 царь прибыл в Ставку, где оставался до 12.30. Час на завтрак. Автомобильная поездка. В 5 часов прием курьера из Санкт-Петербурга. В 7 часов обед. После отдыха он в рабочем кабинете занялся текущими делами. В 11.30 вечерний чай. «Его величество несколько озадаченно посматривал на генерала Дубенского, хотя за обедом был весел». Вечером пришла депеша от находившейся в Царском Селе царицы с сообщением о «дурном» развитии событий.

26-го по столице были расклеены строгие приказы генерала Хабалова, которых никто не читал. Протопопов был уверен в победе. Тем временем Родзянко отправил царю известную телеграмму: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт пришел в полное расстройство. Растет общественное недовольство. На улицах беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя… Всякое промедление смерти подобно. Дай Бог, чтобы ответственность в этот час не пала на монарха».

Если верить графу Фредериксу, царь отреагировал на депешу лишь следующим замечанием: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал всякий вздор, на который я ему даже отвечать не буду».

Той же ночью в частной беседе с премьером (князем Голицыным) было решено ввести в Санкт-Петербурге военное положение и «прекратить самовольные действия Думы». Соответствующий указ был немедленно направлен Родзянко.

Утром 27 февраля (12 марта) резервный батальон Волынского гвардейского полка взбунтовался и вышел из казарм. За ним последовали Преображенский, Литовский полки, гренадеры. Присоединившись к рабочим, восставший гарнизон принялся разоружать полицию и жандармов. Родзянко снова телеграфировал царю: «Положение ухудшается. Надо принять немедленные меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба Родины и династии».

К полуночи в Думе был создан Временный комитет. Парламент окружили революционные войска. В самом здании, в Таврическом дворце, сформировался Совет рабочих и солдатских депутатов. Началась революция.

Строго говоря, в тот момент она не встречала серьезного сопротивления. Царские министры бесцельно бродили по Мариинскому дворцу, ожидая ареста. Военные власти подсчитывали постоянно таявшее число еще верных частей. Послушавшись уговоров коллег-министров, Протопопов сказался больным и исчез, на следующий день явившись ко мне с просьбой взять его под арест. Около шести часов вечера кабинет послал императору телеграмму: «…необходимо немедленно принять надлежащие меры, объявить в столице военное положение, что уже сделал военный министр. Кабинет покорнейше просит передать сохранившие верность войска под командование пользующихся доверием военачальников…»

Затем царю предложили отправить в отставку правительство и назначить премьером лицо, пользующееся всеобщим доверием, сформировав ответственный кабинет министров. На это он снова «твердо» ответил: «Что касается коменданта Санкт-Петербурга, я уже приказал начальнику своего штаба немедленно отбыть в столицу. Лично вас (Голицына) наделяю всеми необходимыми административными полномочиями. Что касается смены министров, считаю в данных обстоятельствах этот вопрос неуместным. Николай».

Позже вечером после встречи с Родзянко князь Голицын вместе с несколькими членами Думы и братом царя великим князем Михаилом отправили императору телеграмму с предложением немедленно создать ответственное правительство во главе с князем Львовым; в крайнем случае великий князь соглашался стать регентом. Почти немедленно из Ставки Верховного главнокомандующего пришел ответ за подписью начальника императорского штаба: «Император выражает вам благодарность и выезжает в Царское Село, чтобы там принять решение».

До отправления этого сухого ответа в Ставке Верховного главнокомандующего состоялось совещание.

«Ночью 27 февраля, – записал в своем дневнике генерал Дубенский, – было созвано срочное совещание с участием Алексеева, Фредерикса и Воейкова под председательством его величества. Обсуждая полученные из Санкт-Петербурга известия, Алексеев просил царя исполнить просьбу Родзянко, согласившись на конституцию. Фредерикс воздержался, а Воейков убеждал царя отвергнуть это предложение и немедленно ехать в Царское Село». При этом дворцовый комендант выполнял личное поручение императрицы Александры Федоровны, которая телеграфировала царю следующее: «Уступки неизбежны, на улицах идут бои, многие части переходят на сторону противника. Аликс».

В ту же ночь царь приказал старому генерал-адъютанту Н. И. Иванову, «галицийскому герою», немедленно выступать на Санкт-Петербург для подавления беспорядков и наделил его диктаторскими полномочиями. Спешно сформировали колонну, включив в нее батальон георгиевских кавалеров (часть полка личной царской охраны при Ставке Верховного главнокомандующего), половину роты железнодорожного полка, стрелковую роту его величества. Вдобавок с Северного фронта в помощь Иванову были отозваны многие части.

Генерал Иванов отправился, но так и не дошел до места назначения. Когда его поезд утром 1 марта прибыл в Царское Село, карательная колонна быстро разбежалась. Еще до отъезда из Могилева генерал Пожарский, командовавший георгиевскими кавалерами, объявил своим офицерам, что не отдаст приказа стрелять в народ, вопреки распоряжениям Иванова. Не подошли и войска, отозванные с Северного фронта. Все прибывавшие в Санкт-Петербург или Царское Село части без промедления присоединялись к революционерам.

Царское правительство в Санкт-Петербурге прекратило существование днем 28 февраля (13 марта). К утру оставшиеся верными министры кабинета укрылись в здании Адмиралтейства на набережной Невы. Около полудня явился адъютант морского министра с просьбой покинуть здание в связи с угрозой со стороны революционных войск подвергнуть его артиллерийскому обстрелу. После краткого совещания сопротивление было единодушно признано бесполезным. В 2.30 военный министр направил начальнику императорского штаба в Могилев следующую конфиденциальную телеграмму: «К полудню 28 февраля среди оставшихся верными войск насчитывается четыре роты, взвод, две батареи, отряд пулеметчиков, покинувшие Адмиралтейство по требованию морского министра во избежание разрушения здания. Сомневаясь в их надежности, признаю невозможным перемещение на другие позиции. Поэтому войска отправлены в казармы, орудийные замки на случай разоружения переданы в распоряжение морского министра».

Таким образом, меньше чем через тридцать шесть часов после восстания резервных гвардейских батальонов, утром 27 февраля, старый режим полностью прекратил существование, по крайней мере в Санкт-Петербурге. В ночь на 28-е к революции присоединилась уже вся страна, включая армию и флот. Строго говоря, это была даже не революция – это было самоубийство монархии, неспособной пережить распутинщину.

Молниеносный крах системы власти, которую императрица Александра Федоровна упорно считала самодержавием вопреки всякой реальности, тем более примечателен, что еще 26 февраля (11 марта) никто и не ожидал никакой революции, никто не мечтал ни о какой республике. Более того, левые ждали новой волны реакции типа протопоповской, тогда как либералы и консерваторы с прогрессистами[12] твердо рассчитывали на уже готовившийся дворцовый переворот. Как политик, тесно и непосредственно связанный с деятельностью Думы – центра восстания в переломные дни с 27 февраля по 2 марта, – уверенно свидетельствую, что даже в полдень первого дня революции у нас фактически не было ни одного батальона, ни единого орудия. Окажись рядом рота пулеметчиков, по-настоящему преданная царю, она могла бы уничтожить всю Думу вместе с левыми и правыми. Единственная причина, по которой этого не случилось, заключается в том, что в целой Российской империи не нашлось такой роты.

Осмысливая сегодня факты с учетом не только наших, но и всех действий царского правительства и Ставки Верховного главнокомандующего, я должен напомнить, что в момент взрыва мы в Думе, на гребне волны, твердо верили в могущество старого режима, считая его в сто раз сильнее. В действительности он не оказывал ни малейшего сопротивления. Монархия пала, как сжатый колос, еще до организации сил новой России. Что бы ни говорили наши современники, факт подтвержден историей. Осуществилось предупреждение великого князя Александра. «Как ни странно, – писал он своему царственному кузену, – правительство сделало все возможное для возбуждения недовольства, и это прекрасно ему удалось. Мы станем свидетелями беспрецедентного зрелища революции сверху, не снизу».

Это письмо датировано 4 (17) февраля 1917 года.

Глава 7

Малая Вишера

То ли революция сверху, то ли самоубийство монархии совершилось 27 февраля (12 марта) 1917 года. Не осталось никаких признаков мгновенно и бесповоротно исчезнувшего мира – монархии вместе с ее властным аппаратом. 27 февраля прежняя спокойная жизнь, следуя заведенному ритму, продолжалась лишь в Ставке Верховного главнокомандующего в Могилеве. Только к вечеру, прямо перед обедом, когда все гвардейские полки перешли один за другим на сторону Думы, генерал Алексеев доложил императору о серьезных беспорядках в санкт-петербургском гарнизоне. Проходя мимо министра двора, он шепнул: «Дурные вести». Императорское окружение в мгновение ока лишилось беспечности и веселости. Дворцовый комендант, так радостно суетившийся еще утром, бегал теперь, «как сумасшедший, с выпученными глазами».

Обед прошел в общем мрачном молчании. Вскоре после его окончания царь вызвал к себе в кабинет генерала Иванова для согласования плана «умиротворения» столицы. Около полуночи дворцовый комендант передал нескольким свитским приказ императора приготовиться к немедленному отъезду в Царское Село.

Тем временем в Царском Селе вечером 27-го «со стороны казарм слышались орудийные залпы и выстрелы, – пишет дочь императорского врача Боткина. – Сразу послали за новостями старика дворецкого Ивана Капитоновича, а мы с хозяйкой дома сидели при свете единственной лампы, внимательно и боязливо прислушиваясь к шуму на улице. Тут вернулся Иван Капитонович с сообщением о восстании в 1-м стрелковом полку и среди артиллеристов, хотя в других пока все спокойно… Вскоре мы узнали о массовом бунте, о том, что пулеметчики и броневики идут из Санкт-Петербурга в Царское Село атаковать дворец… Ночью артиллеристы и стрелки 1-й роты ушли искать и звать другие части на помощь. Люди плакали, слушая обвинения в адрес старых офицеров, но в конце концов большей частью присоединялись к бунтовщикам. На стрелках 1-й роты лежит основная ответственность за беспорядки в Царском Селе. Из Санкт-Петербурга прибыли милиционеры с белыми повязками на рукавах, объявив, что всякий встреченный на улице пьяный будет расстрелян. Впрочем, этот приказ не всегда исполнялся. Надушенная, нарумяненная императорская охрана скакала по улицам с красными лентами, в мгновение ока забыв о своем особом положении при дворе, о преданности и любви к их величествам».

Кстати сказать, замечание дочери Боткина об измене конвоя напоминает мне поразительное свидетельство А. И. Гучкова, первого военного министра Временного правительства, который всю жизнь был прекрасным рассказчиком. Он долго играл главную роль в Третьей Думе, будучи ее председателем. В 1908–1909 годах там обсуждалась реорганизация управления казачьими территориями, и делегация казаков прибыла в Санкт-Петербург, чтобы встретиться с царскими министрами и царем.

На аудиенцию к императору в Царском Селе их сопровождал казачий эскорт, естественно проверенный и отобранный по признаку преданности и надежности. Впоследствии делегаты признавались Гучкову, что их ошеломило поведение конвойных. Вместо безоговорочного почтения к монаршей особе, из уст драгоценных любимцев царя и царицы звучала лишь убийственная критика и необычайно злобные преувеличенные отзывы о распутинской деятельности при дворе. Поэтому Гучков без особого удивления увидел, как императорский конвой добровольно подчинился Думе на второй день революции, поспешив арестовать офицеров, которые отказались «присоединиться к народу».

Впрочем, изменил не только конвой.

Около полудня 28 февраля революционные силы взяли под стражу саму царицу с детьми (еще болевшими корью). Временный комитет поручил проследить за содержанием императорской семьи члену Думы И. П. Демидову, который убедился, что их немедленно покинули почти все слуги. Царице пришлось одной ухаживать за больными детьми. Начальник дворцовой охраны полковник фон Гроттен попросил Демидова сообщить новым властям в Санкт-Петербург, что царскую семью необходимо куда-нибудь перевести, позаботившись о ее защите от возможных эксцессов со стороны местного гарнизона. Между тем в гарнизоне служили люди, тщательно отбиравшиеся на протяжении многих лет, которые должны были стать главной опорой монархии.

Вновь вернемся теперь в Могилев в Ставку Верховного главнокомандующего. 28-го около 5 утра два специальных состава под литерами «А» и «Б», один предназначенный лично для царя, другой для свиты, тронулись из Могилева к Царскому Селу. В 3 часа дня царь отправил царице спокойную уверенную телеграмму: «Ушли из Могилева в 5 утра. Мысленно постоянно с тобой. Погода прекрасная. Надеюсь, что вы хорошо себя чувствуете и спокойны, много войск послано с фронта».

Я уже описывал перемены, происходившие в тот момент в императорской резиденции; так что можно себе представить, как «спокойна» была царица!

Если бы царь собственной персоной явился в Царское Село, где уже кипели страсти, он мог бы оказаться в самом критическом положении, – это теперь ясно всем. Блокируя пути перед литерными составами «А» и «Б», думский Временный комитет фактически оказал царю огромную услугу. Но в то время в пылу борьбы мы не имели ни малейшего представления о реальном положении дел. В Санкт-Петербурге мы занимали довольно прочное положение, в ближайших столичных окрестностях тоже было нечего опасаться, однако ситуация в стране, особенно в Москве, откуда еще не поступало известий, оставалась совершенно неясной. Передвижения государя по-настоящему озадачивали. Зачем он поехал из Могилева в Царское Село? На самом деле в минуту отъезда он сам не знал, то ли едет подавлять восстание, то ли договариваться с Думой. Тем временем мы сочли наилучшим решением преградить ему путь. Назначенный Думой комиссар Министерства путей сообщения уже отдал распоряжение всем начальникам железных дорог следить за специальными составами и отсылать их в направлении, указанном комиссаром. Все это напоминало какую-то непонятную игру.

Сообщили, что литерные составы приближаются к станции Бологое, то есть хотят пробиться на Николаевскую линию где-то на полпути между Санкт-Петербургом и Москвой. Военный комендант Москвы был махровым реакционером. Искал ли царь спасения в старой, традиционно патриотичной столице, сворачивая с пути к Царскому Селу на Бологое, избегая Санкт-Петербурга?.. Наряду с поступавшими к нам отрывочными сведениями циркулировала масса туманных и невразумительных слухов. Впрочем, в Бологое были переданы распоряжения. Молчание… Потом новое сообщение: царские поезда дошли до Малой Вишеры по дороге на Санкт-Петербург, где свернули на Бологое и Дно. Неизвестно, чем было вызвано такое решение.

Часы бежали, настала и почти закончилась ночь. Наконец пришла новость о движении поездов к Пскову. Того лучше: в Пскове располагался Генеральный штаб Северного фронта. Царь явно хочет добраться до армии.

Увлекательная игра в кошки-мышки длилась не один час. В императорском поезде сильно нервничали, не имея возможности сразу попасть туда, куда хочется.

Такое у нас в Думе складывалось впечатление от маневров поездов «А» и «Б».

Что же происходило в действительности?

Сначала царский поезд шел беспрепятственно. На каждой попутной станции государя встречало местное начальство. Но еще до наступления вечера императорская свита уяснила, что железные дороги перешли в руки новых властей и два специальных состава никогда не доберутся до Царского Села. Мысль свернуть от Бологого к станции Дно и Пскову была фактически продиктована следующими соображениями. Прибыв туда, можно приступить к действиям против Санкт-Петербурга при поддержке войск под командованием генерал-адъютанта Рузского. В Пскове очень легко отдать приказ идти на Санкт-Петербург. Древний Псков – центр губернии, его население не разочаровалось в монархии. Оттуда проще, чем откуда бы то ни было, быстро и эффективно заняться спасением императорской семьи.

Однако идею, первоначально возникшую в свитском поезде, не удалось осуществить немедленно. Хотя по прибытии на станцию Бологое выяснилось, что ближайшая к Санкт-Петербургу станция Любань уже занята революционными войсками, свитский поезд, шедший перед царским, продолжал продвигаться к столице. Ушел, впрочем, недалеко. В Малой Вишере какой-то офицер, уже разоруженный собственными солдатами, прорвался сквозь конвой и предупредил пассажиров, что в Любани засели весьма горячие головы; революционеры, по слухам, расставили пулеметы и пушки. Поэтому решено было ждать царский поезд, прибывший около трех часов утра 1 марта. Все его пассажиры крепко спали. Их разбудили и после долгого совещания предпочли перевести поезда на обратный путь и направиться к Пскову через Бологое и Дно. Однако… уже безо всякой надежды выслать войска.

«Все в поезде понимали, – пишет официальный историограф императорского Генерального штаба, – что, поворачивая в ту ночь в Малой Вишере, мы пытаемся перевернуть историю революции. Государь неизменно сохранял спокойствие, даже не обсуждал ситуацию. Мне было абсолютно ясно, что вопрос о конституции уже улажен – царь, безусловно, согласен, больше не пытаясь ни возражать, ни спорить. Все его ближайшие советники – граф Фредерикс, адмирал Нилов, граф Граббе, доктор Федоров, князь Долгоруков, герцог Лейхтенбергский – высказались за конституцию. По общим утверждениям, это была просто сделка с членами Временного правительства».

Увы, торговаться было уже не с кем. Даже самые убежденные монархисты в думском Временном комитете – Гучков, Родзянко, Шульгин – требовали, чтобы Николай II отрекся в пользу цесаревича, а великий князь Михаил стал регентом.

Между тем литерные поезда «А» и «Б» двигались к станции Дно и Пскову. Придворные «были охвачены страхом, но надеялись, что в Пскове все устроится».

Царь по-прежнему изумлял всех самообладанием, вел себя так, словно ничего не изменилось. Когда его среди ночи разбудил дворцовый комендант Воейков, рассказал о сложившемся положении и спросил, желает ли он, чтобы поезд шел дальше или свернул на другой путь, император ответил: «Думают, будто мы едем в Псков, правда? Отлично, поедем!» Это было сказано так просто и спокойно, словно он абсолютно не принимал во внимание потенциальных опасностей на пути к фронту.

«Безусловно храбрый человек, – говорил Дубенский в свидетельских показаниях Чрезвычайной комиссии, – верящий в «судьбу». Я им не перестаю восхищаться. Мы три ночи глаз не сомкнули, а он спал, ел, подолгу беседовал с окружающими, идеально владея собой. Вот, по-моему, психологическая проблема, которая обескуражила бы самого Льва Толстого».

Днем 1 марта в императорский поезд пришла телеграмма военного коменданта Москвы: «Довожу до сведения вашего величества: большинство войск с артиллерией перешло на сторону революционеров, которые уже полностью овладели городом. Губернатор и его заместитель покинули резиденцию. Родзянко предложил мне признать думский Комитет временным органом власти. Положение крайне серьезное, поскольку ввиду обстоятельств нет никакой возможности повлиять на события».

К счастью для царя, литерные поезда не добрались до Москвы. Во всей России оставался единственный город, куда они могли доехать, – Псков.

Около восьми часов вечера составы «А» и «Б» медленно подошли к псковскому вокзалу. На перроне никого не было, кроме командующего Северным фронтом генерал-адъютанта Рузского, начальника его штаба генерала Юрия Данилова и двух-трех железнодорожников. Генералы явились к министру двора, который проводил их к императору. Они не могли сообщить своему государю и повелителю ничего особенно утешительного. Единственные имевшиеся у них сведения подтверждали, что посланные с фронта на помощь «диктатору» Иванову части одна за другой переходят на сторону революции.

Выхода не было. После аудиенции генерал Рузский вошел в купе графа Фредерикса и откровенно объявил придворным, что остается только соглашаться на все условия из опасения перед еще более серьезными событиями. Придется сдаваться на милость победителей. Выслушав доклад Рузского о положении в армии и в столице, царь в конце концов остановился на плане, задуманном по дороге из Бологого до Пскова, а именно: сформировать ответственное перед Думой министерство под председательством Родзянко, одновременно согласившись вернуть на фронт войска, двигавшиеся к Санкт-Петербургу.

Однако ночью 1 марта поздно было формировать ответственное министерство. Ранее в тот же день великий князь Кирилл («император Кирилл I») во главе матросского гвардейского экипажа с красным бантом на груди прибыл в Таврический дворец «приветствовать новую власть». Конвой его величества нашел себе в Санкт-Петербурге достойных подражателей, как, впрочем, и везде.

Право Кирилла считаться одним из первых «революционеров» среди великих князей неоспоримо, что подтверждает обмен любопытнейшими записками между ним и великим князем Павлом (дядей царя), который в момент свержения монархии был в Царском Селе. Утром 2 марта великий князь Павел, не в силах больше терпеть мучительную неизвестность, послал в Санкт-Петербург доверенного с письмом к великому князю Кириллу: «Дорогой Кирилл, как тебе известно, я поддерживаю постоянную связь с Думой через Н.И., и с большим неудовольствием слышал разговоры о новом плане сделать регентом Мишу [великого князя Михаила]. Об этом нельзя даже думать… Возможно, это просто слухи, но нам надо быть настороже, сделать все, используя все средства, чтобы оставить Ники [императора] на престоле. Если Ники подпишет манифест насчет конституции, который мы одобрили, это абсолютно все, чего требует народ и Временное правительство. [Некоторые великие князья по поручению Павла тайно подготовили такой манифест. ] Обсуди с Родзянко, покажи ему мое письмо. Твой дядя Павел».

Великий князь Кирилл кратко ответил: «Дорогой дядя Павел. На интересующую вас тему я слышал только слухи. С полным уважением отношусь к вашим взглядам, но Миша, несмотря на данное мне обещание открыто действовать рука об руку с остальными членами семьи, секретничает и тайно общается с одним Родзянко. В эти злосчастные дни мне остается одно: взяв на себя всю ответственность перед Ники и страной, спасти положение, признав новое правительство. Привет. Кирилл. 2 марта 1917».

Глава 8

Отречение

Генерал Юрий Данилов, непосредственный свидетель отречения царя на псковской станции, записал в дневнике: «С первых часов (2 марта) в штаб Северного фронта поступают многочисленные и важнейшие сообщения. Одно извещает, что оставшийся в Санкт-Петербурге конвой его величества примкнул к Думе и через своих представителей потребовал разрешения на арест офицеров, отказавшихся участвовать в восстании. Почти каждый конвойный лично известен императорской фамилии, всех строго отбирали и проверяли. Поэтому измена этой части принимает особое значение ошеломляющего примера общей тенденции. Кроме того, сам по себе этот факт не может не нанести его величеству тяжелейший личный удар». Стало также известно, что находившийся в Санкт-Петербурге великий князь Кирилл выразил желание «вступить в переговоры с Временным комитетом». Судя по тону, в котором генерал Данилов отзывается об этом поступке, его считали самым возмутительным революционным актом.

Прежде чем все эти новости прибыли из столицы, в 3.30 утра состоялся долгий разговор генерала Рузского от имени царя с Родзянко по прямому проводу. Впоследствии была опубликована запись, сохранившаяся в штабном архиве, которая с предельной ясностью обнажает причины неизбежного отречения императора.

Генерал Рузский сообщил о намерении царя сформировать министерство (под председательством Родзянко), ответственное перед двумя законодательными палатами.

«Очевидно, – ответил Родзянко, – что его величество и вы не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит; наступила одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко <…> ненависть к государыне императрице дошла до крайних пределов; я вынужден был, во избежание кровопролития, всех министров, кроме военного и морского, заключить в Петропавловскую крепость. Очень опасаюсь, что такая же участь постигнет и меня, так как агитация направлена на все, что более умеренно и ограниченно в своих требованиях; считаю нужным вас осведомить, что то, что предполагается вами – недостаточно и династический вопрос поставлен ребром. Сомневаюсь, чтобы с этим можно было справиться.

Рузский. Затратив столько жизней на борьбу с неприятелем, нельзя теперь останавливаться на полдороге и необходимо довести войну до конца, соответствующего нашей великой родине; надо найти средство для умиротворения страны. Не можете ли вы мне сказать, в каком виде намечается решение династического вопроса?

Родзянко. С болью в сердце буду теперь отвечать. Еще раз повторяю – ненависть к династии дошла до крайних пределов, но весь народ, с кем бы я ни говорил, выходя к толпам и войскам, решил твердо – войну довести до победного конца и в руки немцев не даваться.

К Государственной Думе примкнул весь Петроградский и Царскосельский гарнизоны; то же повторяется во всех городах; нигде нет разногласия, везде войска становятся на сторону Думы и народа… Присылка генерала Иванова с Георгиевским батальоном только подлила масла в огонь и приведет только к междоусобному сражению, так как сдержать войска, не слушающие своих офицеров и начальников, нет никакой возможности; кровью обливается сердце при виде того, что происходит. Прекратите присылку войск, так как они действовать против народа не будут. Остановите ненужные жертвы.

Рузский. Войска в направлении Петрограда с фронта были отправлены по общей директиве из Ставки, но теперь этот вопрос ликвидируется; генерал-адъютанту Иванову несколько часов назад государь император дал указание не предпринимать ничего до личного свидания… Необходимо найти такой выход, который дал бы немедленное умиротворение. Со стороны его величества принимаются какие только возможно меры, и было бы в интересах родины и той отечественной войны, которую мы ведем, желательным, чтобы почин государя нашел бы отзыв в сердцах тех, кои могут остановить пожар.

Р о д з я н к о. Вы истерзали вконец мое и так растерзанное сердце… но, повторяю вам, я сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из рук; анархия достигает таких размеров, что я вынужден был сегодня ночью назначить временное правительство. К сожалению, манифест запоздал… время упущено и возврата нет… народные страсти разгорелись в области ненависти и негодования…

Рузский. Еще несколько слов… имейте в виду, что всякий насильственный переворот не может пройти бесследно; что если анархия, о которой вы говорите, перекинется в армию и начальники потеряют авторитет власти. Подумайте, что будет тогда с родиной нашей.

Родзянко. Не забудьте, что переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех, и тогда все кончится в несколько дней…»

Несколько позже, в 9 утра, генерал-квартирмейстер Верховного главнокомандующего генерал Лукомский говорил по прямому проводу с начальником штаба Северного фронта генералом Даниловым, отчасти еще проясняя последние слова председателя Думы.

«…А теперь, – сказал Лукомский, – прошу тебя доложить от меня генералу Рузскому, что, по моему глубокому убеждению, выбора нет и отречение должно состояться».

В 10.30 генерал Рузский получил от генерала Алексеева телеграмму с результатами опроса командующих фронтами по поводу отречения. Все – великий князь Николай Николаевич с Кавказского фронта, Брусилов с Юго-Западного, Эверт с Западного, Сахаров с Румынского, адмирал Непенин с Балтийского флота – просили царя отречься. Адмирал Непенин добавлял: «Я с огромным трудом удерживаю флот и войска в подчинении моим приказам… Если не принять решение в ближайшие часы, мы получим катастрофу, которая принесет нашей стране неисчислимые страдания». Сам генерал Алексеев полностью соглашался с прочими военачальниками.

Собрав все сведения, поступавшие из столицы и армии, захватив с собой генералов Данилова и Саввича, Рузский отправился с докладом в царский вагон. Настали последние минуты существования российской монархии.

Выслушав генерала Рузского и прочитав телеграммы командующих, «его величество, – пишет Данилов, – прошел к своему столу, с отсутствующим видом посмотрел в окно сквозь опущенные шторы. Выглядел он нормально, на лице ничего не отражалось, только на губах мелькнула непривычная кривая усмешка, которой я никогда раньше не видел. Он явно боролся в глубине души с мучительным решением. Ни один звук не нарушал длившегося молчания. Двери и окна были герметично закрыты. Чего бы мы не дали, чтобы нарушилось это молчание!

Вдруг император Николай резко к нам обернулся и твердо произнес: «Я решился… Я отказываюсь от престола в пользу моего сына Алексея». Сказав это, он перекрестился, мы последовали его примеру. «Благодарю всех за доблестную и верную службу. Надеюсь, что так же будете служить моему сыну». Торжественный и скорбный момент».

Было это в 3 часа дня 2 (15) марта 1917 года.

Вечером два члена думского Временного комитета, Гучков и Шульгин, оба консерваторы и монархисты, прибыли в Псков повидаться с царем. Перед ними стояла задача уговорить государя отречься в пользу сына, но никаких уговоров не потребовалось. Расспросив доктора Федорова о здоровье цесаревича, царь изумил думских делегатов и собственных генералов, ответив на обращение Гучкова таким образом: «Я этот вопрос уже обдумал и решил отречься… В три часа дня я принял решение отречься в пользу сына. Но теперь, подумав, пришел к заключению, что расстаться с ним не могу, и передаю престол брату Михаилу. Я хочу жить около Алексея и воспитывать его… Надеюсь, вы поймете чувства отца…»

Утром 3 марта в ходе встречи в Санкт-Петербурге с членами Временного правительства и Временного комитета новый «император» Михаил выслушал сторонников (двух) и противников (всех остальных) своей коронации. И сразу решил не всходить на престол до решения Учредительного собрания о форме правления в России. Было слишком поздно спасать монархию.

«Мы хорошо понимали, – говорит Родзянко, – что великий князь с его приверженцами в данный момент совершенно разбиты, больше не имея в своем распоряжении верных войск и никакой возможности рассчитывать на поддержку армии. Он вдруг спросил у меня на утренней встрече 3 марта, смогу ли я гарантировать ему жизнь, если он примет корону, и я был вынужден ответить отрицательно, не имея вооруженной силы, на которую можно было б рассчитывать…

Лучшей практической иллюстрацией служит случай с самим Гучковым. Когда они с Шульгиным вернулись из Пскова с актом отречения в пользу брата Николая II, он немедленно отправился в депо и в бараки железнодорожников, всех созвал, огласил новый акт, воскликнув в заключение: «Да здравствует император Михаил!» Рабочие прервали напряженное молчание, пригрозили его расстрелять, и Гучкову пришлось не без труда спасаться в роте ближайшего полка. В то же время, конечно, были и сторонники великого князя Михаила, вступление которого на престол развязало бы гражданскую войну в столице».

В 2 часа ночи 3 марта литерные поезда «А» и «Б» тронулись с пустого псковского перрона к Могилеву в Ставку Верховного главнокомандующего. В ту ночь царь записал в дневнике: «2 марта. Четверг. Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев – всем главнокомандующим. К 2 1/2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержании армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил; и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого.

Кругом измена и трусость и обман!»

По пути к Могилеву царь направил брату телеграмму: «Петроград. Его императорскому величеству Михаилу Второму. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Сегодня возвращаюсь в Ставку, откуда вскоре надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники».

Бывший царь хотел попрощаться с офицерами Ставки, а потом вернуться в Царское Село «простым обывателем», «к семейной жизни», как он писал председателю Временного правительства князю Г. Е. Львову. «Он отказался от Российского престола просто, как сдал эскадрон», – замечает официальный военный историограф генерал Дубенский, глубоко пораженный, подобно всем прочим, неестественным спокойствием царя после отречения.

В самом деле, император Николай II «сдал» страну, «вверенную ему Богом», не упустив ни малейшей юридической формальности, подписав перед отречением указ о назначении князя Г. Е. Львова председателем Совета министров. С той минуты Временное правительство, «рожденное волей народа по инициативе Думы», стало традиционным законным российским органом власти. Фактически сам бывший император с того дня всегда считал новую власть законной. «Повинуйтесь Временному правительству», – писал он в обращении к армии после отречения, направив одновременно князю Львову письмо, доверявшее новым властям охрану его семьи. Этим письмом отмечено начало новой частной жизни бывшего царя. В Могилев из Пскова приехал просто главнокомандующий, который, получив отставку, хотел поприветствовать старых сослуживцев.

Глава 9

Измена, трусость и обман

Теперь, доведя историю бывшего императора до критического поворотного момента, вернемся к перипетиям внезапного крушения царизма и посмотрим, действительно ли отрекшийся от престола Николай II был полностью изолирован от народа и армии усилиями почти всех командующих и некоторых великих князей.

«Изолирован от народа… усилиями генералов» – в таких обстоятельствах подобные выражения намекают на тайный предательский сговор, на дворцовый переворот под покровом ночи, когда заговорщики, оставляя преданный монарху народ в неведении о своих действиях, навязывают императору свою волю и объявляют его низложенным. Если так, что же при этом делает народ и армия? Поднимаются против изменников генералов и великих князей, против нового правительства, созданного узурпаторами? В конце концов, всего девять месяцев спустя большевики взяли власть в столице и во всех других больших и малых городах силой ружей и пулеметов, утопили страну в море крови, по сей день правя только методами террора.

Но когда пала монархия, власть перешла в другие руки, можно сказать, без единого выстрела как на фронте, так и внутри страны, не считая кратких стычек с полицией в Санкт-Петербурге. За крушением российской монархии не последовала своя Вандея[13], швейцарской гвардии не пришлось защищать последнего императора. Вовсе нет: личный императорский конвой с красными бантами расхаживал по Царскому Селу перед дворцом, который ему было поручено охранять.

Допустим даже, что в отсутствие императора Царскосельский гарнизон (составленный из отборнейших частей) за одну ночь распропагандировали агитаторы, прибывшие из Санкт-Петербурга. В отличие от Людовика XVI, окруженного в Версале разнузданной буйной толпой, царь далеко не был «изолирован» от своих солдат, находясь в Ставке Верховного главнокомандующего, откуда можно было добраться до любой армии, куда можно было с любого фронта призвать войска. В окопах сидели тысячи и тысячи «русских храбрецов», которых Александра Федоровна предпочитала считать «простыми неграмотными людьми». Увы, как известно, все части, направлявшиеся к Санкт-Петербургу с фронта, присоединялись к революционерам, даже не добравшись до места назначения.

Что говорил народ? Как только из Санкт-Петербурга начали поступать сведения о революции, в городах с полным спокойствием признали новое правительство, «поддерживая революцию». Первой подала пример Москва, древняя столица России, столь ревностно чтившая свое прошлое.

Запрос командующим фронтами служил пробным камнем в попытке заручиться военной помощью против революции, против Санкт-Петербурга и Москвы. Алексеев просил каждого оценить настроение войск на своем участке, высказав также личное мнение. Судя по результату, царя изолировали от армии и народа Распутин и «немка» императрица. Подобное убеждение офицеров и солдат заставило командующих высказаться за отречение. Не только в Петербурге, но и на фронте не нашлось ни единой части, на которую мог бы рассчитывать император. Во всей армии лишь один «верноподданный его величества», не пренебрегший долгом (других случаев я, по крайней мере, не знаю), был готов сражаться до конца. Граф Келлер, командующий кавалерийским корпусом, отказался подчиняться «бунтовщикам» и злой воле «подлой пьяни», призывая к организованному сопротивлению. Тщетно: за ним не последовал ни один офицер, и граф Келлер покончил с собой. А другие?

«Кругом измена и трусость и обман…»

Кого имел в виду царь, написав в ночь отречения эту страшную фразу? Наверняка не далеких от него солдат и народ. Вряд ли он теперь назвал бы изменниками возглавивших революцию политиков и государственных деятелей, в которых издавна видел врагов: «Враги Григория – наши враги». Уже не было подходящей возможности подозревать в обмане таких военных и общественных деятелей, как Алексеев или Родзянко, которые давно говорили ему правду, рискуя ради спасения монархии навлечь на себя «императорскую немилость», уговаривая пойти на уступки армии и народу или хотя бы выгнать из дворца Распутина с его ставленниками.

Нет, царь в тот критический час чувствовал себя в литерном составе точно так же, как его супруга Александра Федоровна в опустевшем царскосельском дворце. Проведя жизнь и двадцать три года царствования в кругу избранной свиты, император внезапно остался в своем поезде, в своем вагоне в полном одиночестве, видя, что все вокруг, за немногими исключениями, изменилось, изменились даже те, чье существование было связано исключительно с императорской фамилией и двором.

По пути в Псков придворные еще с трепетом надеялись, что ему удастся сторговаться с Думой. Но когда о сделке уже не было речи, каждый думал только о себе.

Внешне жизнь и этикет в императорском поезде остались неизменными. По утрам дворцовый комендант, как обычно, являлся с докладом, адъютанты, как прежде, поочередно заступали на службу, за обедом и ужином соблюдались строгие формальности. Несмотря на это, генералу Воейкову, по его признанию, казалось, что все в окружении императора «походили на манекены», а придворный этикет – пустая видимость. Звучали прежние приветствия, расточались улыбки, но слова имели иной смысл. Губы улыбались, а глаза бегали, головы склонялись не с прежней легкостью, с иным чувством. Что может быть естественнее для человека? Сам монарх стал лишь тенью прошлого, и вокруг него вместо живых людей двигались только тени, как в волшебном фонаре.

Через пару дней в Могилеве некоторые придворные догадались, что пора снять с эполет инициалы государя, припрятать золотые аксельбанты. 8 марта генерал Алексеев телеграфировал Брусилову: «Низложенный император понимает ситуацию и дозволяет снять инициалы и эполеты».

Поистине болезненный момент наступил 9 (22) марта, когда царь (уже находясь под арестом) сошел на перроне царскосельского вокзала. «В императорском поезде еще было много народу, – замечал полковник Кобылинский (говоря, естественно, о свите), – но все, только выйдя из вагона, быстро рассыпались в разные стороны по перрону, оглядываясь украдкой, одни испуганно, другие вопросительно. Очень хорошо помню, как генерал-майор Н. взял ноги в руки, а вместе с ним, по-моему, командир железнодорожного батальона. Зрелище довольно неприглядное».

Измена, трусость, обман фактически кругом.

«Среди лиц, особо приближенных к императору до отречения, – писал Соколов в докладе о результатах следствия, – можно назвать Нарышкина (глава походной канцелярии), графа Граббе, командовавшего конвоем, герцога Лейхтенбергского (адъютант императора), двух других адъютантов Н. П. Саблина и Мордвинова, секретаря царицы графа Апраксина. История Нарышкина, бежавшего из императорского поезда сразу после приезда в Царское Село, известна. Перед отъездом в Тобольск царю разрешили взять с собой нескольких человек по своему выбору. Он снова выбрал Нарышкина. Тот, узнав о желании царя, попросил сутки на размышление. Его величество не захотел ждать и назвал И. Л. Татищева.

Вернувшись 9 (22) марта во дворец, царь ожидал почти сразу увидеть Мордвинова и герцога Лейхтенбергского. Не увидев, осведомился у своего личного камердинера Волкова. Волков обратился к обер-гофмаршалу двора графу Бенкендорфу. «Скажите его величеству, – ответил граф, – что они не пришли и уже не придут». По свидетельству камердинера, «его величество даже глазом не моргнул, просто сказал, очень хорошо, а между прочим, Мордвинов был его любимым адъютантом. Что касается другого фаворита, Саблина, среди войск, окружавших дворец во время революции, была и его часть (гардемарины). Я там видел очень многих офицеров, но Саблин никогда больше не появлялся перед императорской фамилией».

Немногочисленные по-настоящему преданные придворные оставались с семьей до конца. Однако подобная личная верность не имела большого значения в условиях политической изоляции царя от народа.

Гораздо позже, после прихода к власти большевиков, многие «убежденные монархисты», оказавшиеся в изгнании, метали громы и молнии против революционных злодейств и преступлений Временного правительства по отношению к «священной» особе императора. Даже упрекали революционеров за арест царя.

Следует признать, что последний не представлял никакой угрозы режиму, уже не служил политическим символом, способным обрести защитников, а превратился в простое частное лицо. И действительно, абсолютно безопасный низложенный монарх был арестован Временным правительством вовсе не в качестве политического противника. Напротив, мы без тени сомнения знали и чувствовали, что Николай II совершенно беззащитен, ибо во время царствования вдруг совсем позабыл о стране и народе. В результате сложилась фактически беспрецедентная ситуация. Революционное правительство, «взявшее» власть над огромной империей, не только предоставило свергнутому государю сразу после отречения полную свободу вместе со свитой и личным конвоем, но даже разрешило проследовать без всякого надзора в Ставку Верховного главнокомандующего – сердце и мозг армии. К нему позволили приехать матери – вдовствующей императрице, – сестрам, родственникам, которые того желали. Могу засвидетельствовать, что ни князь Львов (в то время председатель Временного правительства), ни один из его коллег-министров никогда не опасались, что в результате съезда бывшей императорской фамилии возникнет существенная опасность для новых властей. Последние дни пребывания царя в Могилеве укрепили нашу уверенность в этом.

Николай II вернулся из Пскова в Могилев вечером 3 (16) марта и оставался там до 5 часов вечера 8 (21) марта, почти пять дней. Однако ни ему самому, ни великим князьям, придворным, генералам, солдатам, народу никогда даже в голову не приходило видеть здесь политическое событие, попытку реставрации монархии. Никогда!

Как обычно, бывшего государя встретил на станции начальник его штаба генерал Алексеев, доставив в открытом автомобиле в резиденцию губернатора, где он остановился. Там царь вел прежний привычный образ жизни, с одной, может быть, разницей: вместо скучных докладов и министерских телеграмм обсуждение с генералом Алексеевым действий Временного правительства. Можно сказать, в Могилеве царила старая приятная рутина. После завтрака из Киева специальным поездом прибыла вдовствующая императрица. Снова царь по привычке отправился встречать ее на станцию без сопровождения. Сын с матерью обнялись, долго говорили с глазу на глаз в вагоне императрицы – беседа навсегда осталась тайной. Когда через два часа в вагон вошли другие члены императорской фамилии, императрица горько плакала, а сын ее молча курил, упорно глядя в пол, как всегда делал в неприятных обстоятельствах. Потом вернулись к официальному будничному распорядку. Позавтракали, касаясь всевозможных тем, кроме одной, столь мучительной, жизненно важной для всех собеседников. После завтрака отправились в автомобильную прогулку, пообедали, наконец, легли спать.

На следующий день бывший Верховный главнокомандующий официально простился со своим штабом и Ставкой. Скромный зал губернаторского дома был набит битком. Присутствовало все высшее армейское командование. Стояла торжественная скорбная тишина. Открылась дверь императорского кабинета, вышел царь в сопровождении обер-гофмаршала двора, дворцового коменданта и адъютантов. Держался, как всегда, спокойно и твердо, с едва заметной смущенной улыбкой на губах. Все глаза следили за трагическим явлением.

Николай произнес простые – слишком простые – прощальные слова…

Многие старые верные слуги плакали, но как будто оплакивали безвозвратную потерю. Никому не хватило духу стряхнуть точно парализовавшие всех колдовские чары и крикнуть: «Постойте, государь! Ваш брат отказывается от престола, надо заново пересмотреть решение, нельзя оставлять империю без рулевого. Все мы, здесь присутствующие, готовы энергично поддерживать вас до конца». Никто этого не сказал, никто даже не подумал об этом, потому что все знали без тени сомнения, что возврат назад невозможен.

Вечер бывший главнокомандующий провел в близком кругу за беседой, вспоминая прошлое, гадая о будущем, высказывая неопределенные намерения куда-нибудь поехать – за границу или в Крым, – тревожась о жене и детях, надеясь их скоро увидеть. Вокруг в ярко освещенном городе бурлили радостные толпы, не вспоминая о призраках, бродивших в губернаторском доме.

На следующий день, когда царь был в своем рабочем кабинете, под окнами Генеральный штаб и городской гарнизон готовились присягать Временному правительству на маленьком парадном плацу перед резиденцией. Старая, хорошо знакомая церемония: войска выстраиваются в каре вокруг алтаря и духовенства, за которыми особняком стоит группа военачальников – генерал Алексеев, великие князья, генералы, адъютанты. Читаются молитвы, и, если доходят до слуха царя, он впервые не слышит в них своего имени. Молитвы окончены, подняты руки, великие князья и генералы автоматически повторяют слова присяги на верность новому презренному правительству. После церемонии все расходятся в строгом спокойном порядке религиозного шествия. Никто не взглянул на окна резиденции, никто не крикнул царю, прося выйти к солдатам.

Наконец визит кончился. Длился он четыре дня, пришла пора возвращаться в Царское Село к семье. Последний завтрак в обеденном вагон-салоне императрицы. Неподалеку на пути из депо стоял готовый к отправке поезд императора.

Ровно в три часа на могилевский вокзал прибыл посланный из Петербурга специальный конвой и четыре представителя Думы, в том числе мой ближайший друг и коллега по парламенту В. М. Вершинин, которому впоследствии предстояло сопровождать царя в Тобольск. Огромная толпа приветствовала депутатов, звучали речи, восклицания. Может быть, их слышал царь, завтракая в вагоне матери. Впервые в его присутствии звучали здравицы не в его честь.

Думские представители приехали в автомобиле в Ставку к генералу Алексееву, предъявив постановление Думы о лишении царя свободы, которой тот еще пользовался. Генерал пока не знал, что князь Львов уже сообщил по прямому проводу о причинах, которые вынудили Временное правительство пойти на подобную меру. Алексеев ограничился замечанием, что поезд императора готов отправиться туда, куда прикажут депутаты.

Сопровождение царя составили сорок семь человек свиты и прислуги. Депутатам представили на рассмотрение список, откуда был исключен лишь один адмирал Нилов. Император уже лично вычеркнул министра двора графа Фредерикса и дворцового коменданта Воейкова, услышав от Алексеева, что их имена у всех вызывают особенное негодование.

К четырем часам думские депутаты и генерал приехали на станцию. Царь завтракал в вагон-салоне вдовствующей императрицы. Пришла пора прощания, по велению судьбы – навсегда, хотя мать с сыном выражали надежду на скорую встречу в Крыму или в Англии.

Истекли последние секунды. Царь на миг утратил самообладание, не смог, плача, вырваться из материнских объятий… Потом на лице его вновь появилась бесстрастная маска, он двинулся привычным ровным шагом, не оглядываясь, к своему поезду. Там подошел к окну. С другой стороны перрона мать тоже встала у окна, перекрестила его в знак благословения.

Депутаты заняли второй и последний вагоны. В их подчинении находился конвой всего из десятка солдат железнодорожного батальона.

Двери закрылись, начальник вокзала дал свисток. Царский поезд тронулся. На перроне стоял генерал Алексеев, другие высшие чины. Чуть поодаль простой народ. Никаких манифестаций, ни верноподданнических, ни враждебных, о чем позаботился Алексеев.

Состав императрицы-матери ушел почти сразу за поездом сына, только по направлению к Киеву. Больше их пути не пересекались.

Царь ехал в Царское Село самой прямой дорогой. Как отличалась эта поездка от той, которая совершалась неделю назад, когда император-самодержец отправился наводить порядок в столице! Теперь уже не он ехал – его везли. «Все распоряжения относительно остановок и смены локомотивов делают исключительно представители Думы», – говорилось в официальном постановлении. Думские комиссары просматривали поступавшие по пути телеграммы, по очереди исполняли обязанности, принимали в разных местах делегации, которые доставляли денежные суммы, собранные в пользу жертв недавних уличных боев. Даже персонал поезда и работники императорской кухни подчинялись депутатам.

Через час после отъезда и со всего пути следования председатель Думы постоянно получал телеграфные сообщения с исчерпывающими подробностями. Комендант царскосельского гарнизона был по телефону предупрежден о подходе состава к станции Северино и получил приказ встретить его на вокзале. Поезд подошел к «царскому павильону» в 11.30 утра 9 (22) марта. Командующий – полковник Кобылинский, – начальник вокзала, другое начальство стояло на перроне. Думские депутаты вышли из вагона, осведомились у местных властей, получены ли инструкции принять под надзор низложенного императора. Полковник Кобылинский ответил, что на этот счет получены детальные указания Временного правительства по каналам генерала Корнилова, командующего Санкт-Петербургским военным округом. На том депутаты сочли свою миссию завершенной и вернулись в Петербург.

Пока придворные разбегались во все стороны, царь, ни на кого не глядя, быстро вышел с вокзала, сел в поджидавший автомобиль. Место рядом с ним занял гофмаршал двора князь В. А. Долгоруков, убитый впоследствии в Екатеринбурге вместе с царской семьей.

Войска в Могилеве не интересовались бывшим царем, проявляя к нему равнодушие. В Царском Селе он впервые столкнулся с открытой враждебностью. Автомобиль остановился у запертых дворцовых ворот, которые охранники отказались открыть. Кого-то послали на поиски дежурного офицера. Тот пришел с красным бантом, стараясь продемонстрировать под пристальными взглядами подчиненных величайшее презрение к императорской особе. Царь первым отдал ему честь, не обратив внимания на грубость.

Наконец дворцовые ворота закрылись за ним. Он встретился с царицей в детской. «Они обнялись, с улыбкой поцеловались, – рассказывает личный камердинер царя Волков, – он подошел к детям. Только позже, оставшись наедине, дали свободу чувствам, долго молча плакали».

Возможно, как раз в тот момент царица рассказала о страшном случае, произошедшем в Царском Селе в отсутствие ее мужа. Бунтовщики вломились в часовню рядом с дворцом, вскрыли могилу Распутина, вытащили труп «нашего Друга» и унесли неизвестно куда. Для императрицы это было предвестием ужасных событий. Перед смертью Распутин объявил, что будет убит, причем его останки не найдут мирного упокоения, их сожгут, пепел по ветру развеют. Пророчество исполнилось в точности: выкопанный труп Распутина действительно был сожжен, пепел развеян по ветру. Исполнители этого жуткого акта нашли на теле образок, один из них принес его мне. На обратной стороне стояла подпись царя, царицы и детей, а хранился он в ладанке, которую собственноручно вышила Александра Федоровна.

Глава 10

Кронштадтская угроза

Временное правительство приняло постановление об аресте царя и царицы 7 (20) марта. В нем говорилось:

«1. Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить низложенного императора в Царское Село.

2. Приказать генерал-адъютанту Алексееву выделить роту солдат для охраны низложенного императора, передав ее в подчинение членам Думы Бубликову, Вершинину, Грибунину, Калинину, которые в данный момент направляются в Могилев.

3. Членам Думы, которым поручено сопровождать низложенного императора из Могилева в Царское Село, предлагается представить письменный рапорт о выполнении распоряжений.

4. Опубликовать данное постановление».

Как я уже говорил, Николай не представлял ни малейшей опасности для Временного правительства, тем более что он не обращался к народу и в глубине души не испытывал никакого желания предпринимать рискованные действия. Весьма показательно, что, подписав отречение, царь, по свидетельству генерала Рузского, сказал: «На то Божья воля. Давно надо было это сделать».

Тем не менее, нельзя было оставлять его на свободе. Князь Львов обоснованно заявил, что в первые дни революции психологически требовался арест, к которому безотлагательно привел бы ход событий. «Необходимо уберечь бывшего верховного правителя от возможных эксцессов первого революционного взрыва».

Наконец, в первые дни, прежде чем перед революцией встали новые проблемы и новые вопросы, внимание возбужденного народа, особенно в Санкт-Петербурге, Кронштадте и Царском Селе, сосредоточилось прежде всего на судьбе царя и царицы. Пресса разжигала всеобщую ненависть, живописно разыгрывая запретную доныне тему, с безжалостной радостью смакуя безобразнейшие подробности о старом режиме. Тех, перед кем еще недавно все преклонялись и трепетали, поливали отвратительной грязью. Даже невинная поездка императора в Ставку Верховного главнокомандующего для прощания со штабом послужила добавочным поводом для недовольства. В Санкт-Петербурге поползли слухи, будто кто-то из императорской свиты договаривается с немцами, предлагая открыть перед ними наш фронт, ввести в Россию несколько германских дивизий и с их помощью восстановить самодержавие.

Охранявшие царскосельский дворец части пользовались любой возможностью, чтобы продемонстрировать отвращение и презрение к бывшим правителям. Агитаторы старались заставить кронштадтских и петроградских солдат и матросов потребовать от Временного правительства заключить царя в Петропавловскую крепость или отправить в Кронштадт под надзор матросов. Вспомним яростную жестокость кронштадтских матросов по отношению к своим офицерам в начале революции. Бессовестные демагоги знали, что делают, заставляя толпу требовать пересылки царя в Кронштадт.

Бесполезно теперь объяснять, что арест императора являлся просто временной мерой, более того, – что Временное правительство рассчитывало как можно скорее выслать его за границу.

В первые недели революции это было невозможно. Экстремисты не просто возражали против выезда царя из страны, но громогласно требовали суда и приговора. В последние месяцы существования монархии столько говорилось – даже в самой Думе – о сношениях клики Распутина с высшим германским командованием, что даже в элитных кругах успела зародиться мысль о виновности царицы в измене.

«При таких шокирующих общественное мнение домыслах, – говорил князь Львов, – Временное правительство сочло необходимым провести беспристрастное расследование предъявлявшихся императору и императрице обвинений в деяниях, которые, по общему мнению, причинили ущерб интересам страны, как с точки зрения внутренней политики, так и в международных делах, особенно в отношении войны с Германией». Именно для подобного беспристрастного расследования деятельности, в которой подозревались бывшие правители и их министры, я в качестве нового министра юстиции учредил 4 (17) марта высшую Чрезвычайную следственную комиссию, ценнейшие отчеты которой широко здесь цитирую.

В день принятия решения об аресте царя в недавно созданном Московском Совете рабочих депутатов произошел инцидент, показавший мне в полном масштабе всеобщую ненависть к Николаю II и императрице. На одном торжественном заседании Совета меня спросили о ближайшем будущем низложенных государей. Атмосфера собрания изменилась в мгновение ока, раздались прямые требования немедленно казнить царя. Я ответил, что его судьбу решит Временное правительство, а я, как генеральный прокурор, не собираюсь играть роль Марата русской революции и сделаю все возможное для скорейшей высылки царя из России.

Упоминание о выезде царской семьи за границу вызвало в Совете взрыв возмущения в адрес Временного правительства. Один намек на намерение выпустить их из России привел к решению, которое претворилось в действие. После моего выступления в Московском Совете Исполнительный комитет Петроградского Совета потребовал немедленного ответа, на 10 или на 11 марта Временное правительство назначило отъезд бывшего императора в Англию через Мурманск, и сразу по всем железным дорогам было разослано предписание не пропускать царский поезд.

В ту же ночь вооруженные отряды и броневики неожиданно окружили царскосельский Александровский дворец. Охраны, которую обеспечил генерал Корнилов, было совершенно недостаточно для сюрпризов подобного рода – захватчики вполне могли ворваться во дворец. Их командир, представитель Совета, приказал разбудить свиту, потребовав, чтобы граф Бенкендорф немедленно привел к нему царя.

Все панически перепугались, думая, будто царя немедленно увезут в броневике неизвестно куда, возможно, в жуткую кронштадтскую крепость. Что делать? К кому обращаться за помощью?

Пошли за царем.

Он вышел из комнат в простом сюртуке, без оружия, прошел прямым коридором, тянувшимся из одного дворцового крыла к другому. Остановился в нескольких шагах перед командиром отряда, тот на какое-то время застыл на месте, глядя на него, потом развернулся, подав знак сопровождающим следовать за ним. Все ушли как один, не сказав ни слова в объяснение. На площади погрузились в машины и тронулись по дороге на Санкт-Петербург.

Все это было сделано по частной инициативе с подсказки советского Исполкома. Но ради «престижа» следом опубликовали чрезмерно длинные объяснения безобразного в любом смысле ночного визита. Поэтому Временное правительство выполняло свой долг, держа в полном секрете меры, принимавшиеся относительно свергнутого царя.

Для гарантии безопасности царя с царицей и дабы успокоить настроенное против них общественное мнение Временное правительство в интересах страны и хода следствия по делу распутинцев постановило лишить свободы свергнутого монарха и его супругу. 8 (21) марта думские представители объявили об этом решении царю, а новый революционный командующий Петроградским военным округом генерал Лавр Корнилов передал правительственное постановление царице.

Говорят, что по этому поводу между царицей и генералом состоялась очень долгая секретная беседа. Говорят также, будто Корнилов назвал придворных фаворитов «лакеями» за «измену, трусость и обман». Мне об этом ничего не известно. Что касается частной беседы генерала Корнилова с Александрой Федоровной, она длилась не более пяти минут. Кстати, очень разумно, так как не один городской гарнизон пристально наблюдал за всем происходящим вокруг царицы, но и в самом дворце среди свиты и обслуживающего персонала имелись наблюдатели. К сожалению, это в определенной мере оправдывалось ее собственными неосторожными поступками.

Приведу пример. Перед первым визитом представителей Временного правительства императрица с помощью г-жи Вырубовой поспешно уничтожила соответствующую корреспонденцию и сожгла письма. Судя по обнаруженному при осмотре внушительному количеству пепла, документов сгорело немало. Точно так же при старом режиме поступали революционеры, избавляясь от компрометирующих бумаг в ожидании полиции. Персонал дворца проникся подозрением к женщинам, которые вели себя как заговорщицы. Пошли слухи о массовом уничтожении документов, доказывающих «предательство и сношения с врагом» Распутина, Вырубовой, а возможно, и самой императрицы. При первом посещении Александровского дворца меня сразу проинформировали об этом подозрительном деле ее ближайшие слуги. Они явно считали разоблачение царицы (которая, в скобках замечу, всегда к ним хорошо относилось) доказательством своей преданности революции и спешили угодить новым господам…

Указ о лишении свободы царским особам зачитывали в мое отсутствие, одновременно с официальным арестом императрицы. Я был в Москве. Только после моего возвращения и после самовольного налета на дворец, о котором рассказано выше, Временное правительство возложило на меня полную ответственность за охрану императорской семьи и ее безопасность.

Сколь бы суровым ни было личное мнение членов правительства о Николае II и его жене, новая власть придерживалась абсолютно открытой и честной линии поведения, от которой ни разу не отступила за время своего существования. Бывший император и члены его семьи больше не были политическими врагами, они стали просто людьми, находившимися под нашей защитой. Зная о крайней враждебности революционных масс, которую все признавали естественной и оправданной, мы считали, что мстительность недостойна свободной России. По мнению князя Львова, которое я разделял, нельзя было ни в коем случае стеснять и ограничивать низложенного императора с семьей в частной жизни, по крайней мере без серьезной необходимости, когда речь, скажем, шла об их собственной безопасности или о том, чтобы успокоить недовольство в царскосельских и петроградских казармах и на заводах.

Собственно, больше всего нас тревожило поведение царскосельского гарнизона. Те, кому я доверял охрану императорской фамилии, – сначала военный юрист полковник Коровиченко, потом гвардейский полковник Кобылинский, – были вынуждены постоянно лавировать между давлением со стороны местного революционного гарнизона (который к тому же все время поддерживали и подстрекали Петроградский и Кронштадтский гарнизоны) и требованиями самих арестованных. И в самом деле, мои представители не раз навлекали на себя гнев местного гарнизона за снисходительность к «врагам народа», одновременно доставляя неприятности царской семье.

Первые неудачные действия Кобылинского по охране арестованных доказывают, сколько такта, сдержанности, терпения требуется, чтобы не причинить узникам зла, пусть даже с лучшими на белом свете намерениями.

Члены семьи, свита, представители Временного правительства жили словно музейные экспонаты в стеклянной витрине под постоянным наблюдением нередко враждебно настроенной дворцовой охраны, местного гарнизона, Совета, нескольких офицеров.

Когда Александровский дворец перешел под мой контроль, я стал первым делом подыскивать в коменданты человека давно мне известного, заслуживающего абсолютного доверия, владеющего собой, спокойного, с твердым характером и рыцарским благородством. Первый выбранный мной комендант полковник Коровиченко иногда выводил из себя императорскую семью левыми взглядами и откровенной грубостью, подчас свойственной чересчур робким людям. Но в первые самые тяжкие недели ареста он, тем не менее, исправно исполнял свои обязанности.

Приехав в Царское Село, Коровиченко получил точные инструкции, составленные мною и одобренные князем Львовым. Жизнь царской семьи в Александровском дворце была несколько ограничена:

1. Членам императорской фамилии, оставшимся при ней придворным и слугам запрещалось покидать дворцовую территорию и общаться с внешним миром.

2. За арестованными сохранялось право свободного передвижения внутри дворца, но гулять разрешалось только в огороженной части парка под присмотром охраны.

3. Царской семье и свите позволялось присутствовать на богослужениях в дворцовой часовне.

4. Лица, не живущие во дворце, допускались туда лишь с моего согласия.

5. Всю адресованную арестованным корреспонденцию предварительно просматривал комендант дворца.

6. Дворец и парк находились под постоянным наблюдением вооруженной охраны.

7. За охраной наблюдал наружный патруль, а внутренняя служба непосредственно подчинялась назначенному Временным правительством коменданту.

За исключением этих ограничений императорская семья жила во дворце по-прежнему. Официальная иерархия от обер-гофмаршала графа Бенкендорфа до последнего лакея и курьера скрупулезно соблюдала этикет. Бывая во дворце – сначала в качестве министра, потом председателя Временного правительства, – я сам становился участником традиционного старорежимного церемониала. Лакей докладывал соответствующей компетентной особе о моем приезде. Извещали царя и царицу, торжественно объявляли: «Его величество милостиво согласен вас принять». Точно так же, как до революции какого-нибудь министра или высокопоставленного чиновника, камергер провожал меня в рабочий кабинет императора, о чем его заранее оповещали придворные курьеры.

Впрочем, тихая мирная придворная жизнь была просто временной видимостью. Установленный порядок не раз переворачивался под усиливавшимися ударами океанских революционных волн. Парк со всех сторон окружали любопытные зеваки, глазевшие сквозь решетку, особенно по воскресеньям и праздникам. Завидев гуляющего царя, улюлюкали и свистели. Появление царских дочек и живших во дворце женщин сопровождалось разнообразными игривыми комментариями.

В самом парке охрана демонстративно следовала предписаниям, шагая за арестованными по пятам, грубо с ними обращаясь, всевозможными способами выражая презрение к низложенному государю. Даже если это не было неизменным правилом, даже если не все так с ним обходились, императору, который царствовал двадцать три года, всю жизнь веря в народную любовь к «православному самодержцу», тяжело было чувствовать примитивную ненависть солдат, служивших в самых любимых и знакомых ему полках.

Но будем справедливы: черная тень Распутина давно затмила в их глазах императорскую семью, которая превратилась в какое-то «гнездо измены».

Вспоминаю по этому поводу эпизод, не лишенный комизма.

Как-то в начале революции, когда царские дети болели корью, семья собралась почитать в одной комнате. Немедленно примчалась охрана с донесением, что из окон дворца подаются световые сигналы, необходимо срочно принять меры. Сначала никто ничего не понял. Потом все объяснилось. Одна из великих княжон, Татьяна или Ольга, сидела между окном и лампой, задумчиво кивая головой, отчего свет в окне за спиной девушки то затухал, то вспыхивал…

До последнего дня царствования император с императрицей верили, что русский народ беспрекословно им предан. В этом их убеждал Распутин; это доказывали тысячи телеграмм «истинно русских» верноподданных со всех концов империи, рассылавшихся по распоряжениям из Санкт-Петербурга; эту уверенность подкрепляли статьи в реакционных газетах, которых никто не читал, но которые император регулярно обнаруживал на своем письменном столе. Единственными противниками самодержавия объявлялись студенты, интеллигенция, «слабовольные высокопоставленные чиновники», «думские болтуны» во главе с «толстяком Родзянко». Но как только слабая полуконституционная машина развалилась, а болтунов разогнали, дворец осадили солдаты на гребне революционной волны под крики: «Распнем их!»

Меня однажды поучал французский сенатор, старик консерватор, воспитанный в якобинской традиции Французской революции: «Вы совершили ужасную психологическую ошибку, не разделавшись с Николаем II, как мы с Людовиком XVI. В первую очередь следовало сразу же дать свободный выход веками копившейся ненависти. Главное, надо было направить жажду мести и крови на бывших государей. Вы этого не сделали, и гром грянул на ваши же головы». Однако я всегда, даже сегодня, считаю политику Временного правительства по отношению к императорской семье единственно верной, гуманной и в то же время предусмотрительной, не окружавшей ореолом мученичества и святости низложенного монарха с женой, которые невольно совершили множество прегрешений против России. Ореол возник после бойни в Екатеринбурге; их биографии превратились в жития святых, их история – в мистическую легенду.

Легенду породил ряд событий, которых никто не предвидел в марте 1917 года. Во-первых, ни князь Львов, ни я не видели ничего невозможного в отправке императорской семьи в Англию, как только этого непреложно потребует ситуация внутри России.

Желая увидеть в истинном свете страшную трагедию императорской фамилии, необходимо помнить одно: когда Временное правительство огласило решение о лишении царя свободы и он выбрал местом пребывания Царское Село, считалось, что подобное положение вводится на краткое время. Вскоре состоится отъезд за рубеж. Отправка в Англию представлялась столь близкой, что 7 (20) марта я действительно сказал в Московском Совете, что лично доставлю бывшего царя в Мурманск (где ему предстояло сесть на английский крейсер). Императрица, осведомленная военным министром А. И. Гучковым и генералом Корниловым о планах Временного правительства, с первых дней марта укладывала чемоданы, просила царского врача Боткина сопровождать семью за границу.

В день ареста царя в Могилеве 8 (23) марта британский посол сэр Джордж Бьюкенен передал министру иностранных дел во Временном правительстве П. Н. Милюкову устную ноту британского правительства, сообщая, что его величество король и правительство его величества с радостью предоставят убежище в Англии бывшему российскому императору. Никаких внешних препятствий отъезду царя не было. Возникли внутренние трудности. В общем хаосе, воцарившемся с первых недель революции, правительство еще не совсем овладело административной машиной. Железными дорогами, например, главным образом вольно распоряжались всевозможные союзы и советы. Не представлялось возможности доставить царя в Мурманск, не подвергая его неизбежным и очень серьезным опасностям. По пути можно было попасть в руки «революционных масс», очутившись не в Англии, а в Петропавловской крепости или, хуже того, в Кронштадте. При отъезде в Мурманск попросту могла начаться забастовка и поезд не ушел бы со станции. Поэтому в первые дни революции пришлось откладывать отъезд до более благоприятного с психологической точки зрения времени, когда это можно будет устроить.

Но в определенных английских кругах, особенно среди либералов и лейбористов, намерение британского правительства оказать гостеприимство бывшему русскому государю встретили очень холодно, что выражалось особенно ярко в публикациях «Дейли телеграф». Так или иначе, 10 апреля (по новому стилю) в газетах появилось полуофициальное заявление министерства иностранных дел Великобритании, которое можно понять только как отступление. В объяснение устной ноты 23 марта было сказано, что «британское правительство не настаивает на ранее сделанном предложении предоставить убежище императорской фамилии».

Что значит «не настаивает на ранее сделанном предложении»? Можно подумать, британские власти настойчиво договаривались с российским Временным правительством об отправке императорской семьи в Англию и, не добившись согласия, были вынуждены отступиться от благородного намерения спасти от страшных революционеров двоюродного брата своего собственного короля и любимую внучку королевы Виктории. На самом деле совершенно напротив.

6 (19) марта министр иностранных дел П. Н. Милюков уведомил сэра Джорджа Бьюкенена о намерении Временного правительства отправить бывшего царя с семьей в Англию. Через три дня британское правительство в ответ на три телеграммы согласилось принять императорскую фамилию.

Что было дальше? Вскоре распространилась легенда, согласно которой английское правительство «никогда не отказывалось от приглашения».

Об этом подчеркнуто заявляет Ллойд Джордж в своих мемуарах. Царь с семьей пострадали только от слабости «зависимого от Совета» Временного правительства, не посмевшего принять любезное предложение британского кабинета. Легенду Ллойд Джорджа приняли на ура в русских эмигрантских реакционных кругах. Ослепленная ненавистью революционная демократия не поняла, что честь России требует пролить свет на трагическую судьбу императорской семьи.

Я стараюсь восстановить истину с 1921 года. Но информация из официальных английских источников по-прежнему возлагает ответственность за гибель царя на Временное правительство. Когда сэр Джордж Бьюкенен собрался изложить в собственных воспоминаниях реальные факты, ему пригрозили лишением пенсии за разглашение государственной тайны. Дочь сэра Джорджа, хорошо посвященная в дела отца, подтверждает каждое давно мной написанное и повторенное здесь слово на эту тему.

Хотя Ллойд Джордж теперь откровенней высказывается в мемуарах, всей правды он еще не сказал. По поводу мартовских переговоров излагается лишь полуправда, о летних событиях вовсе умалчивается. Он признает, что к концу марта «нам было все трудней подтверждать обещание». В России против могли выступить крайние революционные круги, английские рабочие партии активно возражали против прибытия бывшего царя в Англию. Наконец, Франция вовсе не собиралась его принимать; Париж советовал Лондону соблюдать осторожность. Посол Великобритании в Париже лорд Берти писал 2 апреля (19 марта): «Не думаю, что бывшего царя с семьей ждут во Франции. Царица не только по происхождению, но и по образу мыслей типичная немка. Она сделает все, чтобы прийти к согласию с Германией». Сама царица, как известно, искренне считала себя англичанкой, однако лорд Берти, несомненно, выражал мнение французских парламентариев и государственных деятелей своего времени. В окружении самого Ллойд Джорджа вовсе не одобряли предполагаемой высылки императорской фамилии в Англию («Дейли телеграф»). Франция, рабочие, российские революционеры помогли британскому премьеру скрыть свое настоящее отношение к этой проблеме. Ему уже не хотелось видеть в Англии царскую семью. Только как ей отказать?

Дадим слово дочери сэра Джорджа Бьюкенена. 28 марта (11 апреля), когда английская пресса официально заявила, что британское правительство больше не настаивает на приглашении царской семьи в Англию, на петроградскую квартиру сэра Джорджа в английском посольстве доставили расшифрованную телеграмму. Прочтя ее, посол изменился в лице.

– Что с тобой? – спросила дочь.

– Кабинет больше не желает приезда царя в Великобританию.

– Почему?

– Боится.

– Чего?

– Беспорядков в стране. Возможны забастовки в доках, на военных заводах и в шахтах, возможно даже «возмущение», если царь приедет в Англию. Мне поручено сообщить Временному правительству, что наше соглашение больше не подтверждается.

Через какое-то время сэр Джордж Бьюкенен получил дополнительную информацию. После доклада Ллойд Джорджа королю проект переезда царской семьи в Англию был решительно отвергнут. Премьер объявил, что страна настроена резко против приезда царя; категорические возражения представителей лейбористской партии могут создать проблемы; в критический военный момент он обязан учитывать общественное мнение, особенно рабочих; угроза императорской семье сильно преувеличена; посол попал под влияние монархических кругов, жаждущих реставрации. Поэтому лондонский кабинет направил своему представителю, аккредитованному при Временном правительстве, распоряжение, смысл которого сводится к следующему: необходимо отозвать приглашение, но соблюсти внешние приличия, представив дело так, будто инициатива отказа исходит от российских властей.

Под давлением Лондона сэр Джордж Бьюкенен начал доказывать, что крайне левые партии и германские агенты воспользовались бы отъездом царя для возбуждения российского общественного мнения против Англии и поэтому лучше выслать Николая II с семьей в Крым. По хитроумному плану Ллойд Джорджа «инициативу отказа» должно было проявить Временное правительство, чтобы английские рабочие и либералы не создали британскому кабинету проблем «в критический военный момент».

К сожалению, решение российского Временного правительства отправить царя за границу не имело ничего общего с мнением английских либералов и лейбористов. Его диктовало внутриполитическое положение, которого мы никак не могли изменить. Нельзя было дольше держать арестованных в непосредственной близости от Санкт-Петербурга. Сами обитатели Александровского дворца только и ждали минуты отъезда. В беседах со мной император постоянно возвращался к этому вопросу, особенно когда я приносил известия от его английской родни.

Между тем ситуация внутри России улучшалась. Правительство взяло в свои руки административную машину в приличном рабочем состоянии; озабоченные другими насущными проблемами уличные толпы теперь гораздо меньше интересовались судьбой царя. Настал благоприятный и безопасный момент для отправки императорской фамилии из Санкт-Петербурга в Мурманск. С согласия князя Львова новый министр иностранных дел Терещенко осведомился у сэра Джорджа Бьюкенена, когда за свергнутым монархом с семьей придет британский крейсер. Одновременно датский министр Скавениус заручился обещанием германских властей, что ни одна подводная лодка не атакует военный корабль с изгнанниками. Мы вместе с сэром Джорджем Бьюкененом с нетерпением ждали ответа из Лондона.

Точно не помню, то ли в конце июня, то ли в первых числах июля с Терещенко встретился глубоко удрученный английский посол. Он принес письмо от высокопоставленного чиновника британского министерства иностранных дел, непосредственно связанного с королевским двором. Сэр Джордж со слезами на глазах, едва владея собой, сообщил российскому министру иностранных дел о решительном отказе английских властей предоставить убежище бывшему императору. Не могу процитировать точный текст письма, прочитанного Терещенко сэром Джорджем. Сам я его не видел. Но могу утверждать, что отказ объяснялся исключительно британскими внутриполитическими соображениями. В письме даже содержалось едкое замечание в адрес российского Временного правительства: британский премьер-министр не считает возможным советовать его величеству пользоваться гостеприимством людей, чьи прогерманские симпатии хорошо известны.

Поэтому, вопреки изначальным намерениям Временного правительства и горячему желанию самой царской семьи ехать в Англию, она отправилась на восток в Тобольск. Мы со своей стороны думали о возможности все-таки выслать ее весной 1918 года за границу через Японию. Судьба распорядилась иначе.

Какой у Временного правительства оставался выбор летом 1917-го? Ситуация вокруг Александровского дворца становилась все неопределеннее и напряженней. Царское Село превратилось в больное для нашей политики место. У большевиков были две основные заботы – Кронштадт и Царское, два противоположных, географически пересекающихся политических полюса. Ленинские агенты старательно работали против Временного правительства, обвиняя нас в контрреволюционной деятельности. Особенно активную агитацию они проводили среди охранявших императорский дворец солдат, деморализуя их всеми возможными способами. Охрана мало-помалу прониклась постоянно внушавшимися подозрениями, что я прекрасно видел, регулярно бывая в казармах. Сгущалась необычайно зловещая атмосфера, с какой мы еще не сталкивались. Все это отнимало у нас реальную силу – Царскосельский гарнизон, на первых порах полностью преданный правительству и по всем признакам готовый ему служить, в котором мы видели опору против разложившегося уже Петрограда.

Ситуацию осложняли активисты-любители из числа монархистов, помогавшие большевистской пропаганде. Для начала они посылали Александре Федоровне таинственные записочки с намеками на скорое освобождение. С одной стороны, неопытность и чистая наивность, с другой – коварство и предательство. В царскосельском гарнизоне заговорили о заговоре, о попытках освободить царя.

Однажды какой-то автомобиль врезался в решетку дворцового сада. Естественно, все Царское Село закричало об измене: царя хотели похитить! Машина собиралась прорваться к подъезду! Пришлось выставить совершенно бесполезный пост у пролома в решетке.

Тянуть больше было нельзя. Царскую семью следовало отправить подальше, в какое-нибудь тихое место, которое в любом случае было очень трудно отыскать в России в то время. «Летом, – писал князь Львов, – правительство пришло к заключению, что дальнейшее пребывание императорской фамилии в окрестностях Санкт-Петербурга более недопустимо. Надо было переселить ее в другое место. Все переговоры по этой неотложной проблеме поручили Керенскому».

Я принялся отыскивать подходящее для содержания арестованных место.

Предполагал сначала устроить их где-нибудь в центре России, скажем в имениях великих князей Михаила Александровича или Николая Михайловича, с которым даже обсуждал подобный проект. Сразу выяснилось, что крестьяне настроены очень недоброжелательно. Невозможен был самый факт перевоза царя в те места через плотно населенные центральные губернии с крупными промышленными городами, через районы с тяжелыми сельскохозяйственными проблемами. Царю очень хотелось отправиться в Крым, на чем сосредоточились все его надежды, может быть, даже больше, чем на отъезд в Англию. Туда один за другим направлялись его родственники, прежде всего вдовствующая императрица. Собственно говоря, съезд в Крыму представителей свергнутой династии уже начинал вызывать беспокойство. Кроме того, стоял нерешенный вопрос – как провести царский поезд через всю Россию с севера на юг.

Почему я выбрал Тобольск, не намного, в конце концов, дальше Крыма? Некоторые монархисты утверждали (а может быть, и по сей день утверждают), что единственной причиной подобного выбора стало желание «отплатить царю той же монетой», отправив его в Сибирь, куда в прежние времена ссылали революционеров. На самом деле до Тобольска можно было доехать по северной дороге, минуя густонаселенные районы. Что касается стремления к мести, то какая необходимость организовывать переезд в Тобольск, когда до Петропавловской крепости или, еще лучше, до Кронштадта рукой подать.

Тобольск я предпочел исключительно потому, что он был действительно изолирован, особенно зимой. Город с зажиточным, выражаясь на прежний лад, довольным судьбой населением стоял в стороне от железных дорог, имел небольшой гарнизон и был лишен промышленного пролетариата. Вдобавок я знал о прекрасном тамошнем зимнем климате и вполне подходящем губернаторском доме, где императорская семья могла устроиться с определенным комфортом.

Эти соображения пришли мне в голову довольно любопытным и случайным образом. В 1910-х годах друзья нашей семьи уехали в Тобольск, где глава семейства получил пост губернатора. Тобольск неожиданно вспомнился вместе с услышанными в детстве рассказами, снимком губернаторской жены и дочки, сидящих в зимний день на тройке перед подъездом резиденции. Подумав о Тобольске, я уточнил свои детские воспоминания с помощью комиссара Временного правительства, ответственного за бывшее министерство императорского дома, П. Н. Макарова и члена Думы Вершинина – двух человек, которым я доверял полностью, – направив их на место в надежде получить подробные сведения с учетом интересов императорской семьи.

Наконец, когда приблизительная дата отъезда была назначена, я поговорил с императором в ходе одного из своих регулярных визитов в Царское Село, описал нелегкую ситуацию в Санкт-Петербурге, предложил готовиться к отъезду. Конечно, сообщил об отказе британского правительства, только не уточнил, куда их повезут, посоветовав лишь сполна запастись теплой одеждой. Он очень внимательно меня выслушал. Я начал заверять его, что беспокоиться нечего, переехать необходимо в его собственных интересах и всех членов семьи, а он вдруг проницательно посмотрел на меня и сказал: «Я не опасаюсь. Мы верим вам. Если вы говорите, что это необходимо, значит, так и есть… – И повторил: – Мы вам верим». Наши взгляды встретились. Возможно, в моих глазах читалось удовлетворение: царь, так редко веривший другим, переживший предательство приближенных, теперь выражает доверие тому, кого его жена совсем недавно желала увидеть повешенным.

Разумеется, он проявлял ко мне доверие не только в тот раз, и я не однажды видел под маской монарха лицо несчастного одинокого человека.

Очень хорошо помню первое посещение императорского семейства. Было это где-то в середине марта во время моей первой инспекции недавно организованной охраны дворца. Я обошел все постройки, обсудил текущие дела с комендантом, инспектором охраны, потом попросил обер-гофмаршала графа Бенкендорфа предупредить царя о своем желании повидать его и императрицу. Старый аристократ с моноклем в глазу, согласно этикету, обещал доложить его величеству. Вскоре вернулся, торжественно провозгласив: «Его величество милостиво согласился принять вас». В своих глазах он всегда был и по-прежнему оставался обер-гофмаршалом императорского двора, видя во мне простого министра, явившегося представиться его императорскому величеству.

Честно признаюсь, вовсе не равнодушно я ожидал первой встречи с Николаем II. В прошлом с его именем было связано слишком много жестоких и страшных событий, я боялся не совладать с собой, не преодолеть свои тайные чувства. Тем не менее, сильно надеялся проявить к императору в беседе строжайшую корректность, и ничего более. Шагая по нескончаемо длинному коридору, невольно старался сдерживать эмоции.

Наконец мы с графом дошли следом за вестовым до комнат, отведенных царским детям. Здесь гофмаршал вновь обратился к церемониалу, оставил меня перед закрытой дверью, пошел докладывать. Потом распахнул обе створки со словами: «Его величество приглашает вас». Мое настроение вдруг совершенно изменилось. Хватило нескольких секунд, нескольких шагов по комнате навстречу императору. Из дверей приемной, открытых Бенкендорфом, я сразу увидел за дверью в смежную комнату всю императорскую семью. Они собрались чуть левее от двери за круглым столом у окна, сбившись в растерянную встревоженную кучку. От нее довольно нерешительно отделился мужчина среднего роста с военной выправкой и, сдержанно, слабо улыбнувшись, шагнул ко мне. Это был император. Дойдя до дверей, он смущенно замешкался, словно не зная, что делать, не зная, что сделаю я, как себя поведу. Встречать меня, как положено хозяину, или ждать от меня первых слов? Протягивать ли руку?

Я инстинктивно в мгновение ока оценил ситуацию: семья в смятении, испуганная свиданием с глазу на глаз со страшным революционером, переживающая мучительно тяжелое положение Николая II. С ответной улыбкой я шагнул к нему, протянул руку, по обыкновению кратко представился: «Керенский», как всегда делал при первой встрече. Николай II ответил рукопожатием, мигом оправился от смущения, вновь улыбнулся, повел меня к семье.

Дочери и маленький цесаревич с нескрываемым любопытством пристально меня разглядывали. Александра Федоровна, стоя на месте, напряженная, враждебно настроенная, надменная, властная, непримиримая, медленно, нехотя подала руку. Мне со своей стороны не сильно хотелось ее пожимать; наши ладони едва соприкоснулись.

Я сразу понял, насколько различаются по характеру и темпераменту царь и царица. Видел перед собой женщину волевую, умную, властную, теперь ожесточенную и неуравновешенную. Поистине поразительно, что в краткие мгновения мне открылись психологические последствия трагедии, которая долгие годы разыгрывалась в дворцовых стенах. Первое впечатление об императрице не изменилось после наших немногочисленных дальнейших встреч.

Завершив обмен приветствиями, я осведомился о здоровье членов семьи, сообщил, что заграничные родственники живо интересуются их судьбой, добавил, что сразу же передам все послания, какие они захотят им отправить. Узнал, нет ли у них каких-нибудь жалоб и нужд, попросил ничего не бояться, не беспокоиться, полностью доверяя Временному правительству.

Затем мы с императором прошли в соседний зал, где я повторил, что он в полной безопасности, хотя к тому времени к нему окончательно вернулось привычное бесстрастное спокойствие. Он спросил о военной ситуации, пожелал нам успеха в решении новой нелегкой задачи. (Все лето бывший царь чрезвычайно интересовался войной, читал газеты, расспрашивал каждого посетителя.) Некоторые члены царского дома говорят, будто слышали, что я при первой встрече особенно старался оправдать наложенное на него Временным правительством наказание, уговаривая больше не опасаться крайних мер. Я ничего такого не помню, хотя вполне мог сказать нечто подобное.

Теперь после ужасов большевистского террора трудно даже представить, что Николай II, сидя на престоле, казался чудовищем, прозванным – подумать только! – Николаем Кровавым. Какая ирония звучит теперь в этих словах! С тех пор мы повидали утопивших в крови всю Россию «героев», вышедших из народа, из интеллектуальной элиты, которые без колебаний приносят в жертву собственных братьев…

Я вовсе не утверждаю, будто большевизм оправдывает царизм. Напротив, царизм породил большевистскую тиранию. Причина в царизме; беды, с которыми по сей день борется моя родина, только следствие.

Тем не менее, я вполне убежден, что красный террор вынуждает нас или вынудит в скором будущем пересмотреть вопрос о личной ответственности Николая II за несчастья и катастрофы во время его царствования. По крайней мере, я уже не вижу в нем «бесчеловечного зверя», каким он еще недавно казался. В любом случае сегодня лучше представляются человеческие аспекты его действий, выясняется, что он боролся с терроризмом без всякой личной злобы. Разве его с колыбели не держали в полной изоляции от народа? О слезах и страданиях миллионов людей ему было известно только из документов и справок о принятых правительством мерах во имя порядка и мира.

Кроме того, царю с детства внушали, что его личные интересы и интересы страны одинаковы. Вспомним, он непоколебимо верил, что без самодержавия России не существует. Рабочие, крестьяне, расстрелянные студенты были для него истинными врагами народа, далекими, чужими, даже, собственно, не людьми, а отвлеченными понятиями, цифрами, которые надо свести к нулю ради мира и благополучия миллионов верноподданных.

Безусловно, все казни, совершавшиеся при старом режиме, обращаются в ничто по сравнению с потоками крови, пролитыми большевиками. Видя сегодня, что ни отличное образование, ни жизнь в народной среде, ни высокие социалистические идеалы, ни исчерпывающий политический и общественный опыт не способны убить в человеческом существе примитивного зверя с жаждой власти, триумфа, которую утоляют лишь слезы, кровь и страдания женщин и детей, мы готовы признать, что Николай II не был лишен ни доброты, ни жалости, хотя проявлению этих чувств препятствовало его окружение и традиции самодержавия.

В ходе последующих визитов в Александровский дворец я постоянно открывал, разгадывал человеческие черты под маской императора и, возможно, добрался до сути. Это был человек крайне замкнутый, сдержанный, недоверчивый, бесконечно презирающий прочих. Не слишком умный, посредственно образованный, на удивление лишенный жизненной силы, он совершенно, даже инстинктивно не разбирался ни в людях, ни в жизни. Его полное равнодушие к окружающему миру ошеломляет. Можно сказать, что он никого не любил, никого не ценил, ничему не удивлялся. Такое безразличие к происходившему вокруг придавало его облику и поведению нечто автоматическое, неестественное. Присмотревшись к его лицу, я все больше и больше видел в нем маску. Под улыбкой, под обворожительным взглядом скрывалось что-то мертвое, ледяное, бездна одиночества, пучина отчаяния… Подобные люди становятся мистиками, страстно жаждут небесной жизни, поэтому земные дела не волнуют их, а утомляют, порой раздражают. Возможно, земные блага слишком быстро и легко ему доставались.

Исследуя живую маску, я начинал понимать, почему бразды правления с такой легкостью выскользнули у него из рук. Он до конца нес «бремя власти», но отказался за него бороться, не имея никакого желания править. Власть, как все мирское и поэтому утомительно скучное, угнетала его, досаждала, не радовала. Он спокойно бросил скипетр, чтобы возделывать сад. Действительно, как говорил Дубенский, царь оставил престол, словно сдал командование эскадроном, сбросил имперский пурпур, как в юности сбрасывал, переодеваясь, парадный мундир.

Теперь его заинтересовала возможность вовсе не носить мундира, стать простым гражданином, свободным от ответственности и обязательств. Безо всяких душевных страданий – по его словам, «на то воля Божья», – он стал вести буржуазный образ жизни. И правда, люди, которые близко с ним общались в период «ареста», единодушно утверждали, что все это время бывший император в принципе оставался в спокойном и даже веселом расположении духа, словно радуясь новому положению. Он колол дрова, складывал маленькие поленницы по всему парку, вскапывал цветочные клумбы и овощные грядки, катался с детьми в лодке, гулял с ними, читал вслух по вечерам. Тяжелая ноша свалилась с его плеч, он просто чувствовал себя свободней и легче!

Но жившая рядом с ним женщина, напротив, страдала от утраты власти, не могла забыть о своем изменившемся положении, была не в состоянии смириться с арестом. Неуравновешенная, истеричная, морально убитая, но сильная, гордая, страстная, привязанная к мирским благам бывшая императрица изводила окружающих своими страданиями и отчаянием, ненавистью и возмущением. Такие женщины никогда ничего не забывают, никогда ничего не прощают.

Во время следствия над близкими царице людьми (Вырубова, Распутин, Воейков и прочие) пришлось принять меры по предотвращению сговора бывшего императора с женой относительно ответов на вопросы или, лучше сказать, давления царицы на мужа. На время следствия они были разлучены, видясь только на людях. Я объяснил императору причину подобной «жестокости», обещав свести к минимуму неприятности и постороннее вмешательство.

Все шло спокойно; все, с кем я разговаривал, отмечали благотворное влияние разлуки с женой на царя. Он стал живее, радостнее, увереннее в себе. Замечу кстати, что, узнав от меня о возможном процессе против императрицы, он принял известие абсолютно спокойно, лицо его даже не дрогнуло. Только сказал: «Что ж, я никогда не поверю, что Аликс может быть замешана… Есть какие-нибудь доказательства?» Я сказал, что пока не знаю.

В плену у большевиков в ожидании казни Николай II проявил почти сверхчеловеческое самообладание и смирение. Для него это была Божья воля. Он до конца остался обреченным, который знает, что он обречен. «За что бы я ни брался, ничего не выходит, такой я невезучий. Человек в любом смысле бессилен. 6 мая (день рождения Николая II) день Иова скорбящего… Сколько раз я говорил о себе словами Иова: «…ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Так Николай когда-то давно жаловался Столыпину.

Глава 11

Переезд

Макаров и Вершинин вернулись из Тобольска в середине июня, дали благоприятный отзыв, и вскоре началась подготовка к отъезду.

Даже члены Временного правительства в большинстве своем не представляли, куда перевозят царскую семью. Кроме меня, о тобольском плане были осведомлены только три человека, три члена правительства князя Львова. После первого большевистского мятежа 3 (16) июля состав его почти полностью изменился, князь Львов ушел в отставку, и новый кабинет никогда не обсуждал вопроса о переезде императорской фамилии. Однако в то время административная машина работала вполне надежно, что позволяло нам тайно устроить абсолютно все необходимое для отъезда, о котором стало известно лишь после того, как семья императора покинула Царское Село.

Отъезд состоялся в ночь на 1 августа. Около одиннадцати вечера я после заседания кабинета отправился в Царское, чтобы присутствовать при отправке и лично за всем проследить.

Первым делом я вместе с полковником Кобылинским зашел в казарму к солдатам, которым предстояло ехать в Сибирь. Вот как впоследствии сам полковник Кобылинский описывал этот визит следователю: «Мы с Керенским пошли в 1-й батальон, и он сказал солдатам: «Вы здесь охраняли царскую семью. Теперь будете охранять ее в Тобольске, куда ее переводят по приказу Временного правительства. Помните: лежачих не бьют. Ведите себя вежливо, не хамите». Точно так же он говорил с 4-м батальоном. Перед самой отправкой Керенский еще раз обратился к солдатам: «Не забывайте, это бывший император. Ни он, ни его семья ни в чем не должны испытывать лишений».

Не могу утверждать, будто в казармах все были довольны. Слух об отъезде императорской фамилии уже распространился, и новость не нравилась очень многим. Несколько частей гарнизона находились под сильным влиянием экстремистской пропаганды, считая, что правительство чересчур снисходительно к бывшему царю.

Пока я ходил по казармам, во дворце завершались последние приготовления. Выносили багаж, грузили в автомобили.

В ночь перед дальней дорогой я под свою ответственность разрешил царю свидеться с братом, великим князем Михаилом. Мне пришлось присутствовать при их прощании. Оба были заметно и глубоко взволнованы первой встречей после падения монархии. Долго молчали, не находя слов. Потом завязался обрывистый разговор с короткими незначительными фразами, характерными для таких кратких свиданий. Как Аликс? Как матушка? Куда ты теперь? И так далее. Они стояли друг перед другом, неловко переминаясь с ноги на ногу, время от времени хватая друг друга за руку, за пуговицу… Наконец стали прощаться. Кто мог подумать, что братья видятся в последний раз?

Великий князь Михаил хотел повидать детей, но я не мог позволить, визит его и так затянулся, время нас поджимало.

В ту долгую, бессонную, беспокойную, беспорядочную ночь цесаревич чересчур разыгрался и возбудился. Без конца бегал из дальних комнат в наше крыло, любопытствуя, что происходит в рабочем кабинете царя.

Летели минуты, все было готово, а поезд не выходил. Целая ночь беспокойства, сомнений, колебаний. Железнодорожники тянули с формированием и отправкой состава, раздавались загадочные телефонные звонки, задавались вопросы… Время шло, начинало светать. Состав пришел лишь на заре. Нам оставалось только сесть в машины и направиться к находившейся неподалеку станции Александровская, где ждал поезд.

Конечно, порядок выезда из дворца был детально установлен заранее, но, как всегда бывает при отъезде, возникла некоторая сумятица. В тот момент я впервые увидел в рыдавшей взволнованной Александре Федоровне мать и жену. Перевозбужденные дети не слишком переживали.

Наконец все было готово. Настал печальный момент прощания с теми, кто оставался. Расселись по заранее распределенным местам. Казаки окружили кортеж во главе с моим автомобилем, следом за которым шел царский. Солнце уже светило, когда мы отъехали от дворца, но город еще спал.

Подъехали к поезду, сверили списки отъезжающих, в последний раз попрощались.

Поезд тронулся…

Царскую семью сопровождали в Тобольск тридцать девять свитских и два представителя Временного правительства – П. М. Макаров и В. М. Вершинин. Военным комендантом был еще полковник Кобылинский, которому слишком ретивые монархисты устроили невыносимую жизнь, объявляя тюремщиком царя, проклятым ставленником Керенского, хотя император в своем дневнике назвал его своим «последним другом».

Мои представители описали переезд царя с семьей в Тобольск в путевом журнале, который я буду пространно цитировать далее, как до сих пор не опубликованный исторический документ.

«Путевой журнал транспортировки бывших императора и императрицы с детьми под вооруженной охраной из Александровского дворца в Царском Селе в Тобольск

1 августа 1917. К 6 часам утра бывший император Николай Александрович, бывшая императрица Александра Федоровна, их дети – Алексей Николаевич, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия Николаевны – доставлены в автомобилях под вооруженной охраной и личным наблюдением министра-председателя А. Ф. Керенского к поезду № 1, поданному под вооруженной охраной к станции Александровская Северо-Западной железной дороги. Их разместили в подготовленном для них спальном вагоне Международной компании. Сопровождающие – князь В. А. Долгоруков, И. Л. Татищев, графиня Гендрикова, г-жа Шнейдер, мсье Жильяр – посажены в другой вагон. Поезд отправился в 6 часов. В 10 часов семье бывшего императора и сопровождающим подали кофе. В 13 часов бывшей императрице и Алексею Николаевичу подали полдник в купе, а бывший император завтракал с дочерьми в вагоне-ресторане. В 15.30 лица, которым Временное правительство поручило препроводить бывших государей на новое место жительства, а именно комендант Александровского дворца полковник Кобылинский, назначенный Временным правительством комиссар бывшего министерства императорского дома Макаров, член Думы Вершинин, проинформировали бывшего императора о конечном пункте назначения, напомнили о правилах наблюдения в дороге, одобренных министром-председателем, согласовали с ним время установленной правилами ежедневной получасовой прогулки.

В 17 часов семье бывшего императора подан чай. В 19.15 поезд остановился неподалеку от станции Тимошкино Северной железной дороги, и бывший император в сопровождении детей и свиты совершил тридцатиминутную прогулку под охраной 1-й стрелковой роты в присутствии полковника Кобылинского, помощника комиссара Макарова, члена Думы Вершинина. Бывшая императрица по собственной воле в прогулке участия не принимала.

В 20 часов бывшей императрице и Алексею Николаевичу подан обед в купе, а остальные члены семьи бывшего императора и сопровождающие обедали в вагоне-ресторане.

2 августа. Завтрак, полдник, чай, обед поданы, как накануне. Члены семьи бывшего императора совершили получасовую разминку в 17.30 за станцией Свеча Северной железной дороги, в которой бывшая императрица вновь отказалась участвовать.

3 августа. Завтрак, полдник, чай, обед поданы, как накануне. За станцией Кунгур Пермской железной дороги бывший император с детьми в 18.55 совершили получасовую прогулку.

4 августа. Завтрак, полдник, чай, обед, как обычно. Получасовая прогулка бывшего императора с детьми состоялась на полустанке 16 Пермской железной дороги. На полустанке 18 поезд встретили заместитель командующего Омским военным округом прапорщик Немчинов, полковник Осипов из транспортных войск и лейтенант Головацкий, которые будут сопровождать поезд до конечной станции.

В 23.10 состав прибыл на станцию Тура у тюменской пристани, где уже ожидал пароход «Русь». Пересадка со станции Тюмень на пристань и со станции Тура на причал совершалась под охраной тюменского штурмового батальона. По прибытии семья бывшего императора с сопровождающими доставлена на пароход, размещена в пассажирских каютах 1-го класса.

5 августа. В 3 часа пароход «Русь» отправился от тюменской пристани к Тобольску. Завтрак, полдник, чай, обед поданы членам семьи бывшего императора в обеденном зале 1-го класса. Прогулка под обычной охраной совершилась в 14.35 на пристани Космаково.

6 августа. Завтрак, полдник, чай, обед по обычному расписанию. Обычная получасовая прогулка в 10.45 под Трахтаиром. В 16.30 «Русь» подошла к тобольскому причалу речной и торговой Западно-Сибирской компании. На причал прибыли заместитель комиссара Тобольской губернии Ланитин, комендант Тобольского гарнизона подполковник Кузмин, другие местные официальные лица. Пирс охраняла тобольская 701-я пехотная нестроевая рота.

Поскольку полковник Кобылинский, заместитель комиссара Макаров и член Думы Вершинин, ознакомившись с предварительными приготовлениями, признали их неудовлетворительными, требующими доработки, пересадка с парохода отложена. На ночь пароход выведен на середину реки.

7 августа. Завтрак, полдник, чай, обед по обычному расписанию. На ночь пароход выведен на середину реки.

8 августа. Завтрак, полдник, чай, обед, как обычно. С 14.30 до 17.30 прогулка по реке Тобол, получасовое гулянье по берегу под обычной охраной в присутствии полковника Кобылинского, члена Думы Вершинина, заместителя командира Омского дивизиона Немчинова. На ночь пароход выведен на середину реки.

9 августа. Питание, как обычно. С 12.35 до 14.20 прогулка императора с детьми по реке, полчаса ходьбы по берегу. На ночь пароход отведен на середину реки.

10 августа. Питание, как обычно. Прогулки не было из-за плохой погоды. На ночь пароход выведен на середину реки.

11 августа. Питание, как обычно. В 14.35 пароход отправился на прогулку по реке Тобол, остановился в семи километрах за городом, где император с детьми (кроме Алексея Николаевича и Марии Николаевны, по причине недомогания оставшихся на борту) совершили обычную получасовую прогулку. На ночь пароход выведен на середину реки.

13 августа. В 8 часов утра бывший император, Алексей Николаевич, Ольга, Мария и Анастасия Николаевны пешком, а бывшая императрица с Татьяной Николаевной в автомобиле доставлены с парохода «Русь», пришвартованного у причала речной и торговой Западно-Сибирской компании, в приготовленные для них квартиры в доме бывшего губернатора. Переезд совершался в присутствии полковника Кобылинского, члена Думы Вершинина, дежурных офицеров, под охраной пехоты.

Подписи».

В. М. Вершинин представил журнал бывшему императору для ознакомления. Тот его просмотрел, ставя на полях пометку «прочел» и латинское N вместо подписи. Правительственные представители попросили подтвердить точность, и он добавил: «с подлинным верно».

В личном дневнике царя путь из Царского Села в Тобольск описан следующим образом:

«1 августа. Поместились всей семьей в хорошем спальном вагоне Международного общества. Залег в 7.45 и поспал до 9.15 ч. Было очень душно и пыльно – в вагоне 26 градусов. Гуляли днем с нашими стрелками, собирали цветы и ягоды. Едим в ресторане, кормит очень вкусно кухня Восточно-Китайской ж.-д.

2 августа. Гуляли до Вятки. Та же погода и пыль. На всех станциях должны были по просьбе коменданта завешивать окна, глупо и скучно!

3 августа. Проехали Пермь в 4 ч. и гуляли за г. Кунгуром вдоль реки Сылва по очень красивой долине.

4 августа. Перевалив Урал, почувствовал значительную прохладу. Екатеринбург проехали рано утром. Все эти дни часто нагонял нас эшелон со стрелками – встречались, как со старыми знакомыми. Тащились невероятно медленно, чтобы прибыть в Тюмень поздно – в 11.30 ч. Там поезд подошел почти к пристани, так что пришлось только спуститься на пароход. Наш называется «Русь». Началась перегрузка вещей, продолжавшаяся всю ночь. Бедный Алексей опять лег Бог знает когда! Стукотня и грохот длились всю ночь и очень помешали заснуть мне. Отошли от Тюмени около 6 ч.

5 августа. Плавание по р. Туре. Спал мало. У Аликс, Алексея и у меня по одной каюте без удобств, все дочери вместе в пятиместной, свита рядом в коридоре; дальше к носу хорошая столовая и маленькая каюта с пианино. II класс под нами, а все стрелки 1-го полка, бывшие с нами в поезде, сзади внизу. Целый день ходили наверху, наслаждаясь воздухом. Погода была серая, но тихая и теплая. Впереди идет пароход Министерства путей сообщения, а сзади другой пароход со стрелками 2-го и 4-го стрелковых полков и с остальным багажом. Останавливались два раза для нагрузки дровами. К ночи стало холодно. Здесь на пароходе наша кухня. Все залегли рано.

6 августа. Плавание по Тоболу. Встал поздно, так как спал плохо вследствие шума вообще, свистков, остановок и пр. Ночью вышли из Туры в Тобол. Река шире, и берега выше. Утро было свежее, а днем стало совсем тепло, когда солнце показалось. Забыл упомянуть, что вчера перед обедом проходили мимо села Покровского – родина Григория. Целый день ходили и сидели на палубе. В 6.30 ч. пришли в Тобольск, хотя увидели его за час с четвертью.

На берегу стояло много народу, значит, знали о нашем прибытии. Вспомнил вид на собор и дома на горе. Как только пароход пристал, начали выгружать наш багаж…»

Важная запись в дневнике бывшего императора:

«Забыл упомянуть, что вчера перед обедом проходили мимо села Покровского – родина Григория». Всего несколько слов! Он забыл упомянуть, но хорошо помнил и знал из верного источника, что им предстоит проехать мимо родной деревни Распутина, о чем сам «человек Божий» предупреждал царицу. Возможно, пророчество было неясным, неточным, туманным, невразумительным – это не имело значения. Императрица твердо верила, что даже мертвый Распутин руководит ею, оккультной силой направляя на «мученический путь».

Еще раз царь с царицей, двигаясь весной 1918 года в машине по раскисшему в грязь снегу в Екатеринбург к своей гибели, проехали через Покровское, где под окнами дома Распутина им пришлось пересаживаться на лошадей.

По другому редкостному совпадению тобольскую епархию во время пребывания в городе императорской фамилии возглавлял епископ Гермоген, известный в кругу российского духовенства тем, что по выданной лично им и архимандритом Феофаном «рекомендации» Распутин проник в окружение царицы. Со временем глубоко осознав всю порочность «святого черта», Гермоген принялся энергично разоблачать «старца», даже ударил его, сосланный за подобное преступление на покаяние в литовский монастырь по официальному императорскому приказу. Теперь, преклонив колени перед мощами святого Иоанна Тобольского, выставленными по прихоти Распутина для публичного поклонения вопреки мнению Священного Синода, самый яростный враг «святого», преследуемый за это царицей, молил Бога «о здравии и долголетии Николая и Александры»…

Для Гермогена бывшие государи продолжали царствовать даже под арестом, и он всеми силами старался их утешить.

Невозможно без глубокого сожаления читать воспоминания Булыгина[14] о разнообразных попытках освобождения царской семьи. Поразительное сочетание наивности и неопытности бывшей фрейлины Маргариты Хитрово, молодых московских и петербургских офицеров, с непростительным хладнокровным предательством таких людей, как Соловьев (зять Распутина – снова!). Даже после смерти «наш Друг» по-прежнему толкал императорскую фамилию в могилу.

«Надо сказать, – пишет дочь Боткина, личного врача Николая II, – монархисты пытались освободить его величество, не вникая в детали политической обстановки в Тобольске, даже не представляя себе географического положения города. Московские и санкт-петербургские организации направляли в Тобольск и Тюмень множество своих членов, которые месяцами разъезжали в ужасных условиях под вымышленными именами, страдая от безденежья и всевозможных лишений. Но все попадали в одну и ту же ловушку – в группу под руководством отца Алексея и его доверенного фаворита лейтенанта Соловьева, рассчитывавших на доверие чересчур наивных монархистов… Соловьев сознательно старался уничтожить императорскую фамилию, создав с этой целью в Тюмени стратегический пункт, куда прибывали приезжие, попадая к нему в руки и предоставляя возможность передавать ценные сведения в Санкт-Петербург и Москву».

Хорошим примером истинной преданности и отсутствия всякого здравого смысла служит путешествие фрейлины Маргариты Хитрово.

Снова процитирую дочь доктора Боткина: «Однажды ко мне в больницу (в Царском Селе) пришла фрейлина, мадемуазель Хитрово, когда-то служившая в госпитале вместе с их высочествами, слепо преданная императорской фамилии. «Я еду в Тобольск, – сообщила она, – билет уже куплен, выезжаю завтра, но чтобы не возбуждать подозрений, делаю вид, будто хочу поклониться мощам св. Иоанна Тобольского. Туда многие едут молиться. Почему бы и мне не поехать?»

Описав переполох в Тобольске, связанный с приездом и арестом девушки, г-жа Боткина замечает: «Она вела себя так, словно нарочно к этому стремилась. Отправилась, буквально набитая письмами, по пути отправляя родственникам открытки с сообщением: выгляжу теперь стройнее, все переложила в наволочку от подушки; или: население благоприятно настроено, подготовка идет без труда. И так далее».

Что же это за подготовка шла без труда?

Осуществлялся ребяческий заговор по освобождению императорской семьи. Хитрово ехала далеко не одна. Там собирались другие молодые люди, столь же воодушевленные, столь же неопытные. До правительства дошли сильно преувеличенные слухи, так что пришлось заняться расследованием. Серьезной опасности не обнаружилось, дело было закрыто.

Если я более или менее подробно рассказываю о деле Хитрово, то лишь потому, что оно типично для молодых энтузиастов, не способных «помочь» государям. Живя в Санкт-Петербурге, Москве, они питали непоколебимое убеждение, что, «кроме царской стражи, в Тобольске все до последнего – монархисты. Там есть настоящая организация, готовая нас поддержать, и необходимый транспорт».

Но, приехав в Тобольск, они видели, что «монархистами» можно назвать лишь немногих сочувствующих представителей среднего класса, «готовая поддержать» их организация чисто бойскаутская, в городе нет не только «необходимого транспорта», а даже лошадей! Так рассказывает о рухнувших надеждах другой полный рвения юноша, поехавший зимой 1917/18 года «спасать» семью императора. На деле выяснилось, что население «абсолютно равнодушно» к судьбе царя.

Точно так же, как в Царском Селе, как в Пскове, царь с царицей в Тобольске вновь оказались одни средь бушующего океана, в самом ужасающем одиночестве. Их беспомощность перед судьбой слегка скрашивало немногочисленное общество безгранично преданных людей, пожертвовавших ради них своей жизнью… Но хотя в дни величия они не сумели завоевать сердца и любовь окружающих, приближаясь к подвалу дома Ипатьева, по пути на Голгофу, обрели в глазах всего света новое величие – духовное величие мученической гибели…

И у преддверия могилы

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов!

Здесь, перед неописуемым ужасом страшной кончины, я опускаю перо. Официальный следователь Соколов открыл всему миру то, что большевики надеялись скрыть навсегда.

Н. А. Соколов вел следствие прямо на месте казни в 1919 году, когда Урал находился в руках Белой армии Колчака. Он был убежденным монархистом. Кое-кто сомневается в точности изложенных Соколовым фактов жестокого убийства императорской семьи. К несчастью, это правда. Следователь оказался прав, совершенно прав. Какое-то время спустя это вдруг подтвердили сами большевики.

В конце 1921 года в Екатеринбурге (переименованном в Свердловск в честь убийцы императора) вышла книга под названием «Рабочая революция на Урале». Одна статья в ней написана председателем Екатеринбургского Совета П. М. Быковым. Опубликованная под заглавием «Последние дни последнего Романова», она содержит «свидетельства товарищей, более или менее причастных к событиям, связанным с императорской фамилией, или игравших активную роль в захоронении трупов».

Экземпляр книги попал за границу, она была опубликована в Праге в «Архивах русской революции». К сожалению, Соколов к тому времени умер, так и не узнав из статьи Быкова, насколько его личные заключения совпадают с реальными фактами, которые большевики с таким старанием хотели навеки похоронить в заброшенных уральских шахтах.

Глава 12

Тобольск и комиссар Яковлев

Тем временем, 13 (24) августа, в день прибытия императорской семьи в дом тобольского губернатора, никто не предвидел дальнейших событий. Вдали от революционных центров среди мирного патриархального населения сибирского городка жизнь «пленников» потекла тихо, уютно, весьма однообразно. Они проводили время в доме, в саду, бывали по праздникам в храме, однако в отсутствие других прихожан. В доме давали детям уроки, устраивали чтения вслух, дамы занимались рукоделием, играли в безик, дети разыгрывали спектакли, царь беседовал с солдатами охраны, в саду и во дворе кололи дрова, дети играли, зимой катались на санках… «Первый период ареста, длившийся около полутора месяцев, был, пожалуй, лучшим для семьи, – писал следователь Соколов. – Всем распоряжался полковник Кобылинский, не подчинявшийся местным властям. Центр его еще не отозвал. С первых дней шла спокойная жизнь без тревожных волнений». Мирное существование нисколько не нарушил приезд комиссара Временного правительства. Назначенный на эту очень тяжелую ответственную должность В. С. Панкратов, старый революционер, просидевший тринадцать лет в одиночной камере Шлиссельбургской крепости и на двадцать семь лет сосланный в Сибирь, обращался с императорской семьей в высшей степени уважительно и заботливо, даже привязался к детям, особенно к великой княжне Марии. Бесконечными сибирскими вечерами бывший царь с детьми с интересом слушали рассказы Панкратова о его приключениях во время долгой сибирской ссылки.

Разумеется, время от времени возникавшие конфликты с солдатским комитетом бывшего императорского конвоя болезненно напоминали семье о ее нынешнем положении. Батальон то и дело демонстрировал недовольство слишком «мягким» отношением Панкратова и полковника Кобылинского к «арестованным». Впрочем, внешние события мало отражались на течении жизни в губернаторском доме, даже долгое время после большевистского государственного переворота. Тобольск, в зимнее время почти полностью отрезанный от ближайших крупных центров – Екатеринбурга на Урале, Омска в Западной Сибири, – перешел под власть большевиков только через четыре с половиной месяца после переворота в Санкт-Петербурге. На какое-то время о Тобольске и обитателях губернаторского дома словно забыли. Императорская семья не пострадала от террора, бушевавшего в первые месяцы большевистской контрреволюции.

Режим, установленный при Временном правительстве, оказался в Тобольске так прочен, что большевистские агенты, направлявшиеся туда екатеринбургскими властями, были вынуждены запасаться фальшивыми документами. Первым делом пропагандисты старались деморализовать членов местного Совета, расколовшееся большинство которого во главе с президиумом выступало против новой «революции». Кроме того, они расшатывали дисциплину в частях, охранявших царскую семью. Отчасти большевики преуспели. Первыми пострадали комиссар Временного правительства Панкратов со своим заместителем. 27 января (9 февраля) 1918 года они передали свои полномочия полковнику Кобылинскому и, не дожидаясь приказа из столицы, покинули Тобольск. В феврале из Москвы последовало распоряжение выдавать «членам семьи Романовых» исключительно «солдатский паек» и позволять затрачивать из «личных денег» не более 600 рублей на человека в месяц. «Солдатский паек» был только началом, но обитателей губернаторского дома уже одолевали мрачные предчувствия.

Вот выдержки из написанных в Тобольске писем царицы г-же Вырубовой.

«Я много читаю, уношусь мыслями в прошлое, столь богатое прекрасными дорогими воспоминаниями. Господь не оставляет тех, кто Его любит, верит в бесконечное милосердие. Он нам помогает, когда мы ждем помощи меньше всего, и спасет несчастную страну. Надо верить и терпеливо ждать».

«Вяжу малышу пару чулок, они у него совсем износились. Помнишь, зимой я вечно вязала чулки? И теперь вяжу для всех нас. Папа носит панталоны с бесчисленными заплатками. Девочки ходят в рваных рубашках».

«О, Господи, спаси Россию! Так день и ночь вопиет душа моя к Богу. Это единственная моя мысль. О, Боже, как страдает наша бедная родина! Знаешь, я все сильнее и горячее люблю несчастную отчизну, раздираемую изнутри и терзаемую врагом».

«Вот, жених идет[15]. Выйдем навстречу ему. Сбросим грязные одежды, отряхнем земной прах, очистимся телом и духом, возвысимся над суетной жизнью! Все низменное суетно. Коснемся земли перед нами. Идет Владыка мира, преклонимся перед Его крестом!»

«Жених пришел» как раз в конце марта (начале апреля) 1918 года.

Как мы увидим, в апреле разгорелась и завершилась борьба за голову царя, которая шла не в Тобольске, даже не в Екатеринбурге, а гораздо дальше – в Москве, а может быть, между Кремлем и Берлином.

Для меня внезапная суета вокруг губернаторской резиденции, завершившаяся через два с половиной месяца чудовищной бойней в подвале екатеринбургского дома Ипатьева, остается единственной загадкой, которую еще предстоит разгадать в деле об уничтожении царской семьи. Для чего был направлен в Тобольск чрезвычайный комиссар В. В. Яковлев, наделенный неограниченными полномочиями, которому предстояло доставить царя в Москву (или дальше)? Предопределялась ли его трагическая неудача двойной игрой тех, кто его послал, или, лучше сказать, борьбой между определенными группировками, определенными личностями? Мы до сих пор не имеем надежных документальных свидетельств, которые позволили бы ответить на эти вопросы.

Но вернемся в Тобольск. Прошло четыре месяца после ленинского государственного переворота, когда позабытый на первых порах сибирский городок вдруг стал предметом слишком пристального внимания Москвы, Екатеринбурга и Омска. Сначала начали прибывать снабженные фальшивыми документами представители областного Исполкома Уральского Совета. Среди них оказался рабочий Авдеев, впоследствии назначенный первым «комендантом» дома Ипатьева. Вскоре, 11 (24) марта, из Омска прибыл мрачный язвительный комиссар Дуцман. Он устроил тайный наблюдательный пункт в доме, расположенном напротив губернаторского. Сразу за ним из Омска в Тобольск отправилась первая рота красноармейцев под командованием двух офицеров, Демьянова и Дегтярева. Началось срочное «перераспределение власти»: демократический городской совет и земство были ликвидированы, антибольшевистский Совет распущен. Прошли новые выборы, естественно с преобладанием большевиков. Председателем Совета был избран шофер-матрос Хохряков, приехавший из Екатеринбурга с Авдеевым. Тут из Екатеринбурга прибыла вторая красноармейская рота. Ею командовал Заславский, который приказал захватить губернаторский дом. Под предлогом, что царь готовится бежать, он потребовал заключения царской семьи в местной тюрьме или отправки на принудительные работы. Между двумя ротами разгорелся жестокий конфликт. Омская одержала победу. Екатеринбургской не удалось захватить бывшего царя. Во время этих событий 9 (22) апреля в Тобольск приехал чрезвычайный комиссар из Москвы В. В. Яковлев, бывший морской офицер, революционер, в сопровождении особого воинского отряда численностью в 150 человек и телеграфиста, который обеспечивал связь со столицей по прямому проводу. Он имел неограниченные полномочия вплоть до расстрела на месте при неповиновении.

Ясно, что те, кто посылал Яковлева в Тобольск, – официальный «мандат» ему выдал Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК), – отлично понимали необычайную трудность и опасность его миссии. В любом случае можно было легко и просто перевезти бывшего царя с семьей из Тобольска в Екатеринбург с помощью роты Заславского или Дегтярева. Однако в Екатеринбург из Москвы пришло следующее сообщение: Яковлев с конным конвоем из заводских рабочих направляется в Тобольск для доставки бывшего царя с семьей в Екатеринбург.

Двойная игра Яковлева очевидна. Но чего он добивался?

Большевик П. М. Быков, бывший председатель Исполкома Уральского Совета, дает на первый взгляд приемлемое объяснение истории с переправкой бывшего царя.

«Вопрос о положении Романовых в Тобольске и возможности их освобождения рассматривался на закрытых совещаниях партийных и областных советских организаций в феврале 1918 года. Товарищам сообщили о прибытии в Тобольск офицеров, о существовании в городе организации с целью освободить Романовых, после чего вопрос рассматривался еще внимательнее. В начале марта президиум областного Совета решил предложить ВЦИК перевезти Романовых в Екатеринбург. Не дожидаясь ответа из центра, решено было отправить в Тобольск делегацию для рассмотрения реального положения дел на месте и принятия первых мер для переправки императорской фамилии».

История о «возможности освобождения» удовлетворила простых неосведомленных воинствующих большевиков и общественность, но не членов Исполкома областного Совета. Им было известно, что не совершается никаких серьезных попыток заняться освобождением бывшего царя, что связным между Тобольском, московскими и петербургскими монархистами служит зять Распутина Б. Соловьев, который держит в курсе всех событий местную ЧК. Пусть царица верила соловьевским байкам о «трех сотнях офицеров», которые собираются прибыть в Тюмень для спасения царской семьи. ЧК прекрасно знала, что ни на Урале, ни в Сибири, ни во всей России нет ни единого офицерского монархического полка. Народное вооруженное выступление против большевистской диктатуры развернулось позже, в ноябре 1918 года, превратившись в Сибири после путча адмирала Колчака из демократического в реакционное Белое движение, возможно, с реальной целью восстановить монархию. Но в начале весны 1918 года не существовало противников, из-за которых большевистским вождям пришлось бы перепрятывать бывшего царя подальше.

С другой стороны, если взглянуть на состав президиума Исполкома Уральского Совета, окажется, что двое из пяти его членов, Сафаров и Голощекин, прямо связаны с Кремлем. Оба приехали в Россию с Лениным в пресловутом «пломбированном вагоне». Сафаров был очень близок с Лениным, а Голощекин со Свердловым, первым председателем ВЦИК, дружба которого с Лениным не вызывает сомнений. Председатель Исполкома Уральского областного Совета Белобородов тоже был старым воинствующим большевиком, другом Голощекина и Сафарова. Можно предположить, будто эта троица решила столь важный вопрос, как судьба бывшего царя, на свой страх и риск, вопреки распоряжениям Ленина и Свердлова? Очевидно, нет.

Согласно Быкову, вопрос впервые встал на «закрытом» заседании местного партийного руководства. Потом Голощекин, областной военный комиссар, от имени Уральского Совета обратился в Москву за разрешением перевезти царскую семью в Екатеринбург под надзор президиума областного комитета. ВЦИК – значит, Ленин и Свердлов – дал согласие. Императорская фамилия передавалась в ведение областного Исполкома.

Одновременно в Тобольск ехал комиссар Яковлев с инструкциями, о которых не должны были знать в Екатеринбурге! В чем дело? Дело в том, что беспокойство большевиков насчет низложенного царя было вызвано не жалкими попытками монархистов, а последствиями почетной капитуляции перед германским императором. Фактически именно во время переговоров в Брест-Литовске, в тот самый момент, когда немцы после энергичного отказа Троцкого подписать «позорный мир» пригрозили Ленину новым наступлением, в Екатеринбурге вдруг начались «закрытые обсуждения положения бывшего царя». «Если немцы атакуют, у нас сил не хватит, их надо слушаться» – так реалист Сталин кратко охарактеризовал ситуацию. 18 февраля (1 марта) в Брест-Литовске был заключен мир. Немцы временно стали истинными хозяевами если не во всей России, то, во всяком случае, в Кремле. Можно ли верить легенде, будто в секретных статьях мирного договора предусматривалась высылка царя, членов его семьи и всех родственников германского происхождения в рейх? Весьма сомнительно.

На вопрос, не для того ли ехал в Тобольск комиссар Яковлев, определенно отвечу – нет. Барон Карл фон Ботмер, один из ближайших сотрудников графа Мирбаха, первого германского дипломатического представителя при Ленине, красноречиво писал в мемуарах: если бы мы потребовали выдачи царской семьи, «Россия исполнила бы просьбу, как и все прочие, без единого слова».

В мае 1935 года журнал «Berliner Monatshefte» напечатал статью Курта Ягова, посвященную отношению союзнических властей и германского правительства к Николаю II после отречения. В статье был опубликован ряд новых документов из архивов германского министерства иностранных дел. Ягов утверждает, что Германия не имела возможности заступиться за царя, считая его судьбу «вопросом внутренней российской политики» и опасаясь, как бы большевики не заподозрили ее в контрреволюционных замыслах. Вот один из самых убедительных документов, приведенных Яговом.

Король Дании Кристиан Х, получив от своего министра из Санкт-Петербурга тревожные вести о царской семье, сразу после подписания Брестского мира обратился к Вильгельму II как родственник Николая II с просьбой прийти на помощь императорской фамилии. Вильгельм отклонил просьбу. 4 (17) марта 1918 года датскому королю был направлен следующий ответ (прежде не публиковавшийся):

«Последние сведения относительно семьи русского царя, которые ты мне любезно сообщил, произвели на меня сильное впечатление. Располагая ими и всей поступавшей в последнее время информацией о ситуации в России, я очень хорошо понимаю, почему тебя так заботит судьба царской семьи, твоей родни. Несмотря на все оскорбления и тяжелейший ущерб, нанесенный мне и моему народу теми, кто во всех других отношениях были нашими друзьями, я с чисто человеческой точки зрения не могу не сочувствовать царской семье и сделаю все, что в моих силах, чтобы семья русского императора жила в безопасности и в достойных условиях. Но в сложившихся обстоятельствах непосредственно им помочь не могу, поскольку любое требование с моей стороны и со стороны моего правительства только усугубит положение царской семьи. Русское правительство плохо к этому отнесется, истолковав как намерение вернуть царей на престол. Поэтому, к сожалению, не вижу никакой возможности чем-нибудь помочь в этом деле. Пока все действия стран Антанты встречались с подозрением. По-моему, единственный практический путь – запрос скандинавских стран российскому правительству. Благодаря их нейтралитету легче будет поверить, что ими движут исключительно гуманные мотивы, а не политические интересы».

Кайзер Вильгельм действовал под влиянием личной обиды на того, кто еще недавно был для него «милым Ники». Со своей стороны император Николай даже под арестом не питал дружеских чувств к «милому Вилли». Когда бывший вместе с ним в Тобольске князь Долгоруков сообщил, что, по слухам, Германия требует от большевиков его выдачи, он возмутился: «Даже если это делается не для того, чтобы в полном смысле меня обесчестить, для меня это серьезное оскорбление». Но кроме личных чувств присутствовали и государственные соображения. К. Ягов утверждает, что германское правительство пыталось в апреле добиться через советского представителя в Берлине Иоффе «максимального смягчения» режима содержания императорской семьи. В ответ Иоффе заверил Берлин, что против членов императорской фамилии никаких мер приниматься не будет и всем необходимым они в принципе обеспечены.

Исключался ли царь из числа членов семьи? Внимательно исследуем даты и кое-что сопоставим. Сначала переговоры о судьбе царской семьи велись лишь при посредничестве советского представителя в Берлине и длились до приезда в Москву графа фон Мирбаха. Граф был принят в Кремле 11 (24) апреля. А 9 (22) апреля в Екатеринбург прибыл чрезвычайный кремлевский комиссар Яковлев с отрядом. На встречах с большевиками граф Мирбах немедленно поставил вопрос об императорской семье. Первый представленный им сохранившийся документ – адресованный в Берлин доклад – датирован 14 (27) апреля. 13 (26) апреля в 3.30 утра Яковлев спешно увез из Тобольска царя. Граф Мирбах особо подчеркнул в докладе, что не заступался за «германских принцесс». Яковлев же срочно увез царя, не обращая внимания на нездоровье цесаревича, не думая о царице – «германской принцессе» – и ее дочерях.

Абсолютно очевидно, что ленинский чрезвычайный комиссар был направлен в Тобольск с политической миссией. С какой? То ли ему поручили до прибытия в Москву графа Мирбаха выполнить настоятельную просьбу Берлина, то ли хотели поставить графа Мирбаха перед фактом нового поворота в жизни бывшего императора.

Собственно, если власти Германской империи действительно решили считать положение бывшего императора Николая II внутриполитическим российским вопросом, большевики этого могли не знать и бояться демонстрации «монаршей солидарности» в день приезда в Москву всемогущего германского представителя. Зачем же двойная игра Яковлева в Екатеринбурге? Можно было прямо выдать бывшего царя «революционному пролетариату» уральской столицы или попросту «ликвидировать», исключив любые случайности.

Загадка остается неразгаданной. Но повторю: появление Яковлева в Тобольске наводит на мысль, что сразу после заключения Брестского мира в Москве началась какая-то борьба вокруг судьбы бывшего царя, и Ленин по неким соображениям согласился, по крайней мере для видимости, на отправку бывшего царя в Москву, а возможно, и дальше. Если вспомнить, что президиум Уральского областного Совета стал требовать пересылки бывшего царя в Екатеринбург в начале марта, а Яковлев в конце марта – начале апреля уже формировал на юге Урала особый отряд, придется заключить, что переговоры о судьбе бывшего императора шли еще до бесед с Иоффе в апреле. Добавим, что гораздо позже, в июне, в разговоре графа Кюльмана с тем же Иоффе затрагивалась тема поездки Яковлева в Тобольск. «В принципе, – заявил Иоффе, – решено доставить царскую семью в Москву». В тот же день, 9 (22) июня, фон Кюльман уведомил об этом императора Вильгельма. В апреле «взбунтовался» Уральский Совет, поторопив Яковлева везти царя в Москву. Однако в июне было невозможно осуществить этот план, по объяснению Иоффе, из-за захвата чехословаками железных дорог, хотя путь на Москву в тот момент оставался свободным. Впрочем, мы еще увидим, как велась психологическая подготовка к уничтожению бывшего царя и всей его семьи. А пока вернемся в Тобольск к чрезвычайному комиссару Яковлеву.

Следователь Соколов очень точно выяснил обстоятельства появления комиссара в Тобольске, подтвержденные Быковым.

«Яковлев приехал в Тобольск вечером 22 апреля, остановился в доме Корнилова. В тот вечер не предпринимал ничего, было слишком поздно. Утром 23 апреля первым делом встретился с Кобылинским. Представился «особоуполномоченным», предъявил документы. Бумаг было три: во-первых, приказ ВЦИКа на имя Кобылинского, во-вторых, обращение к гарнизону, в-третьих, мандат на имя Яковлева. Два первых документа требовали от Кобылинского и солдат полного подчинения приказам чрезвычайного комиссара, наделенного правом расстрела на месте за неповиновение. Третий подтверждал, что ему поручена миссия чрезвычайной важности.

Кроме Кобылинского, эти документы за подписями Свердлова и Аванесова видел Мундель. Их свидетельства полностью совпадают. Ни в одной бумаге цель чрезвычайно важной миссии Яковлева не уточнялась. Кобылинскому он не сказал ни слова. Тот, ничего не зная, решил, что Москва послала комиссара в Тобольск взамен назначенных Временным правительством».

Но полковник Кобылинский ошибся в своем предположении. 10 (23) апреля Яковлев пришел в губернаторский дом и объявил ему, что хочет видеть бывшего царя. Когда его проводили к Николаю II, вел себя абсолютно корректно. В целом особоуполномоченный ВЦИКа произвел на всех очень хорошее впечатление тактичностью, воспитанностью, доброжелательным отношением к бывшему императору. Кроме Николая II, Яковлев пожелал видеть лишь цесаревича, сильно в тот день страдавшего от приступа гемофилии. Войдя в комнату больного, московский посланец долго внимательно его разглядывал, вышел, сразу вернулся, продолжив осмотр. По мнению присутствовавших при этой сцене, он словно хотел убедиться в подлинности болезни сына императрицы. В первые три дня комиссар не интересовался царицей и царскими дочерьми. После посещения бывшего императора Яковлев посвятил целый день беседам с солдатами охраны и вышеупомянутыми представителями омских и екатеринбургских большевиков.

11 (24) апреля он вновь посетил больного наследника. Долго сидел у постели, расспрашивал о его состоянии. Из комнаты цесаревича отправился прямо на телеграф, долго говорил с Москвой по прямому проводу, посадив за аппарат собственного телеграфиста. Вечером провел продолжительную беседу с Комитетом караульного батальона. Полковник Кобылинский в тот же вечер узнал от друзей, что Яковлев объявил Комитету о приказе ВЦИКа срочно увезти царя из Тобольска. И действительно, утром 12 (25) апреля он пришел к полковнику Кобылинскому, известив, что увозит царя, и выразив желание поговорить с тем наедине. Стоит отметить, что в ответ на вопрос, когда он вернется за другими членами семьи, комиссар ответил: «Ну, на дорогу у нас (с царем) уйдет дня четыре-пять, я задержусь еще на несколько дней, так что вернусь через полторы-две недели». Полковник Кобылинский сразу заподозрил, что царя перевозят в Москву.

В 2 часа Яковлев отправился с полковником Кобылинским в губернаторский дом. Камердинер Волков проводил их к императору.

«Яковлев, – говорит Волков, – сказал, что хочет побеседовать с императором с глазу на глаз (подтверждаю под присягой). Я ответил, что доложу императору, как он решит. Император был с императрицей в гостиной, смежной с приемной. Туда прошли Яковлев с Кобылинским. Он снова повторил свою просьбу. Императрица сказала: «Что это значит? Я тоже желаю присутствовать». Не могу сказать, испытывал ли Яковлев какие-то затруднения, просто бросил: «Останьтесь!» Потом обратился к императору и объявил: «Завтра я должен вас увезти». Тут я вышел и больше ничего не слышал».

Кобылинский рассказывает: «Вот слова Яковлева, обращенные к одному императору: «Имею честь еще раз официально сообщить вам, что я являюсь здесь чрезвычайным уполномоченным центральных высших властей, прислан из Москвы Президиумом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и полномочия мои заключаются в том, что я должен увезти отсюда вас и вашу семью. Но так как Алексей Николаевич болен, то я, переговорив с Москвой, получил приказ выехать с одними вами». – «Я никуда не поеду!» – резко бросил император. «Прошу не возражать, – продолжал Яковлев. – Я должен выполнить миссию, возложенную на меня. Если вы отказываетесь ехать, я должен или воспользоваться силой, или отказаться от возложенного на меня поручения. Тогда могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека. Со мной же вы можете быть спокойны. За вашу жизнь я отвечаю своей головой. Если вы не хотите ехать один, можете ехать с кем хотите. Завтра в четыре утра выезжаем».

Обитатели губернаторского дома поняли: отъезд решен бесповоротно. Куда же? В Москву. Зачем? Может быть, немцы хотят, чтобы бывший император ратифицировал своей подписью мирный договор, заключенный в Брест-Литовске 18 февраля (1 марта)? Наименее вероятное, самое фантастическое предположение насчет цели поездки. Однако именно оно считалось наиболее достоверным. «Я не подпишу, пусть лучше отрубят мне правую руку», – заявил царь после ухода Яковлева. Но Александра Федоровна не верила в твердость мужа. Она уже сочла своим долгом не оставлять его одного с большевиками и немцами. Она поедет с Николаем II, который для нее оставался «самодержцем всея Руси». Поедет… только как можно бросить больного Алексея? Сын был для нее дороже всего на свете, дороже мужа и собственной жизни. В душе Александры Федоровны шла жестокая борьба между долгом матери и императрицы. Победила императрица. Свидетелем этой борьбы стал Пьер Жильяр, воспитатель цесаревича.

«Она расхаживала, ломая руки, разговаривала сама с собой. Император уезжает, бормотала императрица. Ночью его увезут одного. Этого нельзя допустить. Я не могу отпустить его в такой момент. Чувствую, его силой хотят принудить к чему-то дурному. Заставят подписать какую-то подлость под угрозой расправиться с нами в Тобольске, как при отречении в Пскове. Заставят подписать в Москве мир. Немцы требуют, зная, что действителен только мир, подписанный царем. Мой долг не допустить этого, не оставлять императора. Бороться лучше вместе, вдвоем терпеть мученичество. Но невозможно бросить Алексея! Он слишком болен. Я ему нужна. Что будет с ним без меня?»

«Она была не в состоянии даже пяти минут оставаться на месте, – продолжает Жильяр, – ходила взад-вперед по комнате в предельном напряжении. И повторяла: «Отъезда не будет. Я уверена, сегодня на реке начнется ледоход, отъезд волей-неволей отложится. Это даст нам время выйти из ужасающей ситуации. Если для этого нужно чудо, оно обязательно произойдет!» Татьяна, помолчав, сказала: «Но, мама, если папе все-таки придется уехать, нужно, однако, что-нибудь решить». Императрица долго не отвечала, продолжая взволнованно шагать по комнате. Потом обратилась ко мне, повторив уже сказанное, словно ожидая от меня подтверждения, что отъезд не состоится. Я сказал, что Татьяна права, следует все обдумать и принять решение. Если она считает своим долгом сопровождать императора, мы все здесь самым тщательным образом позаботимся об Алексее. Нерешительность долго терзала ее. Точно помню фразу, которую она повторяла: «Впервые в жизни не знаю, что делать. До сих пор Бог всегда мне указывал путь. А сегодня не знаю, что делать, не получаю никаких указаний». Вдруг она вскрикнула: «Впрочем, знаю, что делать: ехать с ним. Не могу отпустить его одного. Вы здесь присмотрите за Алексеем». Царь вернулся с прогулки, она бросилась к нему навстречу. «Я тебя одного не пущу. Еду с тобой!» – «Как пожелаешь», – сказал император. Они заговорили по-английски, я вышел».

В 3.30 утра 13 (26) апреля ленинский чрезвычайный комиссар со своим личным конвоем выехал из спавшего еще Тобольска с бывшим русским императором, которого сопровождали жена, дочь Мария, князь В. Долгоруков, придворный врач Боткин и трое слуг. Траурный кортеж на полной скорости помчался по ужасной в весеннюю распутицу дороге, переправился через реку, рискуя, что треснет лед, едва успевая менять лошадей (от Тобольска до тюменской железнодорожной станции 285 верст). Говорят, будто кто-то пустился в погоню за яковлевским конвоем, стараясь загнать его в ловушку.

Что же происходило в действительности? Бывшая императрица и прочие обитатели губернаторской резиденции заблуждались насчет цели отъезда, но все прочее правильно угадали. Яковлев получил задание далеко увезти царя с Урала, не заезжая и не останавливаясь в Екатеринбурге. Он наверняка дал понять своим пленникам, что дальнейшее ему отлично известно. Полковник Кобылинский после отъезда бывшего царя был очень доволен и весел, говорил: «Ни о каком суде не может быть речи, никто их не будет судить, отправят прямо из Москвы в Петербург, в Финляндию, в Швецию, в Норвегию». Ясно, можно было лишь строить гипотезы насчет доставки в Москву. Князь Долгоруков, например, утверждал, что их везут в Ригу. Возможно, их даже не собирались везти дальше Москвы. Среди большевиков и конвойных солдат накануне отъезда прошел слух, якобы со слов самого Яковлева, что царя отправляют в Москву, чтобы отдать под трибунал. Никому в Тобольске комиссар не открыл истинной цели перемещения императорской семьи.

Многие убежденные скептики могут даже спросить, действительно ли царя собирались доставить в Москву? Лишь один факт точно известен: бывший царь с семьей оказались в Екатеринбурге не по воле комиссара Яковлева, а вопреки указаниям, которые он получил в Москве от Ленина и Свердлова.

Однако, поскольку те, кто противостоял Яковлеву в Екатеринбурге, были тесно связаны с самими Лениным и Свердовым, не остается сомнений в том, что либо Кремль вел двойную игру, либо в ближайшем окружении Ленина противоборствовали две тенденции и сторонники уничтожения императорской семьи своевременно снабжали своих единомышленников на Урале информацией, помогая им организовать сопротивление официальным приказам Кремля, то есть исполнителю этих приказов – Яковлеву. Оба предположения правдоподобны. Лично мне наиболее вероятным кажется первое: всю игру вел сам Ленин руками Свердлова. Граф Мирбах прибыл в Москву – бывший царь увезен из Тобольска. По пути из Тобольска в Тюмень и Екатеринбург надо было решить вопрос о жизни или смерти бывшего царя, царицы, их детей и свиты. Принято решение: смерть.

В борьбе с Екатеринбургом у Яковлева не оставалось ни единого шанса на победу. Президиум областного Исполкома с легкостью организовал спектакль с участием «возмущенного уральского революционного пролетариата», действуя в согласии с Кремлем или с определенными кремлевскими персонажами. За пределами близкого круга, посвященного в тайные замыслы кремлевской парочки, простые уральские большевики искренне верили, будто изменник Яковлев задумал нарушить отданный ему в Москве приказ доставить царя в Екатеринбург. Вспомним: за три недели до его приезда в Тобольск туда пришла рота Заславского, крайне враждебно настроенного к царю. А сразу после отъезда императора в город направили роту Бусяцкого. Со своей стороны Яковлев, чтобы уравновесить влияние, наладил связи с комитетом полка, пришедшего из Царского Села. И добился определенного равновесия, но лишь в Тобольске. Стоило ему оттуда уехать, началась решительная схватка.

Быков, приводя в упомянутой выше книге официальную советскую версию атаки на Яковлева, признанного изменником, пишет: «Накануне отъезда в городе распространился слух, будто Яковлев, вопреки решению центра, собирался доставить Романовых не на Урал, а в Москву. Поведение Яковлева, уже возбудившего множество подозрений, заставило уральцев прислушаться к этим слухам. По их инициативе было созвано заседание Исполнительного комитета. На том заседании Яковлеву было выражено общее недоверие и принято решение при необходимости атаковать его роту в пути, заставив выдать Романовых».

Действительно, Яковлев на полной скорости мчался из Тобольска в Тюмень, преследуемый двумя врагами – Заславским и Бусяцким. «Незадолго до Иевлева появился Заславский с небольшим отрядом пулеметчиков. С другой стороны роту Яковлева преследовали уральцы под командованием Бусяцкого. Последние остановились уже в Бачалине. О Яковлеве у них сложилось четкое мнение: они считали его ненадежным, сразу задумав заставить его выдать императорскую фамилию. Возмущенный Яковлев, не дожидаясь нападения уральцев, вызвал заместителя Бусяцкого, велел его арестовать. Однако не возникло никакого конфликта. Яковлев его освободил. Что касается Заславского, тот воздержался от нападения, предпочтя прямо требовать доставки Романовых в Екатеринбург».

17 (24) апреля конвой Яковлева прибыл на тюменскую железнодорожную станцию. Там ждал специальный поезд до Екатеринбурга.

Яковлев уже знал, что царя хотят везти в Екатеринбург. И снова, как в Тобольске при больном цесаревиче, посадил за аппарат собственного телеграфиста, связавшись по прямому проводу с Москвой. Не Яковлев, а Москва решала, какой линии поведения надо придерживаться. Совершив ночью последнюю бесплодную попытку уговорить свой конвой проехать через Екатеринбург без остановки, Яковлев на рассвете 15 (28) апреля повернул с потушенными огнями на Омск и Челябинск. Он посадил под арест Авдеева, будущего коменданта дома Ипатьева, представлявшего в поезде отряд Заславского. Но прибывший со своим отрядом в Тюмень Бусяцкий предупредил об этом екатеринбургские власти, и президиум вступил в открытую борьбу с Яковлевым, специальным сообщением объявив его «изменником делу революции» и поставив «вне закона» за попытку освобождения бывшего царя. Областной съезд Уральской коммунистической партии в тот же день принял голосованием резолюцию с требованием немедленно расстрелять Романовых.

Так послушный исполнитель указаний Ленина и Свердлова превратился в опасного заговорщика, решившего восстановить монархию. Отныне все власти и все население Урала, Сибири, России обязано было ловить обвиняемого в тяжком политическом преступлении.

Ночью 15 (28) апреля поезд Яковлева наконец остановился на маленькой станции неподалеку от границы Западной Сибири. Яковлев сменил локомотив и на всех парах помчался в Омск, откуда снова поговорил с Москвой по прямому проводу.

Какой странный изменник, поставленный вне закона! Местные советские власти, возбуждавшие против него «революционный гнев», по-прежнему считали Яковлева «особоуполномоченным», не подчинявшимся им.

Только получив по прямому проводу приказ Кремля прекратить всякое сопротивление, Яковлев снова направил свой поезд к Уралу и утром 17 (30) апреля прибыл на станцию Екатеринбург-II. Члены президиума Уральского областного Совета явились встречать Николая II. Бывшего императора с императрицей, их дочь Марию и свиту повезли в открытых автомобилях без всякой охраны к дому Ипатьева. (Кстати заметим, владелец реквизированного для царской семьи дома был прямым потомком того Ипатьева, на землях которого стоял монастырь, где 304 года назад скрывался до своего избрания на московский престол юный Михаил Романов.)

Что стало с «изменником революции», бывшим морским офицером и комиссаром Яковлевым? Судьба его вновь подтвердила, что действовал он не на свой страх и риск, а постоянно поддерживал прямую связь с Москвой. Вечером по прибытии Николая II в Екатеринбург, 17 (30) апреля, областной Исполком, по свидетельству Быкова, провел заседание в присутствии Яковлева.

«Он пришел на заседание в сопровождении нескольких товарищей и тобольской охраны. Исполком заслушал доклады Заславского и Авдеева. Они обвиняли Яковлева в недопустимом «верноподданническом» отношении к Романовым как в Тобольске, так и в пути, потребовали немедленно обыскать поезд, разоружить охрану, арестовать Яковлева. На обвинения Яковлев отвечал, что, несмотря на полученный из Москвы приказ доставить Романовых в Екатеринбург, решил пока сообщить ВЦИКу о своих опасениях по поводу транспортировки Романовых через Урал, так как получил от Я. М. Свердлова устное распоряжение всеми силами их охранять, а действия в Тобольске Заславского и Авдеева убедили его, что они готовятся к покушению на жизнь членов царской семьи.

Яковлев представил Уральскому Совету записи своих телеграфных переговоров с Москвой. Из содержания телеграмм следовало, что он, не доверяя Уральскому Совету и стараясь уберечь Николая Романова, просил у ВЦИКа разрешения увезти бывшего царя в свои родные места в Уфимскую губернию, спрятав его там на какое-то время в горах в известном ему месте. Естественно, ВЦИК отклонил предложение.

Яковлев будто бы не решился ехать прямо в Екатеринбург, опасаясь атаки Заславского, и повернул на Омск (через Куломзино и Челябинск).

Объяснение поворота на Омск явно нелепое – от Тюмени до Екатеринбурга лишь несколько часов по железной дороге. А там Заславского уже можно было не опасаться. Кстати, зачем кружить по Уралу, добираясь до Екатеринбурга, если он действительно с самого начала туда собирался? Возможно, Яковлев показал телеграмму, в которой просил разрешения увезти бывшего царя на Южный Урал в Уфу, но тогда это была вторая запись разговора из Омска, когда ему стало ясно, что он до Москвы не доедет.

Яковлев наверняка не уехал бы живым из Екатеринбурга, если б президиум Исполкома точно не убедился, что комиссар исполнял письменные и устные приказы Свердлова, всемогущего ленинского фаворита. Однако он отправился в Москву 18 апреля (1 мая) не только невредимым, но и с документом, который подтверждал завершение его миссии по доставке бывшего царя с женой и дочерью на место назначения. Позже, после приезда в Москву, Яковлев, избежав наказания за измену, получил важный пост комиссара Волжско-Уральского фронта во время Гражданской войны. Там перешел на сторону противников большевиков, был арестован и, говорят, расстрелян, во всяком случае исчез бесследно.

Соображения, по которым Кремль послал Яковлева в Тобольск, останутся тайной, пока историки не получат доступа к архивам советского правительства. При условии, что в этих архивах документы сохранились полностью. Отметим еще один странный факт: во всех опубликованных по сей день в Берлине сведениях, связанных с историей русской императорской семьи при большевиках, нет ни слова о Яковлеве, о его поездке в Тобольск, о доставке императора в Екатеринбург. Граф Мирбах был в курсе всех перемещений «германских принцесс», но ничего не писал в Берлин о том, что царя поселили в доме Ипатьева, о чем он не мог не знать, так как летом 1918 года германский посол в Москве пользовался услугами гораздо более совершенной и мощной службы политической разведки, чем у Дзержинского.

Глава 13

Приготовление к смерти и подготовка к убийству

Перевод императорской фамилии в дом Ипатьева, названный «домом особого назначения», означал решительный триумф сторонников уничтожения всех Романовых. Известно, что в июне–июле 1918 года в Екатеринбурге, Алапаевске, Перми и Санкт-Петербурге были расстреляны все находившиеся в РСФСР члены династии, независимо от пола и возраста.

Первым разделались с братом бывшего царя Михаилом, который добровольно отказался от престола и свободно жил в Перми в гостинице под надзором местной ЧК. Убийство великого князя Михаила Александровича послужило, так сказать, репетицией будущей драмы, психологической подготовкой зарубежного общественного мнения к убийству бывшего царя.

Дело уже началось. В ночь с 12 на 13 (25–26) июня в гостиницу «Королевская» явились трое вооруженных мужчин и приказали немедленно проводить их к великому князю. После бурных объяснений Михаила Александровича с его секретарем Брайаном Джонсоном увезли на автомобиле «в неизвестном направлении».

В Москву немедленно полетела телеграмма, опубликованная утром в газетах, с сообщением о «похищении монархистами» великого князя и начавшихся розысках. И не только о розысках! В окружении великого князя был полковник Знамеровский, приехавший вместе с ним из Гатчины. Узнав 13 (26) июня о «похищении монархистами» Михаила Александровича, полковник очень обрадовался, зная, что в пермской тюрьме уже готова камера для великого князя. Радость оказалась недолгой: Знамеровского арестовали вместе с другими общавшимися с великим князем людьми и через месяц расстреляли. В напечатанном в газетах списке казненных (в то время большевики еще оглашали имена своих жертв) рядом с фамилией полковника Знамеровского было указано: за участие в похищении бывшего великого князя Михаила Александровича.

В ночь после убийства бывшего царя, его семьи и свиты в Алапаевске на Урале была уничтожена целая группа членов семьи Романовых, и председатель Уральского областного комитета Белобородов 18 (31) июля телеграфировал:

«Москва. Двум адресатам: Совету народных комиссаров; председателю ВЦИК Свердлову.

Петроград. Двум адресатам: Зиновьеву, Урицкому.

Алапаевскому Исполкому стало известно о нападении утром 18-го неизвестного отряда на дом, где содержались Игорь Константинович, Константин Константинович, Иван Константинович, Сергей Михайлович и Палей. Несмотря на сопротивление охраны, арестованные похищены. С обеих сторон есть жертвы. Начато расследование».

Можно ли не поверить официальному сообщению, где даже упоминается о жертвах среди охраны? Сколько еще «монархистов» сгинуло в подвалах ЧК в отместку за эти «жертвы»? Заметим, что в телеграмме Белобородова ничего не сказано о судьбе сестры императрицы, именующейся в приказах «сестрой Елизаветой» и «похищенной» вместе с великими князьями. Впоследствии на месте казни были найдены только ее останки. Гораздо позже, в 1921 году, бывший председатель Екатеринбургского Совета Быков писал в своей первой статье (уничтоженной по приказу Дзержинского) об убийстве императорской фамилии:

«Надо заметить, что в официальных советских сообщениях не оглашался вовремя полный список арестованных в связи с казнью членов семьи Романовых. Было объявлено только о казни бывшего царя; что касается великих князей, сообщалось об их побеге или о похищении неизвестными. Аналогичные сведения касались жены, сына и дочерей Николая, переправленных «в надежное место».

И дело не в замешательстве местных Советов. Исторические факты свидетельствуют, что наши Советы – областной, Пермский, Алапаевский – действовали смело, открыто, решив уничтожить всех близких к трону. Больше того, исследуя ныне эти события как исторические факты, надо признать, что уральские Советы, расстреляв бывшего царя и действуя по отношению к прочим Романовым на свой страх и риск, естественно, старались отодвинуть на второй план казнь императорской семьи и бывших великих князей.

Это давало возможность приверженцам монархии говорить о спасении некоторых членов семьи. Для подавления всяких слухов областной Совет зимой 1918 года опубликовал официальное сообщение о казни Михаила Романова».

Совершенно ясно, что не только бывший царь, но и все великие князья были убиты по приказу из Москвы, а вовсе не по решению местных Советов, якобы принимавшемуся на свой страх и риск. Достаточно сказать, что во главе так называемых монархистов, похитивших великого князя Михаила, стоял чекист Мясников, позже эмигрировавший за границу. Или вспомнить, что всех Романовых убивали точно так же, как великого князя Михаила, одинаковым способом уничтожали следы преступления и останки, причем местное население абсолютно ничего не знало о казнях.

Вернемся к убийству великого князя Михаила. Произошло оно почти за месяц до гибели бывшего царя, в тот момент, когда, по утверждению Курта Ягова, основанному на документах германского министерства иностранных дел, большевики занимались психологической подготовкой Берлина к убийству царской семьи, запуская для этого за границу пробные шары. Внимание искусственно сосредоточивалось на смертельной опасности, якобы грозившей царской семье в случае «чехословацкого мятежа» на Урале. В действительности в тот момент еще не было никакой реальной опасности, сообщение с Екатеринбургом оставалось свободным. Но 8 (21) июня, то есть в момент подготовки большевиками убийства великого князя Михаила, граф Мирбах телеграфировал в Берлин: «Сегодня я открыто объявил Чичерину, что слышал, будто царская семья пострадает во время боев за Екатеринбург. Если эти сведения, вызывающие огромное возмущение в широких кругах, неточны, я не понимаю, почему большевики в собственных интересах их не опровергнут. Чичерин слабо возразил, что сейчас ходит масса ложных слухов, опровергать которые каждый раз бессмысленно».

Под влиянием этой телеграммы Мирбаха и доходивших из Москвы слухов фон Кюльман 9 (22) июня представил императору Вильгельму конфиденциальный доклад:

«Развитие событий на Урале, к несчастью, оправдывает худшие предположения о судьбе императорской фамилии. Сегодня я говорил об этом с российским представителем Иоффе.

Он сказал, что не имеет новых сведений на этот счет, однако опасается худшего. Сообщение между Екатеринбургом и Москвой прервано чехословацкими вооруженными формированиями, которые заняли данную территорию. На Урале уже идут бои между местным населением и чехословаками. Последние открыто заявляют, что сражаются в интересах и во имя царя[16]. Это обстоятельство породило в низших слоях населения весьма враждебное отношение к императорской фамилии. Поэтому он считает катастрофу вполне возможной, особенно в случае победы чехословаков.

Я ему указал, что подобное событие вызовет возмущение цивилизованного мира нынешним российским правительством.

Российский представитель ответил, что прекрасно это понимает и уже получает многочисленные телеграммы с напоминанием о необходимости обеспечения безопасности императорской фамилии и создании для нее приемлемых жизненных условий. В принципе уже решено перевезти императорскую семью в Москву, но осуществление этого плана откладывается из-за захвата чехословаками железнодорожных путей сообщения. Фактически советская республика в том районе ничего предпринять неспособна».

В последних фразах кроется откровенная ложь; фон Кюльман безусловно не сомневался, что большевики ссылаются на чехословаков для маскировки собственных намерений. Однако почва в Берлине была еще недостаточно подготовлена, и на следующий день после убийства великого князя Михаила, 13 (26) июня граф Мирбах направил туда следующую телеграмму:

«Сегодня Чичерин проинформировал меня в ходе нашей беседы, что контрреволюционные попытки в Екатеринбурге провалились, правительству сообщено, что царь жив и здоров. Подробностей нет, поскольку телеграф работает плохо. По сведениям, полученным в буржуазных кругах, царь с царицей находятся в поезде близ Перми».

19 июня (2 июля) фон Кюльман также телеграфировал в Берлин обнадеживающие сведения, полученные от его представителя при Ставке Верховного главнокомандующего барона фон Лерснера: «По устному заявлению Иоффе, известие об убийстве царя и семьи не имеет под собой оснований. Однако императорская фамилия по-прежнему находится в опасном положении в связи с осложнениями на Урале. Я настойчиво ему напомнил, что мировое общественное мнение считает советское правительство ответственным за жизнь царя и его семьи. Я указал ему также на необходимость гарантировать им достойное существование в нынешнем положении. Иоффе обещал уведомить об этом свое правительство».

Оставалось три недели до бойни в подвале «дома особого назначения». Согласно Курту Ягову, в тот момент завершилась предварительная разведка, которую вели советские дипломаты. Большевики посчитали, что никто в Европе не станет вмешиваться во внутренние дела России из-за уничтожения всей императорской фамилии, и тем более не опасались осложнений с Берлином. После неудачной экспедиции комиссара Яковлева можно было уже успокоиться.

Во второй половине июня в России вспыхнула Гражданская война и союзническая интервенция решительно подорвала в германской столице и Ставке Верховного главнокомандующего влияние тех, кто, подобно генералу Гофману, выступал против пробольшевистской политики. Граф Мирбах с полной серьезностью передавал в Берлин столь очевидные большевистские басни, что, должно быть, пробные шары Чичерина и Иоффе надежно успокоили нервы влиятельных противников большевиков в правительственных кругах и при германском дворе.

Для бывшего царя переезд в Екатеринбург с первого дня означал гибель. На станции Екатеринбург-II его встретили Белобородов с Голощекиным, в царском поезде прибыли Авдеев и Заславский. Для них царь и члены его семьи были уже приговорены к смерти. 10 (23) мая из Тобольска отправили под конвоем цесаревича и трех остававшихся с ним сестер.

Семья собралась полностью. Дом Ипатьева превратился в тюрьму. Как все сибирские тюрьмы, его окружал высокий дощатый палисад и вторая внутренняя ограда. Наружную охрану обеспечивали пятьдесят четыре человека, внутреннюю девятнадцать. Для этого набрали рабочих во главе с «комендантом» Авдеевым, находившихся под сильным влиянием большевистских пропагандистов. Девятнадцать охранников размещались на одном этаже с императорской семьей. Вели они себя грубо, крайне оскорбительно, особенно в первый месяц. Пленникам установили суровый тюремный режим. Вся их жизнь проходила на глазах у охраны. Камердинер Чемодуров, который прожил первый месяц в доме Ипатьева, а потом был переведен в тюрьму, остался единственным живым свидетелем распорядка, установленного комендантом Авдеевым.

«По прибытии их величеств грубо и тщательно обыскали под руководством некоего Дидковского и коменданта дома. Один из них выхватил сумочку из рук императрицы, и император заметил: «До сих пор мы, кажется, имели дело с порядочными людьми». На что Дидковский сказал: «Попрошу запомнить, что вы находитесь под арестом и следствием». Режим заключения был чрезвычайно суровым, охрана вела себя возмутительно. Но их величества с виду стойко переносили все это, словно не замечая ни этих людей, ни их поведения. Дни обычно проходили таким образом: утром семья собиралась за чаем с вчерашним черным хлебом. В два часа присылали полностью приготовленный местным Советом полдник, который состоял из мясного бульона, жаркого, а чаще котлет. Не было ни салфеток, ни скатерти, еду никто не подавал. Приборы и обслуживание минимальные. По распоряжению императора все ели за одним столом. Иногда на шестерых приходилось всего пять ложек. Обед состоял из тех же блюд, что полдник. Прогулка в саду разрешалась раз в день от сорока до двадцати минут. Во время прогулки сад окружала охрана. Порой император обращался к кому-нибудь из караульных с незначительными вопросами, отвечать на которые было запрещено приказом по дому; всякий раз отвечали молчанием или грубостью… Днем и ночью на первом этаже у входных дверей стояли три красногвардейца, еще один в прихожей, еще один у туалета. Наружную охрану несли дурные люди, грубые, скандальные, с папиросами в зубах, с безобразными оскорбительными манерами и жестами».

Князь Г. Е. Львов, первый председатель Временного правительства, летом 1918 года сидел в екатеринбургской тюрьме № 2, где имел долгие беседы с матросом Нагорным, который был приставлен к цесаревичу, и слугой великих княжон Седневым. Оба провели несколько дней одни в доме Ипатьева, потом были переведены в тюрьму, после чего Нагорного расстреляли. Князь Львов передал их свидетельства следователю Соколову.

«Седнев и Нагорный рисовали екатеринбургский режим самыми черными красками… Однажды царь не выдержал и вышел из себя. Ему грубо ответили, что он заключенный, нечего больше командовать. С каждым днем становилось все хуже. Сначала отводили двадцать минут на прогулку, потом сократили время всего до пяти минут. Не разрешались физические упражнения. Цесаревич болел… Особенно недостойно охранники обращались с великими княжнами. Они не имели возможности пойти в туалет без разрешения и сопровождения красногвардейцев. По вечерам их заставляли играть на пианино. Ели за одним столом с прислугой. Седнев удивлялся, как императрица живет на одной каше. Седнев с Нагорным постоянно ругались с красногвардейцами из-за царской семьи, преданно отстаивая ее интересы. Вот почему их бросили в тюрьму. Их слова подтвердили тюремщики-красногвардейцы, служившие и при нас, и в доме Ипатьева. В беседах со мной они рассказывали то же самое, что Седнев с Нагорным. Помню, подтвердили, что действительно заставляли великих княжон играть на пианино и вообще плохо обходились с императорской фамилией».

В такой обстановке обитатели «дома особого назначения» больше не сомневались, что «жених идет», надо готовиться к смерти.

Организация охраны не оставляла надежды на помощь извне, а о побеге нечего было мечтать. Тем не менее, в последний момент вдруг вспыхнула надежда. Чехословаки, которыми Чичерин и Иоффе в начале июня морочили графа Мирбаха и фон Кюльмана, уже действительно приближались к Екатеринбургу. «Час освобождения близок», – писали неизвестные друзья пленникам, но «теперь надо опасаться кровопролития». Освобождение пришло слишком поздно: большевики начали отступать из Екатеринбурга 6 (19) июля, через два дня после кровопролития в жутком подвале «дома особого назначения».

6 (19) июля в Москве было опубликовано официальное объявление о казни бывшего императора под предлогом наступления чехов. «Ввиду того что чехословацкие банды угрожают столице красного Урала Екатеринбургу; ввиду того что коронованный палач может избежать суда народа (только что обнаружен заговор белогвардейцев, имевший целью похищение всей семьи Романовых), президиум областного комитета во исполнение воли народа постановил: расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях».

На самом деле не было никакого заговора, а касающиеся его «документы», отправленные в Москву, никогда не публиковались по той простой причине, что вообще не существовали. Что касается чехословацких «банд», они просто служили предлогом для оправдания перед «общественным мнением» уже давно задуманной казни. Борьба за жизнь Николая началась в марте, когда не только еще не возникло никаких чешских «банд», но и сами чехи пока не знали о грозившей их жизни неотвратимой опасности после того, как немцы потребовали у Троцкого отправить на родину через Урал и Сибирь вооруженные полки чехословаков, бывших австро-венгерских подданных, находившихся в плену в России. С другой стороны, не надо забывать, что летом 1918 года сначала в Сибири, потом на Волге и Урале разворачивалось широкое народное движение. Во главе рабоче-крестьянских масс, восставших против большевистской диктатуры, стояли эсеры, члены разогнанного Лениным Учредительного собрания, политики близких им убеждений, наконец, представители местных демократических городских советов и земств. Это было глубоко демократическое республиканское движение, ни в коем случае не грозившее реставрацией монархии. На Урале вспыхнуло даже открытое рабочее восстание против ненавистных тамошним рабочим большевиков. Почти во всей Сибири установилась антибольшевистская демократическая власть, крестьяне безжалостно преследовали в деревнях коммунистических комиссаров. На Волге власть перешла к Комитету членов Учредительного собрания, располагавшемуся в Самаре, и его Народная армия при поддержке чехословацких легионов сражалась с большевистскими частями, состоявшими в основном из военнопленных немцев, венгров и латышей: Брест-Литовский мир разжег пламя мировой войны в самом сердце России. Мимоходом заметим, что среди руководителей антибольшевистского вооруженного восстания в Самаре был И. Майский, ныне благополучный посол Кремля в Лондоне.

Вспомним также, что не только широкое народное крестьянское движение на Волге, Урале и в Сибири не стремилось к восстановлению царской власти, но и руководители Белого движения на юге России генералы Алексеев и Деникин отвергли предложение некоторых влиятельных вождей либеральной кадетской партии провозгласить конечной целью белых реставрацию монархии. Только к концу осени адмирал Колчак совершил реакционный антидемократический переворот. Но даже этот сибирский «фашизм» никогда не подразумевал возвращения к самодержавию.

Я перечисляю вышеупомянутые исторические факты, во-первых, потому, что иностранцы не знают или, скорей, забывают, что большевики с самого начала вели гражданскую войну не с «белыми генералами», а с народной русской демократией, верной лозунгу свободы, провозглашенному Февральской революцией 1917 года. А во-вторых, хочу показать, что убийство Николая II с семьей было совершено в тот момент, когда члены свергнутой династии и сам бывший император не представляли не только никакой политической угрозы, но даже мало-мальски жизнеспособной политической силы. Они погибли по глупой случайности, подобно тысячам и тысячам других жертв ленинского террора. В отличие от времен Людовика XVI в России не существовало «дворцовой партии», а императора Николая II не обвиняли в «измене» Родине и революции. Политическая жизнь России навсегда изменилась, как позже произошло и в Германии после свержения Вильгельма. Большевики абсолютно не виноваты в том, что даже после мученической кончины царя и всей его семьи в России не возникло «культа» монархии, ни на йоту не выросли шансы на ее реставрацию.

Повторяю: «чешские банды» не играли никакой роли в решении Кремля казнить царя с семьей. Оно было принято гораздо раньше. Официально инициатива принадлежала Уральскому областному Исполкому, проголосовавшему за это решение в начале июня. Однако не представлялось возможным разработать план казни без участия Москвы. Поэтому Голощекин – член Исполкома, военный комиссар Урала, личный друг Свердлова, первого председателя ВЦИКа (должность которого ныне исполняет Калинин), – поехал в Москву. Именно в Кремле в ближайшем окружении Ленина была детально продумана процедура экзекуции. Обсуждалась даже возможность торжественного голосования на предстоящем съезде Советов за предание Романовых суду. По крайней мере, это подтверждает Быков. Но под предлогом нараставшей угрозы со стороны «чешских банд» Свердлов – естественно, с согласия Ленина – решил покончить с императорской фамилией без всякого уведомления высшего органа власти – съезда Советов. Через Голощекина Кремль направлял в Екатеринбург приказы по прямому проводу.

Наконец, 21 июня (4 июля) в Москву пришла следующая телеграмма за подписью Белобородова, председателя Исполкома уральского Совета:

«Москва, председателю ВЦИК Свердлову для Голощекина.

Не волнуйтесь. Все в порядке. Вместо Авдеева назначен Юровский. Мошкин арестован. В охране самые надежные люди. Белобородов».

Сохранившуюся в архивах подлинную телеграмму Белобородова обнаружили 25 августа 1918 года екатеринбургский прокурор и следователь Сергеев в здании, где находился областной Совет.

Телеграмма означала: все готово к убийству.

С полной достоверностью установлено, что организаторами и исполнителями казни в Екатеринбурге были исключительно кремлевские палачи.

К 29 июня (12 июля) Голощекин вернулся в Екатеринбург. Чем он там занялся? Немедленно передал московские указания относительно способа уничтожения императорской семьи. Кому? Быков говорит, не уточняя: областному Совету. Однако, если бы областной Совет обсуждал полученные инструкции на пленарном заседании, замысел казнить не только царя, но и членов семьи не сохранился бы в тайне. Уральский областной комиссар по снабжению Войков, назначенный впоследствии послом в Варшаве и там убитый, заявил после казни: «Свет никогда не узнает, что мы с ними сделали». Чтобы убийство оставалось в тайне, требовалось посвятить в дело как можно меньше людей, и Голощекин наверняка оглашал московские инструкции на закрытом собрании президиума, а не на пленарном заседании Совета.

Там все и решилось. «О казни и уничтожении останков коменданту дома были даны указания через заслуживающих доверия рабочих-коммунистов».

Какому коменданту поручили страшную миссию? Авдееву с его охраной, набранной из местных рабочих? Нет. Как свидетельствует телеграмма, отправленная 25 июня (4 июля) Белобородовым в Москву Свердлову и Голощекину, Авдеева сместили за две недели до казни. Его помощника арестовали, а всю внутреннюю охрану, состоявшую из местных рабочих, убрали из «дома особого назначения». С согласия Москвы, вернее, по ее приказам во внутренних помещениях дома Ипатьева разместились несколько «заслуживающих доверия рабочих-коммунистов». Они подчинялись новому коменданту, надежному, на все готовому. Им стал комиссар местной ЧК А. Юровский, а десять верных коммунистов, занявших соседние с царскими комнаты, тоже были местными чекистами, главным образом из военнопленных венгров и немцев. Инструкция определенно требовала, чтобы половина из них не говорила и не понимала по-русски. На стенах помещения, где совершилась «казнь Романова и всех, кто при нем был», обнаружены две надписи: одна зашифрованная, смысл которой неясен, а другая, немецкая, представляет собою, ни много ни мало, 21-ю строфу стихотворения Гейне «Валтасар»:

Balthazar war in selbiger Nacht

Von seinen Knechten umgebracht[17].

Чтобы так кстати вспомнить строки Гейне, надо хорошо знать поэзию, обладать определенной литературной культурой. С другой стороны, выбор цитаты доказывает, что написавший ее иностранец, участник чудовищного убийства, – не коммунист и даже не сочувствующий большевикам. На стене соседнего помещения тоже оставлена надпись на венгерском языке: «Рудольф Лухер, горно-стрелковая часть, егерь, Триест». Думал ли пленный австриец Рудольф Лухер, что, выцарапав свое имя на стене комнаты, куда его случайно занесло, он навсегда вписал его в историю, в короткую историю русской революции?..

Тот факт, что будущих палачей набирали в ЧК, точно так же, как Мясникова, убийцу великого князя Михаила, подтвержден многочисленными свидетелями. Рабочий Якимов из охраны Авдеева в своем роде их подытожил:

«Приехавший Юровский в первый же день вызвал Медведева, который расставлял охранников внутри дома на посты I и II. Узнав, что это ему «доверил» Авдеев, Юровский сказал: «Возвращайтесь к своим служебным обязанностям, я уже затребовал в ЧК постовых». Я категорически подтверждаю точность этих слов. И действительно, через несколько дней прибыли те самые чекисты. Десять человек. Вещи привезли на лошади. На чьей – не знаю. Нам было только известно, что они явились из гостиницы «Американская».

В гостинице «Американская», где размещалась ЧК, держали особо важных «контрреволюционеров». Среди них был Сергей Смирнов, написавший в воспоминаниях «Об убийстве великих князей»:

«В тот день с 5 часов утра поднялась ужасная суета. Нас очень рано разбудил громкий шум. Мы сначала подумали, будет ведут старых и новых арестованных и заложников: на прошлой неделе однажды доставили приблизительно двести несчастных татар и крестьян. Но вскоре увидели почти всех одетых в форму чекистов, причем одни из них бегали и волновались сильнее других. Только в Перми я узнал о событиях той жуткой ночи (с 3 на 4 июля) и догадался, что они вернулись прямо с места убийства императора и членов его семьи».

Практически все чекисты принимали участие в перевозке тел членов императорской фамилии и свиты, тогда как убивали не больше пяти (по словам Быкова), почти исключительно венгры и немцы, служившие в то время в ЧК.

Москва правильно рассчитала: для убийства женщин, девушек, больного мальчика требовались профессиональные палачи, точнее сказать, люди, привыкшие убивать на войне, помилованные властями и полностью изолированные от местного населения.

Авдеев со своими рабочими для этого совершенно не годился. Его «стойкие большевики» были простыми уральскими мужиками, способными себе позволить кое-какие выходки, грубость, дерзость, насмешки над «Николашкой». Не более. По свидетельству самого Быкова, летом 1918 года «широкие рабочие массы мало интересовались судьбой бывшей императорской фамилии, содержавшейся под надежной охраной». Надежная охрана, обеспеченная Авдеевым и его помощником Мошкиным, которого арестовала ЧК, состояла именно из представителей «широких масс» местного населения. Авдеев безобразно обращался с заключенными, но делал это исключительно из тщеславия, опьяненный своей властью над бывшим царем. «Авдееву, – рассказывал один рабочий, – нравилось отказывать царю в просьбах. Это доставляло ему удовольствие. Он этим гордился перед товарищами. Ему нравилось входить без стука в комнаты царской семьи, брать лучшие куски со стола, заставлять великих княжон играть на пианино в любое время дня и ночи. Некоторые охранники подражали ему, подчеркнуто развязно держались, пели во все горло революционные и непристойные песни, рисовали на стенах грязные картинки с Распутиным в качестве главного героя».

Впрочем, не все вели себя грубо. Одни не понимали, «зачем держать этих людей взаперти», другие с любопытством наблюдали за жизнью императорской семьи и смягчались. Сам Авдеев под собственную ответственность разрешил монахиням расположенного неподалеку от города монастыря приносить заключенным молоко и сливки, продлил время прогулок и прочее в том же роде.

В конечном счете обыкновенный человек, долгое время проживший бок о бок с простыми, несчастными, терпеливыми, добрыми людьми, не способен вдруг встать посреди ночи и расстрелять их из револьвера. Выстрелить в девушек, которые на протяжении многих недель смеялись рядом с ним, играли, плакали, молились, ели скудную еду, занимались рукоделием! Или в постоянно болевшего, жестоко страдавшего мальчика, обожаемого родными, которого бывший царь сам выносил на руках в сад, о котором мать молилась день и ночь перед бесчисленными иконами (по инвентарной описи, их у нее было больше шестидесяти!).

Трон, Распутин, министры, борьба за власть, интриги – все в прошлом, совсем в другой жизни. Можно ли вернуться назад? Бывшая императрица еще надеялась. А бывший царь смиренно покорился судьбе, всегда помня, что «рожден в день Иова скорбящего». Замерцала слабая искра надежды: придут «чехи». Но перед их приходом может пролиться кровь, как писал в письме царю какой-то неизвестный друг. Не думая больше о жизни, он готовился к смерти.

«О, не остави детей своих, Упование страждущих, не отвернись от наших страданий и смертных мук, Богородица, Дева…»

Последние месяцы императорская семья провела в доме Ипатьева в атмосфере напряженной духовности, религиозности. По утрам вместе молились, днем пели псалмы, вечером снова молитвы. «Пели и светские песни, но чаще молитвы». Они никогда не ссорились, держались очень дружно. Жили в трех комнатах, ели вместе со слугами, мыли посуду, штопали белье, проводили уборку. Со всеми обращались вежливо, старались говорить «любезно» даже с наглыми караульными. Вечером вслух читали, чаще религиозные книги. Рано ложились. Среди подобного жалкого существования то и дело звучал девичий смех, слышались шутки. Утром рокового дня бывший царь с дочерьми весело болтали с уборщицей, застилавшей кровати… Хотя все уже предчувствовали: «жених идет». Когда вместо Авдеева появился Юровский, а русских рабочих сменили безмолвные немцы, стало ясно, что жених пришел, он где-то здесь, в доме. Императорская фамилия присутствовала на панихиде по самой себе.

Было это 1 (14) июля, за два дня до конца. Возможно, поэтому власти пустили к заключенным священника, которому предстояло отслужить короткую службу. Пришел отец Сторожев с дьяконом. Проведя час в «доме особого назначения», священник рассказывал:

«Мы вошли в комнату коменданта, увидели прежний беспорядок, грязь, неряшество. Юровский сидел за столом, пил чай, ел хлеб с маслом. Кто-то спал одетый на койке. Войдя, я спросил у Юровского: «Вы звали священнослужителей, мы пришли, что нам делать?» Не здороваясь, пристально на меня глядя, он велел: «Ждите здесь, потом отслужите обедницу». – «Обедню или обедницу?» – уточнил я. «Я вам сказал, обедницу», – повторил он. Мы с дьяконом разложили служебники, приготовили епитрахиль. Юровский пил чай, наблюдая за нами. «Ваша фамилия С-с-с…» Он запнулся на первой букве. «Сторожев», – подсказал я. «Да, верно, – вспомнил он. – Вы уже здесь служили?» – «Да». – «Ну, еще раз отслужите…» Мы облачились, солдат принес зажженное кадило, Юровский повел нас в гостиную. Я шел впереди, за мной дьякон, за ним Юровский. Одновременно в дверях своей комнаты появился император с двумя дочерьми. По-моему, Юровский спросил: «Все собрались?» – «Все», – сухо ответил царь.

В сводчатом зале уже сидела императрица с двумя дочерьми, цесаревичем в кресле-коляске, одетым в матроску. Он был бледен, но выглядел лучше, чем на отслуженной мной первой службе, с более оживленным взглядом. Сама императрица казалась бодрее, одетая в то же платье, что 20 мая (по старому стилю). Царь был в прежнем костюме, только не припомню, был ли в тот раз у него на груди Георгиевский крест. Татьяна Николаевна, Ольга Николаевна, Анастасия Николаевна и Мария Николаевна в черных юбках, в белых кофточках. Волосы (помню, у всех одинаково) отросли, доходя теперь сзади до плеч… Мне показалось, что как Николай Александрович, так и все его дочери на этот раз были – я не скажу в угнетении духа, но все же производили впечатление как бы утомленных… Все было точно так, как 20 мая. Только кресло императрицы стояло рядом с креслом цесаревича, глубже в нише, чуть дальше. За креслом цесаревича стояла Татьяна, которая повезла брата, когда все в конце службы пошли приложиться к кресту. Следом шли Ольга с Марией. Анастасия держалась рядом с отцом, занимавшим обычное место у стены справа от ниши. В гостиной находился доктор Боткин, горничная и трое слуг, один высокий, другой маленький, коренастый, третий совсем молоденький. В одном углу с Авдеевым стоял Юровский. Больше на службе никто не присутствовал.

По чину обедницы положено в определенном месте прочесть молитву «Со святыми упокой»[18]. Почему-то на этот раз дьякон вместо прочтения пропел молитву, стал петь и я, несколько смущенный таким отступлением от устава, но едва мы запели, как я услышал, что стоявшие позади меня члены семьи Романовых пали на колени… По окончании службы все подошли приложиться к кресту, дьякон дал императору и императрице просвиры (Юровский разрешил в момент доброго расположения духа).

Проходя мимо великих княжон, я уловил едва слышное «спасибо». Думаю, не ослышался.

Молча мы дошли с отцом дьяконом до Художественной школы, и здесь вдруг дьякон говорит мне: «Знаете, отец протоиерей, у них там что-то случилось». Так как в этих словах дьякона было некоторое подтверждение вынесенного мною впечатления, то я даже остановился, спросив, почему он так думает. «Да так, – говорит дьякон, – они все какие-то другие точно, да и не поет никто»… На богослужении 1 (14) июля впервые никто из семьи Романовых не пел вместе с нами».

Глава 14

Смерть

Все было готово. Жатва созрела. Жнецы на местах. Утром 3 (16) июля в ЧК доставили серпы – отличные новенькие револьверы. В то же утро из дома Ипатьева удалили мальчика-поваренка Леонида Седнева. Другого мальчика, Алексея, происхождение обрекало на смерть. 2 июля доставлявшим императорской семье молоко монашкам было велено принести завтра в корзине пятьдесят яиц и пять литров молока. Действительно, убийцы могли проголодаться в лесу, где предстояло сжечь трупы. Вечером 1 (14) июля Юровский приказал начальнику внешней охраны Медведеву раздать караульным оружие и «часов в десять вечера» предупредить, чтобы никто не беспокоился, услышав ночью выстрелы.

Одному Медведеву Юровский сказал: «Нынче ночью мы убьем царя».

И за пределами дома все было готово. Петр Ермаков, рабочий Верхне-Исетского завода, известный уральский большевик, член Чрезвычайной комиссии (ЧК) и областного Комитета, нашел в лесу подходящее для сожжения трупов место; ему было также поручено обеспечить транспорт. Операцией в целом руководили Белобородов и Голощекин. Областной комиссар по снабжению Войков, впоследствии посол в Варшаве, рассказывал Беседовскому, что принимал участие в казни в качестве представителя областного Исполкома. Во всяком случае, он лично доставил необходимую для «похорон» серную кислоту. Все было готово, продумано до мельчайшей детали.

Вторник семья прожила как обычно. Рабочий из наружной охраны занял пост, когда царь с детьми возвращался из сада с прогулки. Они шли, как всегда, переглядываясь друг с другом. Около десяти, по обыкновению, легли спать. Чувствовали нечто особенное в мучительной тиши последнего вечера? Возможно, прислушивались, ожидая услышать вдали перестрелку, извещавшую о подходе спасителей чехов? Никто никогда не узнает, как обитатели дома Ипатьева провели последний вечер, что подумали, когда после полуночи к ним вдруг вошел комендант, приказывая немедленно встать, одеться, спуститься вниз.

Зачем спускаться? В городе может вспыхнуть мятеж, ответили им, здесь оставаться опасно. Поверили ли они? В любом случае наполовину. Действительно, можно ли было подумать, что сейчас начнут расстреливать женщин, убивать родителей на глазах у детей и детей на руках у родителей!

Но предстояло именно это. Именно это должно было произойти через несколько минут внизу в полуподвале, где сошлись вместе убийцы и жертвы, где все стены были залиты кровью.

Быков хладнокровно описывает подробности уникальной в истории казни. Я привожу здесь первый вариант рассказа, поскольку второй, уже опубликованный на французском, сильно смягчен и урезан. Вот что писал председатель Екатеринбургского (Свердловского) Совета в 1921 году:

«Все приготовления к казни и перевозке трупов были поручены опытному революционеру, обстрелянному на фронте в боях с атаманом Дутовым, Петру Захаровичу Ермакову, рабочему Верхне-Исетских заводов.

Казнь совершалась с целью исключения всякой возможности активных действий со стороны сторонников царизма. Вот как это происходило.

Членам семьи Романовых предложили пройти с верхнего этажа, где они проживали, в полуподвал. К десяти часам вечера вся семья Романовых, а именно бывший царь Николай Александрович, его жена Александра Федоровна, их сын Алексей, дочери, семейный врач Боткин, служитель наследника и бывшие слуги, оставшиеся при семье, спустились в полуподвал в обычной домашней одежде, в которой были час назад перед сном.

Им велели встать к стене одного из полуподвальных помещений. Интендант дома, он же официальный представитель Уральского Совета, огласил смертный приговор, добавив в заключение, что все надежды напрасны, их ждет смерть.

Неожиданное известие ошеломило заключенных, только царь успел сказать: «Но ведь нас никто не собирается освобождать…»

Затем приговоренные были расстреляны из револьверов.

Около часа ночи тела казненных вывезли в глухое место в лесу неподалеку от Верхне-Исетских заводов и деревни Палкино, где их назавтра должны были сжечь.

Револьверных выстрелов никто не слышал, хотя казнь, кстати сказать, совершалась в центре города. Залпов не было слышно, благодаря работавшему мотору грузовика, поставленного перед домом во время казни. Даже караульные из наружной охраны дома ничего не заметили и по-прежнему несли службу еще два дня».

Впрочем, в действительности шум мотора не помешал охранявшим дом рабочим расслышать выстрелы. Двое из них, Дерябин и Клещев, все видели и пересказали товарищам с ужасом и отвращением.

«В два часа ночи пришли Медведев с Добрыниным и объявили, что смена на два часа продлевается, потому что царя сейчас будут расстреливать. Клещев с Дерябиным подошли к окнам: Клещев к подъездному, выходившему в сад (на плане № I), Дерябин к окну полуподвала (№ II) со стороны Вознесенского проспекта.

Вскоре, около часа ночи по старому времени или трех по новому, в полуподвале и в помещении № I появились люди. Клещев хорошо их видел. Они вошли из двора в дверь подъезда № XII и проследовали через помещения VIII, VI, IV, I. Впереди шли Юровский с Никулиным. За ними следовал царь, царица с дочерьми, потом Боткин, Демидова, Трупп и повар Харитонов. Император сам нес на руках сына. Сзади Медведев с «латышами», как называли десять человек, живших в полуподвале, которых Юровский вызвал из ЧК. Двое несли оружие. Когда заключенные вошли в помещение № II, их расставили так: посередине царь, справа от него цесаревич в каталке, справа от последнего Боткин.

За ними императрица, дочери и остальные.

Дерябин шагнул к окну, Юровский махнул ему рукой. Дерябин не понял. Клещев, подтвердив, что все понял, сказал царю, как я очень хорошо запомнил: «Николай Александрович, ваши пытались вас освободить, но у них ничего не вышло. Мы должны вас расстрелять».

Тут раздались несколько выстрелов. Только из револьверов.

После первых выстрелов послышались стоны и женские крики. Жертвы падали одна за другой. Первым упал царь, за ним цесаревич. Демидова пыталась спастись, прикрываясь подушкой. Задели или нет ее пули, не знаю. По словам Клещева с Дерябиным, только ее закололи штыками. Упавшие жертвы бились, некоторых добивали штыковыми ударами.

Дом Ипатьева. План верхнего этажа

Условные обозначения:

д – дверь

о – окно

л – лестница

Дом Ипатьева. План нижнего этажа

Что касается членов царской семьи, я слышал, что штыком добили Анастасию.

С верхнего, видимо, этажа принесли множество простыней. В них принялись завертывать убитых и выносить во двор через те же помещения, через которые следовали к месту казни. Во дворе их грузили в машину, ожидавшую между парадного подъезда, который ведет на верхние этажи, и палисадом справа, где обычно стояли машины.

Лесников и Брусянин показывают следующее.

Трупы несли к грузовику, сваливали на землю. В грузовике лежала купленная в магазине материя. На нее уложили тела, завернули.

По словам Лесникова и Брусянина, водителя грузовика звали Сергей Люханов.

Автомобиль с телами выехал в ворота в Вознесенский переулок и направился по нему мимо дома Попова.

Когда трупы вынесли из дома, два латыша, один молодой в очках, другой блондин тоже лет двадцати, начали отмывать кровь щетками, водой, опилками. Клещев и Дерябин признались, что унесли по горсти окровавленных опилок».

Кроме чекистских палачей и официальных лиц с мандатами от Ленина и Свердлова, в ночь с 3 на 4 (16/ 17) июля 1918 года в «доме особого назначения» находились председатель областного Исполкома Уральского Совета Белобородов, областной военный комиссар Голощекин, областной комиссар по снабжению, будущий посол в Варшаве Войков, сотрудники ЧК Ермаков и Юровский. Последний, его помощник Никулин и Войков, по их собственному признанию, участвовали в казни. Каждый высокопоставленный ленинский деятель снял кое-что с трупов «в память о революционном подвиге». Войков, например, взял кольцо с прекрасным рубином…

Теперь предстояло только уничтожить оставшееся от одиннадцати живых человек – их тела, чтобы «свет никогда не узнал, что мы с ними сделали». Уже даже подумывали об «оживших трупах». Но следователь Соколов открыл правду, и большевик Быков полностью подтвердил его выводы.

17 июля тела под покровом ночи привезли к шахте на грузовой машине.

Их раздели, одежду разорвали, изрезали. При этом нашли спрятанные драгоценности. Многие высыпались на землю, чего убийцы, видимо, не заметили.

Тела рубили острыми саперными лопатами; множество украшений осталось в изрытой земле.

Трупы облили серной кислотой[19], бензином, сожгли на кострах. Оставшиеся в некоторых телах револьверные пули уцелели в огне, впоследствии следователи нашли свинец и единственную сохранившуюся в целости гильзу.

Пепел сожженных тел собрали, смешали с землей. Сожгли почти все, что было на убитых.

Разбив лед в затопленной шахте, убийцы бросили туда уцелевшие в огне предметы и то, что второпях забыли уничтожить.

Едва военный комиссар Голощекин успел замести следы бойни, как Белобородов вечером 4 (17) июля отправил секретарю Совета народных комиссаров Горбунову следующую шифрованную телеграмму:

«Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибла при эвакуации».

Ожившие трупы

Однако ни одно официальное сообщение не объявило о гибели семьи Николая Романова при эвакуации.

Свердлов получил телеграмму Белобородова 4 (17) июля около девяти часов вечера. Срочно состоялась его тайная встреча с Лениным. Неизвестно, кто на ней присутствовал, кроме Свердлова и Ленина, но решено было скрыть правду не только от страны, но и от самого советского «правительства».

5 (18) июля состоялось очередное заседание Совета народных комиссаров. Вот что на нем происходило, по свидетельству наркома В. Милютина.

«Во время обсуждения одного проекта комиссариата общественного здравоохранения, когда докладывал товарищ Семашко, вошел Свердлов и сел на обычное место позади Ильича. Семашко закончил, Свердлов наклонился к Ильичу и сказал ему несколько слов.

– Товарищ Свердлов просит слова, хочет сделать сообщение.

– Я должен вам сообщить, – начал Свердлов обычным тоном, – по полученным нами сведениям, в Екатеринбурге по решению областного Совета казнен Николай II. Николай хотел бежать. Чехословаки подходят к городу. Президиум ВЦИК решил эту меру одобрить.

Общее молчание.

– Перейдем теперь к постатейному чтению проекта, – предложил Ильич.

Началось постатейное обсуждение».

Вскоре после этого заседания Совета Свердлов в тот же день сделал такое же сообщение во ВЦИКе, подчеркнуто добавив, что жена и дети казненного Николая II отправлены в надежное место.

Только 7 (20) июля он по прямому проводу разрешил президиуму Екатеринбургского областного Исполкома публично объявить о смерти царя, но одного царя.

Екатеринбург запросил у Свердлова: «Сообщите решение ЦИК и скажите, можно ли информировать население публикацией известного вам текста». Свердлов ответил: «На заседании президиума ВЦИК 18 июля решение областного Уральского Совета признано правильным. Можете публиковать свой текст».

Заранее известный Свердлову текст был опубликован в Екатеринбурге, и население Урала узнало о смерти царя через пять дней после «казни», которой само, кстати, требовало.

Вот текст сообщения:

«Постановление президиума Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов.

Ввиду того что чехословацкие банды угрожают столице красного Урала, Екатеринбургу; ввиду того что коронованный палач может избежать суда народа (только что обнаружен заговор белогвардейцев, имевший целью похищение всей семьи Романовых), президиум областного комитета, во исполнение воли народа, постановил: расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях.

Постановление президиума областного Совета приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля.

Семья Романовых перевезена из Екатеринбурга в другое, более верное место».

Ленин суров, но справедлив: он казнил коронованного тирана, укрыв в надежном месте его жену, сына и дочерей. Он старательно их охраняет – ведь бывшая царица «германская принцесса», а после убийства графа Мирбаха 23 июня (6 июля) разгневанный Берлин пригрозил даже начать войну. Немцы потребовали ввести в Москву один из своих батальонов для охраны посольства.

Как предотвратить опасность? Надо их заставить смягчить свои требования в обмен на высылку за границу бывшей царицы с наследником, содержащихся в «верном» месте. Деликатную миссию передачи Берлину оживших трупов поручили К. Радеку. 7 (20) июля доктор Рицлер, советник германского посольства в Москве, писал в Берлин:

«Я сказал вчера Радеку и Воровскому, что мир самым суровым образом осудит расстрел царя и императорский представитель решительно предостерегает их от дальнейшего следования по этому пути. Воровский возразил, что царь расстрелян только потому, что иначе его захватили бы чехословаки, и страны Антанты получили бы в его лице… (слово осталось нерасшифрованным). По личному мнению Радека, если нас интересует судьба дам германской крови из царской семьи, им, возможно, позволили бы выехать из России. Кстати, во время переговоров по поводу батальона (речь идет об отряде из 300 германских солдат без формы для охраны германского посольства в Москве) Иоффе действительно намекнул на возможное разрешение странам Антанты разместить в Москве свои части для предотвращения вероятных сюрпризов с нашей стороны. Пожалуй, можно было б добиться освобождения по гуманным соображениям царицы и цесаревича (под предлогом, что их разлучить невозможно). В связи с обострившейся ситуацией и контрреволюционными настроениями крайне важно вырвать цесаревича из рук большевиков, оказав ему услугу, опередив страны Антанты и получив возможность в случае необходимости противодействовать Михаилу Александровичу».

Доктор Рицлер был прекрасным дипломатом. Брат бывшего царя великий князь Михаил бежал, «похищен монархистами». Он прочно связан с Антантой, особенно с Англией. Антанта ведет войну против немцев и большевиков в Сибири, на юге России, в Архангельске. Не сегодня, так завтра великий князь Михаил может встать во главе Белой армии. С учетом всего, оставляя гуманные соображения, может быть, не так плохо, что большевики «казнили» бывшего императора. Он был бы даже опаснее своего брата. А сын еще ребенок, не имеет собственной политики, станет претендентом на престол, придерживаясь «германской ориентации», если когда-нибудь вдруг зайдет речь о реставрации. Так призраки двух убитых царственных особ вступили в игру Кремля с Берлином.

В полном соответствии с осуществлявшимся Радеком планом смягчения предъявленных после убийства графа Мирбаха требований в обмен на отправку в Германию наследника цесаревича доктор Рицлер запросил Берлин, следует ли продолжать демарши в пользу «германских принцесс», и получил утвердительный ответ.

10 (23) июля он вновь телеграфировал в Берлин:

«Сделаны соответствующие представления в пользу царицы и принцесс германской крови, одновременно серьезно указано на реакцию общественного мнения на цареубийство. Чичерин молча выслушал мои представления».

24 июля: «В ответ на вопрос, можно ли верить, что принцессы германской крови, включая царицу, находятся в безопасности, Чичерин вчера мне ответил, будто царицу, насколько ему известно, перевезли в Пермь. Крайне сомнительно, что Чичерин говорит правду. Он не дал нам никаких заверений. По его предположению, они еще не доехали, но сами, по крайней мере, в целости и сохранности. На наш взгляд, правительство больше прежнего недолюбливает эту тему. Проявление чрезмерного интереса к данному вопросу становится опасным для принцесс. Возможна задержка с их отправкой в Германию и требование уступок по прочим вопросам».

Пожалуй, никогда жертвы так не помогали убийцам, как «германские принцессы» в трудный для большевиков период после убийства графа Мирбаха.

Тут на сцену вышел новый спаситель «оживших трупов» – испанский король Альфонс XIII, пожелавший выяснить мнение германских властей о своих намерениях. 23 июля (5 августа) фон Кюльман сообщил телеграммой в Мадрид, что «император Вильгельм и его правительство будут очень рады, если испанское правительство добьется высылки бывшей царицы с семьей в Испанию и окажет им гостеприимство. Из гуманных побуждений имперское правительство по мере сил поддержит усилия Испании. Разумеется, испанскому правительству следует позаботиться, чтобы бывшая царица и члены семьи не вели агитации против центральных держав»[20].

Однако Мадрид не Берлин: Москва, недолго думая, отвергла предложения Альфонса XIII.

Отделаться от Берлина было гораздо труднее. Сначала Чичерин объявил, что вопрос о высылке бывшей царицы с детьми за границу зависит от ВЦИКа. Потом тот же Радек 16 (29) августа предложил обменять царскую семью на члена «Союза Спартака»[21]

Лео Иогихеса, пообещав в тот же день поговорить с самим Лениным.

Все хлопоты, естественно, оставались безрезультатными, но немцы непрерывно настаивали. Чичерин утверждал, что советское правительство не имеет «принципиальных возражений против отъезда вдовы бывшего царя и членов семьи за границу на условии компенсаций». К. Радек[22] продолжал вселять в германских дипломатов надежду, и один из них, германский консул в Москве Хаусшильд, радостно телеграфировал в Берлин, что надеется на скорый успех, «благодаря растущему влиянию Радека».

Шло время. Настал сентябрь: улеглось возмущение, поднявшееся после убийства графа Мирбаха; с другой стороны, дела немцев на Восточном фронте становились все хуже и хуже. Кремль вздохнул с облегчением.

Пора было кончать спекулятивные игры с «ожившими трупами» зверски убитых женщин и детей.

14 сентября Чичерин поставил последнюю точку. Он сообщил германским дипломатам, что во время операции в районе Екатеринбурга царица и дети оказались в руках красногвардейцев изолированной от большевистской армии части, и советское правительство не знает, где они находятся.

Берлин понял и замолчал…

«Молитва»[23]

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных, мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейства ближнего прощать

И крест тяжелый и кровавый

С Твоею кротостью встречать.

И в дни мятежного волненья,

Когда ограбят нас враги,

Терпеть позор и униженья

Христос, Спаситель, помоги!

Владыка мира, Бог вселенной!

Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной

В невыносимый, смертный час…

И у преддверия могилы

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов!

Примечания

1

Бьюкенен Джордж Уильям (1854–1924) – английский дипломат, в 1910–1918 гг. посол в России. (Здесь и далее цифрами обозначены примеч. пер.)

2

Ллойд Джордж Дэвид (1863–1945) – в 1916–1922 гг. премьер-министр Великобритании.

3

Имеется в виду Февральская революция 23–27 февраля 1917 г., по новому стилю – 8–12 марта.

4

Юсупов Ф. Ф. (1887–1967) – князь, один из организаторов убийства Распутина.

5

Хвостов А. Н. (1872–1918) – председатель правой фракции в Думе, министр внутренних дел в 1915–1916 гг., уволенный в результате получившей огласку неудачной попытки устранения Распутина.

6

Протопопов А. Д. (1866–1918) – с декабря 1916 г. до Февральской революции министр внутренних дел.

7

Автор «Молитвы» С. С. Бехтеев.

8

Бадмаев – близкий Распутину тибетский знахарь, популярный в Петрограде «целитель».

9

В Стокгольме с 1915 г. под руководством германского посла в Швеции действовала информационно-разведывательная организация «Зеленый центр».

10

Союзы местных сельских и городских властей были во время войны основными административными органами, ответственными за снабжение армии, госпиталей и т. п., поскольку государственная бюрократия с первых же дней проявила свое полное бессилие. (Здесь и далее звездочками обозначены примеч. авт.)

11

«Друзья Бога» (фр.).

12

Прогрессисты – представители так называемого «прогрессивного блока», объединявшего в Четвертой Думе и Государственном совете буржуазно-помещичьи фракции.

13

Вандея – центр роялистских мятежей в период Великой французской революции.

14

Булыгин П. П. (1896–1936) – офицер, монархист, пытался освободить царскую семью в 1918 г.

15

Слова Христа из притчи о Его пришествии (Евангелие от Матфея, 25: 6).

16

Напротив, чехи были связаны с республиканской армией Комитета членов Учредительного собрания.

17

Но прежде, чем взошла заря,

Рабы зарезали царя.

(Пер. В. Левика.)

18

Эта молитва поется только на панихиде.

19

17 июля в аптеку «Русской компании» в Екатеринбурге явился секретарь комиссара Войкова по фамилии Зимин со следующим ордером: «Приказываю незамедлительно выдать подателю сего 80 килограммов серной кислоты. Подпись: Войков». В тот же день позже к вечеру Зимин снова пришел со вторым ордером Войкова: «Приказываю выдать подателю еще три бутыли серной кислоты». Таким образом Зимин получил в целом 190 килограммов серной кислоты и расписался на ордерах Войкова за доставку. Два эти документа с подписями Войкова и Зимина были представлены следствию.

20

Центральные державы – во время Первой мировой войны Германия и ее союзники.

21

«Союз Спартака» – революционная организация левых германских социал-демократов.

22

Шутку Радека насчет «компенсаций» повторил Иоффе в Берлине. 28 августа (10 сентября) Министерству иностранных дел было официально предложено обменять царицу на Либкнехта. По свидетельству Карла Ягова, германское правительство отвергло «возмутительное предложение».

23

Стихотворение, найденное в Тобольске в книге, принадлежавшей великой княжне Ольге.

Content

Александр Керенский
Трагедия династии Романовых

Предисловие

Глава 1 Проблемы и загадки

Глава 2 Власть Распутина

Глава 3 «Зеленые»

Глава 4 Углубление пропасти

Глава 5 Отступление царя

Глава 6 Самоубийство монархии

Глава 7 Малая Вишера

Глава 8 Отречение

Глава 9 Измена, трусость и обман

Глава 10 Кронштадтская угроза

Глава 11 Переезд

Глава 12 Тобольск и комиссар Яковлев

Глава 13 Приготовление к смерти и подготовка к убийству

Глава 14 Смерть

Примечания