Оксана Васякина

Роза

Право, у меня хватает мужества во всем сомневаться, у меня хватает мужества со всем бороться, – но у меня нет мужества познать что-либо, владеть чем-либо, присваивать нечто себе. Многие жалуются, что жизнь слишком прозаична, что она не похожа на роман, где обстоятельства столь благоприятны. Я тоже жалуюсь на то, что жизнь – не роман, в котором нужно побеждать жестокосердных родителей, троллей и кобольдов, – неизменно освобождая заколдованных принцесс. Что значат все эти враги, вместе взятые, по сравнению с теми бледными, бескровными, но назойливыми ночными видениями, с которыми я борюсь и которых я сам наделил жизнью и внутренней сущностью?

Сёрен Кьеркегор «Или-или. Фрагмент из жизни»

И проснусь я где-то в мире невозможном

Где-то между будущим и прошлым.

Юрий Чернавский, Леонид Дербенев «Зурбаган»

Ад мой там, где я ступлю.

Анна Бунина «Майская прогулка болящей»

В оформлении обложки использован фрагмент офорта «Роза» Хермануса Нумана. Ок. 1754–1825. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam

© О. Васякина, 2023

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Если бы у запаха был цвет – я бы сказала, что у запаха ее тела был цвет хлебного мякиша.

Ее большая, фиолетовая кофта с черными и серыми треугольниками пахла подъездом – застаревшим сигаретным дымом и влагой. Она куталась в ней, сидя на бетонных ступеньках, и курила, глядя на дверцу электрического счетчика.

В этой кофте бабка зимой ходила на балкон, чтобы принести крупы и нарубленных окорочков. Надевая ее, бабка ворчала. Каждый раз она ворчала так, словно впервые сталкивалась с этим запахом. Она ворчала и фукала, но все равно надевала прокуренную кофту. Иногда мне казалось, что она надевает ее специально – чтобы пристыдить Светлану за ее курение. Сама бабка никогда не курила, гордилась тем, что за всю свою жизнь ни разу не сделала даже затяжки.

* * *

Часто мне казалось, что Светлана существует только для того, чтобы ее стыдить и понукать.

На праздники – Новый год, дни рождения и Восьмое марта – они собирались втроем: бабка и две ее дочери, моя мать и Светлана. Застолье начиналось с долгого обсуждения угощений: селедка в этот раз вышла совсем не та, переложили лаврушки, и поэтому получилось слишком пряно. Матери удалось купить по дешевке красной рыбки, и ее, жирную, с коричневыми линиями под тугой кожей, тонко наре́зали и положили рядом с селедкой. Сладковатое пюре обсуждали долго – бабка сетовала, что попробовала разбить картошку новым миксером, как это делает соседка, но ей такой подход совсем не нравится. Слишком жидко, говорила она. Бабка любила внимательно вылавливать деревянной толкушкой желтые картофельные комочки, а потом пальцем снимать с нее нежные остатки пюре и пробовать на соль. Бабка доставала из духовки коричневые куриные ножки, а из морозилки сало. Мягкие коричневатые маринованные огурцы резала наискосок и жаловалась, что в этом году они получились кислые.

Все это время Светлана сидела спиной к окну как истукан и ждала, когда можно будет приступить к еде. Иногда ее нервно передергивало от бабкиных слов, и Светлана, обратившись к бабке, небрежно утешала ее. Сама она сидела с ровной спиной, но ее большие коричневые глаза напряженно следили за бабкиными руками, выставлявшими на стол угощение.

Праздников было много, но все они сложились в моей памяти в один бесконечный праздник. Вне зависимости от того, где и по какому поводу они проходили, были ли деньги на приличный стол или мы ограничивались отварной картошкой с капустным салатом, праздники шли по заведенному сценарию.

После наполнения стола бабка начинала говорить о самогонке. Здесь Светлана уже не могла держаться спокойно, все ее тело начинало извиваться в тревожном ожидании. Бабка собирала деньги со всех родственников и покупала десять или пятнадцать килограммов сахара. Она ставила бражку в алюминиевом сорокалитровом бидоне под окно, ближе к батарее, и заваливала ее старыми шубами. Бабка внимательно следила за тем, сколько бежевой бражки доходит, потому что знала, что Светлана может залезть в бидон, выпить несколько кружек и долить воды.

Когда брага была готова, бабка включала холодную воду и ставила в ванной самодельный перегонный аппарат. Вода из крана охлаждала аппарат, и в банку по капле стекала мутная вонючая самогонка. По всей квартире разносился тяжелый запах браги, и бабка сторожила самогонку. Она каждые полчаса заходила в ванную, чтобы проверить, есть ли холодная вода и сколько накапало в полулитровую банку. Бабка красила самогон кедровой скорлупой и смородиновым листом, a потом раздавала тем, кто сложился на сахар. С помощью воронки она переливала готовую самогонку в трехлитровые банки, а потом разливала по красивым бутылкам от вина. У нее таких было несколько – в виде виноградной грозди и из синего стекла. Маленькие плоские бутылочки от коньяка она использовала как гостевые – чтобы не ходить с пустыми руками.

После того как бабка выставляла угощения, она молча уходила в спальню и все знали зачем – наливать самогонку. На стол бабка выставляла ее в стеклянном графине с золотой каймой и большим набалдашником, приговаривая, что в этот раз самогонка получилась крепкая, поэтому приходится разбавлять. Чтобы продемонстрировать это, она доставала из ящика с приборами стеклянный спиртометр и показывала: посмотрите – тридцать восемь, а ведь треть воды долила.

Все это время напротив Светланы сидела, закинув ногу на ногу, мать. На самом пороге она отдавала цветные полиэтиленовые пакеты с мясом, рыбой и подарками Светлане, просила дать ей тапочки – она знала, что Светлана если и убралась перед праздником, то сделала это спустя рукава. Снимая высокие кожаные сапоги, мать внимательно рассматривала пыль и крошки, забившиеся между линолеумом и плинтусами. Дома она обязательно брезгливо поморщит нос и скажет, что у Светланы с бабушкой вечно бардак. А я сделаю вид, что не заметила беспорядка.

Светлана с детским любопытством заглядывала в пакет с подарками, мать, шикнув на нее, настойчиво говорила, что для подарков свое время. Переобувшись, она забирала пакет и садилась напротив окна. Из пакета мать доставала подарки для Светланы и бабки. Для Светланы подарок всегда был девичий, связанный с красотой, а для бабки – что-то по хозяйству. Мать за месяц до праздника звонила бабке и спрашивала, что им подарить, и они заказывали: тушь для ресниц, капроновые колготки, новые фужеры и кастрюлю. После того как мать получала список желаемого, мы шли на рынок выбирать подарки.

Выставив все на стол, бабка наконец усаживалась на табурет так, чтобы легко было дотянуться рукой до духовки и кастрюли с картофельным пюре.

Женщины молча раскладывали по тарелкам закуски. Первой расходилась красная рыба, золотистые куриные ножки и бедра. Мне доставалась ножка, мать любила бедро, Светлана тоже любила ножки: голубоватый хрящик аппетитно хрустел, и она жевала его с вниманием и удовольствием.

Первую рюмку они пили за повод, по которому собрались. Вторую пили за здоровье. Третью пили за любовь. Ее нужно было пить до дна, так, чтобы не осталось ни капельки, а затем – опрокинуть стопку на салфетку или тарелку и спустя пять минут посмотреть на ободок натекшей самогонки. Если жидкость образовывала на салфетке непрерывный круг, это значило, что обладательницу рюмки ждет любовный успех. Увидев полумесяц из самогонки, женщины разочарованно вздыхали.

За этим столом иногда появлялись мужчины. В их отсутствие они и были первой и неизменной темой разговоров женщин моей семьи. Мужчины появлялись как редкие кометы. Они всегда пролетали мимо по краю неба этого мира и вызывали смутное беспокойство, злость и радость, тревогу и сожаление. Мужчины всегда были недостаточно хорошими. Они пили и применяли насилие, они не работали или слишком мало приносили в дом. Но при этом никто не смел отказать им, озабоченность наличием мужчины была главной болью этих женщин. Им они подчиняли свои жизни и быт, забывая о детях и собственном достоинстве.

После третьей рюмки мать и Светлана шли курить в подъезд или на балкон. Я знала, что, пока они курят, Светлана жалуется матери на бабку. Бабка упрекала ее в том, что та не работает и ленится, а только жрет и смотрит телевизор, даже убраться нормально не может. Мать спокойно выслушивала Светлану и начинала ее по-сестрински поддерживать и поучать. Светлана и правда давно не работала. Причиной этому была ее полная неспособность подстроиться под график, к тому же она совершенно ничего не умела делать. После училища ее взяли на работу в бабкину пекарню, но вставать в четыре утра у Светланы не получалось и она быстро начала пропускать смены. Потом ее устроили в ларек продавать сигареты, пиво и жвачку. Но Светка много пила и, как это говорилось у нас, распутничала, и хозяин точки ее уволил. Мать утешала Светлану и настойчиво просила купить газету с объявлениями о работе. Стопка таких газет лежала на журнальном столике, но все работы не годились Светке – везде был строгий график и маленькая зарплата, а идти техничкой в школу ей не позволяла гордость.

Затем они шепотом секретничали, Светлана рассказывала сплетни двора и о своих гулянках, мать внимательно слушала и поддерживала беседу едкими комментариями. Сидя в кухне я слышала, как они стараются негромко смеяться, но материн звонкий смех прорывался из груди, а Светка шикала на нее, потому что боялась, что их подслушивает соседка.

Все это время мы с бабкой сидели за столом и ели. Бабка скупо посматривала на меня и задавала формальные вопросы о моей школе. Я ее не интересовала, она спрашивала меня, чтобы не молчать. Я на сэкономленные деньги дарила Светке лак для ногтей, а бабке на уроке труда вязала крючком нарядные салфетки и игольницы в виде дамской шляпки. Бабка принимала мое рукоделие с важным видом и тут же находила место в квартире, куда можно было приладить самодельные прихватки или вышитые крестиком картинки.

Когда мать и Светка возвращались, женщины выпивали еще по одной. Я пристально следила, но никогда не могла понять, в какой именно момент это тугое застолье превращалось в перепалку Светланы и бабки. Мать в ней участвовала в качестве третейского судьи. В глазах бабки мать была успешной женщиной. У нее была работа на заводе, дочь училась в школе и был какой-никакой мужчина. Поучая Светку, бабка показывала пальцем на мать, та, польщенная тем, что в сравнении с сестрой она лучше, вставала на сторону бабки. Когда же Светлана отвечала бабке, она обращалась за поддержкой к сестре, и мать, размягченная ее уязвимостью, сдавалась и вставала на сторону Светланы.

Мне не нравились эти праздники. В них для меня не было места. Моим делом было помочь матери донести пакеты, подарить свои поделки, поесть и пойти в комнату смотреть телевизор. Я сидела в бабкином кресле, щелкала пультом и размышляла о семье. Я сделала вывод, что в моей семье все существуют для какой-то пользы. В Светке, как бы ни казалось обратное, тоже было много пользы. Она выполняла роль плохой дочери и нерадивой сестры. Для меня, в силу того что я была ребенком, пока не было никакой задачи, кроме одной: быть немой зрительницей отношений этих женщин. Я была зеркалом этой семьи. Моим делом было отражать их злость, радость и разочарования. Не попадаться под руку и, когда в этом будет необходимость, всегда быть под рукой. Мне этот мир казался прочной зеркальной клеткой. Все, что в ней происходило – происходило в рамках закрытой системы. Эта система, если и впускала в себя кого-то инородного, тут же выплевывала его, потому что встроить или переварить не могла. Все роли в ней были заранее определены и тесно встраивались в рутину. Здесь не было воздуха, все пространство было занято тревогой и делами.

Про себя я называла эти застолья курятником и представляла себе, что бабка в своем пестром халате – старшая крупная несушка. Ее обесцвеченные короткие волосы всегда были прибраны и завиты, как будто на голове у нее был светлый гребешок, повалившийся на бок. Мать была красивой, сильной, черной курицей с аккуратными перьями и темным гребешком. Светка – курочкой недоростком, такие всегда встречались мне в курятниках, они были слабыми и злыми, казалось, что внутри шеи и груди что-то невидимое спирает все их органы. Эти существа вызывали одновременно тревогу, жалость и отвращение. Хотелось понять, как они устроены, и одновременно хотелось отвернуться и никогда о них не помнить.

Я ненавидела этих женщин, моя ненависть была тихой, но разрешенной. Потому что они ненавидели друг друга. Ненависть была одним из немногих легальных чувств, которые можно было испытывать к женщинам. Ненавидеть их можно было за все, чем бы они ни обладали: красоту, тело, склочность или бесцветность.

Сидя на бабкином кресле, я надевала ее очки и сквозь них пыталась прочесть программу передач в серой газете. Буквы и цифры расплывались, а газета пахла сухим отработанным деревом. Я много раз до этого гладила ладонью тонкую велюровую накидку на кресле, но каждый раз снова и снова проводя по ней рукой, испытывала надежду обнаружить здесь что-то новое. Я вставала и шла рассматривать хрусталь в серванте и фигурки керамических оленят. Там, за стеклом, все было покрыто пылью. Мне было неясно, зачем бабка хранит все это, если никто не пользуется фарфоровой супницей из ГДР и рогом для вина с мельхиоровой цепочкой. Там же бабка хранила самогон в маленьких и больших бутылках. Мне было скучно, праздник все никак не мог кончиться. Из кухни доносился голос матери. Она рассказывала что-то веселое и хохотала, я, стоя в другой комнате, представляла, как бабка и Светка в пьяном упоении слушают.

К вечеру Светка чаще ходила курить и бабка с матерью оставались вдвоем. Когда Светка уходила, бабка начинала возмущенно жаловаться на нее. Голос матери становился демонстративно трезвым, и она начинала давать бабке рациональную оценку ситуации. Она напоминала бабке, что в городе нет никакой работы. Ей хотелось защитить Светлану, и одновременно с этим она чувствовала свое превосходство. Она становилась мудрой женщиной и утешала бабку.

Когда бабка говорила, что больше не наливает, Светлана разочарованно куксилась и выпрашивала еще одну, последнюю рюмку, и бабка, сжалившись, наливала всем трем по последней, и после нее мать начинала собираться. Она помогала убрать со стола и вставала мыть посуду, пока бабка перекладывала недоеденные огурцы в тарелку с селедкой и, накрыв еду блюдцем, убирала ее в холодильник. Светка говорила, что пойдет нас провожать, и спешно уходила в комнату, где из шифоньера доставала теплые колготки и шерстяную юбку, красила губы темной помадой. Одевшись, она садилась на свою софу и ждала, пока старшие женщины закончат с уборкой.

Мать с бабкой о чем-то шептались на кухне и, прибравшись, шли в комнату бабки. Там они доставали замусоленные карты с красными рубашками и делали незамысловатый расклад. Услышав, что бабка с матерью гадают, мы со Светкой шли к ним. Бабка внимательно смотрела на карты и пальцем водила по лицам карт. Червонная дама – это ты, тут у тебя казенный дом. Мать кивала, завтра ей нужно было идти на работу. И крестовый король еще ходит, но он не твой, а так. Твой червонный король тоже при тебе. Вот еще дорога, мать кивала, через неделю ей нужно было ехать в Братск на переквалификацию. Все, что нагадывала ей бабка, она знала и сама. Карты не предлагали новостей, они лишь подтверждали известные обстоятельства. Теперь ты мне, говорила бабка и, собрав колоду, садилась на нее своим большим задом. Немного посидев на картах, передавала их матери, и мать с важным видом подносила карты бабке, чтобы та сдвинула колоду. И делала аналогичный расклад. Ты, говорила она, дама бубновая, потому что разведена. Тут у тебя бубновый и крестовый короли. Я смотрю, мама, вокруг тебя одни мужчины. Бабка смущенно отмахивалась от матери и с любопытством следила за ее руками. Вот тут деньги, говорила мать и указывала на комбинацию десяток бубен и крестей. Какие-то случайные и большие. Бабка вздыхала, случайных денег взять было неоткуда, поэтому она не верила раскладу.

Мы со Светкой наблюдали за их тихим разговором и внимательно слушали. У нас дома тоже была колода гадальных карт, мать запрещала мне играть в них, но иногда я брала их и, повторяя за матерью, делала себе расклад. Я была бубновой дамой, мать говорила, что червонная – это замужняя женщина, крестовая – сослуживица, а дама пик – соперница. Бубновая дама означала незамужнюю адресатку гадания.

Потом мать с бабкой садились пить чай, Света торопливо говорила мне одеваться, и я, повиновавшись, надевала шапку, шубу и валенки. В это время на кухне закипал электрический самовар и бабка разливала крепкую заварку из керамического чайника по граненым стаканам. Мы знали, что бабка пьет чай очень горячим и быстро, а мать ждала, пока чай немного подостынет. Обычно на чаепитие у матери уходило минут пятнадцать. Она остужала чай в своем стакане, быстро выпивала его и одевалась, чтобы выйти на остановку. Бабка же еще раз кипятила воду и наливала второй стакан. Проводив мать, она садилась на свое кресло в Светкиной комнате, надевала очки и, с удовольствием кряхтя, смотрела вечерние телевизионные передачи.

Вместе со Светкой мы выходили на улицу ждать мать. Мы ходили вокруг дома, и свежий снег, напа́давший на очищенный тротуар, хрустел под моими валенками. Светкины пьяные глаза светились, она любила приключения. Ее возбуждала мысль, что, прогуливаясь вокруг дома, она встретит кого-то из знакомых и пойдет с ними гулять дальше.

Когда мать выходила из подъезда, она передавала мне пакет с бабкиными угощениями, и мы все втроем шли на остановку. Мать говорила Светлане, что нет смысла нас провожать, но Светлане хотелось еще немного побыть среди людей. Мы шли по темным дорожкам между сугробов, я чувствовала, как от женщин пахнет легким самогонным перегаром, помадой и жирной едой. От Светкиного зимнего пальто пахло табаком, а мать оставляла за собой шлейф сладковатых духов. Мы шли втроем в облаке их густого запаха, он смешивался с запахом крепкого мороза. Изо ртов, накрашенных темной помадой, вырывались облачка светлого пара, мать хохотала над какой-то глупостью, сказанной Светкой. Когда их разговор уходил во взрослые темы, они просили меня идти вперед по тропе, а сами понижали голос и говорили о мужчинах и сплетничали о материных подругах, которые, по материному мнению, часто вели себя неприлично. Я слышала их разговор. Когда они говорили на свои темы, я вся превращалась в слух и мне было интересно следить за линией материного рассказа и Светкиными комментариями. Наверное, думала я, они понимают, что я слышу их, и их просьба поторопиться была скорее мерой приличия. Таким образом они проводили черту между моим миром маленькой девочки и миром их взрослой женской жизни. Я была обречена попасть в их мир и однажды оказаться на темной тропе с накрашенными губами и в шапке формовке, аккуратно надетой так, чтобы не нарушить целостности покрытой лаком объемной челки.

Меня пугал этот мир, и одновременно я чувствовала, как любопытство жжет меня изнутри. Мне хотелось узнать все, о чем говорят и чем живут взрослые женщины, но при этом я не хотела оказаться на их месте. Я испытывала легкое отвращение к семейным застольям и ритуалам женского быта. Мне этот мир казался тесным и одновременно пустым. Какой смысл, думала я, в этих цикличных приготовлениях пищи и постоянной уборке, если все это не приводит ни к чему, кроме саднящего разочарования? С другой стороны, думала я, что, если разочарование – это только мое чувство? Что, если его испытываю только я? И если же его испытывают все женщины моей семьи, почему они из раза в раз повторяют одно и то же? Говорят одни и те же слова, готовят одну и ту же еду, пользуются одной и той же посудой? Мне казалось, что мир – это то, что бесконечно обновляется, и я ждала этого обновления каждый раз, приезжая к бабке. Но обновления не наступало. Появлялась лишь тупая тоска по несвершившемуся счастью.

На остановке мать и Светка закуривали и продолжали свой хмельной разговор. Не желая прерывать беседу, они пропускали автобусы, пока мать не начинала жаловаться, что ее ноги замерзли и после бабкиного чая ей хочется в туалет. Я сидела на скамейке и рассматривала их, стоящих на тротуаре. В оранжевом свете фонаря колкий снег переливался и быстро покрывал их норковые шапки. Мать и Светлана напоминали мне снегурочек. Я наблюдала за их темными губами, губы двигались и обнажали ровные зубы, в уголке рта матери поблескивала золотая коронка. Иногда мать спрашивала меня, не замерзла ли я. Я мерзла, но мне не хотелось прерывать их разговора, поэтому я отрицательно качала головой и сжимала остывшие пальцы в кулак, потому что влажные варежки, которыми я по пути на остановку собирала свежий снег с перил, совсем не грели.

Мы садились на последний автобус. Мать не любила сидеть на задних сиденьях, жаловалась, что ее укачивает, поэтому мы сидели на передних пассажирских и смотрели в лобовое стекло. В свете зеленоватых фар серая дорога казалась страшной и бесконечной. Мать тихо дремала, от мороза и самогона ее острый нос краснел, и в тепле автобуса она отдавала еще больше своего женского запаха, он смешивался с запахом бензина и пыли. Я принюхивалась и пыталась запомнить его, меня мучил вопрос – неужели я тоже чем-то пахну?

Дома мать просила меня убрать бабкины угощения в холодильник. Я раскладывала курицу и огурцы в полиэтиленовых пакетах по полкам, а уставшая и погрустневшая мать сетовала на бабку и Светлану. Ее раздражало, что они склочничают за столом. Мать говорила, что они живут как кошка с собакой. Я молча слушала ее, и мне нечего было ответить. Они правда были похожи на кошку с собакой, но кем была мать среди них?

* * *

Эта книга о моей тетке, которую звали Светланой. Она родилась в 1975 году и умерла в 2014 году от туберкулеза.

Я часто думаю о ней, кем она была. Мне хочется посмотреть на нее как на отдельного человека. Человека со своей отдельной жизнью. Но думая о ней, я ловлю себя на том, что неизменно представляю Свету частью тесных взаимоотношений между ней и бабкой. Даже когда Светлана находила мужчин, она жила с ними в квартире своей матери.

Когда она родилась, ее принесли в квартиру на шестом этаже и положили в детскую кроватку. Спустя несколько лет на место этой кроватки поставили раскладную софу и Светлана стала спать на ней. Когда софа стала совсем негодной, ее место занял диван. На этом диване она умерла. Все это происходило в одной комнате двухкомнатной квартиры девятиэтажного дома. В эту комнату ее принесли на третий день после рождения, из этой комнаты ее вынесли в день, когда она, неспособная даже говорить, сделала свой последний выдох. Я помню ее именно там – в комнате, лежащей на ее софе, обитой гобеленом.

* * *

Единственное, чего мне хочется сейчас по-настоящему, – это писать о ней. Я постоянно думаю, какая сила в ней была.

Света была крохотной болезненной женщиной. На ее губах не заживали болячки, а руки были в диатезе. Такая странная детская болезнь – диатез. Ее кожа была сухой, и, казалось, от нее пахнет сожженной книгой. Заусенцы на длинных прочных ногтях, покрытых темным переливающимся лаком, саднили. Они всегда были розовыми, я часто видела, как Светка внимательно их ковыряет.

Бабка нервно требовала перестать ковырять губы и заусенцы. И, зная бабкину привычку, Светлана прятала руки в складках кофты. Там она, пока никто не замечает или делает вид, что не замечает, – возилась со своими руками.

Я думаю о ней и стараюсь понять, какая сила в ней была. В ней была безудержная сила.

* * *

Когда я думаю о ней, мне кажется, что она стоит нагишом в темноте. Я смотрю на нее, ее живот и небольшие коричневые груди с темными сосками, вижу ее карие переливающиеся глаза, она стоит босиком, и я вижу каждый ее сустав. От холода ее губы серые и костяшки пальцев побледнели.

Я не знаю, где в этой темноте располагается источник света. Ведь если эта тьма абсолютна, то я бы не смогла увидеть ее. Ее плоского живота и длинных вьющихся волос, небрежно забранных на затылке. Волосы она обесцветила и, когда они отросли, подкрашивать не стала. Поэтому пряди на ее щуплых плечах желтые, а у корней цвета мышиной шкурки.

Возможно, источник света в этом мраке – мой взгляд. Она уже больше восьми лет лежит в могиле. В гроб она просила положить ее косметику: жирную тушь, тени и помаду. Попросила положить и мобильный телефон, чтобы в могиле она не чувствовала, что осталась одна.

В моей темноте она стоит одна. Здесь нет ничего кроме ее тела. Мне оно кажется незнакомым – потому что при жизни вызывало отвращение, а теперь я смотрю на него так, словно это тело пахнет теплом, а не болью.

* * *

Когда она родилась, дед взял мою пятилетнюю мать за руку и они пошли в роддом. Они подошли к окну, и дед позвал бабку по имени. Бабка выглянула, на ней была больничная застиранная распашонка, а в руках она держала сверток. Бабка повернула сверток к окну и через стекло по слогам прокричала «де-во-чка». Темная сердцевина свертка спала. Светлана была крохотным сизым младенцем. Дед разочарованно отвернулся от жены, взял за руку мать, и они сели на бетонную лестницу роддома.

Апрель в Сибири сырой и вьюжный. Дед сел на ступени и пьяно заплакал. Он жаловался дочери на жену – он хотел сына, а она снова родила ему дочь.

Когда Светку принесли в дом, взрослые, налюбовавшись младенцем, пошли пить водку и праздновать рождение. Они оставили мою мать следить за ребенком. Мать долго смотрела на спящую сестру и, когда та проснулась, принесла с праздничного стола вареную колбасу и положила трехдневной Светке в рот. Ребенок зачмокал, тогда она втолкнула в рот еще один кусок, потом еще. С набитым ртом Светка не могла кричать, она хрипела от недостатка воздуха. Мать смотрела, как синеет ее маленькая сестра.

Мать сказала мне, что ей было обидно за себя – все вертелись вокруг младенца в нарядном ватном одеяле с розовой атласной лентой, а ее никто не замечал. Возможно, она хотела убить Светку, чтобы все наконец забыли о ней и снова обратились к пятилетней матери.

Бабка посмотрела на настенные часы над столом и заволновалась: было время кормления, но из комнаты не доносился громкий плач. Она сложила недоеденные маринованные огурцы к оставшейся на блюдечке колбасе и сполоснула тарелку от огурцов. Вытерла руки столовым полотенцем, перекинутым через плечо, и пошла проверить ребенка.

В комнате она увидела свою старшую дочь, смотрящую сквозь прутья детской кроватки. Она прислушалась и услышала тихий хрип – рот и нос младенца были забиты розовой колбасой. Бабка в панике оттолкнула мать, схватила сверток и пальцами стала вытаскивать ломти. Светка хрипела и извивалась в ее руках, и, когда бабка вытащила последний кусок из ее рта, девочка с шумом вдохнула и пронзительно завопила.

* * *

Я думаю о тесноте, которая связывала их – бабку и ее двух дочерей. Между ними была непроглядная тьма, и одновременно они были переплетены между собой, как нити тугого полотна. Иногда мне было трудно различить, где в материнском голосе, лице и теле она сама. Мать была зеркалом бабки, а Светка одновременно отражала их обеих.

Они были связаны на каком-то невидимом мне уровне. Их тесная связь длилась даже после смерти. Они приходили друг к другу во снах и были предвестниками боли и беды друг для друга.

Мать говорила мне, что после Светкиных похорон ее телефон, поставленный на беззвучный режим, задрожал и на экране высветилось: «сестра». Мать испугалась, но взяла трубку и из динамика услышала тишину и потрескивания. Так она и сказала – Светка звонила ей из могилы, потому что не смогла простить сестру за то, что она не приехала на ее похороны. Бабка убеждала мать, что перед тем, как положить Светланин телефон в гроб, сим-карту вытащили и оставили в серванте. Но мать знала – чтобы звонить из могилы, не нужен никакой телефон, не нужна никакая сим-карта.

Перед смертью внутренности Светланы практически полностью сгнили. Плоть, пораженная туберкулезом, превращается в мутную черно-серую хлябь. Светлана уже не могла говорить несколько дней. Для голоса нужны легкие и диафрагма, у Светы их уже не было, она лишь дышала мелкими рывками. Она еле шептала, чтобы попросить немного воды или сменить ей памперс. Когда перед смертью Светланы бабка звонила матери, та попросила, чтобы телефон поднесли к ее губам, но она ничего не смогла сказать и только шептала: сестра, сестра, сестра. В этом шепоте мать услышала страх смерти и горькое бессильное разочарование. Это было последнее, что услышала мать. Я не знаю, сколько раз она прокручивала в своей голове этот тихий хрип, обращенный к себе.

Она приехала к бабке уже спустя два года после смерти Светланы, и ее повезли на кладбище, чтобы показать могилу сестры. Мать стояла в сугробе у бетонного памятника с эмалированной плашкой, на которой было изображено лицо Светланы, и не чувствовала горя или скорби. Потому что горю не было места в этой семье. В этой семье было место ненависти, и, наверное, мать почувствовала странное теплое превосходство, стоя на могиле Светланы.

Вечером бабка уложила ее спать на диван, на котором умерла Светлана. Мать долго ворочалась, уснуть не получалось. Она всегда спала плохо там, где не жила. Под утро она наконец уснула, и, когда скупое сибирское солнце медленно начало отдавать свет этой земле, мать увидела сон. Над ней стояла Светлана, она была одета в черное платье, ее худые плечи были покрыты большой темной шалью. Светка с вызовом смотрела на мать, она ждала, когда та проснется. Проснувшись внутри своего сна, мать испуганно спросила сестру, что происходит. И та тревожно обратилась к матери, она сказала: посмотри, сестра, под тобой все простыни грязные. И мать, услышав это, почувствовала, что лежит в луже гнили нефтяного цвета. Она подскочила и попробовала убрать испачканные простыни и одеяла. Но было поздно, все было черным, она испытала тяжелое отвращение к себе и попыталась снять испачканную ночнушку. Очнувшись от собственного крика, мать увидела, что белая, в мелкий цветочек, хлопковая простыня чистая и все еще хранит заломы от бабкиной глажки. И бабкина ночнушка была чистой. За окном мерцало рассветное зимнее небо и снежная тишина. Мать больше не смогла уснуть, Светлана еще долго стояла у нее перед глазами, вся в черном, смотрела на нее в упор, а ее голос эхом отдавался в голове матери. Уже тогда в ее правой груди завязалась раковая опухоль, а спустя месяц ей поставили четвертую стадию.

* * *

На столе лежит фотография из ЗАГСа. Мать, отец, бабка и Светка фотографируются после регистрации моего рождения. Отец держит на коленях большой голубой сверток, перевязанный гофрированной розовой лентой. Это я. Слева, у самого края композиции, стоит Светлана, ей четырнадцать лет. Худощавое еще детское тело не оформилось в женское, на тонких прямых ногах гармошкой сползли рейтузы, клетчатая шерстяная юбка надета неровно, кажется, что Светка успела только кое-как напялить все на себя, а поправить не успела. Под ее тощими руками на подмышках пузырится бордовый свитер-лапша. Волосы, подстриженные по моде конца восьмидесятых, выжжены перекисью. Странно, но, когда я смотрю на это фото, мой взгляд не сразу находит ее, хотя она стоит в первом ряду. Похоже, дело в ее глазах. Светлана, в отличие от всех, не смотрит в камеру. Ее глаза кажутся мутными и потерянными, они меланхолично блуждают, и смотрит она куда-то за правое плечо фотографа.

По сравнению с моей двадцатилетней матерью она ребенок, хотя между ними разница в пять лет. Большое лицо матери серьезное, на ее губах – темная помада, а глаза подведены жирным карандашом. Все женщины на этом фото, бабки и материны подруги, имеют свой объем и цвет. Светлана кажется бестелесной.

После моего рождения мать недолго сидела в декрете и спустя полгода вышла на завод. Отец постоянно пропадал в гараже. Когда мне было около трех, мать начала ездить на сессии в Братск. Светлане было наказано следить за мной. Против своей воли она стала моей нянькой.

Ей было скучно следить за младенцем. Что она чувствовала тогда? Ненависть ко мне и матери? Ненависть к семейному порядку, в котором все было подчинено прагматике? В семье все должны были приносить пользу. Взрослые работали и приносили деньги, школьница Света была обязана следить за ребенком.

Спустя десять лет, когда у нее появилась дочь, Светлана часто укоряла меня за то, что я отказываюсь следить за ней. В свои двадцать пять Светлана никак не могла стать прилежной матерью, ее все время тянуло, как это называла бабка, на гулянки. Я противилась ее принуждению и Светлана горько обижалась на меня за то, что я украла у нее время юношества, но свое подростковое время не соглашалась тратить на ее ребенка.

Когда я начала ходить и говорить, Светка стала брать меня в подъезды и на хаты. Она учила меня, что следует сказать матери и бабке. Я доверяла ей и понимала, что Светке влетит. Поэтому говорила матери, что мы гуляли во дворе. Мне было велено молчать, что мы ездили на дачу и Светка курила.

Перед возвращением домой Светка доставала из кармана флакон духов коньячного цвета и с ног до головы опрыскивала меня, чтобы не несло сигаретами. Потом она садилась передо мной на корточки и требовала повторить все, о чем мы договорились в начале гуляния. Она спрашивала меня, где мы были, и в упор смотрела на меня своими огромными коричневыми глазами. Ее глаза в окружении толстых покрытых Ленинградской тушью ресниц лукаво блестели. Я смотрела в эти глаза и пересказывала ей выдуманный заранее маршрут: мы гуляли во дворе, потом ходили на рынок купить мне жвачку, где встретили Светкину подругу парикмахершу. С парикмахершей мы шли по Проспекту Мира до ДК «Дружба», там я качалась на качелях, а парикмахерша и Светка щелкали семечки на скамейке. Теперь мы дома. И Светка, внимательно выслушав меня, кивала и насыпала из кулька горстку семечек мне в карман. Мама спросит, кто накрасил ногти, скажи, что парикмахерша. Я покорно кивала. Это была наша тайна, и я гордилась ею.

Я помню тусклый свет подъездной лампочки, запах сигарет и пиво в трехлитровых банках. Подруги Светки по очереди берут меня подержать на руках, дают трогать их золотые серьги с рубинами и плести косы на длинных вьющихся волосах. Они умиляются мной и говорят, что тоже хотят себе такую девочку. Спрашивают, кто моя мама и не будет ли она против, если они заберут меня к себе домой? От девушек пахнет лаком для волос, крепкими духами и жирной косметикой. Они целуют мои щеки и рассматривают маленькие пальчики на руках, а потом пытаются стереть отпечатки розовой и оранжевой помады с моей кожи. Они вдыхают мой детский запах и говорят, что я пахну молочком и сладкой выпечкой. Одна достает из сумочки лак для ногтей и предлагает накрасить мне ногти, она демонстрирует свои длинные ногти, покрытые розовым лаком с блестками. И я, конечно же, хочу такие ногти. Я кладу ладонь на ступени и девушка просит раздвинуть пальцы. Сор на холодном бетоне прилипает к влажным ладоням. Растопыриваю пальцы, и она аккуратно, едва касаясь смоченной лаком кисточкой, наносит его на каждый мой ноготь. А теперь подуй, говорит она, и мы вместе дуем на крапинки лака.

Светка с упоением целуется с парнем, сидя у него на коленях. Я иногда посматриваю в ее сторону, слышу, как она смеется и что-то шепчет ему на ухо. От их поцелуев жарко, и я чувствую, как приятно крутит внизу моего живота.

* * *

Иногда я плачу во сне. В такие ночи я вижу темные сопки с высоты птичьего полета. Взгляд медленно движется над землей, и я могу видеть плотные леса и крохотные горные озера.

Но бывают и другие сны – я стою на обочине дороги и рассматриваю клейкие молодые листочки осин. В этих снах нет людей и животных, есть мой взгляд, обращенный к земле, на которой я повзрослела. Это сибирская тайга и каменные, поросшие крепкими соснами скалы на берегу Ангары.

Я не знаю, что вызывает слезы в этих снах, наверное, горькое сожаление. Я давно не была на этой земле. Я не знаю, где граница моей земли. Ее образ медленно поворачивается внутри меня и с каждым новым оборотом приходит во сне. Слезы от этих снов холодные, и, кажется, они холоднее росы.

Крупные камни, покрытые рыжим лишайником. И мертвая трава между ними. Я часто думаю о бледной траве и желтых сосновых иглах на дне тайги. Они опадают и сохнут, а впитав осенью влагу, превращаются в перегной.

Я могу в любой момент оказаться внутри леса. Майя Анджелу пишет, что дом остается в человеке навсегда. Он остается под кожей и в складках ушных раковин. Я не думаю о доме, я думаю о земле. Стопами я чувствую, как мягкий влажный мох, податливо чавкнув, приминается под подошвой. Прозрачная роса сыплется с елочки хвоща. Мое тело такое же ломкое и пористое, как легкий разветвленный гриб оленьи рожки. Мы не ели этот гриб, потому что мать не умела его готовить и он всегда первым поддавался червям и порче. Срезая его ржавым ножичком, я слышала хруст, и темные точки нор червей покрывали все тело этого причудливого гриба.

Я тоже покрыта темными точками-родинками. Иногда, лежа в постели, я чувствую свежий запах сена. Моя память разветвляется, как оленьи рога, и в этих дорогах есть внутренние тропы червей. Весной я иду по Тимирязевскому лесу и вижу на коричневой мульче желтушки кленового цветения. Малиновка поет в молодой листве клена. Мне непонятна эта песня, в Сибири не было малиновок и кленов. Иногда мне кажется, что мое тело вбирает блестящие желуди и лиственничный перегной. Но, обратившись к деревьям и земле, я все равно вижу усталые темные сопки с рыжим непроходимым буреломом.

Мои слезы холоднее росы. Проснувшись, я думаю о сибирском кладбище: его устроили на сопке и могилы спят между елей и осин. Иногда оно снится мне разрушенным. Бывало, весной медведь просыпался рано после бедного на ягоды лета и выходил на кладбище. Он бродил среди могил и ел печенье и конфеты, оставленные родственниками. В такие дни нельзя было ездить на кладбище – шатун задерет.

Я думаю, мои сны – это медведи-шатуны. Чувства тоски и утраты просыпаются раньше меня самой и начинают бродить в поисках пищи. Мне бы хотелось ответить своим снам, но, когда я просыпаюсь в слезах, я чувствую, как они покидают меня. Так медведь уходит от шума проезжающих машин и голосов.

Когда медведь уходит, приходится чинить ограды и выбрасывать разбитые блюдца. Когда я просыпаюсь, на мне след моего сна. Он уходит глубоко в меня и долго спит, как тяжелый горячий медведь. Мне остается только запах его шкуры.

* * *

Я часто вижу ее затылок – он цвета мотылькового крыла. Из окна ее комнаты можно было увидеть серую полоску тайги, а по вечерам – закатное солнце. Я часто стояла у окна, наблюдая за тем, как медленно оно опускается на тайгу: сначала оно прикасалось к верхушкам деревьев, незаметно склеивалось с ними, а затем его проглатывал лес. На место дня приходил оранжевый вечер. Зеленые и фиолетовые полосы облаков тянулись над горизонтом.

Со Светкиного дивана не было видно края леса. Лежа рядом с ней, я смотрела на пустое небесное пространство. Иногда ветер тащил тучи, а провод соседской антенны петлей свисал с их балкона. Думая о Светлане, я представляю себе ее глаза, разглядывающие пустоту. Зимой небо яркое, синее. Такое небо она увидела, умирая. Это меня утешает.

* * *

(Я думала, что пишу книгу о ней. Но постоянно соскакиваю на то, чтобы писать о себе.)

Сидя на скамейке в лесу и слушая хриплый крик вороны, я пришла к выводу, что Светлана поделилась со мной своей пустотой. Мое письмо о ней – это письмо обо мне, и наоборот.

Когда я росла, мы часто проводили время вместе – она вынужденно нянчила меня в детстве, а подростком я проводила с ней выходные.

Проснувшись утром, мы маялись от безделья. Она постоянно ходила курить и каждый раз звала меня с собой. Ей было необходимо человеческое присутствие. Мы могли ни о чем не говорить, но, когда я отказывалась выходить с ней, она по-детски надувала губы, тогда я вздыхала и шла с ней на балкон или в подъезд.

Стоя, опершись на перила балкона, она внимательно смотрела на тропу за домом. По этой тропе в магазин или на рынок ходили ее знакомые и соседи. Когда кто-то появлялся из-за куста акации, Светка окликала их и махала рукой, не для того, чтобы передать что-то, но чтобы ее заметили. Тогда шедшие по тропе останавливались и задирали голову, чтобы понять, кто их зовет. Иногда это были те, с кем Светка поссорилась, или те, у кого она заняла денег, и тогда Светка тревожно отступала вглубь балкона и делала вид, что ее нет. Меня она тянула за собой. Когда никто не шел по тропе, она начинала скучать и плевать вниз.

Светка накапливала слюну и с шумом плевала, а я смотрела, как белый пузырчатый ошметок летит с шестого этажа. Иногда он разрывался в полете или его сдувало ветром на белье соседей. Тогда мы прятались в глубине своего балкона и, переглядываясь, смеялись. Она учила плеваться и меня. Светка показала: харкнуть как можно больше слизи из горла, смешать ее со слюной, сформировать каплю и вытолкнуть ее изо рта. У меня не получалось плеваться, слюны в моем рту было недостаточно и выталкивать ее струей воздуха у меня тоже не получалось. Мой плевок разлетался на мелкие брызги и летел в Светкину сторону. Она брезгливо уворачивалась и махала на меня рукой – я была никудышная напарница по плевкам.

Она стояла в своей большой фиолетовой кофте с геометрическим рисунком. Маленькая и беззащитная, как вылетевший в свет лампы мотылек. Одной рукой она сжимала полы своей кофты, а другой держала толстую сигарету, на фильтре которой отпечаталась ее темная помада. Я смотрела на ее руки. Теперь, глядя на ее руки на фотографии, я узнаю их – грубоватые с крупными костяшками пальцы. Саднящие заусенцы вокруг длинных прочных ногтей, подпиленных в форме овала. Она была похожа на мотылька – пыльная прокуренная кофта и сухая кожа рук, нежный пушок на щеках напоминали серую пыльцу. И огромные глаза цвета куколки насекомого. Темные пятнышки веснушек на щеках и маленьком вздернутом носу. Я часто вспоминаю, как она чинно, с ритуальной нерасторопностью наносила макияж. Даже в те дни, когда ей не нужно было выходить из дома.

К обеду мы варили куриный суп с домашней лапшой. Всегда один и тот же. Мне следовало начистить картошки, моркови и лука, а Светка мелко нарезала замороженные окорочка.

Каждый октябрь бабка доставала сани с голубыми рейками и шла на оптовый рынок, где покупала упаковку окорочков на полгода. Надев Светкину кофту, она брала маленький топорик с черной пластиковой рукоятью (который мы со Светкой называли индейским томагавком) и шла разделывать окорочка. За шкафом на балконе у бабки хранилась большая деревянная доска с кровавыми засечками. В течение двух часов с балкона раздавался тупой стук. Сначала бабка разрубала большой, размером со столешницу, блок заледеневших окорочков. Затем по одному откалывала замороженные куриные ноги и разрубала их на две части – бедро и голень. Куски окорочков она фасовала по пакетам и складывала в балконный шкаф, чтобы голодные птицы не поклевали.

Светка с утра доставала пакет из шкафа и клала на тарелку размораживаться. Я чистила размякшую и обросшую розовыми корешками картошку. Сначала я выбирала крупняк, его чистить было удобнее. Потом принималась за мелкую, ее было принято называть горохом. Ножи в этом доме были тупые, и Светка, вторя бабке, говорила, что такие ножи бывают только в тех домах, где не живет мужчина. Тупым ножом было тяжело чистить картошку – он все время застревал и срезал шкурку вместе со съедобной частью. Но им нельзя было порезаться, и я медленно скоблила мягкую лежалую картошку.

Светка брала бабкин томагавк и разрубала бедро. Когда светло-розовое мясо оголялось, она брала ножик и срезала тонкий ломтик мяса. Светка сравнивала себя с эскимосом, только он ест строганину, а я окорочка, говорила она. Пока я чистила картошку, Светка состругивала куриное мясо и макала его в соль, перемешанную с перцем. Именно так эскимосы едят строганину, говорила она, лукаво поглядывая на меня. Однажды я попросила ее дать мне попробовать кусочек, Светка скупо отрезала маленький ломтик и с жадностью сказала, что детям такое нельзя. Мясо было почти безвкусным и слабо пахло морозом, замерзшая в его порах влага быстро растаяла. Я, не жуя, проглотила мягкий кусок сырой курицы и поморщилась.

Когда от голени почти ничего не оставалось, Светка резала ее на кусочки. На мои слова, что кусочки слишком маленькие, она с важным видом воздевала указательный палец в волокнах куриного мяса к потолку и цитировала брежневское выражение, что экономика должна быть экономной. Мы смеялись вместе над этой шуткой, а потом я принималась чистить вялую морковь.

Проснувшись, мы сразу включали телевизор. Светка не заглядывала в газету с программой передач, она знала очередность сериалов и развлекательных шоу наизусть, потому что смотрела телевизор постоянно. Реклама ее расстраивала, и она, недовольно чертыхаясь, щелкала кнопкой пульта, чтобы переключить на другой канал. Когда время показа ее любимого сериала совпадало с интересной передачей на другом канале, она смотрела каждый канал поочередно: по пять минут, чтобы быть в курсе, не терять линии сюжета и одновременно знать всех героев развлекательной передачи, комментировать их действия и хохотать, если они говорят что-то, по ее мнению, глупое.

Каждый раз, когда мать отправляла меня к бабке и Светке, я не хотела ехать, потому что знала, что время в их доме будет пустым. Когда я возвращалась, мать оживленно спрашивала, чем меня кормили. Я отвечала, что мы со Светой варили куриный суп. Мать со скукой отворачивалась.

Но я все равно ехала к ним. Дни тянулись, в их пустоте было курение на балконе, щелчки телевизионного пульта и запах застаревшего нутра холодильника, содержимое которого Светка рассматривала по несколько минут. Каждый раз подходя к холодильнику, она говорила, что знает, чудес не бывает, но, мало ли, вдруг там появилось что-нибудь вкусненькое.

* * *

Все в этой квартире было погружено в тяжелую опустошительную дрему. Лепет телевизора и пыльный ковер на стене в комнате. Липкий линолеум в коридоре и мутный хрусталь в шкафах за стеклянными дверцами. Я помню холод и смесь черствых запахов, наполняющих эту квартиру. И коричневые тени на веках Светланы. А когда в палетке заканчивались коричневые, она использовала серые. Тени тихо переливались и сладко пахли.

* * *

Мне всегда казалось, что для письма необходимо место. Две первые книги я написала в метро, по дороге на учебу и работу. Свой первый роман я написала в бордовом кресле в съемной квартире, заваленной хозяйскими книгами. Я шла во тьме и не знала, куда иду, но меня тянуло к письму. Так мотылька тянет на свет мутной желтой лампы. Второй роман я написала, лежа на большом советском диване, обитом гобеленом. Он был зеленый, а под пуговками, крепящими обивку, я находила волокна застарелой пыли. Эта съемная квартира находилась на тринадцатом этаже панельного дома в Отрадном. Каждое утро я слышала крики рабочих и рокот фур, привозивших стройматериалы для парка «Яуза». Я слышала крики мигрантов и рассматривала водителей грузовиков – лысых пузатых мужчин с кривоватыми ногами. Все они, как один, были одеты в светлые бриджи с боковыми карманами, из которых доставали сигареты. Пока рабочие разгружали рулоны газонной травы, водители громко комментировали их действия.

Для этой книги я долго искала место. Мы вернулись в старую квартиру, но в моем кресле писать было невозможно. Это кресло принадлежало первому роману. Садясь в него, я впадаю в темную дрему, отданную мертвой матери, которой и была посвящена написанная в нем книга.

Наконец я нашла лесной кабинет. Каждый день я прихожу в Тимирязевский лес, сажусь на скамью напротив опытной дачи и рассматриваю кормушки для птиц. Здесь кормятся беспокойные белки и пугливые мыши, сиплая ворона кричит и стучит дятел. Слышно, как за лесом одна за другой идут электрички, сигналя тем, кто перебегает железнодорожные пути. Иногда между деревьев можно увидеть голубые огоньки скорой помощи. Сначала я писала эту книгу в заметках на своем айфоне, теперь я беру с собой ноутбук. На черную клавиатуру падают отмершие почки и желтые соцветия кленов. Даже когда идет дождь, я продолжаю писать эту книгу – в плаще и водонепроницаемой шляпе я сижу на своей скамейке и пишу.

Мне снится война. Сегодня всю ночь я разгружала черные пакеты с трупами мужчин. Пакеты были сложены в серый контейнер, отцепленный от фуры, и когда я заглянула в него, то увидела босую окоченевшую ступню сквозь прореху. После 24 февраля я начала принимать антидепрессанты и стала больше времени проводить в лесу, где редко можно увидеть людей. Иногда я вижу велосипедистов, бегунов и группы старушек, которые занимаются скандинавской ходьбой. Лес стал моим временным убежищем.

Я никуда не еду и постоянно жду, что что-то изменится. Это похоже на болезнь. Болезнь, как она мне представляется, – это такое место, где тебе кажется, что выход обязательно найдется. Кажется, что болезнь можно снять как заскорузлую кожу со старой мозоли. Я нашла подтверждение своей теории, когда начала принимать препараты. Мой день строго разбит на три части: утром я выпиваю «Велаксен», днем четвертинку «Трилептала» и вечером половинку «Трилептала». Если мне становится тревожно, я стараюсь справиться самостоятельно, но если тревога поглощает меня полностью – я выпиваю маленькую дозу «Этаперазина». Мне удалось выскочить из болезни, как змейка выскальзывает из своей шкурки. Но змея, меняя наряд, остается змеей, она сохраняет свой красочный узор и структуру чешуи. Так и со мной, таблетки гасят побочные симптомы расстройства: тревогу, гнев, страх. Но они не могут заполнить пустоты, которая и есть ключевой принцип организации моего сознания.

Иногда я спрашиваю у себя, почему для письма мне нужна фигура извне: мать, отец, Светлана. Почему я не могу написать о себе? Потому что я – это основа отражающей поверхности зеркала. Металлическое напыление. Можно долго всматриваться в изнаночную сторону зеркала и ничего не увидеть кроме мелкой поблескивающей пыли. Я отражаю реальность. Раньше люди верили, что старые зеркала помнят все увиденное. В некотором смысле, так и есть. Я и есть живое зеркало. Я помню все – нежную белую кожу на бабкиной щеке, ее карие глаза под уставшими веками. Я помню облизанные ветром камни на казахстанских горах. Я помню запах старых занавесок в коричневом вагоне поезда Москва – Баку, на котором ехала в Волжский, чтобы встретиться с матерью. Я живу в собственном взгляде, в его касании к материальному миру. Но все, что я помню, мне не принадлежит.

Я долго искала причину этого свойства. Некоторые врачи-психиатры, исследующие пограничное расстройство личности, говорят, что дело в специфическом строении мозга младенца. Когда такой младенец попадает в среду, где взрослые не знают, как поступить с чувствительным ребенком, игнорируют его потребности или не замечают его особенностей, он растет в полном отчуждении от мира и людей, проживая невыносимые чувства тревоги и сострадания ко всему живому. Возможно, так и есть. Другие психиатры говорят, что пограничное расстройство личности – это комплексное посттравматическое расстройство. Неблагополучная среда, сексуальное и бытовое насилие на протяжении нескольких лет вызывают симптомы, которые приписывают ПРЛ. Чувство одиночества, невозможность регулировать свои эмоции, деструктивное поведение и самоповреждение. Люди с этим расстройством редко могут почувствовать, что они существуют, поэтому тянутся к окружающим, заваливают себя работой или принимают наркотики.

Когда меня спрашивают, зачем я пишу, я отвечаю, что письмо для меня – это безопасный способ почувствовать себя живой. Когда карандаш касается бумаги, а на экране появляется слово, я чувствую, что существую. Письмо – это тяжелая работа, и письмо имеет свойство исчерпывать свой ресурс. Когда я нахожусь одна и не пишу, я начинаю говорить сама с собой. Я издаю звук, чтобы услышать его и убедиться – я есть. В обоих случаях я произвожу речь.

* * *

Мне кажется, я могу остановиться в любой момент. Но это ловушка письма. Кажется, что достаточно одной детали, чтобы вообразить целый мир. Здесь уже достаточно деталей, но мне необходимо описать многие вещи. Чтобы почувствовать удовлетворение и сказать себе – теперь ты свободна от мертвецов.

* * *

Каждый четверг Светлана шла к соседке, чтобы позвонить матери. Сначала она долго жаловалась на бабку и постоянные боли в теле. Говорила, что антенна, которую она смастерила для телевизора, теперь ловит не только «Первый» и «Россию», но и НТВ с РЕН ТВ, правда, с помехами. Светлана собрала ее из алюминиевых банок от пива и сама припаяла к телевизионному шнуру. Заканчивая разговор, она спрашивала, приеду ли я на выходные.

Мать, прикрыв ладонью микрофон на телефонной трубке, поворачивалась ко мне и спрашивала, поеду ли я на выходных к бабушке и Светке. Я пожимала плечами. Мать с укором смотрела на меня и тихо говорила, что Светка скучает по мне. Тогда я, пересилив себя, отвечала, что поеду.

Мать давала мне мелочь на проезд и собирала пакет для бабки. Она открывала кухонный шкаф и пересыпала из большой пластиковой банки от чупа-чупса муку, а из морозилки доставала небольшой кусок белого сала с зелеными ноготками чеснока. Все это она складывала в плотный пакет с пластиковыми защелкивающимися ручками. Передавая мне пакет, она строго наказывала вернуть его домой, потому что ходила с ним на рынок.

Я не шла на остановку «Дружба», где останавливалась маршрутка, потому что мне хотелось сэкономить на дороге. Вместо этого я шла через пустырь на остановку «Обелиск» и садилась на медленный вонючий автобус. Выйдя из него, одуревшая от качки, я шла в киоск и на сэкономленные деньги покупала жвачку.

Я не понимала, зачем мне ехать к Светке. Ведь там никогда ничего не происходило. Светка будет ругаться с бабкой, долго лежать на расстеленной софе, щелкать каналы и просить меня поправить антенну. Она лежала на софе и как капитан маленького судна отдавала приказы: поверни налево, нет, теперь немного обратно, вот, еще на сантиметр вниз. Я по полчаса стояла у антенны и настраивала телевизор, пока Светка командовала. Потом она шла курить и брала меня с собой.

Иногда мне казалось, что скучает она не по мне, а по человеческому присутствию. Ей была необходима собеседница, ей нужны были глаза другого, чтобы они видели ее, и уши другого, чтобы слушали.

Так она чувствовала, что существует, теперь догадываюсь я. Ей было неважно, что я была младше на пятнадцать лет. Она рассказывала мне все как близкой равной подруге, в этих беседах мы сливались в одно пылающее тело. Между нами не было воздуха, я задыхалась, но не могла оторваться и не могла не смотреть в ее огромные карие глаза. На ее щеках сквозь темную кожу выступал румянец, и обе мы с волнением говорили обо всем. И это все было ничем, пустым бесконечным поцелуем двух зеркал. Когда к ней приходили гости, она оставляла меня одну смотреть телевизор и шла в подъезд болтать с ними. Она оставляла меня с такой легкостью, словно мы были друг другу абсолютно чужими людьми. Она могла часами просиживать на лестнице со своей подругой-парикмахершей. И я, бродя по холодной квартире, выжженная нашей близостью, слышала, как из-за приоткрытой двери тянет сигаретным дымом и доносится звук оживленного разговора. Иногда они начинали заливисто смеяться, а я чувствовала тупую ревность, потому что Светка не делила это веселье со мной.

* * *

Сегодня мой лесной кабинет оказался занят. Еще у ворот в лес я приметила двух старушек на своей скамье. Они сидели как две плотные курочки и смотрели в разные стороны. Обе в больших солнечных очках и бежевых болоньевых плащах. Сначала я решила, что сяду рядом с ними и дождусь, когда они уйдут. Но подойдя, я заметила, что они выгуливают маленького кремового пуделя, который кругами бегает по дорожке. Одна из них ласково обратилась к собаке и похвалила ту за быстрый бег. Я решила не нарушать их покоя и прошла глубже в лес.

На следующей скамье дремлет молодая женщина. Рядом с ней большая серая коляска. Возможно, этот краткий сон в мельтешении солнечных пятен одна из немногих для нее возможностей поспать.

Я свернула с тропинки и села на поваленное дерево. Здесь, между шалашом из веток и крохотным кладбищем на две могилы, на старом пне стоит деревянный скворечник, покрытый мхом. Я поставила на него свой ноутбук. Меня не видно с тропы, но я могу заметить редких бегунов и слышать голоса прогуливающихся женщин.

Земля еще влажная и на прошлогодней листве – розовые почки и желтые соцветия клена. Крапива и кочедыжники пробиваются сквозь омертвевшие ветки и старую листву. Скоро здесь будет непроходимая зелень, и только коричневые тропы останутся там, где люди пересекают лес, чтобы выйти к могилам или насыпать семян в кормушки для птиц.

* * *

На лотках уличных торговцев фруктами и овощами появилась черная черешня. Я всегда беру первую черешню в память о матери. В Москве черешня появляется в мае. В Сибирь ее привозили в июне. Мать покупала килограмм черешни и отсыпала половину в хрусткий мутный пакет, чтобы я угостила Светлану. Теперь, смотря туда, в старое время, свидетельницы которого лежат на горе усть-илимского кладбища, я понимаю, что только у меня есть возможность протолкнуть память о них в будущее.

Светлана умерла восемь лет назад. Шесть лет назад бабка приготовила суп и села в кухне на табуретку отдохнуть от жара плиты. Чуть теплой ее нашла внучка, дочь Светланы. За несколько дней до смерти бабка начала чувствовать головокружение, но не придала этому значения. Сосуд в ее мозге лопнул, и она даже не успела понять, что умирает. Три года назад от рака груди умерла моя мать. Обе сестры долго умирали от тяжелых болезней: маленькая при жизни Светлана в гробу лежала как черный обугленный ребенок. Рослая ширококостная мать, умирая, истончилась так, что начальник похоронной бригады сказал мне, что гроб ее легкий как перышко. Бабка же, наоборот, была низкорослой пышной женщиной. Медленный старческий метаболизм не дал ей сгореть от рака груди, как матери, и она болела долго, а раковые опухоли, как грозди смертоносных ягод, возникали в ее теле повсюду – на костях, в мозге и печени. Рак не тронул матку и яичники бабки, как не тронул он и женских органов моей матери. По старому обычаю гроб Светланы принесли переночевать в ее комнату. Бабкин гроб не решились поднимать на шестой этаж – она весила около ста двадцати килограммов и, чтобы внести ее мертвую в квартиру, потребовалось бы снять двери.

Они лежат там, на горе среди сосен и осин. Осенью дороги размывает и к ним не пройти. Красные листья лежат на их земле, воды дождей омывают их тела. Зимой тяжелые сугробы давят на их груди, а весной холодная талая вода мочит искусственный бархат обивки их гробов. Материна урна с прахом медленно ржавеет. Их могилы будут стоять долго, дольше, чем будет длиться моя жизнь. И мои книги о них переживут меня. Похоже, люди и делают вещи, чтобы длиться в будущее, даже когда сами умирают.

Они лежат на горе. И они смертями запечатали свой опыт и память внутри черных сибирских ям. Я была там, на горе, и видела их могилы. А прошлой весной моя тетка, материна двоюродная сестра, прислала фото с родительского дня. Могилы прибрали, проложили плиткой и покрасили ограду. Они там, в пределах железной кованой ограды, словно в двухкомнатной квартире на шестом этаже за маленьким праздничным столом.

Прилетел краснозадый дятел и стучит по гнилому пню, вынимая червяков из мертвой коры. И над той горой летают маленькие птицы, питаются крошками принесенного печенья и пьют дождевую воду в углублениях пластиковых лампадок.

Я не верю в бога, но бабка, мать отца, говорила, что, зажигая свечу, посвященную мертвому, мы отправляем ему сигнал. Иногда я захожу в храм и ставлю за упокой семь свечей. Я знаю, что моего деда Рафика, отца матери и Светланы, и его сестру Миннегель похоронили на мусульманском кладбище, но я все равно ставлю свечи для них. Мертвым все равно, где для них зажигается свеча.

Мать отсыпа́ла черешню и велела помыть, прежде чем мы со Светой ее съедим. Теперь мне кажется, что мы с ней были равными детьми для матери и бабки. Обе они были взрослыми, холодными женщинами, опекающими нас.

Я привозила пакет и говорила, что в нем черешня. Светка с любопытством заглядывала в него и разочарованно спрашивала меня, почему так мало. Я отвечала, что остальное мы съели с матерью. Мы мыли черешню под горячей водой в эмалированном дуршлаге и выходили на балкон. Там мы с жадностью ели теплые ягоды, каждая спешила набрать для себя самые крупные, а потом стреляли косточками в высокие сосны. Светка научила меня сдавливать мокрую скользкую косточку так, чтобы она со щелчком выскакивала из пальцев. Мы соревновались, кто дальше выстрелит косточкой, а когда косточка достигала цели, мы слышали ее удар о хвою. Сосны стояли неподвижно, они были там всегда, рыжие и высокие. Они и сейчас стоят там и шевелятся на весеннем ветру. Мои волосы шевелятся на тихом майском ветру, они цвета сосновой коры.

* * *

Сегодня я узнала, что, умирая, деревья отдают воздуху весь углекислый газ, накопленный за жизнь. Раньше я думала, что деревья производят из углекислого газа кислород, обыкновенное школьное искажение.

Дерево всю жизнь копит мое дыхание. Мертвые животные и люди, хранящиеся под землей, тоже содержат углекислый газ. Теперь мне кажется, что он – это вид нашей памяти, энергия чистой негативности. Что выбрасывает человеческое тело, погибая?

Я думаю о матери, которая всю жизнь проработала на заводе. Я вспомнила о ней, когда рассматривала фотографии Сары Мун, которая путешествовала по России в конце девяностых. Издалека дым заводской трубы кажется тяжелым облаком, но, подойдя, можно рассмотреть черточки труб. Я помню облака дыма деревоперерабатывающего завода, они, медленно поднимаясь, растворялись в небе, и нельзя было понять, где заканчивается дым и начинается облако. Теперь мне кажется, что дым – это то, что связывает небо и землю.

После смерти матери я кремировала ее тело, часть пепла поднялась вместе с дымом городского крематория в небо. Где-то осели частички ее тела и погребального платья. Когда я кремировала маму, мне казалось несправедливым, что она, похороненная рядом с бабкой и Светкой, будет лежать запертая в пластиковой капсуле, опущенной в стальную урну для праха. У меня даже были мысли, что необходимо пересыпать ее прах в деревянный сосуд. Чтобы, став прахом, она смогла смешаться с дождевой водой и встретиться там, под землей, со своими матерью и сестрой.

Я чувствовала тяжелую вину за то, что мать, хоть и похоронена с ними в одной могиле, все равно не имеет доступа к своим матери и сестре. Но размышляя о времени, которое предоставлено мертвым, я решила, что момент их встречи настанет – когда-то даже пластиковая капсула под напором времени распадется.

Еще я думаю о тех крупицах материнского праха, что поднялись на небо. Они упали на землю, а потом, вместе с испарившейся талой водой снова поднялись в небо и выпали с дождем в Тимирязевском лесу, где я пишу эту книгу. Они достигли и горы, где стоит усть-илимское кладбище. Умерев, мать получила бессмертие и, смешавшись с дождями, встретилась со Светланой и бабкой.

Мать всю жизнь работала на то, чтобы крупицы обработанного дерева на ее заводе поднимались вместе с дымом в небо. Теперь и она, как дерево, была на небе. А я пишу эту книгу, и когда-то она будет напечатана на бумаге, сделанной из переработанной древесины.

* * *

Теперь мне кажется логичным, что бабка и Светка лежат в своих гробах рядом. Как два аккуратных ножа в кухонном шкафу. А мать чуть выше – в своей серой урне. Бабка и Светлана всю жизнь прожили бок о бок в одной квартире. Бабка родила ее апрельским утром и утром январского дня вошла в комнату, когда Светлана сделала свой последний хриплый выдох.

Мне сложно представить одну без другой. Они были одним тесным телом. Как два сообщающихся сосуда они гоняли между собой страх, ненависть и тяжелую непроговоренную любовь. Так часто бывает: кто-то из детей остается с матерью и заменяет ей мир. Это закрытая система, которая работает на топливе взаимных упреков и полной зависимости, материальной и эмоциональной. Бабка работала всю жизнь. Светлана же, закончив училище, перебивалась подработками: начала в бабкиной пекарне, потом в киосках, где продавала сигареты, пиво и леденцы. Когда стало ясно, что она больна туберкулезом, доступ к работе с продуктами и людьми стал для нее закрыт. Отягощенная стигмой, она перестала искать работу. Сейчас мне кажется, что она почувствовала некоторое облегчение, осознав, что ей больше не придется работать. Она не умела работать, не была приспособлена к деятельности, в которой необходимо принимать решения и выдерживать повседневную рутину.

Уже незадолго до смерти она работала сторожем на складе пиломатериалов. Но и это не продлилось долго – сотрудницы склада узнали о диагнозе и стали обходить ее стороной. А однажды начальник склада забыл на работе ключи от дома и, вернувшись туда, обнаружил Светлану, спящую беспробудным пьяным сном. Двери склада были распахнуты, а в сторожке рядом с топчаном горела пепельница с окурками, тление из которой уже перешло на газету, которой был застелен стол. Это было сухое жаркое сибирское лето, когда горят леса и постройки. Все могло загореться, и Светлана погибла бы, спалив склад. Это была последняя ее рабочая ночь.

Светлана могла рассчитывать на свою пенсию по инвалидности и детское пособие для матери-одиночки. На эти деньги она покупала капроновые колготки на смену прохудившимся, Ленинградскую тушь и кое-что из продуктов. Остальным их с дочерью обеспечивала работающая пенсионерка, моя бабка.

* * *

Я рассматриваю репродукцию картины Люсьена Фрейда «Два растения». Клинья обожженной аспидистры лежат на спутанных местами мертвых и подгнивающих лианах дихондры. Кажется, что эти растения пахнут тлением. Я поднесла к картине открытое приложение PictureThis, и оно с первого раза определило сорта растений. Меня это удивило. Мне бы хотелось писать тексты, которые не отличаются от реальности. В некотором смысле текст строится по принципу живописи. Я накладываю слово за словом, и книга превращается в полотно.

Я долго рассматривала эту картину в каталоге и подумала, что именно она больше всех напоминает мне отношения бабки и Светланы. Я помню первые шаги Светланиной дочери. Названная в честь бабки, она долго ползала и стояла, поэтому, когда бабка и Светлана сидели на кухне, они по очереди, держа девочку за подмышки, учили ее ходить. По очереди держали погремушку, за которой девочка должна была пойти, и обсуждали быт. Бабка в цветастом хлопковом халате с пояском, а Светлана – в коротком халате из искусственного шелка с изображенными на нем ядовитыми лилиями. Их ноги и руки были обнажены – белые тучные бабкины и темные худощавые Светланы. Я любила рассматривать Светланины ноги, сквозь их темную кожу проступали дороги темно-серых вен; мне казалось, что они, бабка и Светлана, сделаны из разных сортов камня. Бабка из светящегося мрамора безе, а Светлана из темного с синими прожилками. Где-то между ними была невидимая спайка, которая и обеспечивала крепость их женской связи.

Женщины держали девочку за подмышки, и она, неуверенно покачиваясь, смотрела то на одну, то на другую. Она плохо говорила, и, когда женщины передавали ее друг другу, девочка была похожа на механическую куклу с двигающимися глазами и конечностями. Потом они уставали, и девочка опускалась на бежевый линолеум.

Рядом с бабкой на столе всегда лежал нож, чтобы перерезать невидимые путы, не дававшие ребенку идти. Девочка пошла вечером в воскресенье, когда мать приехала за мной и привезла с рынка бабке мясо и сахар на самогон. Мать присела на корточки в коридоре и обеими руками с цокающими золотыми кольцами на пальцах поманила девочку. Та отпустила бабкину руку и медленно, ступая мягкими ногами, сделала два шага и встала. Она хотела потрогать материн перстень с красным рубином. Бабка, увидев это, ринулась на кухню, схватила нож и, шепча что-то себе под нос, начала крест-накрест резать пространство между ногами девочки. Когда бабка убрала нож, девочка, испуганно посмотрев на нее, обмякла и села на пол. Ну все, сказала бабка, теперь точно пойдет.

* * *

Я не помню день, когда Светлане поставили диагноз. Помню только злость, с которой все говорили, что она догулялась. Светлана постоянно приносила заразу. В подростковом возрасте она несколько раз принесла лишай – от бездомных котов, с которыми возилась. Потом, когда была постарше, принесла вшей, сначала обычных, потом лобковых.

Когда она впервые принесла вшей, мать запретила ей приезжать к нам. Я бы унесла вшей в детский сад, а брить наголо мои длинные волосы матери не хотелось – она любила долго и старательно, через марлю, гладить гофрированные белые банты. Когда Светке вывели вшей и она снова начала присматривать за мной, у меня зачесалось между большим и указательным пальцами. Никто не придал этому значения, пока Светкины руки не покрылись маленькими розовыми пузырьками. Она расчесывала их длинными ногтями, сорванная кожа обрастала коростой и чесалась еще сильнее. Чесотка, сказал педиатр и отодвинул мою руку ребром ладони. Он выписал направление в кожно-венерический диспансер, где санитарка приняла наше постельное белье и шерстяные одеяла, сказав, что на обработку нам нужно будет приходить всей семьей. Она сказала, что спать мы будем на отдельном больничном белье, которое следует менять каждый день. Каждое утро в ультрамариновых сумерках мы поднимались по долгой лестнице на гору. Я помнила этот маршрут – раньше в здании диспансера был мой детский сад «Колокольчик». После второго года меня перевели в «Солнышко», а этот закрыли. Теперь мы заходили не с главного, а бокового входа и сразу попадали в коридор, отделанный кафелем. Тут в предбаннике мы оставляли одежду на обитых клеенкой скамьях, и ее после нашего ухода забирали на тепловую обработку. Абсолютно голые мы – мать, я и отец – вставали под прохладный душ, затем шли принимать серные ванны. В желтом зале ванны стояли в ряд. Меня клали в самую ближнюю ко входу – вода в ней не успевала остыть к нашему приходу. Под мутной водой я пяткой нащупывала ткань, она была там, чтобы ноги не скользили.

Мне никто не объяснил, что такое чесотка. Возможно, никто и не знал, что ее вызывает маленький, практически невидимый клещ. Самки этого клеща живут под кожей и по ночам начинают свою обыкновенную жизнь – питаются человеком и размножаются. По ночам все тело чесалось, я спала беспокойно, потея и тревожась о скором подъеме. Мать просила меня не расчесывать живот: она напоминала, что Светка вся покрылась коростами, а эти коросты, говорила она, потом станут шрамами. Я не хотела шрамов, но терпеть невыносимый зуд тоже не могла, и поэтому, пока мать не видела, с упоением чесала ляжки и живот своими обкусанными ногтями. Облегчение выступало вместе с горячей сукровицей, и я ненадолго засыпала.

* * *

Мы лежали в серных ваннах бесконечные тридцать минут, голоса родителей отражались от стен. Вода была прохладная, мать возмущенно жаловалась отцу. Тот с обыкновенным для него простодушием утешал ее и шутил. Я разглядывала намокшие волосы на затылке матери – хоть ей было велено окунаться в серную ванну полностью, она все равно не мочила голову. Мать собирала выкрашенные в баклажановый цвет волосы заколкой-крабом. Влага размывала тушь на ее ресницах, и она, лежа в огромной чугунной ванне, проклинала Светку. После санобработки матери нужно было идти на работу и там, жаловалась она, вонять на весь цех бензилбензонатной мазью. С чесоткой больничного не давали. Они с отцом долго уговаривали меня набрать воздуха, зажать нос и погрузиться в желтую вонючую жидкость. Я противилась, ведь мать не слушала санитарок. Мать отвечала, что это не она первая зачесалась, поэтому мне нужно окунуться. Я не могла не подчиниться.

После серных ванн нельзя было мыться, и мы, просушив тело выданными простынями, шли обратно в предбанник и толстым слоем наносили жгучую мазь. Там стопками была сложена наша одежда, она пахла теплом и долго хранила заломы. Мать одевалась, спешно подтирала размытую тушь, глядя в карманное зеркальце, и шла на остановку заводского автобуса. Мы с отцом медленно спускались с горы домой.

* * *

Когда я медленно начала проваливаться на дно депрессии, я все чаще стала вспоминать Светлану. Я часами лежала на маленьком диване в кухне, иногда заглядывая в мессенджеры на ноутбуке. Темные осень, зима и весна казались мне бесконечным временем муки. Я лежала на диване и думала, что написать книгу о человеке, который страдает и никуда не едет, никуда не идет и ничего не делает, не так-то просто. Ведь вокруг меня ничего не происходило. Каждое утро я просыпалась от болей в суставах и мутного шума в голове. Прежде чем встать с постели, я лежала по два часа с закрытыми глазами и пыталась прийти в себя. Работала я по вечерам, поэтому у меня была возможность лежать и переживать свое бессилие.

Я много думала о Светлане. Всю жизнь она прожила в одной квартире. Я силилась посчитать, сколько часов она провела на своем диване перед телевизором. Ее крохотное невесомое тело, отягченное болезнью, беспокоило меня.

Странно, думала я, она снилась мне всего лишь однажды. Во сне я звала ее, но она стояла ко мне спиной и ее поза выражала животное недовольство. Так ведет себя измученная вниманием и тычками собака. Она тихо рычит, но не двигается с места. Единственное, чего она желает, – чтобы ее оставили в покое.

В дни, когда не было работы, я пролеживала на диване и медленно думала о ней. Мне казалось, что я постепенно превращаюсь в нее. Я знаю, что нельзя превратиться в другого человека, но можно с помощью воображения выстроить с ним связь и попытаться представить, каково быть другим.

В самых тяжелых состояниях я чувствовала связь со Светланой. Я словно обросла еще одной кожей – такой же землистой и плотной, как у нее. В моем теле образовался еще один костный каркас, и на него наросло ее мясо. Возможно, думала я, мне так тяжело именно от того, что во мне живет еще один человек.

Я начинала писать о ней. Но черновик в приложении и в заметках айфона вызывал отвращение. Когда я открывала его, мне казалось, что текст сочится черной ядовитой жидкостью. Я чувствовала запах перегнившей плоти. Текст злил меня, но я упорно, раз за разом, заводила новый документ и писала. Первый черновик я начала четыре месяца назад, но заглянуть в него я боюсь. Я писала его в полусне, не совсем отдавая себе отчет в том, что делаю. Мне кажется, я писала его лишь для того, чтобы почувствовать, что я существую.

Второй черновик я начала около двух месяцев назад. Я с одержимостью смертницы курила на балконе крепкие сигареты и писала по несколько строчек, эти строчки были паузами между курением. Болезнь обострялась, и я начала терять зрение. Я писала наугад, не читая то, что получается. Меня злила моя собственная немощь и злило то, что внутри меня так много темноты, которую я не могу оформить. Внутри меня блуждала боль. Она занималась в крестце и постепенно, очагами, поднималась в голову. Написав абзац, я делала отбивку дефисом и начинала заново один и тот же текст.

Мигрень не давала мне открыть глаза. И я, зная, что сигареты ее усугубляют, все равно продолжала курить одну за другой. Эта жажда боли и никотина поглощала меня, в своей дымной голове я смотрела на ее комнату с диваном и тяжелыми синтетическими шторами. Светлана лежала в ней, и я рассматривала ее затылок с небрежно забранными волосами мышиного цвета. Комната пылала: на полу рябил ворсистый ковер с красным узором, а ее диван был застелен китайским покрывалом с флуоресцентными бутонами. Ее халат синтетического шелка переливался в дымке моей головы. Я одновременно была ею и собой. Я одновременно была во времени смерти и тут же пыталась оживить свои онемевшие пальцы на ногах.

Я пошла ко врачу, и мне поставили диагноз пограничное расстройство личности в фазе декомпенсации и выписали таблетки. Как ни странно, таблетки буквально сразу начали действовать. На десятый день приема я проснулась и не могла узнать мира – он был ясный и в нем оказалось столько пространства, сколько я не могла себе и представить. Я открыла свой ноутбук, завела новую вкладку в приложении Ulysses и написала первое предложение этой книги: Если бы у запаха был цвет – я бы сказала, что у запаха ее тела был цвет хлебного мякиша.

* * *

Мать говорила мне, животное и человек отличаются друг от друга тем, что человек умирает, а животное дохнет. Нельзя, говорила она, сказать, что кто-то сдох, это невежливо по отношению к усопшему, но, говорила она, можно сказать про собаку или ворону, что она сдохла. Светлана опрокинула пустую рюмку на блюдце и, немного повременив, приподняла ее, чтобы посмотреть, натек ли полный круг. Мать тоже обратила внимание на остатки самогона на ее блюдце. Кольцо от рюмки было рваным, и мать сказала, что не видать ей любви. На что Светлана пренебрежительно ответила, что да, не видать ей любви, потому что подыхать скоро.

Светлана часто говорила, что скоро сдохнет. Эти слова тревожили меня, а окружавшие люди не знали, что ответить. Она говорила о себе как о больной собаке, в том, как она говорила о предстоящей смерти, я слышала усталость. Усталость не от болезни, а от самой жизни, которую она вынуждена была терпеть день за днем. Во всем, что она делала по своей воле, читалось желание освободиться. Светлану тяготили готовка, поиск работы, уход за ребенком. Она делала это, как говорила мать, спустя рукава, поскольку единственное, чего ей хотелось, – гулять. Сейчас я думаю, что мое рождение повлияло на нее. В некотором смысле я отобрала у Светланы часть юности. Вынужденная постоянно отвечать за меня, она была не свободна в те годы, когда я росла. И когда я выросла, она с еще большей яростью начала избегать любых обязательств. Возможно, я слишком много на себя беру – в ней изначально была эта тяга к алкоголю и беспорядочному сексу. Она использовала любую возможность, чтобы провести время в подъезде или попасть на пьянку.

Я часто смотрела, как она в полудреме лежит на диване и смотрит телевизор. Утром, после первой сигареты, она шла в ванную краситься. И я шла за ней. Она садилась на край ванны и брала маленькое зеркальце, заляпанное тушью и отпечатками пальцев. Подщипывала едва наметившиеся волоски под бровями и расчесывала ресницы специальной щеточкой. Взяв палетку с коричневыми тенями, она наносила их, потом растушевывала по всему веку так, чтобы получался аккуратный градиент. Затем слюнявила тупой жирный карандаш и подкрашивала брови. Светлана включала воду, чтобы она еле сочилась из крана, подставляла коробочку с Ленинградской тушью и размачивала затвердевшую массу.

Начиналось самое интересное. Светлана тщательно размешивала тушь и ровным толстым слоем наносила ее на ресницы. Ресницы слипались, и она брала швейную иглу, чтобы разделить их. Ее ресницы, покрытые тушью, становились похожи на аккуратные хвоинки, а большие глаза выглядели огромными. Светлана не признавала новые виды туши, появившиеся на рынке в девяностых, и не верила рекламе Maybelline. Несколько раз мать дарила ей тушь в аккуратных перламутровых футлярах, но она сохла на полочке под зеркалом в ванной комнате. Светлане казалось, что только Ленинградская тушь способна создать нужный ей объем. Когда глаза были готовы, она брала тюбик с темной помадой и поверх нарисованного карандашом контура красила губы. Запах ее косметики смешивался с кисловатым запахом ванной, белизны и хозяйственного мыла. Светлана красилась медленно, не жалея времени и сил. Казалось, что в этих сорока минутах, что она тратила на красоту, был сакральный смысл. Если что-то шло не так, она громко возмущенно материлась, полностью стирала все со своего лица и начинала снова.

Она не могла представить себя без косметики. И, если с утра к ней заходили гости, а она была не накрашена, просила меня сказать, что Светки нет, и передать гостям, чтобы они зашли часа через два.

* * *

Я часто вспоминаю нашу с ней последнюю встречу. Я приехала в Усть-Илимск после долгого путешествия в Казахстан. У меня не было работы и не было денег. Казалось, что в мире есть только одно место, где я могу остановиться и при этом у меня не будет необходимости работать и искать деньги на аренду жилья. Мать сказала, что я смогу остаться с ней на несколько месяцев.

Я не жила с матерью уже около четырех лет, и за это время моя комната превратилась в склад старой мебели и одежды. Я заглянула за шкаф, посветив туда фонариком маленького телефона Nokia, и увидела, что мать не убрала мои плакаты из журналов COOL и «Все звезды». Там, в темноте, висели плакаты Eminem, Limp Bizkit, «Гражданской обороны» и Земфиры. Я потрогала пальцем краешек одного из постеров и почувствовала запах пыли.

Но мать выбросила мою кровать и вместо нее поставила старый раскладной диван. Спать на нем было невозможно, и я постелила себе на полу между шкафом с хламом и старой электрической плитой, которую мать хранила на случай переезда.

Я просыпалась, когда мать уже была на работе, завтракала оставленными для меня оладьями или гречкой и садилась смотреть телевизор. Мне нечего было делать, я вообще не видела смысла делать что-то. Просто часами смотрела передачи о затонувших деревнях и инопланетянах на РЕН ТВ. Я и забыла, каким ослепительным бывает снег, я смотрела на сугробы из окна и не могла поверить в их существование. Была долгая сибирская зима с большим ослепительным снегом. Я лежала на диване в кухне, смотрела телевизор и ждала, когда мать вернется с завода. В голове непрестанно гудело, и мне казалось, что мое тело состарилось и вот-вот я вдохну и не выдохну. Это был далеко не первый депрессивный эпизод, но я не готова была признавать свою болезнь. Мне казалось, что мир утратил вес и объем. Все мое внимание стянулось к маленькому кухонному телевизору, на экране которого от порыва ветра начинали ходить неровные полосы белого шума. Я не понимала, зачем я приехала, время тянулось, и одновременно мне казалось, что дни исчезают как растворяется дождевая капля, упавшая на поверхность черного озера. Мать возвращалась, мы ужинали и переходили в ее комнату, там включали телевизор и смотрели вечерние новости и сериал. Иногда она спрашивала у меня, чем я занималась днем, и мне нечего было ответить. Я лежала на диване, и даже дыхание казалось неподъемной работой. Я вглядывалась в будущее и видела только серую пелену.

У меня не было профессии, единственным местом, где я могла заработать немного денег на жилье и еду, была кофейня. Но три месяца назад я написала заявление на увольнение, раздала вещи, купила походный рюкзак и уехала в Казахстан. Просто так, не потому что я хотела туда попасть, а потому что мне хотелось оказаться на краю мира. Мне хотелось оказаться там, где не будет меня или я превращусь во что-то другое. Сброшу свое тело и освобожусь от жизни. Но, разглядывая высокие горы Тянь-Шаня, я поняла, что края не существует. Мир и время длится бесконечно. И мне необходимо заполнять эту бесконечность какими-то действиями – пить, есть, спать, ходить в туалет, говорить с людьми и заботиться, чтобы мое тело не испытывало голода. Выезжая в Казахстан, я верила в возможность выйти за пределы собственного существования, я верила, что можно избавиться от себя самой. Мне не было места в мире, я испытывала горький страх от мысли, что мне придется день за днем проживать свою жизнь. Жить здесь, в этой пустоте и безмолвии.

Мать сказала, что Светлана обиделась на меня за то, что в прошлый раз, когда я отправляла им подарки, собрала большой набор школьных принадлежностей для ее дочери и сито из Ikea для бабки, для самой Светланы ничего не передала. И ее это расстроило. Мать не стала говорить мне по телефону, что Светлана возмущенно бросила на стол упаковку карандашей и недовольная ушла в другую комнату. Она решила рассказать мне это, когда я приеду.

Теперь я привезла для нее две футболки из Gloria Jeans с принтом, на котором изящная колибри кормилась из тропического цветка. Бабка вышла встречать нас с матерью, девочка, дочь Светланы, вышла в коридор и обняла меня. Я спросила бабку, где Светлана, и бабка сказала, что она мне не рада. Мать достала из сумки мои подарки для Светланы и передала мне, иди, сказала она, может быть, удастся выманить ее из комнаты.

Воздух был плотный, как остывающий воск, в горле стояло напряжение. Я не понимала, почему Светлана злится на меня. Ее злость была несправедлива, но я чувствовала горячую вину за то, что обидела ее. Я подошла к дверному проему, и Светлана, почувствовав мое присутствие, взяла пульт и сделала телевизор погромче. Я тихо обратилась к ней, но она не ответила. Мне было видно, как сильно она похудела за то время, что мы не виделись. Копна ее сероватых волос была забрана в хвост. Светлана сидела вполоборота ко мне и молчала, медленно моргая. Ее маленький нос, раньше бывший округлым, теперь заострился. Ее болезнь медленно ела ее изнутри, но еще сильнее ее разъедала ярость. Подарок, который она ждала от меня и не получила, стал для нее эмблемой тотальной неудовлетворенности жизнью. Она злилась на меня как несчастливый ребенок злится на родителя за то, что он не дал ему любви. Возможно, думаю я теперь, так и не подаренный подарок был одной из немногих возможностей для нее не чувствовать ненависть к себе самой и собственной жизни.

Я медленно подошла, доставая из пакета футболки. Светлана не обернулась, но я уже могла рассмотреть ее густо накрашенные Ленинградской тушью ресницы, коричневые веснушки на щеках и сухие белые губы. Я позвала ее еще раз и сказала, что привезла для нее подарки. Я протянула ей расправленные футболки и попросила обратить внимание на то, какие они красивые. Я сказала, что фиолетовый и розовый цвета должны быть ей к лицу. Не оборачиваясь, она повела правой рукой, давая мне знак, чтобы я оставила вещи на кресле. Я положила футболки на кресло у ее дивана так, словно оставляла подношения божеству, и отошла. Выходя из комнаты, я обернулась и увидела, как она продолжала смотреть в телевизор. Ноздри ее тихо двигались в такт дыханию. Похоже, внутри она боролась со смешанными чувствами: обидой, любопытством и желанием не показаться слишком отходчивой.

Я вышла в темный коридор, где меня ждала мать. Она стояла, опершись на стену, и ее карие глаза тревожно светились в темноте. Ну что, шепнула она. Я пожала плечами, и мать виновато заговорила, что с годами Светлана все больше и больше становится похожа на отца. Дед-татарин был такой же невыносимый и обижался долго и свирепо, только, сказала мать, Светлана никого не бьет, а просто злится. Дед же наматывал на кулак вафельное полотенце и с каменным лицом бил бабку, пока та, обмякнув со стоном, не оставалась лежать на кровати. Ему и ее боли было мало, злость его искрилась, и все в доме погружалось в неподвижный страх. Светлана всегда была похожа на деда, продолжала мать. Только если в детстве это выражалось в иррациональном упрямстве, то теперь она погружается в холодную молчаливую ярость. Раньше она была отходчивой и ее просто было переключить, но теперь она все глубже и глубже зарывается в свою злость и неудовлетворенность. Она как в норе сидит в своем чувстве и не выходит оттуда. Не обижайся на нее, попросила мать. Она болеет, и хоть она делает вид, что это ее не беспокоит, но это не так. Потом она будет мучиться от стыда.

На наш шепот вышла бабка, она встала с матерью рядом, и я заметила, как они похожи – обе кареглазые, их белая кожа сияла в голубой темноте коридора. Бабка держала в руках полотенце и, медленно накручивая его на кисти, промокнула влагу. Ну что, спросила она и подбородком показала на комнату Светланы. Ничего, ответила мать. Ну пойдем на кухню, сказала бабка, проголодается, сама придет.

Мы сели за маленький квадратный стол, застеленный клеенкой с рисунком. На этом рисунке был виноград и бокалы, наполненные шампанским. В нескольких местах клеенка протерлась и было видно, как быстро эта грошовая роскошь может исчезнуть. Бабка поставила на стол тарелку с нарезанной селедкой, отварную картошку и соленые огурцы. Места не хватает, сказала она, а большой стол я не стала ставить, поэтому курицу достану вам из духовки. Мы с матерью сели спиной к двери, бабка выдвинула противень и положила на наши тарелки по кусочку зажаренной курицы. Мам, обратилась моя мать к ней, там в пакете я принесла грибы. Бабка распрямилась и запричитала, что забыла про них. Она сказала матери не вставать и пошла в коридор сама, заодно, сказала она, Светлану позову. Я слышала, как в коридоре захрустел пакет. Она тихо что-то сказала Светлане, и та ответила холодным тоном. Бабка вернулась с банкой маринованных грибов, вывалила их в глубокую пиалу и положила две ложки желтого майонеза из полулитрового ведерка «Провансаль».

Я услышала шаги. В кухню вошла Светлана, ее лицо было спокойным. Медленно она обошла нас и села на свое место спиной к балкону. Она сидела напротив меня, но смотрела куда-то в сторону и сквозь зубы заговорила с матерью. Бабка засуетилась, положила на ее тарелку кусок курицы и достала из шкафа маленький графин с самогоном и три рюмки. Увидев самогон, Светлана оживилась, ее голос потеплел. Она нервно обратилась к бабке, чтобы та уже наливала. Но бабка рявкнула: сначала нужно за стол сесть, начать обедать, а потом уже пить.

Убрав остатки грибов и селедки, задвинув противень в духовку, бабка наконец уселась за стол. Девочка пришла из спальни и попросила кусок курицы. Сядешь с нами, дам, сказала бабка и подвинула табуретку. Девочка села, и бабка дала ей свободную тарелку, а со своей отложила маленький кусок курицы и размятую отварную картофелину.

Я старалась не смотреть на Светлану, потому что чувствовала, как она, не глядя на меня, всем своим телом следит за каждым моим движением и ждет моего подчинения и внимания. Бабка начала есть, все разложили по тарелкам селедку, огурцы и грибы. Я краем глаза смотрела на Светлану. Кожа ее была серой, и на маленьком лице, отороченном длинной завитой на бигуди челкой, огромные коричневые глаза сияли, как мокрые камни.

Удивительно, думаю я теперь, она была такой крохотной женщиной. Но в моменты злости сила ее чувства поглощала все вокруг. В эти моменты карие глаза пылали и она из невидимой фигуры болезненной женщины, лежащей на диване, превращалась в реальную. Ее присутствие было настолько мощным, что, казалось, все звенит от напряжения.

Тусклые сумерки погасили свет. Здесь никто не любил темноты, и бабка встала, чтобы включить лампу. Пока она возвращалась за стол, Светлана взяла графин с самогоном и налила по третьей рюмке. Женщины подняли тост за любовь.

В тот день она сидела напротив меня и я рассматривала ее краем глаза. За время, что мы не виделись, ее волосы отрасли, она не стала красить отросшие корни, и теперь ее сероватая кожа была в тон волосам. Я рассматривала ее сухую грудную клетку в треугольнике между полами синтетического халата. Казалось, что при всей ее крохотности и болезненности, в ней таится столько темной нереализованной силы, что она готова проглотить весь свет, который есть в этом мире. Она сидела с ровной спиной и поднятым подбородком. Мать говорила, что Светка, при всей ее слабости, имеет несоразмерную гордость. Она гордилась просто так, ни за что, просто потому что она существовала.

* * *

Я помню свое случайное паломничество на юг Казахстана к старухе шаманке

Был конец октября и казахстанские степи выцвели и загрубели

Ветер выточил линии у подножья Тянь-Шаня

И каждое утро я взбиралась по желтому склону на гору

Пастуший пес шел вдалеке он всегда шел на дистанции

Так корабли не подходят близко во время шторма мало ли что – резкий порыв и пробьешь носом борт соседнего судна

Пса не чесали и он шел потряхивая серыми колтунами на скудных боках

Только однажды мне удалось сесть рядом с ним и погладить его по большой голове с под корень срезанными ушами

Его череп был твердый как тяжелый серый валун здесь таких валунов было много

Пес ласки не знал он был здесь для дела

Ласкались и льнули к ногам дворовые собаки

Они боязливо на полусогнутых разбегались когда мы приводили отару

А потом скулили и просили еду у порога

В кухню им входить запрещалось

Только кошки ходили на кухню

Тихие овцы шли

И звук с каким каждые губы из стада отрывали старую травку был похож на звук с которым капля бьется о деревянный карниз моего балкона

Овцы пахли кизячным теплом

Иногда издавали блеяние

Воздух над подножием горы был стылым

Было скучно и холодно стоять на одном месте

Поэтому мы – я и мой компаньон старый пес – не давали овцам подолгу оставаться на месте

Мы шли под небом

Медленным теплым стадом

Наступая на крупные гранулы льда в рыжем межтравье

Я думала смерть похожа на это долгое восхождение

Отшлифованные ветром холмы казались близкими на ладони распахнутой дали

И мы взбирались на них но каждый раз мелкий холм обращался непреодолимой горой

Как объяснить эту игру масштаба?

Каждый холм при обходе изменял свой изгиб и мне казалось что в какой-то момент я запомнила эту местность как контур собственных пальцев

Но забравшись на гору я смотрела на руку и насмотревшись на свет не могла ее осознать как часть своего тела

Старуха шаманка говорила что эти места – тело дракона

Он прилетел сюда и сложив свои крылья и хвост задремал

Иногда я ощущала его тепло под ногами

И горы рябились как спящие крылья или собранная пятерня

Я забиралась на холм и смотрела как серое стадо медленно преступая сдвигается к горизонту

Достав свою Nokia я ловила сигнал

Я ждала редкие смс из России

Когда стадо скрывалось в каменной складке я бежала по мерзлой земле

чтобы не потерять из виду овец

И пес шел параллельно

Скупой на тревогу он метил редкий кустарник

Мне сказали зимой сюда не приезжают

Иногда паломники привозили конфеты и концентрированное молоко

Невестка старухи каждый день варила картошку и приносила заскорузлые баурсаки

Конфеты на керамическом блюде редели и я каждый день выбирала что-нибудь повкуснее

Я их ела вприкуску с крепко заваренным чаем на молоке из низкой пиалы

Дни тянулись так тянется лента закатного облака над плоскогорьем

Я выводила баранов а вернувшись шла чистить коровник

Мне говорили что я приехала в самое мрачное время

Зимой мне сказали редко режут барана и приходится есть картошку на вонючем курдючном жире

Иногда я просила кислый густой айран у невестки старухи и медленно маленькими глотками к вечеру его доедала

Можно было уехать

Но некуда было ехать

Здесь я была при деле

У меня была миграционная карта по ней я могла жить там еще шесть недель

Сначала я жила нелегально но потом дала взятку местному бюрократу и он поставил печать

Шаманка и ее сын помогли мне им были нужны рабочие руки

Мне говорили что зима здесь – самое тяжелое время

Однообразная пища а линия горизонта делит небо и серую степь на две части

И говорили если дожить до нового года можно увидеть смерть

Старики туда ехали умирать

Смерть встретить легче если за ней приехать на святое место

Перед отъездом я закачала в свой MP3-плеер купленный в «Евросети»

Немного эмбиента и теперь смотрела

как белая нитка зацепилась за травку и нервно тянется к белому солнцу на горизонте

И слушала burial и Hol Baumann

Я поднимала к глазам маленький пластмассовый плеер а потом отводила его на расстояние вытянутой руки

На фоне серо-белого хребта Тянь-Шаня плеер казался ненастоящей выдуманной вещью

Время ветра колыхавшего травы было тугим и непостижимым

Медленно он двигал горы

Несколько легких землетрясений в предгорье и хребет перестроился как баранье стадо на выпасе

Камни упали в ущелье

Дракон выдохнул в дреме

Мне сказали иногда шаманка танцует

При мне она танцевала дважды

И пела отгоняя шайтана

Я сидела на панцирной сетке и перебирала картошку

когда услышала крики: в лоскутном жилете с вытертым мехом она била палкой по гравию на дороге и что-то кричала на староказахском

Я видела тьму и не знала как с ней справляться

Возможно причиной были дешевые галлюциногены которые мы покупали в аптеке и по несколько часов отбивали из сиропа от кашля

Но восстанавливая события в своей памяти я понимаю что тьма приходила ко мне и до сиропа от кашля

И до метамфетоминовых марафонов

Она вставала вокруг моей детской кроватки

А когда я одна сидела на пустыре в Сибири

Я чувствовала сладкий запах и чужое присутствие рядом

Иногда шаманка звала всех в кухню – темный ангар без окон обитый гофрированным железом

И сев во главе дастархана на староказахском отвечала на вопросы паломников

И ее сын высокомерно как будто над ним не горит мутный светильник

Но сияет золотая корона

Медленно передавал ее сообщения

Шаманка копалась в бараньем жарком так моя бабка копалась у себя в огороде – задумчивая и больная

Шаманка темными пальцами из-под картошки достала жирное колено барана и мне протянула

Такой был обычай – она кормила паломников как своих собак

Нужно было поймать губами конфету или кусок надкусанного баурсака

И с набитым ртом и почтением благодарить: рахмет апа

После ужина она говорила что готова ответить на любой из вопросов

И я через ее сына спросила

Что мне делать – тьма приходит ко мне

Она и сейчас я сказала стоит за моей спиной и хочет со мной говорить

Но о чем с ней беседовать я не знаю

Старуха на меня посмотрела посеревшими от времени глазами

И медленно заговорила – сын перевел —

Она не хочет тебе ничего плохого но и хорошего от нее ничего не будет

Просто живи с ней – это твой дар

Твоя темень внутри принадлежит мертвым

Это твой дар – она еще раз повторила

Тебе от нее не будет ни хорошо ни плохо

Так живут на земле —

Среди травы и камней

И никто не злится на камень от того что он лежит под ногой

А теперь она сказала иди на гору и думай – все умрут и тебе придется жить одной окруженной призраками

* * *

После третьей рюмки Светлана размякла, и я, заметив это, обратилась к ней и попросила передать мне селедку. Светлана спешно подняла тарелку и пальцами схватила рыбий хвост. Пока она проносила его через весь стол, все с напряжением молчали, потому что казалось, что кусок вот-вот упадет в салат или на тарелку с овощами. Но Светлана положила рыбу на мою тарелку и сказала, что помнит, что я люблю хвостики. Мать и бабка с облегчением выдохнули, этим жестом Светлана показала всем, что я прощена. Она подняла на меня глаза и игриво спросила, куда делись мои волосы. Я рассказала ей, как нечаянно попала на юго-запад Казахстана к шаманке, которая лечит людей аскезой и предсказывает будущее. Шаманка обрила меня. В огромных Светланиных глазах засветилось любопытство, она спросила, можно ли ей тоже поехать туда. Она болела туберкулезом уже несколько лет, но лечение не приносило никаких результатов. Я, сказала она, даже ездила в Иркутск в областную туберкулезную больницу, но они не смогли меня вылечить.

Я рассказала ей, как однажды к шаманке привезли женщину. Ее дочь внесла женщину во двор на руках. Казалось, что от нее совсем ничего не осталось кроме кожи и костей. Она практически не открывала глаз. Когда дочь положила ее, обернутую в махровый халат, на гравий и вытерла пот со лба, из кухни вышла шаманка и поприветствовала женщин. Дочь больной сказала шаманке, что мать не ест уже три недели, не может двигаться, отказывается от воды и только лежит на своей кровати. Старуха подошла к умирающей и раскинула полы халата: все увидели, насколько истощено тело той женщины. На ее белых бедрах еле держались трикотажные трусы, а небольшие груди обвисли и совсем утратили объем. Женщина тихо дышала с закрытыми глазами и не откликалась на зов. Казалось, она уже мертва, но что-то все равно оставляет в ней жизнь, ее сердце по-прежнему билось и гоняло тяжелую кровь по худым венам. Шаманка велела дочери поднять мать на ноги, и та, не запахивая халата на матери, с легкостью подняла ее за подмышки. Голова женщины опала набок, но она так и не изменила выражения лица. Оно было спокойным и безразличным по отношению ко всему, что происходило вокруг. Все паломники и работники старухиного двора с любопытством смотрели на мертвую женщину. Шаманка спросила, чем болеет женщина, и ее дочь ответила, что никто не смог разобраться, что заставило ее мать перестать воспринимать мир и принимать пищу. Шаманка спросила, зачем она привезла ее сюда, и женщина ответила, что старуха – их последняя надежда. Сзади ко мне подошла Айгуль и тихо прошептала, что если эта женщина оставит здесь свою мать, то нам придется за ней ухаживать, пока она не умрет. Мне стало страшно от этих слов, я представила, как вечером буду приходить в общую комнату для сна и видеть это мертвое тело, которое все никак не может отпустить жизнь. Старуха еще раз спросила дочь женщины, зачем она ее привезла, и та, поняв суть вопроса, ответила, что не хочет, чтобы ее мать умерла. Тогда отпусти ее, сказала старуха, пусть сама идет на кухню. Иди и налей себе чаю, обратилась она к мертвой. Но мертвая не ответила, так и оставшись стоять, поддерживаемая дочерью. Шаманка велела женщине отпустить мать, но та испуганно продолжала держать мертвую за подмышки. Шаманка повысила голос, и тогда женщина, повиновавшись ей, отступила от матери на полшага, и та рухнула на гравий как тряпичная кукла, потерявшая опору. Ее полиуретановые тапочки разлетелись, и полы халата задрались, а гравий оцарапал ноги, спину и ягодицы. Женщина не произнесла ни слова, не было слышно даже стона. Она не открыла глаза и осталась лежать в том же положении, которое приняло ее упавшее тело. Люди кругом взволнованно заохали, и дочь кинулась укутывать мать в махровый халат, запахнула полы и закрепила их пояском, а затем снова взяла мать на руки как мертвого подростка. Можно, спросила женщина шаманку, мы останемся ночевать? Шаманка покачала головой и ответила, что не пустит их даже на порог кухни выпить чаю. Она велела женщине увезти мать обратно домой и дать ей спокойно умереть от истощения. Я не смогу помочь, сказала она. Дочь мертвой с мольбой посмотрела на шаманку, и та ответила, что не лечит тех, кто смотрит в сторону смерти.

Выслушав меня, Светлана спросила, что я хотела вылечить у старухи. Мне было неловко говорить, казалось, что моя болезнь в сравнении с чужими страданиями выглядела как глупый каприз. Но, немного подумав, ответила, что мне бы хотелось понять, зачем я существую. На горе, когда я пасла баранов, ответила я, я могла бы остаться надолго, потому что мне всегда казалось, что во всем мире нет места, где мне было бы спокойно.

И там тебе было спокойно, спросила Светлана. Нет, ответила я, там мне было хуже, чем везде, но там у меня было дело – я пасла овец и вычищала коровник. Мать перебила меня недовольным смешком, может быть, ей было понятно, о чем я говорю, но она не хотела подавать виду, и мне показалось, что она почувствовала жаркий укол вины. Она спросила меня: неужели тебе нет места дома, здесь, в Усть-Илимске? У тебя есть своя комната, и здесь ты можешь жить столько, сколько посчитаешь нужным. Я посмотрела на мать, в ее захмелевшие глаза и ничего не ответила. Тогда она встала и ушла курить в подъезд. Бабка тоже встала и пошла посмотреть, что делает притихшая девочка. Мы со Светланой остались одни. Она смотрела на меня, а я смотрела на нее. Пока никого не было, она налила себе рюмку самогона, быстро выпила и закусила куском маринованного огурца. Мне не важно, сказала Светлана, где быть, все равно скоро подыхать, и лукаво улыбнулась мне.

* * *

Во второй мой приезд в Казахстан старуха встретила меня у ворот. Она стояла у шеста, на котором висел череп лошади. Этот шест обозначал границу между ее двором и остальной деревней. Она живет там и сейчас – местные называют ее ведьмой, а паломники просят ее сотворить чудеса. Чудеса, бывает, случаются, только, говорит старуха, нужно для этого слушать свое сердце.

Она встретила меня у ворот, в одной руке она держала вилы, а в другой свой посох, с которого свисали ленты и платки. Старуха велела выпить чай, а потом идти к остальным заняться работой. Она дала мне вилы и сказала, что за домом строят новый загон для баранов и мое дело – разобрать кизячный забор и сжечь его.

Старуха сказала, что я не успела на жертвоприношение. Утром сюда приезжала богатая семья и привезла двух баранов. Всех паломников раздели догола и согнали в яму, над которой рыжему барану перерезали глотку. Теплая кровь стекала на белые тела, а потом, не омывшись, женщины шли мазаться желудочным соком. Ничего, сказала я, я уже была под бараном.

Когда надо мной резали барана, я успела рассмотреть, как он подчинился человеческим рукам и замер, его подняли кверху ногами и занесли над ямой. Двое мужчин держали животное, а третий, отведя баранью голову, полоснул по мягкой шее серым ножом. Темная кровь полилась из раны, и люди рядом со мной потянули руки к струе, они умывались кровью и шептали молитвы. Здесь говорили, что бараны – это животные, которые знают свое дело: говорили, что бараны покорны, они всегда служили людям, поэтому они тихо и со смирением ждут своей смерти. Омыться кровью барана значило стать чистыми и приблизиться к духам рода.

Я знаю, сказала старуха, ты приехала ненадолго. Да, ответила я, на неделю. Я сказала ей, что поступила в институт и больше не приеду, потому что буду заниматься литературой. Она ответила, что знает, зачем я приехала. Она видела во сне моего прадеда-татарина, и он просил благословить меня. Старуха сказала, что благословит, когда я поеду обратно, добавив, что таким, как я, не нужны благословения. Я сама решаю, когда и куда мне идти, а когда кто-то велит мне остаться – сбегаю. В прошлый раз, сказал она, ты сбежала отсюда. В ее словах не было укора. Она знала, что мир – это движение, у которого есть свои причины, и она может влиять на многое, но не на все. Таким, как ты, повторила она, не нужно благословение. Но дух рода просил благословить тебя, и я сделаю это.

Я сдала деньги и документы сыну старухи, надела платок и переоделась в рабочую одежду. За домом две обнаженные женщины в темных кровавых подтеках набирали из таза содержимое желудков жертвенных баранов и обмазывали им груди и лицо. Пахло теплой травой и кизячным дымом. Я подошла и посмотрела в таз: белые, вывернутые ворсом наружу желудки лежали в сгустке собственного содержимого. Был конец августа, и барана выпасли в горах, где влага и тень не давали траве иссохнуть на тяжелом казахстанском солнце.

Одна женщина, Айгуль, узнала меня: она жила здесь еще прошлой зимой, когда я приезжала впервые. Многие жили здесь годами и учились у старухи лечить руками, видеть прошлое и будущее. Шаманка говорила, что каждый, кто приезжает к ней, имеет свой дар. Все, с кем я говорила, имели дар, полезный для других. Мой дар был бесполезен – я не могла никого лечить и не могла видеть то, чего не видят другие. Я жила в темной дымке.

Зачем ты приехала, спросила Айгуль. Я ответила, что приехала навестить гору, а еще, что меня мучает тяжелое чувство, что смерть ходит за мной по пятам. Но эта смерть не моя, а чья-то. Старуха сказала, что я буду жить долгую жизнь, но мне придется всю свою жизнь говорить с мертвыми. Теперь, сказала я, мертвые не дают мне покоя, я живу в темноте от их теней.

Что ты будешь делать, спросила Айгуль. Ее жилистое тело было зеленым от желудочного сока барана, а прошитая люрексом косынка покрывала бритую голову. Я ответила, что буду заниматься литературой. Как странно, сказала она. Ты бы могла остаться с нами и говорить с мертвыми, но выбираешь светский образ жизни. Она говорила это и размазывала фермент по своему животу. В ее взгляде я заметила любопытство. Я не решилась ответить и задала встречный вопрос – долго ли ей осталось жить здесь. Айгуль ответила, что шаманка сказала ей жить здесь пять лет, два года она уже прожила, осталось три. Но, продолжила Айгуль, ей все равно, если будет нужно, она останется здесь и на всю жизнь. С бабушкой, сказала она, спокойнее, здесь мало тревоги и всегда есть еда и работа. Разве тебе не хочется жить с нами, снова спросила она, ты можешь остаться здесь и говорить с мертвыми сколько угодно. Я почувствовала, что просто так мне от нее не отвертеться, и ответила: разве литература это не разговор с мертвыми? Глаза Айгуль стали пустыми, теперь ей было неинтересно со мной говорить. Она наклонилась к тазу, выпотрошила последние сгустки наполовину переваренной травы и размазала их по ляжкам. Позови собаку, обратилась она ко второй девушке, которая молча слушала наш разговор, та свистнула, и к нам подбежала грязная дворняга. Айгуль бросила ей бараний желудок, обулась в розовые кроксы, взяла таз и пошла к реке омыться в холодной горной воде.

Я ворошила забор, сносила кизяки и солому к большому тлеющему костру, от которого в небо поднимался пахучий густой дым. Устав, я вставала, опершись на вилы и смотрела, как медленно Тянь-Шань меняет цвет: к вечеру он начинал синеть, поднимался степной ветер, который приносил голоса женщин. Они пели и визжали от ледяной воды. Мне мыться в этой реке было запрещено, после купания у меня начинался цистит. Темные тени от больших облаков ползли по предгорью, и я чувствовала глубокое разочарование.

Воткнув вилы в забор, я услышала писк. Из места, где зубцы вил вошли между плитками кизяка, выскользнула полевка, она в панике заметалась у моих ног и шмыгнула в траву. Я быстро вытащила вилы и увидела на ржавых зубцах кровь и два крохотных мышиных тела. Руками я разгребла кизяки и поняла, что разрушила мышиное гнездо. Я убила еще слепых мышат.

Мне было горько от их смерти. Я собрала их тела и пошла показать их шаманке. Мыши жили в своем маленьком гнезде и пили материнское молоко. Теперь они мертвые лежали на моих ладонях. Я принесла мышат старухе, и она, с безразличием посмотрев на них, велела сжечь их вместе с забором. Я сложила их тела на тлеющие кизяки. Мир потемнел, я убила новорожденных мышат. Их смерть захватила меня, казалось, убив этих существ, я испортила все, что меня окружало.

* * *

Светлана боялась рутинных дел: вымыть полы, помыть посуду, протереть пыль, следить за самогонным аппаратом и каждые полчаса, когда самогонка заполнит полулитровую банку, переливать ее в трехлитровую с помощью воронки. Все это вызывало у нее скуку, и я понимаю ее. Раньше мне казалось, что жизнь в рутине – это какая-то ненастоящая жизнь, на которую я смотрю сквозь мутное стекло. И мое тело в этой жизни, отягченной повседневностью, растворялось, становилось невесомым. Я смотрела на себя и свои руки сквозь негаснущий шум в голове и мучилась. Мне казалось, что когда-то наступит день освобождения и я окажусь в таком времени, которое станет тотальной вспышкой. В этот момент я присоединюсь к чему-то по-настоящему реальному. Это чувство слияния с реальным давали мне алкоголь и наркотики, иногда я впадала в экстаз от краткого общения с людьми. Но реальность не могла длиться долго, я быстро выгорала и чувствовала отвращение. Абстинентный синдром забирал у меня остатки покоя, я тревожилась и впадала в панические состояния. Иногда я думаю, что что-то похожее было и со Светланой. Я чувствовала влечение к разрушению, и мне казалось, что за гранью жизни есть нечто, что полностью оправдает мое скудное присутствие здесь. Врачи говорят, что именно это чувство пустоты и отчужденности, тяга к наркотикам и беспорядочному сексу являются симптомами моей болезни.

Я часто вспоминаю один вечер перед Новым годом. Бабка сказала, что холодец, который она варила весь вчерашний день, теперь готов и пора нам со Светланой собираться за елкой. Я ждала этого момента весь день и тяготилась ожиданием, потому что бабка наказала мне чистить отварную картошку для оливье. Под ногти сразу забился крахмал и пальцы были липкими, но картошка в темной кастрюле все не кончалась. Светлана резала колбасу и яйца, а когда бабка отворачивалась что-то помыть, Светлана хитро смотрела на меня и клала в рот кубики розовой колбасы. Обернувшись, бабка с укором смотрела на жующую Светлану и ругала ее, потому что колбасы и так было мало. Когда все для стола было готово, бабка сказала, чтобы мы собирались. Я надела колготки и рейтузы, теплую дубленку, валенки, песцовую шапку на завязках, а Светлана надела зимнее серое пальто и шапку формовку. Пока бабка не видела, Светлана выпила рюмку самогона и подлила в графин воды из-под крана. Глаза ее искрились, и она сказала, что под бой курантов мы будем жечь бенгальские огни. Лисий воротник на ее пальто был вытерт на затылке, была вытерта сзади и ее норковая шапка. Она надела коричневые сапоги на синтетическом меху, мы взяли сани и пошли.

Светлана сказала, что деревья в лесу рубить нельзя: за это могут взять большой штраф, поэтому мы тихо пойдем за поликлинику и спилим небольшую пихту. Обычно люди покупали новогоднее дерево на площади перед ДК «Яросама», но денег на елку у нас не было. В моей семье считалось, что платить за то, что можно взять просто так, нет необходимости, к тому же нельзя было тратить деньги на то, что будет радовать нас недолго и в скором времени будет отправлено на помойку.

Черное небо было чистым, но в сером лесу его было не видно. Весь свет, что там был, отражался от высоких белых сугробов, иногда по стволам деревьев пробегал луч от проезжающих машин. Мы шли весело, и нас радовала эта дорога, в конце которой мы должны были принести домой самый настоящий трофей. Светлана шла впереди, а я волокла сани по узкой протоптанной в снегу тропе. Иногда она оборачивалась и поправляла формовку рукой в вязаной варежке. Я разглядывала ее силуэт – все, что на ней надето, было с чужого плеча и поэтому пальто было ей великовато. Бабка принесла его с работы, на ножной машинке сшила подкладку, а воротник спорола со своей старой шубы. Шапка Светлане досталась от моей матери, ее шелковую подкладку стянули так, чтобы на маленькой голове она сидела хорошо и не спадала на глаза. Варежки также связала бабка. Светлана оборачивалась, и я видела, как она лукаво мне улыбается. Это было наше настоящее путешествие ночью сквозь зимний лес. Стоял мороз, и иногда с веток на нас падали хрупкие комья снега. От радости я начинала что-то лепетать, но Светлана оборачивалась, чтобы приложить к накрашенным губам варежку. Никто не должен был нас услышать, потому что мы шли на преступление.

Мы зашли глубоко, и лес открылся нам большой и светящийся, как сундук с драгоценностями. Мы были в самой его середине, даже шум проезжавших машин смешался с треском деревьев и стал волшебным гудением. Все, что нас окружало, и мы сами были осколком чуда.

Я залезла в сугроб, чтобы найти подходящую пихту. Снег тут же набился в валенки, и Светлана с упреком сказала, что она предупреждала и нужно было не заправлять рейтузы, а натянуть их на валенки. Одно за другим я трясла деревья, чтобы очистить их от снега, а Светлана с важным видом отклоняла мои предложения. Среди деревьев я увидела несколько свежих пеньков – кто-то, как и мы, пришел ночью и срубил пихту для новогодней ночи.

Наконец я нашла подходящее дерево, ветки которого, насколько это возможно, были равномерно распределены по стволу. На южной стороне богатые лапы расслабленно свисали, а на северной были лысыми. Светлана сказала, что северной стороной мы поставим пихту в угол, а южную нарядим. Она развязала бечевку, которой к саням был привязан бабкин топорик, и подошла ко мне. Сейчас покурю и начнем наше дело, сказала она, сделав акцент на слове дело. Мне казалось, мы были Котом Базилио и Лисой Алисой на Поле Чудес, Света даже потирала руками. Из-за уха она достала сигарету с коричневым фильтром и зажгла спичку. Мы стояли в тишине спящего леса и тлеющая сигарета пахла, ее запах смешивался с арбузным запахом мороза и медленно, в безветрии, улетал куда-то наверх, в черное сибирское небо.

А теперь за дело, сказала она и начала рубить ствол пихты. Моей обязанностью было придерживать дерево, чтобы оно не раскачивалось. От ствола посыпались нежные бежевые осколки, они пахли смолой и были теплыми как обнаженный живот.

Когда Светлана закончила, мы положили пихту на сани и крепко привязали ее. Обратно мы шли молча. Я тянула за собой сани и ветки цеплялись за кромки сугробов так, словно они пытались остаться здесь, в лесу. Ощущение торжества и тайны куда-то исчезло, и даже лес перестал быть тихим. Мы быстро шли к шоссе, Светлана на ходу курила вторую сигарету. Перед выходом из леса она обернулась, и я увидела, как на оранжевом фильтре отпечаталась ее коричневая помада. Вот и все, сказала она, праздник кончился, а теперь неинтересно.

Наверное, она чувствовала то же, что и я. Когда мы шли в лес, нам казалось, что наше веселое путешествие станет грандиозным переходом в какое-то иное пространство беспредельного счастья. Но дерево было срублено, мы должны были возвращаться домой к скучной бабке и майонезной заправке, коричневым занавескам и крошкам яичного желтка на клеенчатой скатерти.

Дома мы поставили пихту в трехлитровую банку с водой и подвязали ее верхушку к гардине. Мы укутали банку серой ватой и поставили маленьких тряпочных Деда Мороза со Снегуркой. Я сняла с иголок последние кусочки льда и повесила несколько стеклянных шариков и шишек, Светлана сказала, что она распределит дождик и мишуру равномерно, потому что сама я не справлюсь. Когда я закончила с игрушками, она распутала прошлогодний дождик и заправила его основание под стеклянную розовую пирамидку на верхушке дерева. Теперь все, сказала она, пойдем ставить стол.

* * *

Ночью Светлана разбудила меня. Стоя на полусогнутых, она держала между ног банное полотенце. Она сказала, что рожает, и велела идти к соседке вызвать скорую. Я надела тапочки, ее прокуренную кофту и вышла на площадку. Тетя Галя долго не открывала, да и кто откроет посреди ночи. После третьего настойчивого звонка она включила свет в прихожей, и я увидела, как в глазке загорелось светлое пятнышко. Я тихо, через дверь, позвала ее и попросила вызвать скорую, сказала ей, что Светка рожает. Соседка быстро открыла и вынесла на площадку дисковый телефон. Мы сели на ступени и начали звонить. Трубку долго не брали, тетя Галя передала мне телефон, а сама вернулась в квартиру за сигаретами. Мы сидели на ступеньках, тетя Галя курила вонючую «Приму», а я ждала, когда хоть кто-то ответит на наш звонок.

Светлана вышла на площадку и сказала, что воды отошли. Ее большие карие глаза сияли, это было сияние страха. Все эти девять месяцев она была беременна, но, кажется, не осознавала, что ей придется рожать и что однажды ночью она проснется в луже липких вод и почувствует тугие спазмы внизу живота. Она любила развлекаться – расстегивать молнию халата и показывать мне свой огромный живот с вывернутым пупком. По вечерам ребенок начинал упираться ногой в стенку матки, и мы, затихнув, ждали следующего толчка, чтобы убедиться, что внутри нее есть какая-то дополнительная, не только ее жизнь.

Это была не первая ее беременность. До этого она делала семь абортов от мужчин, которых мы не знали. Бабка снисходительно говорила матери, что Светлана опять нагуляла и ей нужно идти в женскую консультацию. Тогда еще никто не знал об оральных контрацептивах, презервативы из киосков приторно пахли синтетической клубникой и аборт казался самым доступным средством. Мать настойчиво говорила Свете, что ей нужно поставить спираль. Мать сама пользовалась спиралью, но Светлана отмахивалась и каждый раз, идя на аборт, говорила, что это последний. В детстве мне казалось, что гинекологическая спираль похожа на спиральку от автоматической ручки, но недавно я залезла в интернет и посмотрела, как она выглядит на самом деле: медная или пластиковая т-образная деталька с усиками. Она скорее похожа на жука из моего леса, чем на что-то, что может защитить от беременности. Она вызывает тяжелое отторжение.

После аборта Светлана приходила бледная и, свернувшись калачиком, еще несколько дней лежала на диване. Она говорила матери, что чуть не потеряла сознание, когда ее скоблили. После нескольких неудачных абортов у нее начиналось заражение, и она снова шла в женскую консультацию на повторную чистку и курс капельниц. Удивительно, говорила бабка, Светка, как кошка, ей, наверное, можно кончить на коленку и она тройню принесет. Некоторые годами забеременеть не могут, а она после стольких абортов снова беременная ходит.

Когда она лежала после аборта, бабка ходила мимо и спрашивала ее, стоили ли гулянки такой боли. Светлана зло отвечала, что это не бабкино дело. Когда она забеременела восьмой раз, у нее появился мужчина. Они стали жить вместе в бабкиной квартире. Бабка выдохнула с облегчением, теперь все будет как у людей, сказала она. На верхней полке шифоньера она хранила приданое для Светланы: стопку новых простыней и кухонных полотенец, несколько хрустальных лодочек для салата и тяжелый короб с новыми столовыми приборами. Бабка достала из шифоньера заготовленное ею приданое и передала моему отцу, когда моя мать выходила замуж. Полка освободилась и теперь бабка начала готовиться к свадьбе Светланы. То, что происходило между Светланой и ее мужчиной, называлось гражданским браком, о свадьбе никто не говорил, и бабка на вопросы матери отмахивалась и отвечала, что надо сначала пожить вместе и только потом жениться.

На втором месяце беременности Светлана выгнала своего сожителя. Она говорила матери, что начала чувствовать к нему невыносимое отвращение буквально сразу как залетела. У Светланы был тяжелый токсикоз, она часами просиживала в туалете, потом голодная шла на кухню, открывала холодильник и, скорчившись от запаха еды, снова бежала в туалет. Она говорила, что этот мужчина требовал от нее заниматься сексом и хотел, чтобы она обслуживала его быт. Но Светлана, и без того неприспособленная к домашней работе, на первом месяце беременности превратилась в злобную гарпию. Темная кожа побледнела до трупного цвета, ее все время тошнило. Однажды сожитель пытался на нее навалиться, и она, измученная токсикозом и его домогательствами, выставила мужчину за порог той же ночью. Больше его никто не видел. Не видела его и девочка, дочь Светланы. Ребенку не было и полугода, когда Светлана встретила этого мужчину на прогулке, но он прошел мимо и даже не заглянул в коляску.

После ее смерти дочь Светланы пыталась найти своего отца и написала ему в «Одноклассниках», но он ничего не ответил. Бабка говорила потом, что семья этого мужчины не принимала Светлану. Им она казалась легкомысленной и гулящей.

На пятом месяце Светлана начала набирать вес, но все равно выглядела как подросток. Она пыталась бросить курить, но врач в женской консультации сказала, что это может вызвать сильный стресс, и рекомендовала уменьшить количество сигарет. Она запугала Светлану, что воды курящих матерей зеленого цвета, и поэтому Светлана курила по две сигареты в день – утром и вечером. Ее беременность пришлась на зиму, она выходила в подъезд в своей фиолетовой кофте, прикрывая растущий живот, и быстро стыдливо курила, пока никто не видит.

Мне было сложно представить ее матерью. Ее считали безалаберной, но бабка надеялась, что, родив, она почувствует то, что называется материнским инстинктом, – начнет ухаживать за ребенком и возьмется за голову. Бабка собрала для нее пакет в роддом, положила в него несколько чистых простыней, кусок мыла, расческу и зубную щетку. На рынке специально для этого дня бабка купила упаковку одноразовых бритвенных станков, а к собранному положила коробку конфет «Ассорти» и плитку темного шоколада «Бабаевский». Светлана спросила ее, зачем шоколад. Плитка тебе, ответила бабка, а конфеты подаришь акушерке, она будет лучше относиться. Пакет с бронзовыми полосами лежал на отдельной полке в шифоньере. И, когда приехала скорая, тетя Галя заглянула в него и удивилась, что Светлане собрали все, а ночнушку не положили. Она ушла в свою квартиру и вернулась с двумя аккуратно сложенными трикотажными ночнушками.

В ту ночь бабки не было дома, она ушла на юбилей свахи и пришла под утро. Я проснулась около девяти от ее громкого храпа и попыталась ее разбудить, но это было бесполезно. Бабка работала несколько смен подряд, чтобы попасть на юбилей, и теперь отсыпалась за все – и за работу, и за праздник. К одиннадцати утра я решила все-таки разбудить ее и, сев рядом на кровати, позвала. Сначала тихо, потом громче. Когда бабка не отозвалась, я толкнула ее, но она только перевернулась на другой бок. Тогда я перелезла через большое тело и зажала ей нос. Бабка медленно открыла глаза и вопросительно посмотрела на меня. Я спросила, знает ли она, где Света. Как не знаю, сказала бабка, спит в соседней комнате, и снова провалилась в сон. Нет, ответила я. Ночью за ней приехала скорая помощь, и Светлана уехала рожать. Бабка резко открыла глаза, села на кровати и в панике велела мне принести из шкафа ее колготки, черную юбку и блузку. И сама одевайся, сказала она. Она отерла выступившую испарину со лба углом пододеяльника, пальцами разворошила свалявшиеся короткие волосы и в ночнушке побежала в подъезд просить тетю Галю дать ей телефон. В роддоме ей сказали, что Светлана родила здоровую девочку три часа назад. Пока бабка бегала звонить, я оделась. Вернувшись, бабка быстро надела колготки, блузку и юбку, накинула пальто, впопыхах надела коричневую формовку, и мы вышли из квартиры. Мы стояли на остановке и ждали маршрутку, все это время бабка тихо возмущенно материлась и ругала меня за то, что я не разбудила ее раньше.

Когда мы приехали к роддому, у крыльца уже стояла моя мать, она сказала, что Светланина палата с другой стороны здания и что у них сейчас как раз время кормления. Мы обошли роддом и позвали Светлану. Она подошла к окну, на ней был блеклый халат и ночнушка тети Гали. Светлана повернула к нам коричневого младенца в больничных пеленках и слабо улыбнулась.

Нас было четверо. Теперь в нашей семье будет расти еще одна женщина. Бабка крикнула Светлане, что если она не назовет дочь в свою честь, то она ее не станет забирать из роддома. И Светлана заплакала. Она хотела назвать девочку красивым именем. А бабка требовала дать девочке свое. Светлана что-то прокричала в ответ, мы не услышали ее слов. Она отчаянно, как в воде, кричала сквозь мутное казенное стекло. Но ее тут же кто-то окликнул в палате, Светлана зло отвернулась и отошла от окна. Мать достала из сумки тетрадку в клетку и шариковую ручку, из тетради она вырвала три листа и дала бабке и мне, а на третьем сама нацарапала записку. Бабка, матерясь, написала, чтобы Светлана назвала дочь Валентиной. Я нарисовала для нее маленькое сердечко и написала неловкое поздравление с новорожденной. Мать собрала с нас записки и отнесла их на вахту роддома, чтобы нянечка передала Светлане наши послания.

Светлана во всем зависела от бабки и теперь не могла не подчиниться ей. Проявлением ее воли было гулять и обманывать бабку. Но делала она это исподтишка, здесь же она должна была покориться ей и признать авторитет. Через три дня девочку зарегистрировали и назвали в честь бабки. Мне было грустно смотреть на Светлану, она была заложницей своего тела и бабкиной воли. Мне казалось, что рожденная девочка обречена быть здесь, в этом мире, вместе с нами, и ничего хорошего с ней не должно было происходить, потому что она была частью нашей семьи.

К рождению девочки мать привезла в квартиру бабки и Светланы мою детскую кроватку. Когда мне было около двух лет, деревянные прутья в одной из стенок вытащили, чтобы я могла самостоятельно выходить из кроватки. Теперь ее поставили к стене тем боком, в котором не было прутьев.

Мне сказали, что ребенок до полугода очень хрупкий и поэтому девочку нужно держать за головку, но ни в коем случае не трогать макушку: дети рождаются с мягким черепом и там, где у взрослого человека твердая кость, у младенца кожа, ее называют родничком. Мать взяла на руки девочку и показала мне, как на ее макушке в такт быстро бьющемуся сердцу вздымается покрытый черными волосами бугорок. Мы обступили кроватку и смотрели на девочку. Она лежала, завернутая в пеленки. Нос на ее плоском лице был похож на пуговку. Странно, сказала Светлана, у нее совсем нет переносицы. Израстется, сказала мать и прибавила, что я родилась с синими глазами и черными локонами, а спина у меня была как у волка, покрыта густой шерстью. Ее выкатывали хлебом, чтобы я не была волосатой. А когда в год меня должны были подстричь, мать не дала брить черные кудри. Плохо, сказала бабка, в год обязательно нужно побрить, чтобы хорошо росли. Они и так хорошо растут, сказала мать и указала на мою голову, словно я была музейным экспонатом. Девочка смотрела на нас снизу вверх, ее голубоватые младенческие глаза мерцали. Я подумала, что она смотрит на нас так, словно она пришла откуда-то издалека, с изнанки мира, и мне было странно, что изнанкой мира оказался Светкин живот.

Стоя над кроваткой спящей девочки, мать и Светлана обсуждали роды. Светлана весело сказала, что девочка вылетела из нее как пробка, а потом задрала халат и показала свой опустевший живот. Она пошлепала по нему ладонью и сказала, что теперь он вялый как мокрое полотенце. Мать посмотрела на ее темный живот и ответила, что после родов она носила специальный бандаж, но толку от него мало. Ничего, сказала мать, живот сам подберется, у меня через полгода он стал прежним. Только теперь, спустя десять лет, видно, что я рожавшая. Светлана сказала, что в отделении ее первым делом раздели и тут же акушерка начала ее брить. Я вспомнила пластиковые рукоятки синих бритвенных станков и то, какое неприятное чувство они вызывают, когда ложатся в ладонь. Волосы под тремя твердыми лезвиями похрустывают, а пена тихо шуршит. Светлана сказала, что брила неаккуратно и поцарапала лобок и одну губу, потом поставила клизму и, когда из Светланы все потекло, ей было уже не до саднящих порезов. Все это время она думала, как стыдно лежать нагишом, пока из тебя льется собственное дерьмо вперемежку с соленым раствором и околоплодными водами. В отделении было холодно, и ее никто не накрыл, она лежала, задом чувствовала прохладу клеенки и слушала, как жидкость стекает в эмалированное судно.

Светлана спросила у матери, сколько ей наложили швов. Мать сказала, что сразу так и не припомнит, но немного подумав, ответила, что у нее был только один внутренний разрыв и три внешних. Но швы наложили хорошо и уже через неделю она могла спокойно писать. У меня, сказала Светлана вздохнув, ни одного внутреннего, но очень много разрывов сзади, спереди и с боков. Сразу после родов нянечка дала мне седло из скрученной марли размером с полено и сказала, что трусы надевать ни в коем случае нельзя. Туалет на третьем этаже, я еле доходила, и так идти тяжко, а тут еще эта тряпка между ног. А если ее вытащишь, все кровью уделаешь. Я постою на ступеньке, отдышусь и снова иду. А сейчас как, спросила мать. Да никак, ответила Светлана, прокладки меняю каждый час.

Я тихо слушала их взрослые разговоры, и мне было не по себе от той будничной манеры, в которой они обсуждали кровоточащие разрывы на вульве. В детстве у меня часто был диатез на ягодицах и несколько раз случался вульвит. Я знала, что моча, попадая на воспаленную кожу, очень сильно обжигает, и представила, что на моей маленькой вульве есть открытые раны, которые небрежно заштопали черными хлопковыми нитками из бабкиного швейного сундучка. Я представила себе боль, с которой головка младенца появляется из вагины и мне стало страшно за свое тело. Девочка в кроватке заворочалась, и женщины стали говорить шепотом, чтобы ее не разбудить.

Мать говорила мне, чтобы я внимательно следила за тем, как они, взрослые женщины, ухаживают за младенцем. Мать сказала, что и я, когда вырасту, рожу ребенка, такую же маленькую девочку или маленького мальчика. Я пощупала свой живот, и ниже пупка болезненно затянуло. Внутри меня тоже была тьма, и из нее мог появиться ребенок. Этот ребенок, думала я, будет несчастным запуганным человеком. Он или она родится в этот тесный женский мир, в котором все подчинено порядку и общей пользе. В этом мире, думала я, никто не говорит ради того, чтобы их услышали, но все рявкают и поучают. Мы, я и Светлана, были периферийной областью этого мира. Там, где кончались мы, я видела край тьмы. Возможно, думала я, в те дни, когда Светлана лежит на своем диване, внутри себя она путешествует во тьме, краем которой является ее тело. Мы были периферией этого мира, потому что обе были детьми, пусть она была старше меня на пятнадцать лет. Мы были теми, кого было принято опекать. Светлана смотрела во тьму, и, возможно, там, за краем своей жизни, она видела радикальное освобождение от мира, в котором мы были вынуждены быть не по собственной воле, а по праву рождения. Теперь родилась девочка, а Светлана должна была сдвинуться и уступить ей место у края тьмы. Так работал порядок, но Светлана не хотела принять его, и теперь мне казалось, что бабка как бы стала матерью своей внучке. Я знаю, что после смерти Светланы бабке удалось получить опеку над девочкой и она с упорством одержимой окружала ее заботой.

Светка подолгу смотрела на младенца и говорила, что она не может осознать реальности девочки. Такое ощущение, говорила она, что я крепко спала, а потом у меня появился ребенок. Она неумело меняла пеленки и успокаивала плачущую девочку. У Светланы была маленькая крепкая грудь с темными сосками. У нее плохо получалось кормить, девочка все время отказывалась сосать молоко, а потом оно совсем пропало, и Светлана часто отправляла меня на молочную кухню. Она ершиком мыла голубоватые стеклянные бутылочки с широким горлом и собирала их в пакет. На молочной кухне было душно и сладко пахло сливками, меня немного мутило от этого запаха. Казалось, что все здесь – и обитый жестью стол раздачи, и коричневый линолеум, и голубые стены – пропитано душным телом и приторным молоком. Я знала, что на молочной кухне дают специальные смеси из молока животных, но я представляла, что где-то там, в глубине кабинетов, лежит белоснежная матка-молочница. Тысячи ее сосков подцеплены к пластиковым молокоотсосам. А в теплую складку на животе работницы кухни кладут сырое красное и розовое куриное мясо, засыпают гречку и раскисший от влаги белый хлеб. Из всего этого получается молоко для младенцев, груди матерей которых иссякали.

Часто Светлана просила меня вымыть замоченные бутылочки, и я, еле удерживаясь от рвотного позыва, счищала белые полосы жира щеточкой. Запах молочной кухни я приносила на одежде, и он еще долго стоял в квартире вместе с теплым запахом младенческого тела и сладковатым запахом детских испражнений. Смотря на то, как Светлана мучается с кормлением грудью, мать говорила, что ей еще повезло с сосками, Светланины соски были крупными, соски матери были крохотными и розовыми. Утром после моего рождения нянечка в роддоме принесла матери новое вафельное полотенце и велела растирать соски, чтобы я своим маленьким ртом могла ухватить их и сосать молоко. Это молоко было с кровью, говорила мать. А у меня просто еле течет, разочарованно говорила Светлана, застегивая молнию халата из синтетического бархата.

* * *

На одном из застолий Светлана рассказала свой сон: дочь – не весь человек, а только одна голова. Она не ходит, а катается за мной как колобок. Мы шли с ней по лесу, и она упала в овраг, я забралась в овраг, положила ее на край и стала выбираться сама. Но как-то не рассчитала, оперлась на нее и всем весом навалилась на ее голову. Когда я вылезла, она все еще была жива, но она не плакала и не кричала. Она смотрела на меня глазами полными любви и прощения, и тогда я заплакала от жалости и ненависти к себе за то, что сама убила собственного ребенка.

Я посмотрела на Светлану, она замолчала и постаралась незаметно убрать слезы, выступившие на глазах. Она говорила в полной тишине, но никто словно бы не слышал ее. Бабка продолжала сосредоточенно жевать хлебную корку, а мать, точно замороженная, смотрела в стену, крутя рюмку. Никто не слышал ее, словно все во время ее рассказа оглохли или переместились в другое место. Я смотрела на нее, смотрела в ее большие коричневые глаза, отороченные жирно покрытыми тушью ресницами. Светлана сжала свои тонкие белые губы. Ей было больно, и ее чувство передалось мне, воздух стал тяжелым и скупым. И я медленно и тихо проговорила, что ничего не знаю о снах. Мне и самой хотелось сделать вид, что я не слышала ее речи. Но не могла отвернуться от нее и не могла оставить ее одну в этом темном проживании ее беспомощности и горя.

* * *

Раньше мне казалось, что тьма, по которой путешествует Светлана, – это неподвижное пространство. Возможно, тьма зарождается за кромкой леса. Там, где начинается непроходимая тайга. Но уехав из Усть-Илимска, я убедилась в том, что это не так. Где бы я ни была и что бы ни делала, она путешествовала внутри меня. Часто она обступала меня произвольно, я оказывалась в самой ее глубине. Наблюдая за собой, я пришла к выводу, что она – неотъемлемая часть меня. Долгое время мне казалось, что, покинув Сибирь, я смогу освободиться от тяжести. Потом мне казалось, что, написав о своем детстве, я смогу поместить тьму в капсулу текста. Но я глубоко ошибалась. Моя тьма – причина письма, но письмом ее не излечить. Писать из тьмы, чтобы ее законопатить, так же глупо, как лечиться от отравления ядовитыми грибами.

Всю свою жизнь я искала место, в котором почувствую себя свободной от тьмы. Я искала это место в других людях и возлюбленных, переезжала из города в город, меняла работы, верила во все подряд, практиковала йогу и путешествовала с эзотериками. Все было напрасно, потому что это было бегство от собственного тела. Мое тело и есть тьма.

* * *

Я часто думаю о сиренах. Страшные девы производят звук и усыпляют моряков. Они поют, сидя на груде человеческих костей. Все, кто попал в их плен, были разорваны и съедены. В детстве, узнав об этих мифических существах, я силилась представить звук прекрасный и притягательный, звук, который издают женщины-рыбы, женщины-птицы.

Я представляла их обнаженную грудь и теперь думаю об их коже. Их кожа кровит, музы ощипали их перья и сплели венки. Так древние хтонические существа были унижены более молодыми. Но венки из перьев сирен на головах муз, как влияет на них этот трофей? Неужели, став венками, перья сирен не сохранили своей зловещей природы?

Я думаю о сиренах. Меня завораживает мысль, что они поют всегда. Где-то в море есть место, где звучит их голос. Мне хочется думать, что сирена – это аллегория памяти. Первородная память поет на груде человеческих костей: можно ее не слышать и, как Одиссей, залепить экипажу воском уши или, как Орфей, заглушить пение сирены собственной песней. Но от этого голос сирены не угаснет. Миф гласит, что смертные обрекли на гибель сирен. После того как Одиссей обхитрил этих существ, они бросились в воду и превратились в камень. Хранит ли тот камень песни мертвых сирен? Я не верю в смерть, тем более не верю в смерть песни.

Я знаю, что сирена – это моя память, она звучит в моем теле даже тогда, когда я ее не хочу слышать. Источник песни взгромоздился на гору костей и отдается во мне вечным эхом. На ночь я залепляю уши розовыми восковыми берушами, они глушат не все звуки, гомон улицы становится неразличимым, но я чувствую его телом. Я думаю о моряках, и мне кажется, их чудесные сны стоили того, чтобы погибнуть. Иногда я уподобляюсь Орфею и пытаюсь заглушить свое тело письмом. Но письмо конечно, а песни сирен будут звучать, когда я буду лежать в могиле.

* * *

Я знала одного пса, бельгийскую овчарку. Он был так черен, что поглощал свет. Он был так красив, что я не могла на него наглядеться. Несколько раз я пробовала сфотографировать его – ничего не получалось. На этих фотографиях все выходило по-своему симпатичным – и стянутый с дивана махровый плед, и царапины на деревянном полу. Но пес на фотографии выглядел как черное неровное пятно. Как будто кто-то вырезал или выжег часть снимка или реальности.

Так бывает, когда смотришь на иссиня-черных грачей. Они расхаживают по талому снегу и иногда останавливаются, чтобы своими горбатыми клювами всковырнуть наст и достать из-под него опавшие семена. Я часто наблюдаю за ними, они гнездятся где-то недалеко от соседнего двора. Грачи прилетают стаей, и кажется, что их тела – это проходы в изнанку мира.

Этот большой черный пес страдал от своей собачьей меланхолии. Часами он мог лежать, растянувшись у дивана с открытыми глазами. Я звала его, но он не откликался, его темные глаза в эти моменты становились светлее от блеска. Это были глаза, которые не видят ничего, кроме внутреннего события. Иногда мне казалось, что пес смотрит и видит там, внутри изящного черепа, свое закольцованное прошлое.

Текстовый редактор поправляет: заколдованное прошлое. Я ничего не знаю о прошлом черного пса, но знаю, что его уже взрослым взяли в семью. Он был тревожным и агрессивным, лаял на всех подряд и поэтому на прогулку его выводили глубоким вечером – чтобы было возможным отпустить его с поводка и при этом никому не навредить. Хозяйка уходила вместе с ним в березовую рощу, где долго курила на поваленном дереве и пила вино из термостакана, пока отяжелевший от своей тоски черный пес бегал среди белых деревьев. Иногда она теряла его из виду, звала по имени и он возвращался.

Когда он был совсем юный, никто не мог его угомонить. Еще до прихода гостей пса закрывали в дальней комнате, чтобы он никого не покусал. Однажды, когда я возвращалась из Казахстана в Усть-Илимск, я остановилась у семьи, в которой жил этот пес. Ночью я проснулась от шороха и, открыв глаза, обнаружила, что он выбрался из своей комнаты и пришел посмотреть на меня. Он был удивительной красоты, вытянутый нос и длинная шерсть придавали ему благородный вид. Пес обнюхивал меня спящую. Возможно, он не стал набрасываться, потому что я была беззащитна в своем сне. Может быть, дело было в том, что я, как и он, спала на полу – места для сна не хватало и меня положили на старый матрас. Теперь я проснулась и встретилась с черными глазами овчарки. Пес вздрогнул и отошел. Но, почувствовав мое смятение, сделал шаг вперед. Я протянула ему ладонь, и пес понюхал ее, сделал еще один шаг ко мне. Я не знала, как себя вести, и улыбнулась. Тогда пес забрался на мой матрас и, тихо скуля, улегся мне на грудь. Он тут же уснул, а я лежала, придавленная его черным телом, и вдыхала запах его шерсти.

Не помню, когда не стало этого черного пса. Может быть, прошлой весной. Помню запах его слюны – с поседевшей морды она тянулась смрадной нитью. Когда я видела его в последний раз, он был стар, а мне почему-то нравился его запах – запах гнилого, но все еще живого мяса. Я садилась рядом с ним и тихо принюхивалась, пока он смотрел своими блеклыми глазами в пустоту.

* * *

Я пишу эту книгу из тьмы. Мне хочется курить прямо на диване и слушать, как за окном колеса машин разбрызгивают дождевую воду. Я бросила курить пару лет назад, но теперь снова закурила и хочу курить постоянно, курить и лежать на своем диване.

Вспоминаю Светлану. Ее болезненное тело и узловатые коричневые пальцы с покрытыми розовым лаком ногтями. Она непрестанно жаловалась на боль во всем теле. Утром она долго лежала в своей постели и поднималась только ради того, чтобы выкурить сигарету: зимой – в сером подъезде, летом – на балконе. Она вставала с такой тяжестью, словно на ней был надет невидимый свинцовый комбинезон, и медленно шла надевать фиолетовую кофту.

Вернувшись, она пахла собой. Мне казалось, что ее кисловатый запах, смешанный с дымом от дешевого табака, ни на что не похож: если бы у него было тело, он был бы щербатым, как хлебная корка. Светлана с той же тяжестью собирала свои простыню и одеяло, включала телевизор и с выдохом облегчения ложилась на диван.

Когда бабка в очередной раз сокрушалась о Светланиной лени, та не обращала внимания. Без чувств и сожаления она говорила о болезненных ощущениях во всем теле. Было принято считать, что причиной ее бездействия была лень. Она могла лежать по несколько часов, неестественно вывернув шею, в таком положении обычно лежат мертвые голуби у московских подъездов. Светлана медленно закрывала и открывала глаза, казалось, что свет, льющийся из окна, вот-вот разрушит ее глазные яблоки, и она, водя по ним веками, проверяла, можно ли вообще открыть глаза. Положение ее головы было продиктовано утренней мигренью. И шеей она шевелить не могла. Она держала свою большую голову как хрупкий стеклянный шар.

Это скучный и мрачный текст. Мне хочется курить, но курить на диване я не могу, а встать и взять сигарету нет сил. Боль блуждает по всему телу. Бродит от кончиков пальцев к щиколоткам и ляжкам, трогая крестец и спину. Наконец боль достигает головы и давит изнутри так, словно гадкий гном надувает воздушный шар. В голове нет места ничему кроме боли. Я вижу вывернутую шею Светланы, похожую на сизую шею мертвого голубя, и сама вытягиваю шею и чувствую жжение.

Если бы у моей боли был цвет, я бы сказала, что она рыжая, как отблеск Светланиных глаз. Если бы кто-то спросил, какая эта боль на ощупь, я бы ответила: как заржавелый, отравленный влагой трос. Кислый как испорченное яблоко.

* * *

Я помню ее упругую и коричневатую кожу. Как и карие глаза, она досталась ей от отца-татарина. Мне хочется думать, что глаза ее были синими, но они не были синими, синим был блеск ее глаз.

Она лежала на диване, крохотная и вся в мурашках, но было не холодно. Ее кожа покрывалась мурашками произвольно, словно в комнате из пустоты появлялся неведомый ветер и волновал ее своим потусторонним холодом.

Я часто вспоминаю ее ноги и голубоватые коленки. Мне хочется проникнуть в нее, стать ею, почувствовать ее изнутри. Почувствовать ее внутреннее время.

* * *

Я постоянно думаю о ней. В Москве было около четырех утра, когда она выдохнула в последний раз. Я ждала ее смерти на протяжении нескольких недель. Туберкулез уничтожил ее легкие, и она дышала маленькими слабыми рывками. Говорила она тихим шепотом.

В Сибири было девять, и ее дочь отпустили с уроков, потому что учительница математики внезапно заболела. Дочь вернулась домой, вошла в комнату к матери, лежавшей на диване, и увидела, как та, обратив к ней глаза (головой двигать она уже не могла), выдохнула и больше не вдохнула.

Ее дочь написала мне сообщение о смерти Светланы. Я попросила ее прислать мне фото матери. Она, похоже, не оправившись от шока, спросила, какую именно фотографию прислать: мертвой или живой матери. Сначала я оторопела от ее вопроса, но потом ответила, что хотела бы получить фотографию живой Светланы. Она тут же прислала мне снимок. Она сфотографировала на телефон старую фотографию, на которой Светлана сидит на нашем балконе. Глаза ее пьяно искрятся, а темная помада стерлась и осталась только по краям. Обычно это называется съела помаду. На Светлане моя красная синтетическая рубашка на пуговках, она улыбается так, словно смотрит в бесконечно радостный день.

Я узнала этот взгляд. Он появлялся у нее всякий раз, когда она начинала пить. Когда Светлана пила, она становилась счастливой и авантюрной. Она пела песни и без умолку болтала со всеми. Похоже, эта фотография была сделана на утро после материного дня рождения. Все проснулись с похмелья, выпили по пиву и курили на балконе первую сигарету. Я знаю этот свет и знаю это состояние: утром с похмелья, когда тебе никуда не надо идти. Что-то происходит внутри, и ненадолго ты погружаешься в чувство, что весь мир – это священный приветливый сад. И ты ребенок в этом саду. Хочется длить это чувство и никогда не покидать мир, в котором так много радости и света. Но состояние эйфории длится недолго, поэтому нужно постоянно добирать. Постепенно радость обращается в невыносимое тесное опьянение, из которого нет возможности выскользнуть, и тогда ты продолжаешь пить еще и еще, в надежде вернуть хотя бы миг утраченного рая. К вечеру все превращается в злой бессмысленный кутеж. Потом начинаются драки, ссоры и безумные гуляния. Когда сил совершенно нет, ты падаешь замертво и ранним утром в жгущем веки свете пробуждаешься, все начинается заново. Медленно, день за днем, твоя личность разрушается, ночами ты просыпаешься от тахикардии и приступов тревоги, но выйти из них можешь только еще немного выпив или сказав себе, что так больше продолжаться не может. Я часто себе говорила, что так больше продолжаться не может. Думаю, и Светлана, и мать говорили себе эту фразу, но стоило капле алкоголя попасть в рот, чертова карусель заводилась и все превращалось в один невыносимый день запоя.

Я думаю о своем деде, отце матери и Светланы. Он страдал страшной алкогольной зависимостью, похоже, он передал ее своим дочерям, а они, в свою очередь, передали ее мне. Я перестала пить пару лет назад, когда А. сняла видео, на котором я вдрызг пьяная сижу на газоне и невпопад отвечаю на ее вопросы. Мои глаза в расфокусе, в них клубятся блики света, и я смотрю куда-то в пустоту. Я несколько раз просмотрела это видео, и мне стало стыдно за себя. У меня было чувство, что этими пьяными глазами в пустоту смотрю не только я, через них в пустоту смотрят моя мать и Светлана. Мне стало не по себе от этого чувства, я потребовала удалить запись, мне хотелось забыть увиденное навсегда и больше никогда не брать в рот спиртное.

* * *

Я не могу писать – мир исчезает. Рев машин и редкие звуки птичьих голосов, крики мужчин на стадионе, желтый свет люстры смешиваются и давят на меня. Между мной и миром нет связи – я замурована в своем теле. Я чувствую боль, она блуждает от виска к правому трицепсу. Иногда пульсирует и унимается, если я обращаю на нее внимание.

Мир исчезает, и на его месте появляется нечто другое: его назойливый и больной двойник. Хочется спать, но я боюсь засыпать, потому что боюсь упустить что-то важное. Может быть, думаю я, пока буду спать, пропущу время, когда мир станет четким и я смогу писать?

Сложно навести фокус на текст, я пишу его наугад. Зная, что делаю опечатки и забываю знаки препинания. Чтобы проверить абзац, я оттягиваю левое веко к виску, напрягаюсь и перечитываю крохотный фрагмент. К середине я чувствую усталость. Я недовольна тем, что получилось. Но решаюсь оставить его, чтобы перечитать и поправить, когда зрение вернется.

* * *

Я пишу рывками. Так же неумело я набираю в легкие воздух, когда плаваю в бассейне. Сначала я долго лежу на диване и слушаю, как медленно идет время. Я лежу и чувствую, что место, где я есть, – это самое дно тяжелой долгой реки. Если погрузиться на дно реки, можно услышать, как вода в ней двигается и шлифует булыжники. Я лежу на своем диване и слушаю, как время шлифует меня и как оно медленно изъедает меня и мир вокруг.

* * *

Светлана танцует в своей комнате. На ее ногах розовые синтетические тапочки на полиуретановой подошве, поверх капроновых колготок она надела махровые носки, чтобы колготки не износились раньше времени. Но я замечаю тонкую стрелку от пятки к щиколотке, которую она успела остановить капелькой темного лака для ногтей. Она еще долго будет носить их с высокими сапогами, пока зацепки не появятся на видных местах.

Она медленно переступает с ноги на ногу, и я вижу, как двигаются мышцы на ее икрах. Капроновые колготки туго обтянули ноги и мерцают. Черная акриловая мини-юбка хорошо сидит на ней. А розовая кофта на молнии поднимается, когда Светлана приподнимает руки, и я вижу, как над юбкой выглядывает торс колготок, натянутый на темный живот. Сквозь плотный капрон видно аккуратный глубокий пупок. Глаза ее закрыты, и густо накрашенные ресницы лежат на щеках. Светлана подпевает, и ее губы в темной помаде складываются в капризную трубочку. Она блаженно улыбается и раскачивается в такт музыке. В ее ушах золотые серьги в форме нарядного веера, их ей подарила моя мать. В желтом свете люстры комната бурая, как нутро хищного животного. И Светлана закрыла глаза, чтобы не видеть ничего, что ее окружает. Музыка играет из пластмассового кассетного проигрывателя, я слышу ее.

* * *

Светлана сидит на бабкином кресле, на ее коленях дочь. Светлана выворачивает синие колготки и натягивает их на нее. Потом приподнимает ребенка за подмышки и кладет в кроватку. Девочка молчит и смотрит на мать. Светлана садится на корточки у кроватки, я вижу, как ее голова склонилась набок, и она усталым, тихим голосом поет: «А ты опять сегодня не пришла, а я так ждал, надеялся и верил, что зазвонят опять колокола и ты войдешь в распахнутые двери». Девочка смотрит на нее и улыбается, Светлана гладит по маленькому животу своей темной рукой и, не зная продолжения куплета, тихо напевает мотив песни. Медленно девочка засыпает, и Светлана, еще немного посидев, с тяжелым выдохом встает и переминается с ноги на ногу – тело затекло. Ее голубоватые ноги совсем худые, как у подростка, а на ступнях у нее фиолетовые связанные бабкой следочки.

Светлана тихо идет к своей софе, включает телевизор и, сделав потише, всю ночь лежит, освещенная холодом экрана. На экране двигаются люди, они говорят, любят, ненавидят и поют песни. А Светлана лежит, и где-то здесь спит ее ребенок: маленькая девочка, названная в честь ее матери. Светлана не зовет ее по имени, потому что не любит имени своей матери и потому что назвала дочь так не по своей воле. Имя какое-то деревенское, говорила она, а я хотела красивое имя. Поэтому она зовет девочку дочей.

Под утро, когда все каналы спят и транслируют только белый шум, Светлана разочарованно щелкает кнопкой пульта, но ни один из каналов не отзывается. Поэтому она нажимает на красную кнопку и укрывается алым ватным одеялом, заправленным в белый изношенный пододеяльник. Подбивает высокую перьевую подушку и закрывает глаза. Завтра будет новый день, новый темный день. Она хочет спать как можно дольше, чтобы новый день быстрее кончился и она оказалась одна в этой комнате.

* * *

Мы ходили в тубдиспансер, он стоял на высокой горе. Оттуда, если смотреть поверх города, можно было увидеть трубы завода, где работала мать, и темную кайму тайги. Мать сказала, что у Светланы обнаружили туберкулез и теперь бабка будет следить за девочкой. А нам нужно будет носить для Светланы еду, чистые трусы и носки.

Мы приносили ей суп в полулитровой банке и нарезанный белый хлеб в целлофановом пакете. Когда мать мыла банки и наливала чуть теплый суп, я смотрела, как капли водопроводной воды смешиваются с бульоном, и во мне начинала роиться брезгливость. Я представляла себе, как Светлана откроет банку и подогреет суп в больничной микроволновке, а потом будет есть его алюминиевой ложкой. Ложка будет глухо постукивать, а потом она закроет мутную от жира банку с налипшими на стенки кусочками лапши и поставит на обшарпанный подоконник, чтобы отдать ее нам обратно. Вечером мы принесем банки домой, я откручу крышку, из банки вырвется кисловатый и прелый запах куриного супа.

Я смотрела, как мать наливает суп в банку, и думала о Светлане. Что она делает там, в тубдиспансере? Играет в карты с мужиками? Замусоленные карты ложатся на синее больничное покрывало. И Светлана, как всегда, мухлюет. Они играют на червончики: темные монеты стопкой сложены на больничной тумбочке. Рядом стоит тяжелая хрустальная пепельница с отколотым уголком, граненый стакан с остатками заварки и пустые бластеры от таблеток. Она одна среди мужчин, и каждый старается ей угодить и сделать комплимент. Светлана заливисто смеется, и на ее темных щеках появляется румянец. Она любила проводить время в мужской компании, любила внимание и наглые комплименты. Ее будоражил грубый флирт, сама она любила лукаво поддеть какого-нибудь мужика и развязно усесться к нему на колени. Все это не значило, что с этим мужчиной она хочет разделить время своей жизни, часто это не значило и того, что она хочет иметь с ним секс. Такое поведение, скорее, было нормой ее общения, и если вчера она сидела на коленях у беспалого худого мужчины в голубой пижаме, то завтра она высокомерно могла отвергнуть его ухаживания и обратить внимание на его тихого соседа – того, кто не участвует в карточных играх и просто читает газету на больничной койке. Ей нравилась эта игра, она возбуждала и занимала ее. В этой игре важен был не результат – секс или отношения, – а сам момент, в котором она ощущала свою власть и владела вниманием окружающих.

Перед тем как забраться на гору, мы заходили в киоск на остановке, чтобы купить для Светланы спички и пачку черного «Петра». У тубдиспансера на лавочках сидели мужчины и женщины. Все они были одеты в старые полосатые пижамы с серыми штампами тубдиспансера на лацканах. Люди курили и тихо переговаривались. Некоторые мужчины сидели в одних больничных трико и можно было рассмотреть голубые татуировки на их руках и груди. Все они, как один, были худощавы, и кожа их темнела как теплая земля.

Чуть поодаль, у корпуса психиатрической больницы, пациенты ходили по кругу, за ними присматривали санитары в белых халатах и больничных тапочках. До этого я бывала в психиатричке, мать моей подруги работала там медсестрой. Мы заходили к ней, когда подруга, забыв ключи, захлопывала дверь. Мы стояли у подъезда психушки, звонили в коричневый звонок, и в железной двери открывалось маленькое окошко, из которого выглядывала санитарка. Она сразу узнавала мою подругу и закрывала окошко на щеколду. Через пару минут к нам спускалась мать подруги, отдавала нам ключи и несколько леденцов из столовой. Сегодня, говорила она, давали барбарис, но нянечка приберегла лимонные. В пакете она передавала майонез в больничной таре и пару котлет, завернутых в вощеную бумагу. Мы брали ключи, конфеты и шли к подруге домой смотреть MTV, готовить помидорный салат с майонезом и есть больничные котлеты. Котлеты были хлебные и прилипали к небу. В их вкусе было что-то казенное и одновременно сладкое. Я любила эти котлеты.

Мы подходили к тубдиспансеру и смотрели в решетчатые окна, на подоконнике одного из них сидела Светлана, она курила и ждала нас. Мать махала ей рукой, и Светлана, кивнув, исчезала в темноте палаты, а через несколько минут выходила из подъезда диспансера. С собой она несла цветной пластиковый пакет, в котором гремели скопившиеся за несколько дней банки из-под супа. Светлана шла к нам и поочередно здоровалась со всеми, кто сидел на скамейках. Она делала это так, словно те, кого она видела, не встречались ей в очереди в процедурный кабинет и после завтрака не играли с ней в карты, обсуждая сладкую манку и соленый больничный сыр. Я смотрела на нее в окружении других пациентов, и меня поражал масштаб мира, который разворачивался здесь, за решетчатыми окнами и железными дверями. Здесь люди проживали жизнь так, словно кроме этого места не было никакого другого. Они в этой тесноте и строгом режиме полностью отдавались друг другу и наполняли скудные часы между полдником и вечерней капельницей интенсивным переживанием бытия вместе. Они влюблялись и ревновали, делили сигареты и ненавидели медсестер, строили козни и сплетничали. И этого пятиэтажного здания коридорного типа – бывшего общежития для строителей, которое в конце восьмидесятых стало роддомом, а после распада СССР его отвели тубдиспансеру и психиатрической больнице, – им было достаточно, чтобы чувствовать себя живыми. Посетители были гостями этого мира, они приносили новости из дома, еду, сигареты и чистую одежду. Мы питали этот мир, как маленькие ручейки питают большую медленную реку. Когда мы впервые попали сюда, мать сказала, что здесь я родилась. Отсюда меня вынесли декабрьским вечером в сибирскую темноту. Здесь я впервые вдохнула и коснулась губами окровавленной материной груди. На втором этаже мать лежала: однажды ей принесли несколько записок, в которых поздравляли ее с рождением девочки и предлагали назвать меня Натальей или Татьяной, но мать назвала меня Оксаной.

Вместе мы садились на свободную скамейку и смотрели на тихий город. Светлана показывала темные пятна на сгибах рук и говорила, что вены совсем спрятались и в прошлый раз, когда ей ставили капельницу, лекарство пошло мимо вены. На руке образовалась крупная шишка и Светлана говорила, что ей казалось, рука вот-вот разорвется. Светлана жаловалась на медсестру, которая небрежно ставила уколы. Светлана говорила, что вся ее задница в синих болючих шишках. Она просила, чтобы уколы ей ставили в левую ягодицу, тогда она сможет сидеть хотя бы на правой.

Светлана с жадностью забирала пакет из материных рук и с разочарованием говорила, что мы принесли только суп, а вкусненького ничего не принесли. Она говорила, что сигареты закончились еще вчера и поэтому ей пришлось докуривать за соседками по палате. Про женщин она говорила с презрением, потому что все они были скучными и сварливыми. Светлана предпочитала проводить время в мужской палате на третьем этаже. Но медсестры гоняли ее оттуда, потому что в ней лежали мужчины с открытой формой тубика. Заразиться от них она не могла, но медсестра использовала открытую форму в качестве предлога. Здесь принято было называть туберкулез тубиком. Эта сокращенная форма как бы опрощала отношение к болезни и делала ее не такой страшной.

На третий день стационара Светлана уже знала всех своих соседей поименно и, возвращаясь туда каждую весну, проводила ревизию пациентов. Кто-то возвращался одновременно со Светланой и приносил новости – беспалого опять посадили, а тихая женщина из тридцать восьмой сделала операцию и теперь не лечится. Пути тех, кто не возвращался в тубик, были известны и ограничены – тюрьма, исцеление, резекция или смерть.

Светлана просила не водить дочь в тубдиспансер, потому что не хотела, чтобы девочка видела ее в больнице. Она возмущенно кричала, когда девочку распределили в специальный детский сад. Она говорила, что с закрытой формой туберкулеза, которая была у нее, она не может заразить ни девочку, ни остальных. Она яростно стыдилась своего диагноза. Ее болезнь была только ее болезнью. Так бывает со шрамом или увечьем. Все его видят и испытывают к нему отвращение и страх, но на деле он никому не может навредить.

Раз в три года она ездила в Иркутск на обследование, тогда мать и бабка собирали ей деньги на дорогу и складывали в пакет еду. Мать просила своих подруг приютить Светлану в Иркутске, но все со страхом отказывали. Они боялись присутствия туберкулезной больной в своем доме, потому что у них были дети. Мать долго объясняла им, что Светлана не заразна, в качестве доказательства она приводила абсолютно здоровую девочку, манту которой каждые полгода была крохотной красной точкой. Мать говорила им, что я сплю со Светланой в одной комнате и не боюсь. Она не знала, что каждый раз, целуя Светлану при встрече, я задерживала дыхание, чтобы ненароком не вдохнуть ее выдох. Моя боязнь основывалась на иррациональном страхе тяжелого воздуха вокруг Светланы. Мне казалось, что все, что ее окружает, – это что-то нечистое и больное. Но дело было не столько в туберкулезе, болезнь казалась мне материализовавшейся тягой к разрушению и поиску недостижимого предела. Я боялась ее и ее тела, боялась дотрагиваться до Светланы. Мне казалось, что вся она – ее темные глаза в обрамлении густо накрашенных ресниц, фиолетовая кофта и худые ноги – припорошена пыльцой неведомого мне страшного мира.

Светлане негде остановиться, говорила мать по телефону и, выслушав тревожный отказ, клала трубку и надолго замолкала. Светлане она не говорила, что подруги отказались ее принимать, потому что знала: стыд и ярость Светланы невыносимы. Но однажды во время ссоры бабка выпалила, что материны подруги боятся ее и ее болезни. Карие глаза Светланы вспыхнули. Ее шея покрылась белыми и алыми пятнами, и она, на мгновение замолкнув, вдруг начала истерично вопить. Она проклинала всех – и мать, и ее подруг, и злой невыносимый тубик. В конце концов она встала посреди комнаты, посмотрела на бабку со злостью и тихо проговорила, что все равно скоро подыхать, поэтому ей по хуй, кто и что про нее думает и говорит. Повернувшись к бабке спиной, она взяла пульт от телевизора, щелкнула красной кнопкой, села на софу и весь день просидела, смотря один канал и не меняя позы. Притихшая девочка копошилась рядом с ней и не плакала. Бабка несколько раз заходила в комнату, виновато предлагала поужинать и спрашивала, чего ей принести с рынка. Но Светлана смотрела в одну точку и не обращала на нее внимания. Когда пришло время укладывать девочку, она встала, помыла ребенка, уложила ее в кроватку, смыла косметику и легла спать.

Светлана сидела на скамейке и всухомятку ела бабкины пирожки с курицей. Ее аппетит усилился, она постоянно хотела есть. Светлана жаловалась, что в больнице кормят плотно, но ей все равно не хватает еды. Постоянно хочется жрать, говорила она, как будто во мне черная бездонная дыра и туда все сыпется. Она еще сильнее похудела, вокруг глаз проступили темные пятна, она попросила мать купить ей тональный крем и теперь замазывала их «Балетом».

Потом она пила сладкий компот из пластиковой бутылки, принесенной нами, и с удовольствием замечала, что в этот раз он не приторный, а густой и кислый. Получив от нас сигареты, быстро прятала их в карман больничного халата. А то, говорила она, тетки увидят, что у меня есть пачка и расстреляют за вечер. День кончался, Светлана сидела рядом с нами, рассказывая про молодого психа, который на одной из прогулок влюбился в нее.

Пока санитары отвлеклись, он вышел из круга прогуливающихся пациентов и сел рядом с ней на скамейку. Светлане льстило, что даже психи обращают на нее внимание. Он сел рядом с ней и аккуратно погладил ее запястье. Он не говорил, а только тихо мелодично скулил. Его бритый череп и голубые глаза были такими блеклыми, словно он был призраком и одновременно существовал в двух мирах – здесь, у усть-илимского тубдиспансера, и где-то там, далеко, за чертой материального мира. Он улыбался и аккуратно гладил ее как крохотную фарфоровую статуэтку, а она, польщенная вниманием, улыбалась ему просто так, искренне и с принятием. Чем-то он был похож на беззащитного щенка, Светлана не боялась его и не хотела ему зла. Она чувствовала к нему тихую нежность. Слушая ее, я думала, что такую нежность человек испытывает к голубой незабудке в путанице зеленой травы.

А потом пришли санитары и увели его на ужин. Они знали, что он безобидный, но сердились за то, что сбежал. И он, покорившись им, встал со скамейки и своей голубоватой холодной рукой потрогал голое колено Светланы. В его касании не было никакого эротизма или настойчивой животной жажды. В этом касании была любовь маленького существа к чему-то теплому. К теплу, которое излучала хрупкая женщина с темными коленками в коротком халате, из-под которого выглядывала больничная распашонка.

На следующий день во время прогулки он ждал, пока Светлана выйдет из подъезда диспансера, и, когда она села на скамейку и закурила, снова подошел к ней. Он сел рядом и, покопавшись в кармане фиолетовой пижамы, достал кусочек «Юбилейного» печенья. Это был его бедный дар и она, пожалев его и осознав его жертву, приняла замусоленное печенье. Она улыбнулась и положила подарок в свой карман. Уже после ужина она покрошила печенье и скормила голубям. Светлана рассказывала это и смеялась так, чтобы мы не могли понять, что этот молодой псих тронул ее своей нежностью и уязвимостью. Но я видела, как она покраснела и вся сжалась от невыносимой жалости к нему. Она смотрела то на мать, то на меня, словно искала одобрения или поддержки. Мать, со свойственной ей отстраненностью, пошутила, что Светлана умудрилась даже среди психов найти ухажера. Я смотрела на нее, ее карие глаза намокли, а голос дрожал. Когда она остановила взгляд на мне, я не знала, что ответить, я чувствовала, как тоска о безымянном психе жжет мне горло, и я аккуратно улыбнулась ей, как бы давая понять, что и я чувствую ее боль и смущение. В моем горле и груди заныло, и я была благодарна за то, что она не отвергла его.

* * *

Раньше мне казалось, что я знаю Светлану. Все мое детство прошло рядом с ней, и теперь, будучи взрослой, я постоянно ее вспоминаю. О ее, как принято было говорить, непростом характере. Теперь, медленно описывая ее, я все яснее осознаю, что она становится дальше от меня. Она, такая близкая, постепенно превращается в незнакомку. Кажется, создавая текст о ней, я слепну. Сначала я четко видела ее образ, помнила сиреневую кофту, оттенок кожи и голос. Я видела каждую волосинку на тонких выщипанных ровными дугами бровях.

Я начала вести эти записки еще в декабре. Мне нравилось, что после обеда в ясные дни окна соседнего дома отражают солнечный свет и лучи падают на голубоватый снег. Эти блики были похожи на водяную паутинку или прожилки мрамора. Они были цвета топленого масла.

Теперь июнь и снег ушел, оставив серую землю у детской площадки. По утрам тоскливая синица на дереве у подъезда соседнего дома зовет: пиу пиу пиу пи. Я слышу ее сквозь беспокойный щебет воробьиной своры. Мне пришлось завести новый документ и писать эту книгу заново. Потому что декабрьские слова, как снег, просочились под землю и теперь питают что-то другое.

Иногда я пишу и вижу – как много свободы в моем письме. И тогда я спрашиваю себя: достойна ли я этой свободы? Могу ли я сравнить старую рукопись с талой водой, питающей землю? Никто не ответит мне на этот вопрос, я и сама не знаю ответа. Потому что не знаю, где и когда воля превращается в разрушение и надменную игру в письмо.

* * *

Я рассматриваю репродукцию «Больной девушки» Нестерова. В руках умирающей от туберкулеза актрисы Зои Бурковой Михаил Нестеров изобразил алую розу. Он нежно назвал свою героиню Больнушкой, в этом слове выражен трепет к опавшему цветению. Лицо девушки расслаблено, кажется, что оно смазано: темные глаза на исхудавшем лице расфокусированы и смотрят в пустоту. Она где-то здесь и одновременно находится в другом, одной лишь ей видимом мире. Сонтаг писала, что болезнь – тягостное гражданство. Больнушка – единственная гражданка своей темной страны, и рот ее расслаблен, асимметричное прекрасное лицо все еще изящно, но в нем живет смерть. Она действует внутри нее, и тело девушки тлеет.

Сравниваю несколько репродукций, смотрю на ее остренький нос. На одной из копий лицо и руки девушки зеленоваты, на другой они серые как мокрая древесина. Где-то я прочитала, что Нестеров ставил перед собой задачу изобразить белое на белом. Белое лицо на белоснежном белье. Эта картина написана через сто лет после «Sick girl» Кристиана Крога. Алая роза здесь дань традиции и одновременно сообщает нам, что туберкулез – это болезнь разложения и влаги. Один из привычных признаков туберкулеза – кровяной кашель, именно о нем говорит алая роза. Цветок Нестерова пышный, жирный, он срезан, но все еще жив и, кажется, будет жить дольше той, кто держит его в своих землистых руках. Я увеличила репродукцию и рассмотрела красное пятно на костяшке указательного пальца девушки. На другой ее руке ноготь большого пальца оторочен красным. Это воспаленные заусенцы или размазанная кровь? И на белом покрывале в районе груди коричневая еле заметная полоска, что это, если не пятна гнилостной мокроты, перемешанной с кровью?

Я смотрю на ее остренький нос и темные глаза, тонкие дуги бровей, ямочку на подбородке. Как же она похожа на Светлану.

* * *

Я рассматривала картину Мунка «Больная девочка». Сестра художника умерла от туберкулеза, он и сам был болен чахоткой. На его картине рыжеволосая девочка то ли утешает горюющую мать, то ли снисходительно ждет, когда мать выразит свою боль, чтобы наконец ее оставили в покое и дали умереть. Сентименталисты изображали смерть от туберкулеза как нечто тихое и благородное. Бледные женщины с тревожным румянцем на щеках лежат в клубах перин и одеял, юноши с отсутствующими лицами ждут своего угасания. Чахотка – это медленная, коварная болезнь.

Бактерия селится в легких человека и ждет, когда организм ослабнет, чтобы начать его уничтожать. Знакомая судмедэкспертка прислала мне файл с фотографиями фрагментов легкого туберкулезного больного. Мокрые алые и коричневые каверны похожи на замысловатую грибную породу. В них хочется всматриваться, как всматриваются в темноту леса, силясь различить нечто, что можно узнать и назвать. Я смотрю на блестящие от крови, сукровицы и слизи легкие и думаю о Светлане. Мне достались фотографии легких человека, которого я не знаю, я даже не знаю, принадлежал этот орган мужчине или женщине. Мне неизвестно, принадлежали ли эти фрагменты на фотографиях одному телу или пронумерованные куски кровоточащей серой плоти – целая коллекция, собранная из разных тел.

Я думаю о туберкулезе. Каково знать, что темная хлябь в груди пожирает тебя изнутри? Смерть от туберкулеза не тихая, она черная и беспокойная: температура, галлюцинации, постоянный кашель. Тихим здесь может быть только шепот туберкулезного больного. Когда твои легкие сгнили, ты не можешь громко произнести свое имя. Для звука необходимо мышечное напряжение и большой объем легких. Умирающие от туберкулеза шепчут как змеи. В фашистской Германии туберкулезных больных свозили в отдельные больницы, в которых проводили над ними эксперименты и не предоставляли необходимого лечения, хотя пенициллин уже был открыт. По мнению правительства, эта романтизированная в XVIII и XIX веках болезнь была темным мокрым пятном на стерильном теле общества. Туберкулез приравнивался к душевной болезни, безвольному разложению и упадку воли.

В интернете фтизиатры пишут, что треть населения России носит в себе бактерию туберкулеза. Капли мокроты летают в воздухе как споры грибов и селятся в наших легких. Человек может всю жизнь носить в себе палочку Коха. Но иммунитет постоянно работает и не дает ей возможности начать плодиться в легких и разъедать ткани. Достаточно краткосрочного контакта с больным открытой формой, чтобы поселить в себе крохотную смертоносную частицу. Я думаю о пыльце цветов, микроскопической пыли и фрагментах пластика, которые человек вдыхает постоянно. Одна знакомая говорила мне, что сегодня кусочки пластика можно обнаружить в грудном молоке. Воздух только кажется прозрачным и чистым, на деле это плотная завеса из бактерий, космической и человеческой пыли. Вдыхая, я пускаю в себя мир, а выдыхая, отдаю ему часть себя. Здесь, в этом мире, нет ничего, что хранится отдельно. Я думаю о Светлане, думаю о воздухе, которым мы много лет дышали вместе. Она выдыхала, а я вдыхала. Я выдыхала, а она вдыхала. Я вспоминаю перформанс «Вдох/выдох» Марины Абрамович и Улая. Они несколько минут стояли в тяжелом удушливом поцелуе. Он вдыхал ее выдох, а она – его. Это смертельный эксперимент, который стал метафорой тесной опасной любви и отношений между двумя людьми. Я думаю, мы все живем в смертоносном поцелуе. Не важно, кто мы друг другу, мы делим один воздух и одну землю на всех.

На картине «Sick girl» норвежского художника Кристиана Крога я вижу девочку, чей возраст непросто угадать. Ее узкоплечий торс в белой накрахмаленной сорочке держит на себе большую серую голову с огромными глазами. Девочка смотрит на меня. Меня всегда удивляло это свойство живописи и фотографии – если человек на картине смотрит прямо в глаза фотографа или художника, то глаза с изображения будут следить за мной, не важно, какое место в пространстве относительно изображения я займу. Девочка смотрит на меня, и я улавливаю в этом взгляде странный неземной покой. Кажется, выражение ее взгляда не соответствует моим представлениям о болезни. Обычно чахоточные больные на картинах изображены с закрытыми глазами или смотрящими куда-то в сторону. Измученный взгляд больной Поленова направлен в пустоту, сестра Мунка смотрит поверх головы горюющей матери, умирающая от туберкулеза Камилла, жена Клода Моне, проваливается в голубые простыни с закрытыми глазами и приоткрытым сухим ртом. Мы видим обнаженную грудь на полотне Кристобаля Рохаса и закрытые глаза умирающей женщины. Взгляд – это тип присутствия, смотреть может только тот, кто обладает волей и смелостью посмотреть. Нередко больных туберкулезом старались изолировать от семьи и общества, считалось, что чахоточным необходим покой и свобода от рутины. В перечисленных мной полотнах изолированность и отрешенность выражена во взгляде, направленном в пустоту, или закрытых глазах. Эти женщины, будучи живыми, уже не являются частью материального мира и мира людей. Окруженные заботой или горюющими родственниками и прислугой они тихо разлагаются, оставшиеся один на один со своей болезнью. Может быть, дело в тяжелом суеверном страхе – кажется, что больная источает болезнетворные соки. И близкие (включая художника) стараются изолировать активность болезни, сделать безопаснее. Не прикасаться к ней, не смотреть ей в глаза. Иначе, встретившись со взглядом больной, можно оказаться в опасности: встретиться со смертью лицом к лицу.

Вот что пугает в работе Крога: девочка все еще здесь, она сначала смотрит на художника, а потом на меня, как бы сообщая, что ее болезнь – это болезнь, укорененная в мире. Она обездвижена, но все еще смотрит на нас, а это значит, что она все еще может действовать. За счет прямого взгляда девочка Крога не кажется слабой; на то, что она с трудом может двигаться, указывает аккуратно подоткнутое шерстяное одеяло на ее ногах. В руках, сложенных на животе, она держит нежную потрепанную розу, ниже на одеяле я вижу опавшие лепестки. В описаниях картины я встречала фразу, что эта роза – символ быстротечности жизни. Роза в руках умирающей – это часть чахоточной иконографии. На литографии Бувье «Общий удел» обессилевшая девушка с закрытыми глазами держит в руке увядшую розу, ее мать убита горем, она закрыла лицо рукой и плачет в белый платок. Просмотрев все выложенные в интернете репродукции картин Крога, я убеждаюсь, что ему был чужд символизм. Цветок в руках распадающейся в синем цвете Камиллы, жены Клода Моне, белый, он – центр живописного полотна и, кажется, сила его белого цвета влияет на оси растворения тридцатидвухлетней женщины. Ее лицо – лицо возносящейся мученицы. И граница ее простыней и подушек исчезает в свете возносящей ее силы. Крог писал рыбаков за работой на шхуне и городскую бедноту в очереди за бесплатным хлебом. На его картинах не было места вымыслу, сама жизнь сообщала о себе. Роза в руках умирающей от туберкулеза девочки может читаться как символ Богоматери. Но что, если роза в руках больной – это просто роза? С другой стороны, рассматривая закрытое положение рук героини Крога, я вижу, что темный оттенок кожи ее пальцев больше остальных деталей сигнализирует мне о приближающейся смерти. Пальцы на контрасте с розовыми лепестками кажутся мертвенно серыми. Именно такого цвета руки Христа у Гольбейна.

Я снова обращаюсь к лицу умирающей и, рассмотрев все детали, понимаю, что девочка знает о смерти и смерть для нее – свершившийся факт. В ее взгляде я замечаю долю превосходства. Она готова к смерти, и именно это сильно пугает меня, когда я смотрю на нее. Ее взгляд как бы говорит мне: я – это тело, пораженное болезнью, и я умру вместе с ним, роза – это просто роза, Rosa, растение вида шиповниковых.

* * *

Однажды мать отправила меня на гору в тубдиспансер, чтобы я отнесла Светлане суп. Была зима, и больные не выходили из здания, они лежали или сидели в палатах, смотрели телек и играли в карты. На проходной я сказала, что пришла к Светлане Музафаровой на четвертый этаж, и медицинская сестра сделала пометку в своем журнале. Я поднялась по темной коричневой лестнице, зарешеченные двери отделений были закрыты. В диспансере пахло формальдегидом, куревом и супом. Казалось, в этом здании, стоящем на высокой горе под большим распахнутым небом, не было ни капли воздуха. Я боялась этой спертости. Мне казалось, что коричневый цвет масляной краски, деревянные перила и обитые дерматином двери впитали болезнь. Я поднималась, и страх заражения, грязный и неясный, поднимался во мне. На четвертом этаже я нажала кнопку звонка, мне открыла санитарка и спросила к кому. Я снова произнесла фамилию Светланы. Она не расслышала, потому что я говорила тихо и боялась впустить воздух тубдиспансера в себя. Пришлось повторить громче, и, быстро выпалив фамилию, я погрузила нос в шарф. Он пах домом и морозом, из-под дубленки от моего тела поднимался запах пота и стирального порошка, он успокаивал меня. Санитарка велела мне пройти в палату № 415. Я сделала глубокий вдох, мне не хватало кислорода, но я все равно пыталась не дышать и с кружащейся головой пошла по коридору мимо открытых палат. Мужские и женские чередовались, из них на меня смотрели люди. Услышав мои шаги, они оживлялись, кто-то привставал на локте, чтобы лучше рассмотреть меня, идущую мимо.

Светлана лежала на кровати с прикрытыми глазами. На полу я увидела ее фиолетовые полиуретановые тапочки и узнала их. Она ходила в них дома, а теперь привезла в больницу. Я суеверно предполагала, что все, принесенное в больницу, должно остаться там. Возможно, больница казалась мне территорией смерти, наподобие кладбища. Мне казалось, что из больницы ничего нельзя возвращать, и, увидев эти тапочки под больничной кроватью, я почувствовала отвращение. В них она ходила в больничный душ, туалет и курилку, их она надевала, чтобы в тихий час спуститься к друзьям на третий этаж. Потом, когда ее выпишут, она положит их в полиэтиленовый пакет и привезет домой, помоет подошвы и будет надевать их в подъезд покурить.

Я поприветствовала ее, и Светлана пригласила меня сесть рядом с ней на кровать. Мутный свет от ламп дневного освещения делал здесь все мертвенно зеленым, и ее потемневшая кожа, казалось, состояла из бесплодной земли. Я аккуратно присела на край кровати, панцирная сетка прогнулась подо мной, и я, постаравшись улыбнуться, спросила, как она спит на такой мягкой кровати. Светлана недовольно вздохнула, она скуксилась, покряхтела и ответила, что у нее все кости уже болят от этого матраса. Я провела рукой по цветастому акриловому покрывалу, привезенному бабкой, и отметила, что матрас весь в комках. Вот такой, ответила Светлана и сказала, что некоторые приезжают сюда не только со своим бельем, но и привозят из дома матрасы и даже подушки. Я сплю на казенном, выдохнула она и спросила, принесла ли я сигареты. Я раскрыла пакет, переданный матерью, и достала ей банку, завернутую в кухонное полотенце, пакет с песочным печеньем и контейнер замороженной клюквы. Сигарет нет, констатировала я. Светлана недовольно повела носом, и что же мне курить, спросила она. Не знаю, ответила я. А ты не куришь, спросила Светлана. Я покраснела, мне не хотелось признаваться, что курю. Светлана, уловив мое смущение, близко наклонилась ко мне и сказала, что никому не расскажет, если я отдам ей свои сигареты. Я спешно залезла в потайной карман рюкзака и отдала ей пачку синего L&M. Светлана присвистнула, неплохой вкус, сказала она и заглянула в пачку. Я купила эту пачку вчера и успела выкурить из нее только три сигареты. Мне хватит на завтра, обрадовалась она и спрятала сигареты в карман синтетического халата на молнии. Посиди еще, попросила она. Я не хотела оставаться в этом страшном месте. На соседней кровати тихо спала худая женщина, она лежала к нам спиной, подложив ладони, сложенные лодочкой, под голову. Обесцвеченные волосы были собраны, и я видела ее светлый затылок в россыпи коричневых родинок. У окна на больничной тумбочке телевизор транслировал «Неоконченную пьесу для механического пианино», звук был выключен, и Светлана пожаловалась, что их палата окнами в лес, поэтому антенна ловит только «Первый канал». Когда всякое старье показывают, сказала она, звук выключаю и жду прогноза погоды. Светлана замолчала, опустила ноги и вдела ступни в свои фиолетовые тапочки. Пойдем покурим, сказала она. Мы вышли из палаты и прошли до конца коридора. По мере приближения к курилке я начала чувствовать резкий запах влажного табака. Мы вошли в комнату, Светлана тут же села на деревянную скамью и достала из-под нее трехлитровую банку, наполненную окурками. Она поставила банку на подоконник и достала из моей пачки сигарету. Она посмотрела на меня, я, как и пришла, стояла в дубленке и только расстегнула несколько пуговиц, но по-прежнему старалась дышать в шарф. Брезгуешь, спросила Светлана и внимательно посмотрела на меня. Я ничего не ответила, мне было стыдно сказать, что я боюсь воздуха, которым дышат так много туберкулезных больных. Не бойся, сказала Светлана, тут по четыре раза на дню все обтирают антисептиком, с пола есть можно. Самое грязное место, сказала она, – это кухня любого дома. Там полно дряни, а здесь – стерильно. Дыши, сколько тебе хочется. Мне было трудно ей поверить, казалось, что место, которое пахнет так скверно, не может быть стерильным. Но я, чтобы не расстраивать ее, подняла нос над шарфом и сделала вдох.

После первой госпитализации ей прописали «Канамицин». Соседи по палате сказали Светлане, что «Канамицин» влияет на уши и многие, кто принимает его, сначала слышат шум, а потом медленно теряют слух. Светлана получила несколько упаковок на руки, но не стала их колоть. Она призналась, что боится оглохнуть. Я думала о ней и вспоминала фрагмент из фильма «Страна глухих», в котором героиня рассказывает своей подруге, что глухота не так страшна, как кажется: ты не слышишь машин и голосов, но слышишь бесконечный шум прибоя. Я думала о Светлане, думала о ее страхе глухоты. Странно, думала я, она боится потерять мир звуков, но не боится утратить свое тело, которое медленно разъедает бактерия. Когда мы лежали на ее софе, она внимательно следила за шумом, который издавал лифт. За время, которое она прожила в этой квартире, она досконально изучила звуки дома и каждый раз, когда из подъезда доносился шум работающего лифта, она комментировала: теперь он едет на второй этаж или он остановился на девятом. Когда лифт останавливался на шестом, она вставала с софы и шла в коридор, чтобы узнать, в какую квартиру позвонят приехавшие на ее этаж. По шагам она узнавала бабку и мать, парикмахершу или соседку тетю Галю. Если шаги были ей незнакомы, ее глаза начинали тревожно светиться, и она молча смотрела на меня с вопросом. Мир звуков – телевизор, щебет птиц, шуршание провода антенны по раме окна, движение лифта, шаги и ветер – был миром, который она безупречно изучила за время своей жизни. Иногда мне казалось, что ее отношения со звуками – это своего рода игра: она все время проверяла, хорошо ли разбирается в том, что ее окружает. Часто она, не открывая глаз, слушала телевизор и комментировала передачи. Ей было тяжело с открытыми глазами – интенсивность света и цвета слепили. Ее близорукие глаза часто были прикрыты, а когда зимнее солнце врывалось в ее комнату на шестом этаже и синее небо сияло в окне, она недовольно морщилась и просила закрыть шторы. Теперь мне понятна ее привязанность к звукам. Она была похожа на крота в своей норе, свет раздражал ее, и главным источником информации для нее были звуки. Оглохнуть для нее значило окончательно погрузиться в пустоту мира.

Я попросила ее дочь прислать мне свидетельство о смерти. Она, уже взрослая девушка, отправила мне в телеграм pdf-документ. На протяжении последних лет я была убеждена, что Светлана умерла в 2012 году, но в документе стояла дата 13 января 2014 года. Ее смерть казалась мне такой далекой, но я часто вспоминала ту ночь, с 12 на 13 января, когда я проснулась словно разбуженная тревожным прикосновением. Я лежала на своей жесткой кровати в общежитии и бежевые стены в ультрамариновом свете сумерек казались шиферными. После переписки с ее дочерью я долго не могла уснуть, я слышала, как бьется мое сердце, и мне казалось, что я чувствую запах смерти. Казалось, что последнее тепло тела Светланы здесь, рядом со мной, несмотря на то что она была в семи тысячах километров, в своей комнате на шестом этаже дома по улице Дружбы Народов. Я долго искала изображения мертвых людей, чтобы, разглядев их лица, представить, каким было мертвое лицо Светланы. Позже я пожалела, что отказалась посмотреть на фото ее мертвого тела.

Мать позвонила мне через несколько часов после переписки с дочерью Светланы, чтобы сказать, что Светлана умерла. Я ответила ей, что уже знаю. Мать сказала, чтобы я обязательно устроила поминки по ней: купи молока, яйца, муку и настряпай блинов, угости соседей по общежитию, пусть тоже помянут. Она рассказала, что уже напекла блинов и сходила в магазин за чекушкой. Не забудь, сказала она, поставить рюмку с корочкой хлеба, чтобы Светка пришла к тебе и знала, что ты ее ждала. Я купила молока, яиц и муки, на глаз завела тесто в кастрюле на общей кухне. Мне казалось странным, что я должна пойти по соседям и предлагать им блины. Я вспомнила, как в моем детстве, если кто-то умирал, женщины ходили по квартирам и раздавали выпечку и конфеты. Поминальные угощения нужно было переложить с соседского блюдечка на свое и обязательно съесть. Мне не хотелось есть булки из чужих рук, и они, заветренные, долго лежали на столе, а потом мать пускала их на сухари. Я не пошла в институт и весь день пекла блины, от неопытности я сделала слишком много теста и поэтому несколько часов стояла у плиты. Всем, кто заходил на кухню общежития, я предлагала угоститься, но не говорила, по какому поводу я пеку. Мне было неловко сказать, что я готовлю поминальные блины.

Весь тот день я думала о Светлане. Мне казалось, что этого достаточно, чтобы устроить ей достойные поминки. Я принесла в кухню глиняный заварник с чашкой и пачку сигарет, и, пока на слабой конфорке пекся очередной блин, я пила чай, курила и читала «Волшебную гору» Томаса Манна. Мне нравилась Клавдия Шоша. Мне казалось, что она чем-то похожа на Светлану. Шоша была небрежной русской женщиной с загадочным прошлым, вопреки правилам этикета она катала хлебные шарики и, опаздывая на обед, непринужденно грохала дверью столовой. Нерасторопный быт туберкулезного курорта завораживал меня, обилие еды и праздных разговоров успокаивало. Я думала о Светлане и представляла ее там, на Волшебной горе, вот она смотрит на черное стеклышко рентгеновского снимка и видит, как темные очажки туберкулеза завладевают ее легкими. Я всегда любила рассматривать рентгеновские снимки. На днях мне на почту пришли результаты ортодонтического исследования. На одном из снимков я увидела собственный череп. Ортодонтка, посмотрев мои снимки, заметила, что дела не так уж плохи, и указала на незначительную черепную асимметрию. Я и сама ее заметила: правая нижняя часть моей квадратной челюсти больше, чем левая. Рассматривая присланные лабораторией снимки, я подумала, что меня они раздражают. Меня раздражает сама мысль, что мой череп и мои зубы есть во мне непрерывно. Я и есть они, я пощупала свою челюсть и вспомнила строчки Шварц:

Этот череп был мой,

Но меня он не знал…

Героиня стихотворения Елены Шварц «Элегия на рентгеновский снимок моего черепа» смотрит сквозь плотную темную пленку на небо, и день гаснет, потому что она смотрит в свою смертность, одновременно замечая, что не чувствует в себе скелета, а, наоборот, ощущает себя воронкой после взрыва. Местом, в котором нет координат и опор, только бесконечное кружение и разрушенная материя.

После смерти Светланы я в течение двух месяцев просыпалась в промежутке между четырьмя и пятью утра и начинала кругами ходить по комнате. Я курила в окно и, глядя на серые тополя, застывшие в крещенском морозе, думала о ней. Думала, как тяжело было копать могилу для ее гроба. Ее маленькое истлевшее тело опустили в мерзлую землю, закопали, а на холм положили бетонный памятник с эмалевой плошкой, с которой она улыбалась и смотрела своими большими коричневыми глазами.

Прошлой зимой в городском паблике Усть-Илимска появилось видео с испуганной коровой, которая ночью провалилась в свежевыкопанную могилу. Похоже, она забрела на кладбище, чтобы полакомиться конфетами и живыми цветами. Стояла коронавирусная зима и смертей было много. Могильщики стали копать ямы одну за одной и оставлять их про запас, прикрывая досками, чтобы снега не навалило. Корова шла под утро, поскользнулась на одном из перекрытий, и не выдержавшие ее веса доски проломились. Я представила себе, как могильщики и родственники, приехавшие проверить могилу, обнаружили измученное паникой животное в двухметровой яме. За ночь тепло коровьего тела растопило снег, и она стояла по колено в холодной земляной жиже. Было трудно вытаскивать ее, она копытами завязла в собственном дерьме и глине. Люди привязали к рогам трос, машине негде было развернуться среди могил, поэтому несколько мужчин изо всех сил тащили животное из ямы. Корова била копытами, а медный колокольчик звенел на ее шее. Потом люди вычищали ее травянистые ароматные испражнения. Родственники, наверное, сокрушались, что близкого придется хоронить в коровьем дерьме, но другой могилы не было, и они смирились. Я до сих пор слышу беспомощное мычание этой коровы.

Пришла весна, и на родительский день Светлане установили памятник и поставили большую ограду – с запасом, чтобы рядом положить ее мать, мою бабку. Спустя пять лет туда же подхоронили и урну с прахом моей матери. Когда умер мой отец, а он умер в том же 2014 году, на восемь месяцев позже Светланы, мать сказала, что это Светлана забрала его себе. Мать говорила, что Светка любила моего отца. Их соединяла теплая дружба, они любили проводить время вместе. И когда мать уезжала на сессии в Братск, Светлана жила с нами, чтобы следить за мной.

Я не любила время, когда мать уезжала на сессии. Обычно это была зима или ранняя весна. За день до отъезда матери к нам приезжала Светлана, и мать проводила ей строгий инструктаж. Она наказывала мыть меня по вечерам и после каждого раза, когда я схожу в туалет, спрашивать, подтерлась ли я бумагой. Мать показывала Светлане, где на балконе лежат заготовки и какие именно из них можно брать для приготовления. Так же мать оставляла мне несколько комплектов школьной одежды и составляла список обязательных вечерних занятий, она писала его на картонке от пачки голубого L&M и цепляла картонку за держатель зеркала на трельяже.

Как только мать ступала за порог, квартира становилась владением Светланы и отца. Оба они, далекие от строгости, начинали гулять. Отец сутками торчал в гараже с мужиками и приходил только помыться и поесть, а Светлана садилась на телефон. Телефона в их квартире не было, и она относилась к нашему телефону с определителем номера как к чему-то, что у нее вот-вот отберут. Она с жадностью набрасывалась на пластиковый аппарат и начинала звонить всем подряд. Когда отец и Светлана пересекались, он приносил домой бутылку водки и кулек анаши. Они до утра пили и курили, закусывая водку материными котлетами. Светлана звонко смеялась. Им было хорошо вместе. Когда мать суеверно сказала мне, что отца на тот свет забрала Светлана, я представила себе, как они встретились там, под землей, и теперь неразлучно сидят, пьют водку, едят арбуз, а на столе перед ними стоит увесистая хрустальная пепельница, заполненная окурками. За пару месяцев до смерти Светлана бросила курить, и, когда бабка спросила ее, что положить в гроб, Светлана с отвращением сказала, чтобы ей не клали с собой сигарет. Но там, под землей, думала я, полно времени и тело уже изношено. Поэтому можно курить сколько угодно.

* * *

Никто не знает, где она заразилась туберкулезом. Мать говорила, что Светлана загуляла с одним из отцовских друзей, который вернулся из тюрьмы. Кошара вернулся из тюрьмы, и его улыбка действительно была похожа на улыбку кота. Он был вальяжный, и весь его рот был золотой, по крайней мере, мне так казалось. Мать сказала, что его большие зубы совсем не из золота, они из металлического желтого сплава. Золото ненадежный материал для зубов, оно мягкое и податливое, быстро мнется и на нем остаются царапины.

Кошара гостил у нас после того, как откинулся, а увидев меня, он улыбнулся и сказал, что хочет показать фокус. Тут же из кармана он достал самодельные карты и попросил вынуть из колоды любую и не показывать ему. Я вытянула даму пик, он положил ее обратно в колоду и ловко перемешал карты, а потом показал мне, как можно тасовать карты по-хитрому. Он разделил колоду на две части и, положив их на стол, оттянул края обеих колод, и пока карты сопротивляясь его силе быстро возвращались в исходное положение, сдвинул колоды. Его руки были быстрые и умелые, меня удивило, что такие большие руки с толстыми пальцами и голубыми набитыми перстнями, двигаются словно крылья крохотной птицы. Он еще раз перемешал колоду и поднес ее к моему лицу, дунь, сказал он, я подула на карты. А теперь переверни первую, я перевернула, и ею оказалась моя пиковая дама.

Мать сказала, что Кошара вместо того, чтобы после тюрьмы вернуться домой, сразу пошел по гостям. Он гулял уже третью неделю, а его жена звонила всем его друзьям и пыталась застать мужа. В том случае, если она дозванивалась до квартиры, где гостил Кошара, тот просил отвечать, что его нет. Мать возмущало такое положение дел, его жена на протяжении семи лет ездила на зону, стояла в очередях, чтобы делать передачки, и растила их общую дочь. Теперь он кутил по друзьям и даже не думал прийти домой, чтобы посмотреть на девочку-третьеклассницу. Кошара пришел к отцу в тот день, когда Светлана приехала к нам взять немного денег взаймы. Мать говорила потом, что они с Кошарой гуляли по хатам несколько дней, Светлана вернулась к бабке как ни в чем не бывало и положила ей на стол одолженную у матери сумму.

Этот день мать долго помнила и считала, что именно тогда Светлана заразилась туберкулезом. Мне же было все равно, когда и от кого она заразилась. Никто не знал, когда именно она начала болеть. Туберкулез, как писали врачи на протяжении нескольких веков, коварная болезнь. Она не меняет тела больного и часто симптомы, которые принято приписывать туберкулезу, совсем не проявляются. Потливость, повышенная температура и кровавый кашель – вот что приходит на ум, когда думаешь о туберкулезе. На деле же, туберкулез может не давать знать о себе несколько месяцев. Часто люди узнают о своей болезни, проходя ежегодное плановое обследование, или же приходят к терапевту с жалобами на слабость и потерю веса.

Мне было неважно, как Светлана заразилась туберкулезом, мне был важен сам факт болезни, которую, впрочем, мать и бабка объясняли распутством и моральной слабостью. Светлана была сама виновата в болезни, говорили они. Эпоха сентиментализма и романтизма научила людей относиться к болезни как к тому, что несет в себе знак интересности, русские реалисты описывали туберкулез как мученичество, советский век показал болезнь как нечто ненормальное, патология выдавала нежелание бороться за жизнь и преодолевать трудности. Болеть было стыдно, стыдно было быть слабой, было стыдно быть мертвой. Светлану всегда осуждали за пассивность, которая была тихим сопротивлением укладу семьи.

Я разглядывала Светлану и старалась уловить в ее чертах болезнь. Но долгое время она нисколько не менялась – все та же темная кожа с коричневатыми веснушками на маленьком носу, большие карие глаза в обрамлении накрашенных ресниц, сероватые сухие обкусанные губы. Приняв в себя болезнь, она долгое время оставалась в прежнем теле. О тубике же она говорила с пренебрежением, словно он был колючей занозой в подушечке пальца. Я знала, что если занозу никак не получается вытащить, нужно дать ей несколько дней, пока ранка не загниет. Когда вокруг фрагмента древесины появится гнойник, нужно хорошенько надавить на него и тогда вместе с гноем заноза выйдет. Тубик для Светланы был чем-то подобным, он не волновал ее, но при этом она относилась к нему как тому, чего невозможно было избежать, и тому, что непременно ее уничтожит. Она говорила о себе болящей как о паршивой собаке, которая вот-вот издохнет, и в ее словах не было сожаления, только нервный холодок. Она говорила о собственной смерти с высокомерной жестокостью.

Пока Кох не открыл причину туберкулеза, было принято искать его источник в миазмах и/или в моральном облике и телесной конституции человека. Многие, в том числе в России, считали, что чахотка – это болезнь, которая передается по наследству. Рекомендации врачей порой противоречили друг другу, одни прописывали воздержание от секса, потому что болезнь казалась им следствием легкой сексуальной возбудимости. Сторонники этой теории порой доходили до радикальных мер и отрезали женщинам клитор. Их оппоненты, наоборот, представляли туберкулез следствием подавленности чувств и рекомендовали влюбляться и заниматься сексом. Легкая тряска во время секса, качание на качелях, верховая езда должны были высвободить запертое в теле томление и утихомирить болезнь. Связь репродуктивной системы и легких подчеркивали викторианские медики, они считали, что в теле женщины матка и легкие являются чем-то вроде сообщающихся сосудов. Именно поэтому, говорили они, когда девочка зреет, матка и легкие начинают бушевать, что и приводит к чахотке. Некоторые врачи писали, что кровавый кашель является знаком: легкие отчасти взяли на себя функцию матки и теперь ежемесячное очищение происходит через них.

Отдельное внимание уделялось пище. Человек, страдающий чахоткой, истончался, становился прозрачным, и, чтобы остановить упадок, больным была прописана жирная еда. В романе «Волшебная гора» Томас Манн пишет: «Этот обед, включая питательный суп, состоял по меньшей мере из шести блюд. За рыбой последовало вкусное мясное блюдо с разнообразным гарниром, затем овощи, жареная птица, мучное, не уступавшее поданному вчера вечером, и, наконец, сыр и фрукты». Белковая и жирная еда оказалась чуть ли не единственным средством в лечении туберкулеза, которое выдержало испытание веками. Сейчас уже никто не прописывает кровопускание, пиявки и сон в коровниках, чтобы пациент вдыхал влажные теплые испарения кала животных. Но современные фтизиатры, когда задаешь им вопрос, что нужно делать, чтобы не заболеть туберкулезом, в один голос отвечают: хорошо питаться. Многие из них говорят, что перед входом в отделение с больными открытой формой туберкулеза, плотно обедают. Я нашла видео, на котором худощавый мужчина в спортивном костюме простодушно говорит, что тубик нужно хорошенько кормить, иначе он начнет есть тебя. Манн, описывая трапезу на Горе, продолжает: «Каждым блюдом обносили дважды – и не напрасно. Больные, сидевшие за всеми семью столами, накладывали себе полные тарелки и усердно все съедали, – здесь царил прямо-таки львиный аппетит, какой-то неистовый голод, и наблюдать за обедающими можно было бы даже с удовольствием, если бы в этом усердном насыщении не сквозило что-то жуткое и даже отталкивающее». Манн смотрит на пациентов горного санатория глазами молодого инженера Ганса Касторпа. Жуткое и отталкивающее – не от того ли Касторп испытывает отвращение к обедающим, что первым делом, приехав в санаторий, узнает о трупах, которых с горы спускают на бобслеях? Богатая трапеза в глазах Касторпа напоминает древний ритуал. В обрядах было принято кормить землю или лес жертвами в виде живых людей и животных. Когда в русские деревни приходила эпидемия, на совете принимали решение живьем закопать девушку или старуху. Люди ли испытывали плотоядный аппетит или же описанный Манном обед – это картина кормления тубика?

Когда Светлана впервые попала в больницу, бабка где-то достала барсучьего и медвежьего жира, наказав ей принимать их по ложке утром и вечером. В морозилке впервые появилось красное мясо, которое покупали не ради праздника, но для того, чтобы его ела Светлана. Бабка и до того была озабочена едой, а теперь стала ею одержима. Во время застолий они обсуждали болезнь. Чаще всего разговор заходил о том, что тот, кто болен туберкулезом, обязан съесть собачьего мяса. Якобы собачье мясо содержит в себе элементы, которые могут противостоять истощению организма и в конце концов победить болезнь. Слушая их разговоры, я думала о собаках. Неужели в их мясе было что-то особенное, что-то такое, что могло излечить человека от смертельно опасной болезни, той, с которой не может справиться сложная схема медицинских препаратов? Я вспоминала, как в детстве меня просили пописать на тряпку, чтобы приложить ее к ушибленной ноге отца. Считалось, что моча чистого, неполовозрелого ребенка обладает исцеляющими свойствами. Мне было понятно, почему к коленке нужно приложить подорожник, почему необходимо во время насморка закапать нос соком алоэ, – растения казались мне тем, что изначально содержит в своем составе лекарственные элементы. Но мне было непонятно, почему животные, такие как человек или собака, должны выделять или носить в себе что-то целебное. Когда меня просили пописать на тряпочку, я испытывала смутный стыд, теперь я бы назвала его эротическим стыдом.

Я думала о той собаке, которую нужно съесть, чтобы исцелиться от туберкулеза. Какая она? Говорили, что собака должна быть породой близкой к лайке или овчарке. Убить собаку необходимо было в конце лета, когда она будет готовиться к холодной зиме. По-видимому, эта собака должна быть дворовой или уличной. Вера в свойства собачатины сформировалась в девятнадцатом веке и поддерживалась на протяжении всего века двадцатого. Причина этого предрассудка была в том, что собачье мясо было единственным источником белка и жира в ссыльных краях. А туберкулез, как страшный змей, требовал кормить себя плотной пищей, иначе больные рисковали потерять жизнь. На протяжении двадцатого века фармакологи разработали несколько сложных схем лечения туберкулеза, но доказательная медицина не пользовалась большим доверием у женщин моей семьи, ее скорее воспринимали как приложение к традиционным методам лечения. Моя бабка, когда у нее был обнаружен рак груди, первым делом принялась заговаривать опухоль.

Когда за столом начинали говорить о собаке, меня слегка мутило. Казалось, это состояние легкой тошноты вызывал не сам факт убийства, ведь мы ели курицу, а по праздникам мать делала холодец. Меня пугало убийство существа, которое невозможно было есть из-за близости и доверия. Я знала, что Светлана всегда мечтала о собаке, но ей не давали завести ее, сначала из строгости, а потом, уже в подростковом возрасте, из-за сильнейшей аллергии. Она ходила к подруге, в доме которой была кошка, и с опухшими губами и слезящимися глазами гладила ее весь вечер. Она была готова терпеть колющее ощущение в глазах и першение в горле, чтобы хоть немного побыть рядом с Мусей. Когда заводили разговор о собаке, Светлана выпрямляла спину и замирала, казалось, она испытывала противоречивые чувства: с одной стороны, ее нежность к животным не могла ей позволить даже представить убийство собаки, с другой, постоянные разговоры об исцелении заставляли ее надеяться на чудо.

Я смотрела в ее большие глаза, они тревожно сияли. Ее голос становился холодным, высоким, она говорила прерывисто. В мысли об убийстве собаки хранился еще один суеверный смысл. Убивать собаку обязан был тот, кто собирался ее съесть. Чтобы победить недуг, нужно преодолеть в себе страх, брезгливость и нежность. Нужно отдать болезни что-то дорогое, так в лесу оставляли девушек на корм животным, чтобы получить спасение от мора или непогоды. Убийство собаки подразумевало экономику жертвоприношения.

Я помню день, когда мать сказала, что у Светланы туберкулез, мне было десять. Она умерла, когда мне было двадцать четыре. Ее болезнь постепенно становилась частью нашей жизни, ежегодные походы в больницу, разговоры за столом и поездки на обследования встраивались в нашу рутину. Казалось, что ее болезнь – это то, что было с нами всегда и будет продолжаться до того момента, когда мир превратится в прах. Ее болезнь была тем, что я воспринимала как константу своей жизни. Все понимали, что лечение идет медленно, казалось, что оно не имеет никакого смысла. Светлана из молодой становилась зрелой женщиной, мать говорила, что туберкулез превратил Светку в ходячую смерть. Однако казалось, что ее смерть не наступит. Возможно, дело было в том, что в смерть как таковую никто не верил и это неверие в некотором смысле останавливало время. Мир был вечен, и в нем все было постоянным – особенно Светлана с ее пьяными выходками и хриплым покашливанием за просмотром вечерних телепередач.

За три года до смерти Светланы мать позвонила мне и сказала, что Светлана наконец решилась. Светлана сказала, что ничто, даже страх смерти, не сможет заставить ее убить собаку. Но, размышляя о своей болезни и просчитывая математику жертвоприношения, Светлана решила завести собаку и кормить ее на убой. Ей принесли щенка немецкой овчарки, и она поселила собаку на балконе. Со временем аллергия прогрессирует, и находиться с собакой в одной квартире Светлана не могла. Ей повезло, балкон квартиры на шестом этаже был просторным и длинным, Светлана часто вспоминала, что на этом балконе она училась ездить на двухколесном велосипеде. Светлана решила, что если она не сможет убить собаку, то сможет вырастить ее для себя. Она часами просиживала рядом с щенком. Я часто представляла, как щенячьи острые зубы впиваются в ее крепкие пальцы. Представляла мягкие необрезанные рыжие уши юного пса и его толстые кривоватые лапы. Светлана никому не давала его кормить. Она сама варила ему кашу с костями и картофельными очистками и выводила на прогулки. Мать сказала мне, что никогда не видела, чтобы Светлана так заботилась о ком-то. Она с материнской страстью следила за своей овчаркой.

Я не сразу поняла, что имела в виду мать, когда сказала мне: Светлана решилась. Мать повысила голос и с деланной радостью ответила, что Светлана растит собаку, чтобы ее съесть.

Мне было душно от этой жестокой мысли. Я думала о днях, которые Светлана проводила на балконе рядом со своим спасителем. Я не могла поверить в сказанное матерью, потому что знала, с каким трепетом Светлана привечала дворовых котов и псов. Я часто думаю о тех месяцах, пока росла собака. Часто стараюсь вообразить чувство, которое в Светлане вызывал этот неуклюжий добродушный пес. Я знаю, что Светлана брала в обе руки его большую голову и щекой терлась о мокрый кожаный нос. Я думаю о янтарных глазах этого пса. На протяжении месяцев Светлана несколько раз на дню выходила к собаке, что она чувствовала тогда? Восторг от мысли, что, съев мясо этого пса, она освободится от болезни внутри ее тела? Тупую грусть от мысли об уязвимости и преданности этого животного? В своем уме я обращаюсь к ней и стараюсь почувствовать то, что изо дня в день чувствовала она.

Осенью мать позвонила и сказала, что время собаки пришло. Я помню тот день, я шла в переходе с Чеховской на Тверскую, телефон зазвонил, я вышла из потока и облокотилась на холодную мраморную плиту. Ее голос показался мне незнакомым, мать сказала, что Светлана долго искала тех, кто может освежевать собаку, и вспомнила, что во времена работы на лесопилке она часто болтала с одним из рабочих. Тот вскользь сказал ей, что ходит в тайгу на сохатого. У него было ружье, и он знал, как разделывать тушу животного. Светлана на память набрала номер лесопилки и попросила передать трубку рабочему. Тот не сразу понял, кто она и чего хочет, но после долгого объяснения припомнил девушку, которой все сторонились. Они назначили день и время. По телефону она объяснила охотнику, что живет с дочерью – девочка привязалась к собаке, но Светлана уже сказала ей, что за псом приедут, потому что такому большому животному не место в городской квартире. Светлана сказала дочери, что собаку увезут сторожить лесопилку. Мужчины приехали в костюмах хаки и высоких берцах. Я часто представляю себе, как они вошли в прихожую и заполнили коридор голосами и запахом древесины. Они забрали пса.

Бабка с антресолей достала десятилитровую эмалированную кастрюлю и вечером долго варила мясо. Из розового оно стало серым, а наваристый бульон был желтым от жира. Когда мясо начало кипеть, Светлана почувствовала душный сладковатый запах, доносящийся из кухни. Она молча лежала на своем диване и одну за другой смотрела передачи. Когда все было готово, бабка позвала Светлану, поставила перед ней глубокую тарелку с несколькими кусками мяса, и та, не решаясь опустить глаза, долго смотрела перед собой. Бабка помыла посуду и села рядом. Она вопросительно смотрела на Светлану. В конце концов Светлана сделала вдох, кратко глянула на тарелку с остывающей похлебкой, встала из-за стола и сказала, что не станет есть свою собаку.

* * *

Я вспоминаю серию пастелей художницы Паулы Регу, посвященную депрессии. На одной из картин женщина сидит на диване песочного цвета. У нее мертвое лицо, возраст сложно определить. На ее лице отпечаталась болезнь. Она сидит в черном длинном платье с воланами, и полы платья накинуты на спинку дивана. Тень ее туловища и ног гротескно преувеличена. Кажется, что источник света где-то над затылком женщины и граница тени и ее черного платья невидима. Таким образом Регу показывает отчужденность болящей от мира.

Платье обрамляет ее, и женщина смотрит из тьмы не на нас, а куда-то за пределы картины. Но этот предел не кончается живописным полотном, она смотрит за предел жизни, потому что черная меланхолия открывает ей иное измерение. Она дарит взгляд, одновременно направленный во внутреннюю темноту и темноту мира, которая видна только ее героине. Меланхолия – это осознание одиночества в смерти при жизни. Я рассматривала лицо Светланы в те моменты, когда она не замечала, что я смотрю на нее. Я видела силу тьмы, в которой она блуждала. Когда я смотрю на женщину на песочном диване, я вижу в ее лице много лиц – Светланы, матери, бабки, свое. Ад мой там, где я ступлю, писала Анна Бунина.

В серии Регу несколько изображений женщины в разных позах: вот она стоит в позе Мадонны и ее ноги опутаны бежевой лентой, на других пастелях я вижу эту же бежевую ленту, и мне кажется, что в ее очертаниях я могу узнать тонкие капроновые колготки телесного цвета. Таких колготок у Светланы было много – те, что портились, она носила под джинсы или рейтузы, а новые, еще без стрелок и прорех на пальцах, надевала с юбкой. Они хранились как клубок мертвых змей в выдвижном ящике шифоньера. Колготки – это вторая кожа женщины, то, что скрывает мелкие волоски и прыщики, источает загадочное мерцание, придает аккуратность, создает впечатление, что обнаженные ноги скрыты от глаз настолько, насколько требует приличие. Весной можно пойти гулять в тонких колготках на двадцать ден, на торжество необходимо надеть более плотные и темные колготки, пятьдесят или шестьдесят ден. Капрон – хрупкая вещь: колготки нужно беречь, иначе зацепишься где-нибудь и испортишь их. Светлана часто просила мать подарить ей колготки. Вопреки своей тонкости, капрон очень прочный материал, и его часто используют убийцы, чтобы душить женщин. Мадонна меланхолии Регу опутана ими, она не может сделать ни шага из темноты собственной тени.

При этом я вижу, как депрессивное тело Регу только с первого взгляда кажется статичным. Облаченные в черное женщины вот-вот лопнут от непреодолимой силы, выталкивающей из них темноту. Каждая поза – это поза сдерживания болезни. На одной из картин женщина разбросала диванные подушки, и я чувствую ее злое желание найти удобное положение. Она вся сжалась и, кажется, между согнутыми ногами и животом держит нечто, что не дает ей распрямиться и расслабиться. Эзотерики и некоторые психологи говорят, что депрессия – это результат подавления чувств. Что подавляют в себе женщины в черном? Не ту ли силу, способную разрушить материальный мир? Иногда я иду по улице и чувствую яростное желание драться, кричать и ранить все, что есть вокруг меня. Женщин с детства учат подавлять в себе любые деструктивные намерения. Нельзя рвать цветы, потому что они высажены для красоты, нельзя бить посуду, ее необходимо аккуратно поставить на полку, высушив и вытерев полотенцем. За свои тридцать два года я не научилась гладить и носить аккуратные вещи, не научилась держать дом в порядке: на каждом шагу можно найти шкурки от банана и полиэтиленовые упаковки от книг. Если я зависла, читая в коридоре, то там же и оставлю книгу, она до сих пор лежит там, на полке с обувью. Собирать вещи и строить дом кажется мне странным бессмысленным занятием. Долгое время я думала, что рутина – это болезнь. Мне казалось, что настанет момент, когда вырвусь из тела и попаду в такое место, где всем будет править бесконечное движение. Оно безостановочно, само по себе, будет собирать и разбирать воздух, вещи, еду и деревья. В этом месте не будет дня и ночи, это будет время бесконечного света и бури. Просыпаясь каждое утро, я чувствовала горькое разочарование. Каждый день похож на предыдущий – разложить вещи, прочистить засорившуюся раковину, позавтракать и убрать постель. Неужели, думала я, я буду жить много дней один за одним и не смогу попасть в место, которое не делится на завтра и вчера. Неужели я не смогу оказаться в месте, где событие длится и не прекращается? К тридцати двум годам я начала пить антидепрессанты и приняла то, что завтра я снова проснусь и снова столкнусь с этим странным чувством тоски по самой себе. Возвращаясь к Регу, я думаю, что все эти женщины из ее серии похожи на Кариатид, их поставили подпирать строгий геометрически выверенный мир в то время, как внутри них бьется земля.

* * *

Восприятие болезни тела как продолжения ментального недуга или специфического характера – привычный способ говорить о ней. Я вспоминаю, как мать и бабка снисходительно вздыхали, говоря о туберкулезе. Казалось, что судьба Светланы предрешена, она обусловлена ее конституцией и привычками. Что-то должно было произойти, и она таки подцепила туберкулез. И она таки умерла от туберкулеза, иначе и помыслить было нельзя. Я и сама так думала о болезни Светланы. Ее смерть от туберкулеза представлялась мне как некое поражение в борьбе с бактерией. Ее болезнь выпадала из представления о норме провинциального патриархального быта, в котором женщина должна обзавестись семьей, работой и квартирой. О Светлане говорили со стыдом, словно она с самой юности носила на себе метку будущей смерти от страшной болезни. Ее большие карие глаза, окруженные густо накрашенными Ленинградской тушью ресницами, ее непреодолимое желание сбежать из дома – все это было частью ее образа изгоя. Никто не ждал от нее порядочной жизни, но все непременно комментировали каждое ее действие со снисходительным разочарованием. Чего вы хотели, спрашивала мать после каждой ее выходки.

Сидя за праздничным столом, я рассматривала их – бабку, мать, Светлану, присоединившуюся к нашему женскому семейству девочку – и гадала: как я могу выпрыгнуть отсюда? Что держит этих женщин вместе, в этом тугом мире? Думала ли об этом Светлана? Думала ли она, что обречена повторять судьбы женщин нашей семьи? Может быть, она хотела для себя чего-то не похожего на этот мир? Хотела ли она какой-то другой, праздничной, счастливой жизни? Выслушав мою мать, Светлана упрекала ее в том, что та превращается в бабку: те же интонации, та же озабоченность едой и с годами появившиеся в ее речи риторические вопросы и жалобы.

Смотря на Светлану, я думала: что дальше? Туберкулез стал причиной ее выхода из нормальной жизни. Теперь, смотря на нее отсюда, я замечаю, как много усилий она прилагала, чтобы не стать той, кем стали бабка и мать. Она преданно любила обеих. В отличие от нее, я презирала бабку и мать. Мне не нравился их запах, их строгий контроль над домашними процессами и скупость. Светлана же испытывала горькую ненависть к бабке и с той же интенсивностью чувствовала свою прирученность. Я ждала выпускного, чтобы собрать в китайскую клетчатую сумку свои одежду и книги, сесть на поезд и уехать, закрыть этот мир для себя. Долгое время я чувствовала себя безродной, смотрела в свое прошлое и вместо него видела пустоту. Мне казалось, что за моей спиной мир исчез, превратился в темное ничто. Я чувствовала себя сиротой. Светлана же всю жизнь прожила бок о бок с бабкой и матерью. Думала ли она, что может выйти из квартиры на шестом этаже и не вернуться туда? Мое чувство безродности было вызвано отречением от своей жизни и семьи. Но отречение никогда не дает полного освобождения.

Мне часто снится эта квартира, иногда я проверяю себя: могу ли я вспомнить и восстановить запах ванной комнаты? Там пахло жирной косметикой, ржавой водой и хозяйственным мылом. Да, могу. Светлана умерла восемь лет назад, бабка умерла шесть лет назад, мать умерла три года назад. А я все еще там, сижу за столом, и сладкие картофельные крошки намокли от селедочного рассола в моей тарелке. Светлана приложила усилие и навсегда вышла из этой квартиры. Она не помнит ничего, и в этом ее привилегия.

* * *

Я нашла новый седой волос. Расчесываясь, я заметила тонкое, как рыболовная леска, свечение в рыжеватой пряди у лба. Я приблизилась к зеркалу, рассмотрела седину внимательно и, переведя взгляд на отражение собственных глаз, увидела тонкие рытвинки морщин.

Однажды, оказавшись без присмотра, я взяла портновские ножницы с зелеными рукоятками и обрезала длинную косу. Я подхватила резинкой еще с утра заплетенные волосы, а отрезанную часть спрятала под подушкой. Светлана не любила мои волосы, она говорила, что они как вода – выливаются из пальцев и их сложно заплести в тугую косу. Мои волосы тонкие и непослушные. Перед школьными праздниками я всю ночь спала на горячих бигудях, которые мать кипятила для меня в эмалированной миске. Утром волосы были крепко закручены, но, залитые лаком, уже на улице теряли форму. Расчесывая мои волосы массажной расческой, Светлана возмущенно материлась себе под нос и кое-как заплетала косу, из которой торчали петухи. Ну ничего, говорила Светка, и так сойдет. Именно эту растрепанную косу я обрезала, пока Светка, оставленная присматривать за мной, вышла в магазин за хлебом.

Вечером по наказу матери она проследила за тем, чтобы я вымылась и насухо вытерлась махровым полотенцем. Затем проводила меня в комнату и попросила распустить волосы, их нужно было расчесать перед сном, чтобы на затылке не собирались колтуны. Я боялась показать ей остриженные волосы и поэтому сказала, что расчешу сама. Но Светка настаивала, она знала, что я не смогу тщательно прочесать волосы на затылке. Она взяла меня за плечи повернула к себе спиной, стянула резинку и увидела, что остриженные волосы упали неровными прядями мне на плечи. Она некоторое время молчала, а потом проговорила: мать твоя меня убьет. Она спросила меня, куда я дела волосы, и я подняла подушку, под которой лежала половина моей русой косы. Ну пиздец, сказала Светка, что я матери твоей скажу. Ты бы хоть, прежде чем стричь, распустила волосы, а то теперь они болтаются клоками. Я стричь только челку умею, а здесь надо ровнять под каре. Наутро она позвонила подруге парикмахерше, та приехала с черным чехлом для ножниц и других инструментов. Вдвоем они хохотали над тем, как я подстригла волосы. А потом парикмахерша посадила меня на табуретку, накрыла плечи фиолетовой накидкой и сказала, что будет делать мне модную стрижку-лесенку из того, что осталось.

Когда Света спросила меня, зачем я остригла волосы, я не знала, что ей ответить. И я сама не знала, зачем я это сделала. Мне нравились стальные ножницы, они приятно ложились в ладонь, были прохладными и большими. Ножницы поскрипывали при каждом открытии и со звонким щелчком закрывали свой клюв. Ими я резала старые колготки, их использовала, чтобы вырезать лепестки цветов для аппликации. Мне было интересно, с каким звуком они отрежут толстый пучок волос и станет ли моей голове легче, если они это сделают? Несколько дней подряд у трельяжного зеркала в коридоре я примеряла ножницы к волосам. Сначала я отреза́ла по маленькой пряди с кончиков, легкие короткие волоски разлетались по коричневому линолеуму, я собирала их в ладонь вместе с клочками пыли и хлебными крошками, которые валялись на полу, и выкидывала в унитаз. Я прикладывала ножницы к шее, там, где у меня пухлая коричневая родинка, и чувствовала, как их холод передается коже. Ножницы вызывали во мне тяжелую муку наслаждения, что-то подобное я испытывала в тот момент, когда два передних резца рассекали отросший ноготь. Но вкус откушенного ногтя вызывал отвращение, ножницы же издавали приятный звук, разрушали плоть и пахли железом. Каждый раз, отрезая что-нибудь, я чувствовала краткое облегчение. Это ли мне нужно было рассказать Светке? Сейчас мне кажется, что она поняла бы меня. Ее привычки ковырять заусенцы и до сукровицы обкусывать сухие губы, наверное, имели ту же цель – и я, и она хотели почувствовать физическое отделение части от целого. Захватить сам момент разрушения, замереть в нем.

* * *

Я спонтанно выбрала свой лесной кабинет. Но теперь я понимаю, что он находится именно там, где и должна писаться эта книга. Я сижу на поваленном дереве, разделяющем тропу до кладбища на три могилы, в которых лежат тимирязевские академики. У них добротные памятники начала двадцатого века, которые еще долго простоят здесь.

До своего кабинета я иду мимо небольшого шалаша. Эта примитивная постройка символизирует для меня начало жизни, его построили дети. А мое дерево, на котором я сижу, – ровно посередине этой тропы. Я сижу на середине пути между детством и смертью. Своим будущим и прошлым.

Я научилась приспосабливаться к погодным условиям, письмо в лесу требует некоторой подготовки. Каждое утро я проверяю погоду по приложению в айфоне, и если на улице жара, беру бутылку с водой, сигареты и ноутбук. Чехол от ноутбука я кладу под задницу, чтобы штаны не прикасались к влажному дереву и не намокли. В дождливые дни, как сегодня, я беру рюкзак с туристической пенкой, зонт, воду и сигареты. Я стелю пенку на поваленное дерево и один конец кладу на живое дерево, стоящее рядом – у меня получается кресло со спинкой. Свой зонт я опираю на ствол, и таким образом у меня получается печатать обеими руками и не мочить клавиатуру. У меня были мысли растянуть стационарный тент над поваленным деревом, чтобы каждый раз, когда идет дождь, место моей работы не промокало. Но тогда мой лесной кабинет будет привлекать внимание, и я больше не смогу в нем работать.

Сегодня идет дождь, я пришла тщательно подготовившись. Ствол моего поваленного дерева весь облеплен жирными слизнями, и я долго выбирала место, чтобы не потревожить их. Наконец, пройдя вдоль ствола, я увидела сухой коричневый комок в кучке веток, комок зашевелился и им оказался месячный слеток черного дрозда. Я присела на корточки, чтобы лучше рассмотреть его, и птенец, почувствовав мое приближение, раскрыл свой огромный оранжевый рот. Он принял меня за свою мать. Коричневые муравьи стянулись к теплому телу птенца, я присмотрелась и смогла различить лужицу белых испражнений под его крылом, похоже, муравьи питаются соками его дерьма. Их блестящие тела кишат. Лес кормится сам собой и сам себя рождает.

* * *

Я попросила, чтобы мне прислали архив фотографий, которые собирала мать. Мне казалось, что я найду среди снимков нужные мне фотографии Светланы. На почте я получила большую коробку весом девять килограммов. Перебрав старые коричневые альбомы с твердыми картонными листами на завязках и полиэтиленовые альбомы нулевых, я нашла всего несколько снимков. Мне хотелось найти фотографию, на которой Светлана будет одна. Среди материных фотографий нашлось два снимка.

Один из них я помнила с детства – рыжий снимок, на нем Светлана с двумя белыми бантами и в нарядной школьной форме сидит перед раскрытым букварем. Это постановочное фото, нижний передний угол фотографии занимает букет из искусственных хризантем. Я рассмотрела букварь – книга раскрыта на форзаце. Фотограф использовал атрибуты первого класса, чтобы показать начало пути школьницы. Ее светлая челка растрепана и блестит, во вспышке ее свежевымытая голова сияет. Фотограф велел улыбнуться, и семилетняя Светлана подняла уголки губ.

На другой, черно-белой фотографии из ателье, Светлана снята одна. Ее крупные руки лежат на спинке стула, Светлана смотрит в камеру. Меня восхищает эта фотография, в теле Светланы столько легкости. На обороте этой фотографии двенадцатилетняя Света написала: «моей любимой сестренке на память от Светланки». Способны ли были холодные женщины моей семьи ответить на ее нежность и заполнить ее легкое тело любовью? В том же альбоме хранится фотография моей матери, подаренная отцу. На обороте она обращается к нему по прозвищу и пренебрежительно просит не забывать ее. В самих формулировках этих подписей я вижу разницу между сестрами.

Мое внимание привлекла цветная фотография, на которой мать и Светлана сидят на скамейке во дворе дома моей прабабки, справа и слева от них сидят мои троюродные дяди. Все они курят после застолья. Они улыбаются и говорят между собой. Заметив, что тот, кто пришел их снять, поднял фотоаппарат, все они наспех прячут зажженные сигареты за спинами. Но не Светлана. Светка сидит в джинсовом сарафане и розовой футболке, на ее голове объемный бархатный ободок. Она смотрит в объектив, рука с длинной толстой сигаретой чуть приподнята. Ее поймали ровно перед затяжкой. Я помню, как мать получила и долго рассматривала эту фотографию, с осуждением говоря, что Светка на ней курит. Ей было неприятно, что Светлана не спрятала сигарету и не сделала вид, что она лучше, чем она есть на самом деле. Мне кажется, в этом ее жесте вся Светлана, она действительно не хотела показаться лучше, чем она есть. Похоже, именно это ее свойство раздражало всех родственников. Для них она была оторвой, которую невозможно приручить.

Я думаю о щенячьей нежности Светланы и эмоциональной зависимости от бабки и матери. Она как уязвимый сегмент трофической цепи была призвана участвовать в чужих отношениях. Любая ее воля воспринималась как нечто разрушительное и неприемлемое. Праздник заканчивался, и начиналась простая жизнь, Светлана была вынуждена быть частью скудной повседневности, той частью, которая призвана прагматически относиться к себе и окружающим. Но глядя в ее огромные коричневые глаза, я вижу в них что-то, что не вписывается в семейный метаболизм. В них я вижу волю и любовь. Даже ее тело, с нежностью прильнувшее к бабке на одном из фото, выражает какую-то нездешнюю осторожность и уязвимость. Чего она хотела для себя? И знала ли она, что жизнь вне прагматики семейного быта и эмоциональной созависимости возможна?

В альбоме я обнаружила записку от дочери Светланы: первоклассница пишет мне неуверенным почерком, что ходит в школу в белой блузочке и что связала для меня шарфик, но этот шарфик не нужно носить. Он есть просто так, для красоты. Меня удивила эта фраза. Неужели в мире может быть что-то просто так, для красоты? Неужели мир этих женщин мог дать ребенку представление о чем-то не полезном, том, что не может пригодиться, а есть просто так – чтобы на это смотреть и получать удовольствие. Наверное, думаю я, это и есть невымываемый след Светланы в этом мире. Он остался в ее дочери.

Когда Светлана умерла, я почувствовала тяжелую тоску по судьбе этой молодой женщины. На ее могиле стоит бетонный памятник, на котором неаккуратно выбита склонившаяся береза. Эта береза плачет и поминает Светлану всегда, даже когда о ней никто не помнит. Мне горько, что мир, который я помню и знаю, нашел свое место на кладбище в Усть-Илимске и больше никто не узнает о Светлане. Она лежит там, так в моем лесу растет сорняк-недотрога. Люди ходят мимо анонимного растения, агрономы жалуются, что невозможно контролировать его рост, слишком быстро недотрога распространяется и плодится. Но никто не присмотрится и не найдет красоты этого сорняка, никто не посвятит ему стихотворение или книгу.

* * *

Я помню свой тринадцатый день рождения. Мать позвонила бабке, и та приехала без Светланы, которая осталась сидеть с ребенком и следить за самогонным аппаратом. Денег на большой праздник не было, и мать сделала торт из вафельных коржей с кремом из сгущенки и банана, приготовила картошку с салатом. На пороге бабка скупо расцеловала меня и сунула мне в руку три розовые сторублевки, это тебе, сказала она, купи себе что хочешь в честь дня рождения.

Бабка привезла бутылку самогона. Мать сразу отрезала большой кусок торта и передала бабке, чтобы та увезла его Светлане. Они сели за маленький квадратный стол в розовой кухне, меня тоже усадили за этот стол. Я не хотела сидеть с ними, мне не хотелось быть среди этих женщин, но мать сказала, что прежде, чем я пойду гулять, мне следует поужинать. Мать никогда не использовала слово ужин в будничном контексте. Она называла ужином только праздничные приемы пищи в тех случаях, если не было денег на хороший стол. Ужином назывался скромный праздник.

Женщины разложили еду и налили по первой рюмке. Бабка поздравила меня с днем рождения, чокнулась с матерью и выпила. Я старалась как можно быстрее съесть картошку и салат. Но доедая почувствовала странную непривычную слабость во всем теле. Я не слышала, о чем говорят женщины. Наверное, они, как и прежде, говорили о моей учебе, мать жаловалась, что я прогуливаю школу и совсем отстаю по математике. Шел восьмой класс, и в следующем году мне нужно было сдавать первые экзамены для перехода в десятый. Иначе, говорила мать, пойдешь, как и я, в Фазанку, так называлось средне-специальное училище. Скорее всего, они говорили, что мне следует хорошо учиться, чтобы получить бюджетное место в университете, иначе я рисковала стать неучем и ничего не добиться. Я не знала, чего мне нужно добиваться и зачем получать образование. Мне казалось, что впереди нет ничего кроме протяженной тьмы, которую мне предстоит разбивать своим телом и ежедневно проживать. Я доела картошку и салат, вымыла свою тарелку и положила кусок приторного торта. Сначала я съела торт, а потом запила его остывшим чаем. Бабка упрекала меня за то, что я пью его еле теплым. От холодного чая не будет здоровья, говорила бабка. Но я не слушала ее. Слабость нарастала, и я, сидящая за столом розовой кухни, словно медленно теряла свое тело. Я чувствовала вкус торта и температуру чая, слышала звон вилки, которую мать положила на тарелку. Я видела синюю тьму декабрьского вечера за белой занавеской, и одновременно мне казалось, что все происходящее не имеет ко мне никакого отношения. Страшнее того – я не могла найти точку, в которой была я сама. Мир стал стертым, как далекий шум поезда.

Теперь, сказала мать, иди гуляй. Она дала мне двадцать рублей, чтобы на обратном пути я купила ей пачку сигарет. Я положила деньги в карман дубленки и перед тем, как обуться, зашла в туалет. Я сняла колготки, джинсы и трусы, села на прохладный ободок унитаза и в бессилии опустила голову. На ластовице зеленых трусов я увидела густую бурую кровь. Кровь блестела и переливалась как тихий слизняк. Я знала, что это называется месячными, меня пугало, что, начавшись, они будут приходить раз в двадцать дней и из меня будет литься кровь. Все это будет значить только одно – я созрела для деторождения. Моя маленькая грудь с розовыми сосками еле набухла к тринадцати, и мать переживала, что я слишком медленно созреваю. Девочки в моем классе уже носили лифчики, а я надевала спортивную майку под кофту и не хотела, чтобы у меня была грудь. Я была высокой и худой, как юное дерево, я была неуклюжей, как мальчик-подросток, и хотела всегда оставаться телом без признаков, бесплодным пустым телом. Но теперь я видела сгусток крови на своих трусах и понимала, что это значит. Кровь, размазанная по ткани, была приговором. Я подтерлась и натянула трусы, колготки и штаны. Выйдя из туалета, я тихо позвала мать. Женщины переглянулись, и мать подошла ко мне, я стояла в коридоре и, не включая света, сказала, что у меня пошли месячные. Мать с шумом вдохнула и радостно, громко, так, чтобы бабка слышала, поздравила меня. Она крикнула бабку, и бабка захлопала в ладоши. Мы вернулись за стол. Теперь, наперебой начали они говорить, ты стала девушкой. Они тут же налили по еще одной рюмке и выпили за меня, за то, что я стала девушкой. Мне было стыдно от их радости. Я не понимала, каким образом моя обреченность может стать поводом для счастья.

Бабка сказала, что пару лет назад у нее начался климакс и это было для нее большим разочарованием. Но вопреки угасшей матке, она год назад умудрилась забеременеть от своего любовника. Сначала она почувствовала головокружение и тошноту, а потом ее и без того большие груди набухли и начали болеть. Она, носившая двух детей, знала эту боль, поэтому пришла к гинекологу. Гинеколог посмотрел ее и констатировал: она беременна. Бабка со смехом рассказывала, как она, пятидесятилетняя женщина, сидела на скамейке в женской консультации в очереди на аборт. Сидела среди молодых девчонок и краснела. Вот, сказала бабка, они, наверное, думали: старуха под старость нагуляла. Просмеявшись, бабка встала и сказала, что нужно позвонить Светке, чтобы сообщить, что у меня начались месячные. Недавно у них появился телефон, и теперь они звонили друг другу по любому поводу. Мне было стыдно, что теперь все знают, что между ног у меня течет кровь.

Мать уже слышала эту историю, теперь она была рассказана для меня, потому что я стала частью их женского сообщества. Пока бабка звонила Светлане, она сказала мне, что я могу взять ее прокладки в шкафчике под раковиной, и добавила, что, когда месячные кончаются, необходимо пользоваться ежедневками – чтобы не испортить белье и не тратить большие прокладки. Мне пришлось переодеться. Я застирала свои трусы и надела чистые, взяла прокладку из желтой упаковки Bella и, сев на ванную, сразу сняла все защитные листки с клейких поверхностей. Мать не объяснила, что сначала нужно приклеить прокладку к ластовице и уже после снять бумагу с крылышек. Своим неловким движением я смяла прокладку и крылышки прилипли к основной части. Потея и смущаясь самой себя, я начала отдирать крылышки, и они оторвались вместе с полиэтиленовым покрытием, показались внутренности прокладки – белая вата. В моей голове звучали слова матери: теперь ты стала девушкой. Эта фраза крутилась и никак не могла раствориться в других моих мыслях. Я стала девушкой. Не было в этом ничего хорошего, мне стало тоскливо от мысли, что каждый месяц я буду вот так стоять со спущенными трусами и в нелепой позе приклеивать прокладку.

Когда я наконец вышла на улицу, мне не хотелось идти к людям, но тревога, закипевшая в горле, требовала человеческого присутствия. Мне хотелось сделать что-то, оказаться где-то, где я бы не чувствовала своей глупой неуместности и стыда. Казалось, что все вокруг – и синий вечер, и нарядные сугробы – слышали материны слова, звучащие у меня в голове. Я шла по очищенным от снега тротуарам и смотрела себе под ноги. Я думала о том ребенке, которого на десятой неделе выскоблили из матки моей бабки. Я думала о родстве – это был мой дядя или моя тетя. Он или она были сестрой или братом Светлане и матери. Интересно, думала я, что чувствует мать, зная, что внутри у бабки был ее брат или сестра? Чувствует она тяжелую пустоту от мысли, что возможная жизнь, генетически близкая ей самой, не совершилась? Чувствует ли она вину или скорбь? Осенью мать сама сделала аборт. Она забеременела от своего сожителя, когда вытащила спираль, но решила не оставлять ребенка. Я прочла о кабанах, что самки этих опасных животных, чувствуя приближение голодной зимы, съедают тех новорожденных детенышей, которых не смогут прокормить. Я думаю, аборт моей матери был чем-то похожим на поступок прозорливой кабанихи. Я размышляла об абортах, мне казалось, что аборт – это что-то вроде женской повинности. Мне не было понятно, за что женщины платят своим телом. За любовь? Глупость? Ошибку? Все это было одно и то же. Но факт оставался фактом – в матке мог завязаться комок плоти. Мать избавилась от моего брата или от моей сестры, она сказала, что сейчас не время рожать детей. Я часто думаю о ней или о нем. Я думаю, что мать, забеременев мной, хотела сделать аборт, но ее отговорил отец и предложил жениться. Я не могу представить мира без меня. Но он все равно существовал бы. Может быть, моя мать стала бы значительно счастливее, не родив меня в двадцать лет. Значит ли это, что аборт был платой за счастье и женскую свободу? Может быть и так, но материн сожитель сказал мне, что мать избавилась от его ребенка, потому что боялась, что я буду его ненавидеть. Я умела ненавидеть, умею ненавидеть и сейчас. Но мне незачем было ненавидеть этого ребенка, я знаю, что им нужно было найти причину и они не хотели искать ее в себе. Проще всего было обвинить во всем меня. Так и было. Я часто думаю о своих нерожденных братьях, сестрах, дядях и тетках. Все они растворились в земле и стали травой, они стали временем свободы матери, бабки и Светланы.

Я шла и думала, что и мне предстоит делать аборты. Я представила себя лежащей на гинекологическом кресле с раздвинутыми ногами. Что чувствует женщина, которую скоблят изнутри? Я представляла, что на конце специального аппарата для аборта расположены лопасти, такие лопасти я видела, когда мать собирала мясорубку. Я представляла, как электрическая машина с жужжанием входит в мою вагину, и живот начинало тянуть. Конечно, никто не использует такого аппарата для аборта, он был всего лишь частью моей фантазии.

Был мой день рождения, и мне было грустно. Я дошла до киоска, купила матери сигареты и решила не идти гулять с друзьями. Что бы я им сказала? Сказала бы я им, что сегодня у меня начались месячные? Или, может быть, девочка, из которой течет кровь, источает какой-то особенный запах, по которому все понимают, что у нее идут месячные? Изменилось ли мое лицо и тело в тот самый момент, когда впервые созревшая яйцеклетка отслоилась и вывалилась из моего влагалища? Подумав об этом, я осознала, что уже около месяца была той самой девушкой, я была созревшей последние двадцать или двадцать пять дней. Весь декабрь во мне сами по себе происходили процессы, на которые я никак не могла повлиять.

Постояв немного на остановке у киоска, я медленно пошла домой. Стол был пуст, бабка уехала. Мать сказала, что, когда я ушла, бабка еще раз позвонила Светлане и по голосу поняла, что та уже вдрызг пьяная. Бабка изумилась, как Светка успела набраться за пятнадцать минут, быстро собрала контейнеры с тортом и салатом и побежала на остановку. Мать, убрав посуду, села покурить у окна. Она удивленно подняла тонкие брови и спросила, почему я не на улице, я ответила, что никого не нашла в фойе ДК, где все тусовались зимой. Мать кивнула и отвернулась. Она выдыхала серый дым и рассматривала дверцу холодильника напротив.

* * *

Первую розу выбросили из окна

Когда я увидела вторую розу, то рассмеялась

* * *

Я помню, как Светлана сказала, что ей принесли камыш, но теперь знаю, что речные растения с коричневым велюровым цветением называются рогоз. Ей принесли три стебля рогоза, и она поставила их в банку на подоконник. Светлана сказала, что камыш нельзя ставить дома, камыш в доме – плохая примета, к беде. Ей нравилось трогать коричневые соцветия рогоза, они были приятные на ощупь и, если надавить, можно было увидеть, что они состоят из тонких семян. Нутро соцветия рогоза нежное, я испортила его, растрепав коричневые шишечки. В этом растении не было ничего злого, думала я.

* * *

Меня восхищают тропы. Люди протаптывают их, руководствуясь логикой удобства и экономии движения. В детстве мать говорила мне, что японцы, создавая свои сады, сначала следят, как люди передвигаются по ним, и уже после этого прокладывают пешеходные дорожки. Возможно, это неправда, но я не стала проверять. Мне хочется думать, что мать была права. Когда я иду в свой кабинет, я иду исключительно по тропам, тропы здесь расположены параллельно асфальтированным дорожкам для пешеходов. Но те, кто разрабатывал план города, редко думали о пешеходах. Они думали об автомобильной инфраструктуре. По пути в свой кабинет я иду мимо правительственного пансионата и забора кадетского корпуса. Тротуар положен в нескольких метрах от оград, но собачники и пешеходы проложили альтернативные дорожки, чтобы идти в тени деревьев или подальше от автомобильного движения. Я иду по тропе и изумляюсь гладкой вытоптанной в густой траве земле. Из тропы то тут, то там выглядывают обнаженные корни деревьев и хилые ростки кленов.

Идя по тропе, я думаю, что могла бы всю жизнь ходить по одному и тому же маршруту и вытоптать тропу. Люди не договариваются о создании троп, они просто идут, согласуясь со своей телесной интуицией. Думая о своей личной тропе, я думаю о письме. Письмо и есть тропа. В течение жизни я хожу по одной и той же дороге в густом темном лесу, в надежде, что, когда я умру или даже раньше, кто-нибудь еще найдет эту скудную дорожку и расширит ее. Протаптывая тропу, я обрекаю на смерть мелких насекомых и ростки крохотных растений. Я стараюсь идти аккуратно, насколько это возможно.

Слово троп, термин, означающий литературный оборот, имеет один корень с тропой: τρόπος и ἄτροπος. Тропа (ἄτροπος) имеет приставку, отменяющую исходное значение слова. Тропа – это нечто неизменное и вечное. Атропос – имя одной из Мойр, той, что держит в руках нож, которым обрезает нить человеческой жизни. Идти по тропе не то же самое, что использовать литературный троп. Троп подразумевает направление, вечное абстрактное движение. Тропа – это нечто конечное и заданное.

Тропа – затвердевшая земля в гуще трав и деревьев, по которой можно идти и доставлять смысл до тех, кто тебя слушает и читает. В своем письме я протаптываю тропу в Усть-Илимск, в квартиру на шестом этаже, на Ангару и усть-илимское кладбище, чтобы однажды она привела в мир, которого раньше не было в литературе. На месте которого был только темный, кишащий тенями лес.

* * *

Долгое время мне казалось, что в тугом материнском быте нет ничего хорошего. Я брезговала им и боялась его. Я презирала материнский трепет перед стиральной машинкой, которую она купила в кредит и запрещала пользоваться в свое отсутствие. Она берегла машинку как хрупкую драгоценность, которую может испортить любое неверное движение. Вечерами она говорила по телефону с подругами, они обсуждали занавески и цвет обоев для ремонта на кухне. Из старых штор она скроила аккуратные накидки на табуреты. Любая вещь, выходившая из строя, тут же перекраивалась и прилаживалась на другое место. Хлопковые кухонные полотенца, покрытые жирными пятнами и алыми следами от ягод, они с бабкой кипятили и отбеливали, пользуясь специальными щипцами. На последней стадии кипячения мать брала щепотку синьки из полиэтиленового пакета и красила воду. На полке рядом с синькой лежал мешок с бледными обмылками, которыми мы пользовались, когда заканчивались деньги.

В предновогодние дни мать выставляла весь хрусталь на кухонный стол и начинала тщательно, с вниманием ювелира, уголком сложенного полотенца вычищать пыль и сор из прожилок салатниц и бокалов. Пахло белизной и кипяченым бельем. Это были дни служения дому, служения вещам. Одновременно с ней тем же самым в своей квартире занималась бабка, она, переругиваясь со Светланой, наматывала на свой большой палец влажную тряпку и аккуратно вымывала грязь из щелей в плинтусах.

Во всем я старалась противостоять порядку дома. В выдвижном ящике своего письменного стола я хранила граненый стакан, который использовала в качестве пепельницы. Когда мать уходила на завод, я доставала свой стакан и, прогуливая школу, курила в прямо в комнате и всюду сыпала пеплом. Я презирала мать и бабку за тесноту. Казалось, весь мир состоит только из их забот о доме и еде. Сидя за праздничным столом, я испытывала раздражение и стыд. Дом казался мне тем, что ограничивает меня, и я разглядывала Светлану, ее пылающие коричневые глаза. Казалось, она вот-вот выскочит из своего темного тела и окажется там, где нет запаха растаявшего на горячей картофелине сливочного масла.

Теперь, смотря на материн и бабкин быт отсюда, из своей взрослости, я начинаю понимать значение их действий. С одной стороны, образ ведения быта был опосредован выживанием, с другой – я стала различать в нем эмансипаторный смысл. Кропотливая забота о вещах, бережливость, скупое выстраивание своего личного мира – это возврат контроля над собственным телом и участком территории, которая им принадлежала. Можно ли говорить, что рассекая замороженные куриные ножки и фасуя обрубки в целлофановые пакеты бабка противостояла тяжелому хаосу? Похоже, так и было. Только одно беспокоит меня теперь – упорядоченный быт и строгое внимание к порядку исключают любой другой способ быть здесь. Инаковость Светланы подчеркивала правильный образ жизни матери и бабки; она олицетворяла собой то, что может их погубить изнутри и против чего строили невидимую стену. В каждой из нас была тьма и каждая из нас распоряжалась ей по-своему.

* * *

На некоторых коллективных снимках я улавливаю в ее глазах высокомерие и даже насмешку. Я увеличила один из них и вырезала голову Светланы: смотря в ее глаза, окруженные коричневыми тенями, я чувствую вызов. Словно она находится в шумной компании и одновременно где-то еще, смотрит за пределы схватываемого фотоаппаратом мира. Левой рукой она подхватила за локоть мою мать, которая шутливо меряет смешные очки. На маленькой груди Светланы синяя кофточка с пуговками немного натянулась, и над вырезом видны коричневые выпуклые ключицы, я рассматривала их на другой фотографии. На той коричневой фотографии она, пятнадцатилетняя, сидит рядом с моей матерью, держащей пятимесячную меня на коленях. С шеи по правой ключице спускается тонкая цепочка. Ролан Барт назвал бы этот фрагмент пунктумом. Я смотрю на отворот шерстяного свитера и, кажется, чувствую его шероховатость. Ее юное одутловатое лицо кажется неуместным на фоне изящных затянутых упругой кожей костей. Я вырезала этот фрагмент из нашей фотографии и долго смотрела на него. Одно из звеньев цепочки отражает свет вспышки. В отличие от ее темных спрятанных под отекшими веками глаз, зрачки моей матери и мои младенческие зрачки отразили свет на этой фотографии. Но глаза Светланы его поглотили. Теперь, рассматривая звено тонкой металлической цепочки, я думаю: там, в темноте, под землей, ее кости голые.

В книге «Безумная на чердаке» Сандра М. Гилберт и Сюзан Губар пишут: «Проецируя свой гнев и болезненный дискомфорт на ужасные образы, создавая мрачных двойников самих себя и своих героинь, писательницы одновременно отождествляют себя с теми идентичностями, которые приписывает им патриархатное общество, и пересматривают их. В литературе XIX и XX веков все писательницы, которые населяли свои романы и стихи женщинами-чудовищами, благодаря отождествлению себя с ними кардинально меняли смысл произведения. Ведь в большинстве случаев именно из-за чувства неполноценности этот образ ведьмы-чудовища-безумной становится ключевым для воплощения собственного я писательницы».

Я сделала коллаж из вырезанных глаз Светланы и глаз больной девочки с картины Кристиана Крога, поставила его на рабочий стол своего компьютера и постоянно смотрю в эти глаза. Я стараюсь ответить на вызов, брошенный мне взглядом Светланы, и тот, что почти двести лет назад запечатлел Крог. Этот вызов не здешний, словно этот взгляд тянется откуда-то из-за пределов мира, где расположены их тела. Их коричневые глаза темные и большие, как тяжелые слюдянистые валуны. Я вижу в них странное движение, оно происходит само по себе, даже сейчас, когда девочка Крога и Светлана погибли.

* * *

Меня постоянно мучает мысль о живых. Дочь Светланы живет в их квартире, и она прочтет эту книгу. Как мое видение Светланы изменит ее восприятие матери? Подарит ли моя книга освобождение или же маховик скорби в ее груди начнет вращаться с еще большей силой? Возмутит ли ее моя память о Светлане, все те мои воспоминания, которые могли бы разрушить образ матери в ее собственной голове?

* * *

Я долго искала, на что похоже мое письмо. И наконец, нашла. Нечаянно я наткнулась на работы бельгийской художницы Берлинде де Брёйкере. Раньше она создавала монументальные скульптуры из лошадиных тел, они похожи на материальные воплощения картин Фрэнсиса Бэкона. Можно долго вглядываться в ее работы, рассматривая их с разных ракурсов. Тела лошадей искажены, в основном мы видим мощные спины животных, и кажется, что эти спины вывернуты в предсмертной судороге. Смерть, мучения, катастрофы превращают тело в нечто непонятное, в то, что невозможно применить. Смерть создает то, на что невозможно смотреть без содрогания и тесного переживания собственной смертности. Смерть – это то, что создает непригодные для использования вещи. Часы сломались, и в мастерской мне сказали, что их невозможно починить. Теперь часы – это просто объект, которым я не могу пользоваться, но могу смотреть на них, чувствовать сожаление и одновременно думать, что я тоже когда-нибудь превращусь в то, что невозможно будет починить. Когда я впервые попала в ревматологическое отделение, врач, посмотрев на снимки моих тазобедренных сочленений, пораженных воспалением, сказала: ну ничего, это исправимо, починим вас и будете ходить, как раньше.

Я смотрю на работы де Брёйкере и чувствую свое тело. Я начинаю ощущать собственную грудь под тугой тканью лифчика и вес собственной груди. Моя спина, о которой я никогда не думаю в повседневной жизни и даже забываю о ее существовании, становится теплой и пульсирует, как бы сообщая мне, что она – это тоже я. Все мои внутренние органы начинают вопить, и я наконец чувствую их присутствие в теле. Странное натяжение в яичниках и боль в левом колене становятся мной. Наконец я могу локализовать эти органы.

Когда мне прописали «Велаксен», я мучилась от сильной тошноты. Эти таблетки горькие, и, растворяясь, они вызывали рвотный кашель. Мне казалось, что внутри меня что-то прожигает желудок. Я мучилась от кашля, вызванного горловыми спазмами. Я думала, что эти маленькие желтоватые таблетки содержат в себе странную силу: они приносят мне мучение, но они же могут воздействовать на серотониновые рецепторы. Спустя пару недель после начала приема я привыкла к этой горечи и теперь просто недовольно морщусь каждое утро перед приемом препарата. Тогда же я ощутила неизвестное мне до этого чувство свободы. Оно пришло в момент, когда я плавала в бассейне, вынырнув, я обнаружила, что голубой цвет, бывший раньше затуманенным тяжелым депрессивным мороком, стал лазурным, а свет вокруг преобразился. Я звонко засмеялась от того, что вода вытолкнула меня и ласкала мой живот. Иногда мне кажется, что, рассматривая искусство, я чувствую краткие моменты ментального облегчения.

В своем интервью де Брёйкере говорит, что лошадиные тела, человеческая кожа и стволы деревьев состоят из одного материала и символизируют для нее смерть. Возможно, я неправильно поняла ее слова, потому что плохо воспринимаю английский на слух. Но мне хочется верить, что я понимаю ее поверх языка. Понимаю ее, смотря на ее работы. Мне бы хотелось, чтобы, читая мой текст, люди чувствовали то же самое, что чувствую я, разглядывая ее скульптуры из розового воска. Она делает слепки с поверженных бурей стволов деревьев и обматывает их мягкой состаренной тканью, похожей на застиранные портянки. Я тоже делаю слепки со своей жизни и бережно укрываю их текстом. Де Брёйкере говорит: I want to show how helpless a body can be. Which is nothing you have to be afraid of – it can be something beautiful.

Я смотрела видео, в котором она показывает процесс подготовки серии работ из старых одеял. В саду у своей мастерской она раскладывает шерстяные и стеганые одеяла, позволяя почве, дождю и микроорганизмам завладеть тканью. Одеяла лежат под дождем, на них падают спелые яблоки и гниют на ткани. Постепенно одеяла становятся частью почвы, на них появляются, как она сама говорит, раны. Де Брёйкере утверждает: эти раны ничем не отличаются от ран на теле человека. Наши ткани истончаются, стареют и угасают, потому что на нас влияет наша жизнь. Для де Брёйкере раны на одеялах – метафоры прорех в заботе о человеке. На фотографиях в ее мастерской я вижу беженцев, обернутых в одеяла, и фрагменты репродукций дорогих тканей с парадных портретов. Покрывало – древняя вещь, в ней мы ищем покоя и заботы, покрывала люди берут с собой, чтобы сохранить тепло в бомбоубежищах. Сквозь раны в одеялах, говорит она, ускользают самые уязвимые люди, и тогда они, лишенные заботы, встречаются с холодом, голодом и смертью.

Меня завораживает ее щедрость по отношению к природе, де Брёйкере берет природу в компаньоны, и та отвечает художнице на своем языке. Она проедает чистую ткань и оставляет пятна плесени на ворсе шерстяных одеял.

* * *

Иногда ночью я просыпаюсь от тревожного сердцебиения и не могу понять, кто я и где нахожусь. Несколько минут я лежу в темноте, рассматривая тюбики крема, футляр от берушей и серебристые блистеры около моей подушки. Медленно комната из черной становится синей и шум паники в моем теле гаснет. Я трогаю свой живот и голову, прикасаюсь к губам и говорю себе: это я, Оксана Васякина, проснулась в своей комнате, мне тридцать два года, родилась в городе Усть-Илимске Иркутской области. И добавляю: это все еще я, это по-прежнему я.

* * *

Иногда мне кажется, что в своем письме я могу показать нечто невидимое. Возможно, это глубокое заблуждение.

Я видела дрожащие острова бабочек-боярышниц. Они спаривались на влажном песке. Мутные источники питали приморский берег, и в июле бабочки слетались к намокшему песку. Их пронизанные черными жилками крылья трепетали. В неловком движении некоторые из них прилипали к песку, пыльца намокла, они бились в окружении своих братьев и сестер. Проезжающие мимо машины сбивали и давили их, оставляя на сером асфальте желтоватые пятна.

Люди, шедшие мимо, останавливались посмотреть на чудесный остров бабочек. Недавно я нашла видео, на котором мужчина в течение нескольких минут, восхищаясь скоплением боярышниц, проводит рукой по их крыльям. Встревоженные бабочки срываются с песка и улетают куда-то в сторону реки. На видео слышен тихий треск их крыльев. Некоторые из них дрожат, в неверном движении они погрузили крылья в ручей и остались там, еще живые, но уже ни на что не способные.

* * *

Однажды я проснулась в своей комнате и услышала странную возню. Я знала, чем пахнет возбуждение: заходя в комнату после того, как мать и ее любовник занимались сексом, я чувствовала этот запах. Этот запах ни с чем не спутаешь – он плотный и сладковатый, так пахнет кожа, когда между ног намокает и дыхание становится частым. В комнате не остается места для покоя, и невозможно думать ни о чем другом, кроме того, что здесь происходило несколько минут назад. Я проснулась от этого запаха и шороха одеял и услышала голоса: пока я спала, мать уложила Светлану и ее партнера на пол моей комнаты. Последний автобус уже ушел, и она оставила ночевать их в нашей квартире.

Я не видела их тел, ночью в моей комнате стояла синяя темнота. Но я слышала их взволнованный шепот, тихое причмокивание и дыхание. Теперь я не могла уснуть. Став частью их тел, я напряглась и почувствовала между ног тяжелый огонь. Они возились где-то в полутора метрах от моей кровати и обсуждали мой крепкий сон, я не шевелилась, чтобы не дать им повода понять, что слышу их. Светлана подавила смешок и выдохнула фразу о том, как ей хорошо. Он, я услышала, еще крепче обнял ее, и она попросила поцеловать себя там, внизу. Я знала, что там, внизу называется пиздой, я знала, что там, внизу называется влагалищем. Но она не могла назвать ни одного из этих слов. В ее просьбе я услышала тяжелое смущение, но желание получить удовольствие было настолько сильным, что она попросила еще раз. Он с тихим глухим стоном опустился и чмокнул ее в половые губы, а затем вернулся к ее лицу. Нет, сказала она, поцелуй как следует, и он еще раз опустился и задержался немного дольше. В ответ он попросил ее поцеловать там, внизу, и она быстро спустилась и, аккуратно чмокнув его член, вернулась обратно.

По опыту частой мастурбации я знала, что между губами есть маленький участок набухшей кожи, который отвечает за настоящее наслаждение. Светлана хотела, чтобы он ласкал этот бугорок языком, но он не сделал этого или сделал слишком быстро, а она в полной мере не ощутила то, что могла ощутить. Сейчас я думаю – почему он не сделал ей куннилингус? Была ли это брезгливость или он не делал его потому, что чувствовал себя униженным? Но и она не решилась сосать его член. Почему? Теперь думаю я. Похоже, я смотрю на ту ночь, как та, для кого любая сексуальная практика кажется нормальной и не содержит унижения и грязи. Но они были совершенно другими людьми, со своими принципами и представлениями, как должен выглядеть секс. В их беседе об оральном сексе я услышала ноты стыдливости и страха. Странно, думаю я, они стыдились делать минет и куннилингус, но не боялись заняться сексом в полутора метрах от спящего подростка.

Их движения были скованы тишиной, и одновременно – я это чувствовала – мое присутствие дарило им еще большее возбуждение. Мать говорила: запретный плод всегда сладок. В тот момент они упивались этим. Их секс был коротким, я услышала его тяжелый стон. Но мне казалось, что эта ночь вдруг выпала из череды ночей, а мы втроем оказались там, где есть только темная протяженность наслаждения. Меня волновало то, что происходило на полу, и одновременно мне хотелось, чтобы это поскорее закончилось.

Кончив, он тихо вышел из комнаты и принес стакан воды. Я слушала их шепот и думала, что мне обидно за Светлану, ее смущенная просьба не была удовлетворена, она хотела, чтобы он дольше был там, у нее между ног. Может быть, она хотела взять его голову обеими руками и со всей силой прижать ее к своей промежности. Так, чтобы внутренние стороны обоих бедер терлись о его щеки и капельки пота оставались на ее ладонях. Я слышала, как он кончил, но не понимала, кончила ли она. Я не знала, может ли женщина кончить от того, что мужчина вставляет в нее свой пенис, потому что мастурбируя в ванной, я кончала только от этого теплого бугорка. Еще долгое время мне казалось, что женщины кончают только от клиторальной стимуляции, а пенетрация – это дополнительные действия для удовлетворения мужчины. Погружая пальцы в свою вагину я ничего не чувствовала, мне казалось, что она глухая и слепая, как нутро закупоренной бочки. Одновременно с этим мне было странно, что у меня есть такое тугое вместительное отверстие. Я прощупывала шершавые влажные стенки вагины, и мои касания отдавались тянущей, ни на что не похожей болью.

Коротко поговорив, они заснули, и я услышала мерный храп. Их запах стоял в комнате, и от него некуда было деться. Я думала, что секс – это такой процесс, который захватывает всех существ, находящихся в нем. Тогда мне казалось нормальным, что они занялись сексом в моей комнате, думая, что я сплю. Я часто просыпалась среди ночи и слышала материн стон и скрип старого дивана через стенку. Теперь, будучи взрослой, я размышляю, что они могли уйти в ванную или закрыться в кухне – их бы никто не застал. Но они остались на полу в моей комнате, словно мой сон был частью и условием их возбуждения. С другой стороны, я размышляю, кем я была для них, если они решились заняться сексом в моей комнате? Может быть, их действия подразумевали безразличие ко мне. Возбуждение захлестнуло их, и они трахались на полу комнаты, стены которой были завешаны подростковыми плакатами с Эминемом и Земфирой. Моя комната в этот момент не принадлежала мне, она принадлежала взрослым, стремящимся удовлетворить свою половую потребность.

* * *

Перистые облака означают, что завтра изменится погода. Красный закат летом сообщает, что завтра будет жара. А зимнее алое солнце предвещает мороз. Так говорила Светлана, она выносила старое бабкино кресло на балкон, мы просиживали там часами, она курила, щелкала семечки и наблюдала за погодой. Деревянные половицы были теплыми и пахли сухим деревом. Иногда она вспоминала, что на этом балконе она училась ездить на велосипеде. Я представляла себе маленькую Светку, ее худые коричневые ноги в кожаных сандалиях и большие глаза с выгоревшими на солнце густыми русыми ресницами. Я думала о ней, был ли там, внутри маленькой девочки, учившейся кататься на велосипеде на десятиметровом балконе, зачаток той темноты, что теперь простиралась рядом со мной?

Мы смотрели на закат, и ржавые перила отдавали воздуху тепло и густой запах железа. Завтра, говорила она, будет дождь. И наутро приходили тучи.

* * *

Когда наступает жара, мое сердце бьется в горле и дым от сигарет становится плотным, он висит в воздухе, и от чего-то мне становится страшно смотреть на него. Ветра нет, и лесная подстилка из опавших листьев лежит как мертвая, слизни спрятались где-то там, внутри нее.

По дороге в свой лесной кабинет я нашла в траве большое воронье перо. Нежный пушок у его основания завораживает меня. Я долго искала запах Светланы: принюхивалась к камням и перегнившей листве, подносила к лицу Ленинградскую тушь и тени в палетке с прилавка хозяйственного магазина. Все эти запахи были компонентами, не отражавшими целого. Моя память откликалась на них, но не выдавала точного образа.

Я поднесла перо к лицу и вдохнула его запах. Странно, но оно еле уловимо пахло человеческим потом и пылью. Это именно тот запах, подумала я, запах памяти. Я не могу восстановить его полностью, но могу поймать легкий привкус прошлого.

* * *

Я привыкла писать о дороге. Дорога полна образов, и все в ней меняется, даже если ты едешь по бесконечной степи, можно почувствовать, как она наполняет тебя опытом. Дорога – это привычная метафора времени и жизни. Но как писать о жизни, которая началась, длилась и закончилась в одном месте?

Раньше мне казалось, что только движение в пространстве может дать видимость жизни. Но это не так. Трава не меняет своего места. Она рождается в земле из крохотного семени и всю свою жизнь растет на одном месте. Трава преодолевает слой почвы, а затем тянется к солнцу. Человеческий глаз не может заметить роста травы.

Вчера я шла в свой лесной кабинет и видела свинушки у забора правительственной гостиницы. Вечером начался ливень, он серой стеной стоял над Москвой. Сегодня свинушки стали больше, и вокруг них в траве выскочили серые головки шампиньонов. Если бы я сидела и наблюдала за грибами, я бы не смогла увидеть процесс их роста. Мне нравится наблюдать за белым трутовиком. Он похож на гигантскую жемчужину, с каждым днем он становится все больше. Он растет в ямке у забора гостиницы. Возможно, где-то там, в почве – корень дерева дал ему свое тело, и теперь нежный трутовик есть там, в мокрой яме. В окружении малахитовой травы и темной жирной почвы он светится как драгоценный. И я волнуюсь за него. Кто-то срезал мои свинушки и оставил гнить на газоне. Может быть, кто-то найдет трутовик и уничтожит его красоту. Но в то же время я спокойна за него, потому что знаю: его тело – не здесь, а где-то там, под землей. Оно растянулось на тысячи километров сеткой мицелия. Я думаю о Светлане, мне удалось увидеть только ее часть. Ту, которую принято не любить и презирать. Но что-то внутри, глубоко под землей, осталось невидимым. То, что мне никогда уже не будет открыто.

Я вспоминаю свой разговор с одной из родственниц. Мы сидели в машине и курили, она говорила мне о Светлане. Она рассказала, как за пару лет до смерти Светланы вся большая семья собрала для нее деньги на операцию на легком. Светке купили билеты на автобус и вручили конверт. Она спокойно приняла деньги и уехала в Иркутск. В Иркутске Светлана не пошла в клинику, а сняла комнату в общежитии, купила новую одежду и крепко запила. Когда собранные деньги кончились, она позвонила бабке и та выслала ей на обратный билет. Светлана вернулась и умерла от туберкулеза на своем диване. Родственница говорила мне это, и я слышала в ее голосе возмущение и снисхождение одновременно.

Я долго думала об этом разговоре. Я согласилась с родственницей и даже осудила Светлану за ее выбор. Светлана знала, что, сделав резекцию легкого, она сможет спасти свою жизнь, но приняла решение не делать операцию. Боялась ли она хирургического вмешательства? Вспоминая череду Светланиных абортов, я сомневаюсь в этом. Чего вообще она боялась?

В молодости они с подругами ходили в бар, брали лимонад и ждали съема. После неудачной охоты она возвращалась на такси, денег, чтобы заплатить по счетчику, у нее, разумеется, не было. Сказав таксисту, что возьмет у матери и вынесет деньги, уходила в соседний подъезд, а когда таксист понимал, что она обманула его, и уезжал, Светлана спокойно шла в свой подъезд, поднималась на шестой этаж и ложилась спать. Несколько раз таксисты поджидали ее и угрожали расправой. Во всех случаях ей удавалось найти выход – она занимала деньги у подруг или под предлогом покупки необходимых вещей выпрашивала деньги у бабки.

Ее партнер, с которым она встречалась несколько лет, избивал ее до полусмерти. Однажды он выволок ее на площадку в подъезд и прыгал на ее голове, пока она без сознания в одном халате лежала на холодной плитке. Утром, придя с ночной смены, ее нашла бабка. Светлана не могла встать еще несколько недель. Она пи́сала кровью, и ее голова была похожа на кусок сгнившего мяса. Синяки долго сходили, она два месяца не выходила на улицу. После этого она снова сошлась с тем мужчиной и втайне от бабки встречалась с ним по квартирам. Моя мать ее прикрывала. Чего боялась Светлана? Неужели она не боялась смерти, полного своего разрушения, но боялась вылечиться и продолжить свою страшную странную жизнь?

Вглядываясь в нее, я осознаю, что совершенно не знаю ее. Она была как тот трутовик, появившийся на корне гостеприимного дерева. В лесу много таких грибов, и никто не знает их судьбы. Злой подросток ткнет в него ножом, дерево погибнет в грозу, некоторые грибы продолжат жить и разрастаться. Я думаю о людях, как о травах, деревьях и грибах. Я могу увидеть только то, что приподнято над землей, но тихого шепота сообщения корней и проводов мицелия я не смогу увидеть и услышать.

Я думаю о теле, о собственном теле. Я сплю, ем, занимаюсь сексом, валяю дурака и хамлю. И одновременно с этим оно меняется. Старая кожа отмирает, а ногти растут сами по себе, я не могу увидеть их роста. Но могу констатировать – ногти отросли и пора их подстричь.

Когда, спускаясь на эскалаторе, я вижу пробку в фойе метро, мне хочется думать, что мы – это семена растений и сила ветра несет нас куда-то, где мы сможем остановиться и на время услышать собственный рост.

Мне бы хотелось слышать звук, с которым растет дерево. Я, представляя этот звук, слышу гул и скрежет. Могучая сила, с которой дерево раздвигает пространство вокруг себя, мне недоступна.

Под моими ногами на листве ниточка переливающейся слизи. И коричневый слизняк прилип к белой подошве кроссовка. Он двигается медленно. Но стоит отвлечься на пару минут – слизняк уже здесь.

Похоже, все это время я недооценивала статику. Путь, преодолеваемый Светланой, теперь кажется мне сложной невидимой песней.

Когда я иду по тропе в свой лесной кабинет, то вижу много слизняков, они медленно ползут в разных направлениях. Некоторые, собравшись в аккуратный комок, застыли на дороге. В гугле я прочитала, что их завезли вместе с искусственными газонами из Испании. Эти инвазивные моллюски очень вредны, они переносят паразитов и портят урожаи. Агрономы рассчитывали, что слизняки не переживут холодной московской зимы, потому что на спячку они прячутся под тонким слоем листвы и почвы. Но слизни не погибли, а, наоборот, расплодились еще сильнее, и теперь весь лес и дачные участки Подмосковья заполнены ими. Я думаю о них и их душе. Оксана Тимофеева писала, что, согласно Аристотелю, человек содержит три души – растительную, животную и человеческую. По Тимофеевой, душа животного в человеке отвечает за перемещение, а растительная – за то, как мы пускаем корни в неродной земле. Я чувствую родство с этими коричневыми слизнями. Потому что совершенно нечаянно попала в Москву. Знали ли предки слизней, с которыми я делю свой лесной кабинет, что их дети приживутся за тысячи километров от родных виноградников? Когда-то мне казалось, что во мне есть только животная душа, я без умолку путешествовала и не могла пустить корни ни в одном из мест. Недавно я посетила Новосибирск, в котором прожила около четырех лет, и мне показалось, что меня никогда там не было. Для меня он твердый, как необитаемый каменный остров. В нем мне негде было зацепить свои хилые корни, и я без сожаления уехала оттуда. Теперь я живу в Москве, здесь я хожу на почту и в больницу, пишу свою книгу в лесу, и мне кажется, что Москва раскрыла свою корку и позволила мне пропустить корни сквозь ее почву. Теперь она моя родина, мой дом и место моего обитания. Как и красные слизняки, я медленно двигаюсь по ее телу и всюду оставляю свой биологический материал – частицы отмершей кожи, волосы и слюну. Кажется, она дает мне тепло и пищу. Здесь я чувствую, что она – мой страшный приветливый лес.

Блестящий слизняк выпятил свои мокрые рожки и снова стремится приползти ко мне. Но он не видит меня. Я для него всего лишь большой объект, на который он может забраться, чтобы продолжить свой путь.

* * *

Мне казалось, что время похоже на воздух, которого никогда не хватает. Я с большим напряжением удерживала его и старалась осознать. Но в этом тяжелом преодолении я чувствовала стыд за то, что трачу время на беспокойные мысли. Каждый день я проживаю с чистого листа. Кажется, что устройство, которое отвечает за присвоение опыта, в моей голове изначально работало неверно. Проснувшись, я чувствую боль во всем теле и страх от того, что долго не могу себя узнать. Воспоминания роятся, мне снится почтовый ящик в подъезде дома, где я выросла, на своей руке я вижу татуировку. Все эти вещи словно висят вокруг меня. Я чувствую панический страх, и, кажется, мое тело не занимает места в этом мире. Динамика обнулений в некоторые дни повышается, и тогда я, раскладывая мокрую посуду после мытья на полотенце, вдруг могу осознать, что меня не существует. Читая лекцию, зависнув на несколько мгновений, я вдруг выныриваю из пустоты, и кажется, что за меня продолжает уже совершенно чужой человек. Мой опыт где-то здесь, совсем рядом. Я могу проиграть его в своей памяти – так проигрывают аналоговые ленты с изображениями и музыкой. Но мои ленты мне не принадлежат, как не принадлежат они проигрывателю. Я всего лишь машина, воспроизводящая текст. Больше всего мне нравится писать у себя в уме: стоя под деревом во время ливня, я вижу, как мир становится мокрым и шумит, словно он – это рой механических существ. Что-то лопнуло в небе и дождь посыпался как рисовая крупа из полиэтиленового пакета. Мне негде скрыться от воды, и я выбираю переждать под деревом, курю ментоловую сигарету, а чувство першения в горле и головная боль возвращают меня сюда, в мое тело.

Чувствовала ли Светлана то же самое? Знала ли она это чувство отчужденности? Может быть, это чувство и было доминантой ее отношений с миром. Только она, будучи той, кем она была, приняла решение отдаться этой темноте?

Постепенно, выстраивая ее образ и фиксируя свои воспоминания, я понимаю, что больше всего похожа именно на Светлану. Рядом с ней я чувствовала тотальное узнавание и глубинный страх пустоты, которая объединяла нас. Наверное, поэтому временами я испытывала к ней ненависть, смешанную с завистью. Мне казалось, что она намного свободнее обращается со своей темнотой и позволяет ей завладеть собой. Ее отношения со временем были беспечными, ей не было жалко времени. Я же скупо ревную каждую минуту, отнятую у меня темнотой. Возможно, это моя самая большая ошибка.

Приходя в лес, я подолгу курю и смотрю, как ветер перебирает молодую листву. Я слышу, как вдалеке гудит газонокосилка и где-то поблизости шуршит полевка. Я вижу свои колени и пальцы, печатающие этот текст на экране айфона.

Мне кажется, что здесь, в лесу, где нет никого кроме меня, маленьких птиц и муравьев, один из которых только что забрался под мою футболку и укусил, я становлюсь бесформенной тьмой. Возможно, я могу услышать рост дерева или гниение прошлогодней листвы.

Я думаю о Светлане и одновременно думаю о себе. Та тяжесть, о которой она часто говорила, мне известна. Мне сложно сопротивляться ей. И когда я сижу в лесу, мне хочется остаться здесь навсегда. Чтобы больше ничего не происходило, чтобы я оказалась где-то за пределами этого мира. Где-то там, где можно не быть.

Послесловие

Я долго выбирала название для этой книги. В заметках айфона я составила список слов, которые, как мне казалось, лучше всего подходили для заголовка: граница, тьма, гора, темень, мотылек. Но ни одно из этих слов мне не нравилось. Я решила, что найду название по мере чтения книг. Мне казалось, что в книгах есть слово, которое будет пульсировать на странице, и я пойму, что это то самое слово. Но читая книги одну за другой, я не могла нащупать его.

На иконке писательского приложения изображен желтый мотылек, вместо головы у которого перо чернильной ручки. Я думала, что моя память о Светлане выдает мне ее образ в тонком слое пыльцы, a ее светло-русые волосы были похожи на крыло ночного мотылька, залетевшего в открытое окно.

Клавдия Шоша из «Волшебной горы» была из тех женщин, которые живут за счет богатых мужчин и постоянно путешествуют по миру, от одного туберкулезного санатория к другому. Когда я читала описания внешности Шоша, я представляла себе Светлану: женщина с азиатскими чертами и темными загадочными глазами. Я думала о горе, где стоял туберкулезный диспансер, который был полной противоположностью швейцарскому курорту.

Я думала о тьме, о которой так много пишу. Тьма – это место, из которого все мы появляемся. Чрево матери, небытие. Я думала о тьме, и мне хотелось, чтобы тьма заняла свое место в мире не как нечто страшное, а как то, что хранит в себе жизнь. Я часто спрашиваю себя, куда прячется тьма, когда наступает день? Она здесь всегда, и она никогда не уходит.

Наконец я обнаружила полотно Кристиана Крога с изображенной на нем девочкой, умирающей от туберкулеза. В руках она держит вялую розу. Светлана назвала свою дочь Валентиной. На последних месяцах беременности она говорила, что хочет назвать девочку Розой. Это имя пошло бы и самой Светлане, в нем много красоты. Пусть книга будет носить это имя.

Благодарности

За эту книгу я, прежде всего, благодарна Валентине Музафаровой, дочери Светланы. Перед тем как начать, я связалась с ней и попросила разрешения писать книгу о ее матери. Мне было неловко просить об этом, ведь память Валентины о ее матери радикально отличается от моей. Но Валентина дала добро, и я восхищаюсь ее щедростью.

Я благодарна Ксении Щениной, которая помогает людям с туберкулезом получить нужное лечение. Ксения консультировала меня по всем вопросам, связанным с туберкулезом. Я надеялась написать книгу о туберкулезе, но по мере написания осознала, что эта книга прежде всего о свободе.

Я благодарна Алине Бахмутской, которая говорила со мной о Светлане. Многие мысли, принадлежащие ей, стали моими и теперь есть в этой книге.

Я благодарна моей подруге Тане Худяковой, которой я показывала рукопись, а она с интересом читала ее и давала обратную связь.

Я благодарна редактору художественной серии издательства «Новое литературное обозрение» Денису Ларионову. Отправляя ему рукопись, я чувствую радость. Я знаю, что не каждому автору удалось встретить своего редактора.

Content

Оксана Васякина
Роза

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Послесловие

Благодарности