Оксана Васякина

Степь. Роман

Привязав себя к жерлам турецких пушек,

степь отряхивается от вериг,

взвешивает курганы и обрушивает,

впотьмах выкорчевывает язык

и петлю затягивает потуже,

по которой тащится грузовик.

Алексей Парщиков. Степь

Кажущееся молчание степи – это ее голос…

Вера Хлебникова

Т о р с. – Лишь тот, кто привык относиться к собственному прошлому как к отродью, порожденному нуждой и бедствиями, способен в любой момент извлечь из него самое ценное. Ибо прожитое можно в лучшем случае сравнить с прекрасной статуей, которая потеряла при перевозке все члены и теперь представляет собой не более чем ценный блок, из которого ему надлежит высечь облик будущего.

Вальтер Беньямин. Улица с односторонним движением

1

Я видела степь из окна самолета. Знаешь, на что она похожа? Степь похожа на жилистый кусок пожелтевшего мяса. Темно-рыжие линии, как тяжелые змеи, исполосовали пески, серые реки исполосовали пески. Степь – это не пустыня, в ней видна жизнь. Травы серые и голубые. Стрекочущие насекомые, холодные ужи, шахматки шустрые в дельте Волги.

Я думала, что степь похожа на мягкий живот. Из окна отцовской фуры было видно, как она лежала и ворочалась крохотными возвышенностями. Степь – это песок, прорезанный травами и маленькими белесыми цветами. Нельзя свернуть с бетонированной дороги, говорил отец, только двинешь вправо или влево – колеса завязнут, и тебе конец. Когда едешь груженный, вообще лучше не делать лишних движений, особенно если твой груз – стальная труба: ты тяжелый, скорость набираешь быстро, а сбавляя, еще долго идешь по инерции и не остановиться.

Так, груженный трубой, он шел на Волгоград под утро. Утро в степи ослепительное, розовое. Все пространство сразу заливает свет, потому что нет ему преграды в степи. Утомленный за ночь, он начал подремывать, машина шла по ровной дороге, и сон, как большая теплая ладонь, накрыл его. Накрыл и толкнул, он проснулся от скрежета и воя. Машина еще шла, но медленно. Он посмотрел в зеркало заднего вида, на дороге лежала большая железная лепешка бело-синего цвета. Два пьяных гаишника ехали с ночного гулянья и на скорости под двести километров в час вылетели на встречку. На пустой утренней дороге по встречке шел МАЗ, груженный трубой, а в кабине спал мой отец. Маленький шустрый Mercedes зашел под фуру и, немного толкнув ее в пузо, весь сжался, раздавив внутри себя два размякших от пьянства и сна мужских тела.

Отцу за это ничего не было, потому что было понятно: только Mercedes мог позволить себе такой маневр. Отец был уже почти глухой, и скрежет металла сквозь сон не показался ему страшным. Вот теперь я вам за всех отомстил, простодушно говорил отец. Смерть гаишников от его МАЗа казалась ему справедливой. Отец не чувствовал своей вины, да ее и не было: даже если бы он затормозил, то по инерции шел бы еще какое-то время, а свернуть ему было некуда. На место приехали другие гаишники, они развели руками – несчастный случай. Проверили его документы и накладные на трубу. С сожалением отметили, что, проснись отец на полчаса позже, не встретил бы их на дороге. Mercedes вошел под него как раз за пару километров до поворота на поселок, куда те ехали ночевать. Отец хмыкнул и подумал, что не повезло им, потому что он спать не лег, а еще потому, что они – козлы.

Когда везешь кур, то едешь под непрестанное кудахтанье. Их так и загружают под тент – ставят одну на другую плоские клетки. В дороге птицы гибнут и тухнут на жаре. Весь нижний слой клеток достают, а там обмякшие рыжие и белые тушки, все мертвые или вот-вот издохнут: пол кузова в темных вонючих пятнах и бело-сером помете. После арбуза тоже тяжело, на кочках арбуз трескается и течет. Потом киснет, воняет. После таких грузов надо брать метлу и тщательно выметать мокрый дощатый пол, потом водой под сильным напором выгнать въевшиеся соки помета, крови и ягодного волокнистого мясца. Отец любил везти трубу. Он говорил, что труба не умирает и не портится. Взял – вези, встал – охранять не надо, никто у тебя ее не утащит, она же тяжелая. Один раз у него угнали фуру с трубой, но я тебе потом про это расскажу.

Раньше степь была садом. Люди построили оросительные системы и выращивали в степи все, что им хотелось: в степи много солнца и они снимали за лето по три урожая. Алые мясистые помидоры «бычье сердце», рыжие тыквы, огурцы и хлеб. Все это было в степи. Сейчас посмотришь, и кажется, это одна сплошная солончаковая пустошь с голубыми облачками верблюжьих колючек. Но это не так: если степи дать воду, она на многое способна.

Потом люди ушли. Ну как ушли… Люди перестали заниматься этой землей. Настало другое время. Совхозы распались, как распадается луковая шелуха. Но трубы от оросительных систем остались. Oни стали ничьими. Они остались, как простые вещи, схороненные в песке и степных травах

Ты спрашиваешь, как брали трубу, а вот так и брали, воровали. Земля теперь ничья, и на ней ничего не растет, только труба в ней портится. Мелкие бизнесмены вызывают фуру через диспетчера, фура подходит к полю, там по периметру эскалатор с краном достает трубы из песка. Грузят и отправляют в Москву, чтобы через Москву продать в Астрахань. Отец так однажды привез груз на базу в Москве, недалеко от Каширки. Стоял пару дней, ждал, пока скажут, куда грузить. Ему позвонили с утра, сказали, вези обратно, на Волгоград. Бумаги перепечатали, поставили наценку в накладной и отправили его обратно. Туда, где эту трубу выкопали. Так из ничего и из неугомонного движения туда-сюда делаются деньги. Однажды я спросила отца, не страшно ли ему вот так бессмысленно везти трубу в Москву, чтобы потом ее же вернуть обратно. Он ответил, нет, не страшно, главное, чтобы деньги платили.

Диспетчерша Раиса позвонила отцу: сказала, что будет труба. Мы приехали на место под Капустиным Яром. Встали посреди степи. А они не приехали ни завтра, ни послезавтра не приехали. Но позвонили и обещали приехать через два дня: что-то там было у них с техникой, то ли сломалась, то ли не успели украсть. Тогда мы поехали до ближайшего рынка. Купили водку, блок сигарет, несколько банок сгущенки, тушенку, две буханки ржаного хлеба и немного пива. Пиво, пока оно было холодным, я выпила по пути до стоянки.

Я сразу спросила отца, сколько нам ждать. Он не знал, сколько ждать. Никто не знал, сколько ждать. Все зависело от случайности, и время от этого становилось большим, неуправляемым и при этом совершенно необязательным. Ждать стало интереснее. Я съела всю корку от хлеба, вымакав ее в сгущенке. Потом на горелке сварила макароны. Степь раскрыта, и ты в ней как будто голая. Серая фура стояла посреди поросшей верблюжьей колючкой и полынью равнины, и мы жили в этой фуре пять дней, пока нам не пригнали кран, чтобы грузить трубу.

Ждать в этом мире, мире простертого серого пространства, означало торопить события, навязывать им свою волю. Ждать было чем-то запретным. Необходимо было просто жить. Проживать каждую минуту, прием пищи и отправление нужды. Спокойно и с вниманием прожевывать простую еду, курить потрескивающий от накопившейся за ночь влаги синий Winston. Все делать со вкусом. Жизнь коротка, сказал отец, только из пизды вылетел, а уже в гроб метишь.

В первый же день я выпрыгнула из кабины и пошла в сторону от дороги к горизонту. Шла, чтобы фура пропала из виду, но она всегда была за спиной. Я шла и шла, а фура все не пропадала, потом я совсем устала и присела, сняв штаны. Струйка мочи покатилась между сандалиями, собирая в себя крохотные осколки мертвых трав и белую мучнистую пыль. Небо вечером в степи нежное, иногда сизое, а бывает розовым, как язык. По такому светлому небу как полотна растянуты белые длинные облака. Ветра нет, и все застывает, время не идет, и облака останавливаются над землей. Медленно темнеет, и только темнота показывает, как что-то меняется здесь, в степи.

Я возвращалась, и фура становилась все больше. Потом я уже не ходила в степь, а просто отходила за колесо в то место, где отцу не видно, и писала.

В степи все погибает от скуки. Мы ели разваренные белые макароны-ракушки и пили водку. Стояла жара, и на жаре я не становилась пьяной, а становилась дурной и молчаливой. Отец тоже был угрюмый от водки, а потом, поворчав, засыпал на своем засаленном лежаке.

Днем гул степи застилает яркий непреодолимый свет. Ты смотришь на этот простор и ничего, кроме изумления, чувствовать не можешь. Изумления оттого, что степь бесконечна и она все лезет, лезет тебе в глаза. И нет в ней места, где от нее самой укрыться днем, ее необходимо терпеть, сознавать и принимать такой – великой, немного сиротливой и однообразной.

Ночь в степи оглушительна. Она черная, и стрекот в ней стоит такой, что вонзается в твое тело тысячью игл. Спать в ней тяжело, она как будто вся набрасывается на тебя. Ночная степь – это войско лучников, направивших на тебя свои черные электрические стрелы.

Трава все шепчет, шепчет о страшной опасности, сверчки вопят, и ночная духота делает твое тело осязаемым для тебя самой. Тебя словно кровью обливают в ночной степи, дурман от остывающей полыни и болиголова сливается с запахом твоего пота и других солоноватых выделений. В ночной степи ты знаешь свое тело на скудных истертых простынях. От этого страшно и мучительно болит голова. Ветер приносит запахи гари и дерьма. Степь наступает, и ты в кабине грузовой машины лежишь как голая, глядя в черное окно.

Насекомые в степи стрекочут, но их не видно. Птицы в степи пролетят, заигравшись, и исчезают в небе, в далекой тишине. В степи нет ничего, за что можно зацепиться глазу, в степи есть только даль. Иногда ветер принесет обрывок пластикового стаканчика, поднимешь его, и он рассыпается у тебя на ладони, как древний пергамент. В степи все рассыпается и тлеет. Отец выбрасывал окурки и бутылки от дюшеса прямо из окна, я спросила, почему так, он ответил, что степь заберет. Степь все забирала, и непонятно, куда оно все девалось. Все в ней рассыпалось и гибло, как если бы она была полем губительного звука, который на молекулярном уровне разрушает любой объект, который в нее попадает.

Отец любил степь. Наверное, потому, что она вся была безответным пространством. Она не прекращалась, и любую опасность можно было приметить издалека. В степи жили мелкие ужики и гадюки, но они боялись шума и не показывались. Иногда по степи шел комок перекати-поля. На ветру его движения казались немного животными, и сам он казался дышащим телом. Но комок был мертвый, хотя и сеял в своем движении белое сухое семя.

Знаешь, у отца не было ничего кроме степи, которую он понимал, как свой дом, он степь любил за простор. У него своего не было ничего. Место в гараже хранить фуру было не его, а так, чье-то. Чтобы его занять, он брал маленький исцарапанный Samsung и сначала куда-то писал эсэмэски. Знак пробела в SMS он ставить не умел, как не умел менять и строчную на прописную. Поэтому все его эсэмэски были с маленькой буквы через точку. Как велосипедная цепь. Когда ему не отвечали, он звонил, чтобы спросить, свободно ли место на стоянке. Ему не отказывали никогда, и он закатывал свой МАЗ на стоянку, чтобы почистить салон и отремонтировать. Ремонтировать всегда было что, в этом уж не сомневайся.

МАЗ тоже был не его. Он его взял у кого-то поездить, заработать денег. Чтобы купить свою машину, нужно было много денег, а они у него не держались. Он любил этот простор за то, что на него не нужно было тратить, чтобы иметь его у себя и видеть его бесконечно. Простор был просто так, и отец искренне не понимал, как мир может быть настолько скуп к нему.

Ходили слухи, что скоро установят систему «Платон» и тогда придется платить не только диспетчерше, но и государству. За что платить-то, спрашивал отец. Говорят, они на эти деньги починят дороги, говорят, что мы их своими грузами разрушаем. Но на что дороги есть, cпрашивал он. Они на то и есть, чтобы по ним ездили. А дорога, она чья, она государственная, а следовательно, принадлежит человеку, водителю и дальнобойщику. Я плачу Раисе и числюсь в дальнобойной конторе, там с меня взимают налог. С чего тогда я должен платить еще за дороги? Мы вот въедем в Волгоградскую область, посмотришь, какие у них там дороги. Волгоград я называю Козлоград, потому что там злые менты и дороги там не ремонтируют, а так – тяп-ляп и готово. А если я по этому тяп-ляп проеду на своем Братане? Конец ремонту. Потому что все нужно делать по уму и надолго. А не как эти козлы. Въезжая в Волгоградскую область, он начинал громко материться. Я на собственной заднице чувствовала разницу: дорога была настолько плохая, что отец останавливался каждые семьдесят километров, чтобы отдохнуть от тряски. От тряски не хотелось есть, а курить во время такой езды было совсем противно. Но мы все равно курили одну за одной. Не для удовольствия, а от скуки и бессилия перед волгоградской дорогой.

В гараже мужики говорили, что дальнобойная реформа не только обяжет его платить по полтора рубля за километр. К ней привяжут системы слежения за отдыхом и работой водителей. С помощью этого устройства за отцом будут следить: сколько он едет, а сколько отдыхает. При переработке эта система будет автоматически взимать штраф. Я ведь частник, говорил отец. Мне отдыхать некогда, нет оклада, как у магнитовских мужиков. Вон магнитовские едут на немецких MANах, когда надо – спят, когда надо – едят и срут. У них там камера-регистратор стоит в кабине. Они как кролики, все делают по расписанию. И делают, я тебе скажу, неторопливо. Они спят – контора платит. Мне спать нельзя, говорил он. Мой час сна дорого стоит. Меньше посплю, дольше проеду, а значит – быстрее привезу и уже можно обратно собираться. Звонить Раисе, спрашивать, что у них там по грузам есть. Почему я, свободный человек, должен ехать тогда, когда мне сказали ехать, и не ехать, когда мне сказали не ехать.

Он был не жадный, денег ему было не жалко ни на что. Он просто не умел с ними обращаться. А за МАЗ он раз в месяц давал кому-то тысяч пятнадцать или двадцать, еще на столько же его ремонтировал и мыл. У него и документов не было на этот МАЗ. Как и на «Ладу-девятку» у него не было документов. Он просто взял машину у какого-то знакомого и раз в месяц давал ему поездить и немного денег.

Однажды, по дороге с трех рейсов домой он положил весь свой заработок под чехол пассажирского сиденья и опустил оба окна. Была середина весны. Знаешь, как цветет степь весной? Полынь вдохнешь, и тебе конец, ты уже вдыхаешь в себя степь. Еще этот розовый кустарник, у него мелкие цветы, как острова розовой дымки цветут. Вдохнешь этот запах, не то чтобы почувствуешь волю, но почувствуешь, как будто тоску вдыхаешь. Грустное сиротство. Он открыл все окна в кабине, чтобы вдыхать степь, чтобы чувствовать это сиротство. Включил магнитолу, дискового проигрывателя у него так и не было, нашел в бардачке кассету «Золотые хиты Михаила Круга». Включил ее и ехал по своей воле. Ехал и пел… не то чтобы пел, но подвывал радостно. А потом боковым зрением увидел, как рыжеватые птицы выпархивают из его окна. Это степь вырывала из-под чехла пассажирского сиденья его заработок. Где потом искать эти пятитысячные, степь их себе забрала.

2

Я сказала тебе, что степь из окна самолета похожа на мягкий живот. На деле же она твердый, спрессованный ветром бежевый песок. Она тяжелая. Смотришь на нее из окна: кажется приветливой, попросишь ее – спрячь меня за бугром в своей белой траве, и она поманит тебя складкой своего живота. Ты будешь долго идти к бугру, и окажется, что он плоский и твердый и нет за ним места, где спрятаться.

Пластиковая лента от магнитофонной кассеты зацепилась за острую крепкую травку и свистит на ветру. Она уже вся голубая, выгорела на солнце, и травка кивает под ветром. Кивает по-человечески, обреченно. Все здесь двигается и идет куда-то. Ветром гонит облака, ветер тащит обрубок пластиковой бутылки. Кто-то этот обрубок использовал как черпак. Он тащится, тащится, и слышно бесконечный шелест всего, что здесь есть вокруг. Шелест к тебе обращается, но тебя он не слышит. Тебе страшно от слепоты жестокой южной природы. Но ты не бойся.

Почему я думала, что степь – приветливый мягкий живот? Мы ехали двое суток из Астрахани в Москву. У отца был рейс, он шел порожняком, чтобы из Москвы привезти курей. Шли налегке, но машина, не знавшая легкости, почему-то сопротивлялась нашему веселому движению. Братан, так отец называл своего тягача, глох, и внутри него что-то постукивало.

Должны были ехать сутки, но ехали двое. Он вез меня и мою любовницу Лизу. Лиза была маленькой женщиной, и поэтому ее посадили в спальник, а когда проезжали пост ГИБДД, то мы ее прятали за шторку. Как будто едем вдвоем. Потому что втроем ехать на МАЗе нельзя.

Лиза ехала поступать в Школу современного искусства, но попросила оставить ее, не доезжая до Москвы, в Ульяновске. Там ее ждал кто-то другой. Я ехала учиться в Литературном институте. На этом пути должна была быть гордость, но была одна скомканная неловкость.

Отец любил Максима Горького. И в честь Горького был назван институт, в который я ехала учиться литературному мастерству. Отец говорил, что Горький был босяком, как все, кто его окружал и как сам отец. Мне от осознания себя босячкой было неловко. Было неловко за свою бедность и бесприютность. Было неловко и от простоты, с которой отец присваивал себе Горького. Он верил, что Горький был честный человек из низов, так оно и было. Горький был до старости нищим внутри себя и не умел обращаться с нажитым. Умел только раздавать. И отец был такой, он не умел жить на деньги. Он умел жить в дороге.

Ты спросишь, что это такое – жить в дороге. Отец говорил, что любой уважающий себя дальнобойщик может помыться полторашкой воды и парой капель средства для мытья посуды. Больше всего он, конечно, любил Fairy. Травяная жидкость едко пахла и хорошо мылилась. Fairy он мыл себя, посуду и все, что требовало мытья в его машине. Это был его ограниченный скудный быт, а другого не было. Есть, пить, быть в меру чистым и быть в дороге.

Он ставил исцарапанную канистру на подножку своей фуры. Канистра была со стальным краником, чтобы воду зря не лить. Нужно было аккуратно поворачивать краник и использовать воду по капельке. Он тщательно намыливал руки и лицo Fairy, которое быстро превращалось в густую однородную пену: на его предплечьях она становилась сначала серой, а потом совсем черной от налипших на руки мазута и солярки.

В кабине у него была маленькая койка с желтым затасканным одеялом, там он спал во время рейсов. Спальник был двойной, как в плацкарте, подразумевалось, что дальнобой должен ехать со сменщиком для веселья и помощи. Он вставал у зарослей лоха на стоянке для фур, заправлял выцветшие бязевые занавески из старых простыней и спал. Ставить фуру нужно было так, чтобы справа и слева стояли другие машины. Иначе ночью приедет магнитовский рефрижератор, и никакого сна, одни мучения. Он пропускал те стоянки, на которых стояли фуры-холодильники. Тарахтит, гад, говорил отец, сам не слышит в своей глухой кабине с кондером. А мне как быть? У меня кондера нет, я с открытыми окнами сплю, чтобы свежо было.

Мы ехали втроем и решили на ночь не вставать на стоянке, до нее было далеко. Встали в кармане у дороги. Отец спросил, как спать будем. Койки всего две, а нас-то трое. Я сказала, что мы в степи поспим. Мошкара зажрет, возразил отец. А я ответила: ничего, мы в спальник с головой. Он покопался у себя на лежаке и дал мне светлое байковое одеяло, постелить на землю, чтобы было мягче спать.

В черной ночи мы молча брели по степи, она вся сияла в темноте. Степь мерцала и казалась морем черной ядовитой жидкости. Она казалась нефтью и вопила. Мы шли, чтобы найти хорошее место для сна.

Но не было ни одного подходящего места. И чем глубже мы продвигались в степную темноту, тем страшнее становилось от ее бездонности. Любое ровное место оказывалось испещренным твердыми пучками серых трав. Наконец мы устали идти и решили расчистить участок для нашего ночлега.

Лиза держала карманный фонарик, который то и дело гас. Свет от него упирался в маленькие степные камешки и бугорки, отчего черные тени в жухлом желтом свете становились еще более черными. Такими черными, словно их прорезали в оболочке мира.

От звезд было мало света. А фары МАЗа бросали лучи на дорогу. Наши тени были страшными и отдельными. Я опустилась на колени и отбросила крупные камни. Положила тонкое байковое одеяло, а сверху постелила спальник. Мы улеглись, но лежать было тяжело – в спину впивались камни и бугры затвердевшего степного песка. Но я молчала, думая, что, если я покажу Лизе, что мне неудобно лежать, она не простит мне слабости. Лиза тоже молчала. Я не знаю, было ли ей больно лежать на этой тонкой подстилке. Мы не говорили с ней. Не о чем было говорить. Мы просто были вместе.

Мы молча лежали в черной степной ночи. Вокруг не было ничего. Только где-то вдалеке тарахтел МАЗ, отец еще не спал. Я слышала его радостное подвывание, с которым он обыкновенно умывался перед сном. Степь несла звук его голоса и несла гул идущих мимо машин. Она несла над собой мелкий стрекот кузнечиков. Что-то лопнуло рядом с моим ухом. Я повернула голову и увидела большого жука. Он был маслянисто-коричневый и твердый. Жук спешно перебирал лапками по болониевому подголовнику спальника. Лапки скользили по синему материалу, он беспомощно двигал ими, как весельная лодка, плывущая против течения. Я не могла вынести его мучений и щелчком отбросила жука в траву. Там он, жужжа, оправился от непроизвольного полета и медленно поднялся над землей, сделал круг и, дергаясь, поплыл в темноту.

Ночь стрекотала. Я лежала, вглядываясь в проколотое светом белых звезд небо. Чтобы его вместить, глаз не хватало, и тела не хватало, чтобы его вдохнуть. Небо смотрело на меня чернотой. Липкая прохладная ладонь легла мне на предплечье. Я повернула голову и вспомнила, что ночь мне приходится делить с тихой молчаливой Лизой. Она лежала с закрытыми глазами, и я видела аккуратные тонкие складочки кожи на ее опущенных веках. Лиза спокойно дышала, а потом открыла глаза и повернулась на бок, чтобы увидеть меня.

Я повернула голову и увидела ее белое, с узкими губами и носом лицо. Она спросила, почему мы молчим. И мне нечего было ответить.

Она положила руку мне на живот и неуклюже провела ладонью вниз под джинсы. Я перехватила ее руку и убрала со своего живота.

Я всегда говорила со степью. Если мне нужно было в ней помочиться, я говорила: привет, степь, я пришла пописать. Перед ночью я прошептала слова благодарности в колючий бугорок у основания трав. Этот бугорок был похож на зад большого яркого шмеля. Он принял мой шепот, и звук пропал где-то там, внутри него.

Черное ночное небо остыло, и все вокруг покрылось холодной росой. А после нее проснулись мелкие мушки, которые напали на нас вместе с ранним невыносимым солнцем. Они облепили лицо, и от них влажная кожа, за ночь выделившая блестящий жир, стала еще и теснее. Хотелось сбежать от ослепительного света степи. Но сильнее всего хотелось сбежать от собственной кожи, она была невыносима.

Я лежала разбитая, живот крутило. Светлые джинсы были испачканы бурой кровью. Ночью степь взяла свою плату за ночлег.

Я открыла глаза. Степь врывалась в меня, как неизбежная боль. Лиза спала. У ее головы белел маленький череп степного грызуна. Мы его не заметили ночью и не раздавили случайно. Лиза проснулась, и я показала ей череп. Кости мертвого животного привлекли ее внимание. Она сдула с черепа пыль и траву, большим пальцем отчистила выжженные солнцем клочки мяса и шерсти. Череп стал совсем белым, белее, чем камни и трава вокруг. Лиза положила его в свою набедренную сумку, чтобы потом нарисовать. Она поднялась и потянулась так, как будто сон в степи был глубоким и насытил ее.

3

Ты спрашиваешь, знал ли отец, кем мне приходится Лиза. Ну как тебе сказать, он не был глупым и бесчувственным человеком. Он видел, что между нами что-то происходит, a однажды застал нас целующимися.

Мы лежали в кухне на полу. Это было место нашего сна в отцовской квартире. Лиза подхватила мою голову плечом, и я улеглась на ее узкую грудь так, чтобы видеть ее лицо. Чтобы чувствовать запах ее рта и прикасаться щекой к крылу ее тонкого носа. Она повела головой и поцеловала меня.

В ярком солнечном свете мы лежали в трусах и майках. Ты спросишь, на что это было похоже. Это было похоже на преступление. Внутри меня стыд выжигал для себя тропу, и она все ширилась, ширилась, пока все мое тело не превратилось в тело стыда.

Мы лежали в утреннем свете, и ее подмышка пахла белесыми волосами. Так пахнет мокрая бумага. Все это было похоже на длящееся невыносимое детство, которое вдруг возникло между нами. Оно длилось и мучило меня. Мне было душно и невыносимо хотелось ее поцеловать. Голова взрывалась от давящего красного света. Трусы мокли, и теплая липкая смазка тут же остывала на ластовице, как если бы в моих трусах умерла юная волжская вобла.

Ты спрашиваешь, откуда я знаю, как умирает волжская вобла, я тебе отвечу. Мой дед был рыбак. Он был из тех рыбаков, чьего прошлого уже никто не помнит, потому что он сам ничего не говорил о своем прошлом и жил в настоящем, как любой старик. Никто не знал, кем он был в молодости, – кроме того, что его спасла Маньчжурская кампания. Всех парней отправили на Западный фронт, а деда отправили на Восточный. Там он воевал, а потом вернулся с войны. А больше никто в поселок не вернулся, кроме него и еще двух парней. Потому что их отправили на восток и это их спасло.

Я ничего не знала о его жизни, кроме того, что он был на войне. Причем я всегда думала, что он был на войне с немцами. Однажды он посадил меня, пятилетнюю, на велосипедную раму и повез в Дом ветеранов. В Доме ветеранов большой вентилятор гонял воздух и флажки на макете боевого сражения развевались от этого внутреннего ветра. Дед сидел не за столом, а где-то поодаль и слушал, как ветераны разговаривают о своих насущных делах. Когда ветераны стали недовольно материться, он шикнул на них, чтобы те не матерились при ребенке.

Макет занимал меня. Зеленый картон вместо травы, а в качестве кургана на картон приклеили вымоченную в зеленке вату. На небольшом кургане стоял флажок из красного шелка. Тот, кто его мастерил, вырезал кусочек кумача из красивой узорной ткани шелкового платья или косынки. Вокруг кургана стояли пластмассовые танки. Боевое поле усыпано тараканьим дерьмом. Макетный мастер клеил все на ПВА, и тараканы съели клей.

Ветераны поили меня чаем, кормили песочным печеньем и ягодными пирогами. Ветераны в Доме ветеранов все были с войны с немцами. Но дед не был на войне с немцами, оттого он остался жив. Последний маньчжурский ветеран умер еще до моего рождения, и дед чувствовал себя неловко среди героев Великой Отечественной войны. Но на собрания ветеранов он ходил исправно, там решались важные общественные вопросы и выдавали ветеранские пайки. Дед не участвовал в спорах, только забирал пакеты с печеньем и коньяком и сидел в сторонке, пока вина за то, что он остался жив, жгла его изнутри.

Наигравшись, я садилась на линолеум у дедовых ног и ковыряла алюминиевые прищепки, которыми дед подбирал полы штанин. Я спросила его, почему он так делает, и он ответил, что штаны пачкаются о велосипедную цепь и бабушка потом на него сердится за это. Я снимала прищепки с его штанин и рассматривала их. Они были легкие и похожи на глупых холодных рыб. Одна прищепка была тугая, а вторая слабее. Второй я защемила нос, пока он не побелел. Приехав домой, дед цеплял прищепки за раму велосипеда, который ставил в сарай.

Дед сажал меня в мотоциклетную люльку и увозил на рыбалку. Там мы видели мертвую жабу, от смерти раздутую до размера домашней грелки. Отца мы тоже брали с собой на рыбалку. Он был молодой тогда: у него были черные густые волосы и все зубы были там, где им положено быть. Но ты мне напомни потом, я тебе расскажу о теле отца.

Итак, oтец нашел жабу, раздутую до размеров домашней грелки, поднял ее и окликнул меня. Мы брели по топям Волжской дельты. Все кругом было влажное, и резиновые сапоги вязли в травянистой жиже. Мне было интересно посмотреть на мертвую жабу. И отец поднял ее над головой. Я хотела подойти поближе, но между нами шла протока, которую мне было не перепрыгнуть. Отец посмотрел на жабу, потом на меня и, смеясь, размахнулся и забросил жабу в кусты. Ты спросишь, какая она была, и я отвечу: жаба была серая, мертвая и большая.

Дед брал лопату, и мы шли к забору, где за колодцем была влажная бесхозная земля. Там было самое червивое место, шланг все время подтекал, а тень от соседских тополей не давала просохнуть земле. Дед копал, а я, присев на корточки и заправив полу юбки между ляжками, собирала обрубки червей в маленький пластиковый пузырек от витаминов. Черви корчились, и все думали, что разрубленный надвое и натрое червь обязательно будет жить дальше. Но это неправда. Ты знаешь, что это неправда? Разрубленные черви умирают, вот и все.

Мы шли по деревянному настилу за персиковые и яблочные деревья, где рядом с южной баней было двенадцать дедовых сараев. Дед каждое утро открывал сараи. У него была специальная крепкая веревочка, на которой хранились все ключи от навесных замков. В сараях пахло солью и балыком, пахло бумагой, травой и пылью. В сараях тонкие нитки света ликовали: они тянулись из узких щелей между рассохшимися досками. Крупная серая с черными крапинками соль хранилась у деда в бочке, a в деревянном коробке он хранил палочки-распорки для выпотрошенной мертвой воблы. Все кругом пахло рыбой и остановившимся временем.

В сарае мы брали маленькую самодельную удочку для меня, большую удочку для деда и мешок сетей. У деда была большая деревянная игла, в которую он заправлял безупречно-белую капроновую нить. Этой иглой он чинил сети. Он сидел спиной к саду и лицом к черным зевам сараев на высоком чурбаке и тихо пел, починяя сеть.

Я любила деда, любила стричь в его ушах и носу длинные кучерявые пучки волос. А по вечерам мы ложились на расстеленное на полу красное атласное одеяло и смотрели «Поле чудес» и «Угадай мелодию». Дед любил смеяться над Валдисом Пельшем, которого он называл Ванькой-Встанькой. Дед меня удивлял своей нерасторопностью и жизнью, в которой все было на своих местах. Днем, после тяжелого обеда, он шел в прохладную комнату отдыхать. И тогда нельзя было шуметь в доме. Лучше всего было лежать на полу у дедовой кровати со стальными набалдашниками и слушать, как дед сопит. Дед спал, и светлая клетчатая рубашка шевелилась на его плече. Сквозь закрытые ставни белый луч падал на его расслабленную ладонь, и было слышно, как в вишне у забора верещат две склочные ласточки.

Дед брал две удочки, сети, небольшой брезентовый мешочек с хлебом, бутылек с розовыми червями и алюминиевый ящик с рыбацкими принадлежностями. Сажал меня в люльку своего красного мотоцикла, и мы ехали до паромной переправы.

Бурая вода, растревоженная паромом, бурлила за бортом, и я смотрела в нее так, как будто из нее обязательно должно показаться что-то ценное: большая рыба или тело утопленника.

На маленьком пирсе мы сидели с дедом и ждали клева. Тихое тугое движение голодной рыбки, зацепившей кусочек червяка на крючке, тянуло леску, и тогда я подсекала и вытаскивала серую блестящую воблу или красноперого окунька. Рыба билась у меня в руках, а я ловко доставала из ее липкого вздрагивающего рта тонкий острый крючок.

Поймав рыбу, мы с дедом решали ее судьбу. Если рыба была большая, мы запускали ее в светлое исцарапанное ведро с мутной речной водой. Если же рыба была молодой, мы отпускали ее обратно в реку, чтобы она еще пожила.

К полудню вода в ведре нагревалась, и крупная вобла, уже совсем вялая, погибала от жары. Холодная с металлическим отливом рыба была вся покрыта слизью. Это была холодная слизь, она солоновато пахла кровью и йодом.

Так пахнет стыд. Так пахнет мой стыд. У всех свой стыд, мой пахнет так: розовой рыбьей кровью, йодом и сушеными яблоками. Теперь я тебя спрошу, чем пахнет твой? В оранжевой темноте летней кухни на заправленной аккуратным зеленым покрывалом софе я показывала соседской девочке Насте, что у меня между ног. Мы были одинаковые дети. Худые, веселые, в белых трикотажных трусах. Только у меня между ног была дыра. И она постоянно текла и требовала заполнения. Она была как исцарапанное, наполненное мутной речной водой ведро. Пахлa солью, и соль блестела на серых рыбьих боках. Рыба гирляндой светилась в жарком тугом воздухе летней кухни. Рыбьи нутра, раздвинутые дедовыми палочками, были еще свежие и розовые, как моя детская вульва.

Настя смотрела в меня не отрывая взгляда. Я не сняла трусы до конца, просто приподняла зад, стащила трусы до колен и села, раздвинув ноги, насколько могла. Настя смотрела внутрь меня, и само пылкое чувство восторга от возможности показать себя возбуждало меня, пятилетнюю. Я так показывала себя девочкам из детского сада, и девочки тоже давали себя посмотреть. Одна из них дала потрогать себя между ног: она была розовая и кисло пахла, волнуя меня.

Закатные густые лучи, попадавшие сквозь занавески в летнюю кухню, становились твердыми нежными щупальцами. Они безудержно ласкали мое тело.

Потом Настя сказала, что хочет поиграть в семью. Она приблизилась к моему лицу и всем своим телом навалилась на меня. Я смотрела в ее глаза, и ее смуглое лицо было спокойным. Таким спокойным бывает лицо человека, который долгие часы работает над тем, что делает безупречно.

Густой кислый запах был везде. Я была этим запахом, и было сладко себя им ощущать. Было жарко от ее тела. Было жарко от близости тела. Все пространство превратилось в телесную близость. И моим детским телом оказался весь мир.

Отец шел, чтобы позвать нас есть рыбный пирог. Пирог из той самой щуки, что дед, пока мы спали с утра, поднял своей сетью. Он привез ее еще живую, всю в темных обрывках водорослей и слизи. Отец шел по палым запревшим яблокам, мимо нечаянной стопой убитых лягушек, мимо тыквенной грядки в августовском закате. Он шел по клеверу и зрелому мясистому подорожнику. Все под его ногой сжималось, а когда он поднимал ногу, расправлялось и принимало исходный вид. Расслабившись от предчувствия ночной росы, зелень шелестела и скрежетала под его стопой.

Все кругом было зеленое. Все кругом было золотое. Я была золотом. Я не слышала его шагов. Не слышала и скрипа приоткрывшейся двери. Над Настиным плечом я увидела голову отца, который сказал, что пора есть пирог. Он смотрел куда-то поверх наших голов. Настя отодвинулась от меня. Белоснежная майка, задравшаяся во время возни, опала и закрыла ее тугой детский живот.

Отец ждал нас в дверях летней кухни. Пальцами он перебирал плешивую бахрому занавески. Мы поднялись с покрывала и поправили свои белые майки, я натянула трусы. Мы пошли в сторону сада, там стоял стол, за которым все собрались, чтобы есть пирог. Отец был весел, он показал нам миску ежа, из которой тот растащил все косточки и алые раковые панцири. А потом показал и самого ежа, который пересекал дальнюю земляничную грядку.

Мы ждали ночи, чтобы послушать стрекот сверчков и стук ежовьих коготков по выкрашенным масляной краской доскам крыльца. Мы ждали ночи, и мой стыд был горьким, как янтарная щучья икра.

Теперь мы лежали в кухне на полу, и подмышка Лизы пахла белесыми волосами. Я не была пятилетней девочкой, и отец не был молодым тридцатилетним мужчиной. Все было по-другому. Oн был не по годам старым и серым, его твердая коричневая в молодости голова теперь была похожа на ошметок намокшей упаковочной бумаги. Симметрия его лица поплыла, а в не поднимавшемся во время улыбки уголке рта скапливалась и сохла белая слюна.

Свет был слишком большой. Он проникал в кухню сквозь прозрачный тюль и заливал собой все: газовую плиту, хилый стол, покрытый истертой клеенкой, стиральную машину. Свет опадал и на пол, на котором мы маялись от утреннего возбуждения. Пахло пыльным ковром и жирным налетом на боковой стенке холодильника.

На кончике ее носа кожа порозовела от вчерашнего солнца. Она провела тыльной стороной ладони по моим губам, и я почувствовала запах краски. Он смешался с запахом пота, пыли и жира. Время тянулось, и не хотелось вставать. Не хотелось ничего, что прервало бы эту немую возню.

Но утро шло, отец проснулся в соседней комнате и включил телевизор. Телевизор завопил и съел тишину вокруг. Свет качнулся и изменил природу и плотность.

В маленьких съемных квартирах, в которых жил отец, не было личных границ. Защелки на дверях в ванной комнате не работают, потому что двери разбухают от влаги и не закрываются до конца. Нужно иметь специальную тряпку, повязанную на ручку двери, чтобы запирать дверь, заходя помыться или сходить в туалет. В таких квартирах все живут вперемежку. Чужие друг другу люди сходятся в таких домах, чтобы жить совместную вынужденную жизнь. Мой отец так сошелся с одной женщиной: не от любви, а для удобства и от безнадеги. У каждого мужика должна была быть женщина, которая ждет, готовит и стирает, а еще удовлетворяет половую потребность. Вместе они сняли однокомнатную квартиру и жили там, когда он приезжал из рейса. На некоторое время там поселилась и я. А когда приехала Лиза, то место нашлось и ей тоже. Мы жили вчетвером: незнакомые друг другу люди и трехцветная худая кошка.

Я сказала Лизе, что отец проснулся, и попросила ее отодвинуться от меня, чтобы он не видел нашей близости. Лиза ответила, что можно еще немного полежать так, ведь он смотрит там телевизор. Но отец уже вошел в кухню. Сквозь вопли телевизора мы не слышали, как он встал с дивана и быстро прошагал по нарезанному кусками и сложенному в виде дорожки паласу.

Отец остановился в дверном проеме и смотрел на наш краткий поцелуй. Он смотрел как бы сквозь него. Как будто за нашими головами, губами, носами, волосами было нечто, притягивающее его взгляд. Я видела его блестящие глаза под нависшими веками. Одна бровь была опущена, как и неподвижный уголок рта. Я отодвинулась от Лизы и улыбнулась ему. Отец сказал, чтобы я сварила ему яйца и заварила кофе.

Я поднялась, надела лежавшие на покрытом вязаным чехлом табурете шорты. Все вокруг было холодным, и не было возможности дышать. Взглядом я показал Лизе, чтобы она собрала нашу постель. Но Лиза не понимала моего взгляда. Она лежала и снизу-вверх игриво смотрела на меня своими серыми холодными глазами. Отец ей не нравился. Отцу она была безразлична. Она просто была еще одним ртом, который хотел есть то, что мы покупали на заработанные им деньги.

Иногда отец что-то спрашивал у Лизы. О том, почему она обрилась налысо, и о том, на что живут художники. Она отвечала без охоты. Для нее он был работягой и дураком. Когда Лиза рисовала, он заглядывал в ее работу и, щелкнув языком, говорил, что у нее похоже получается. Отец просил нарисовать его Братана, но Лиза не рисовала на заказ. Она занималась искусством.

Мне было стыдно за Лизу перед отцом. За ее невнимательность. За то, что она не хотела приложить усилий и быть удобной и понятной взрослому человеку. Мне было стыдно за отца перед Лизой. Стыдно за его прямоту и косность, за неотесанность. Он был похож на старого, изъеденного болезнями и клещами енота. Он плохо умел рассказать, что чувствует.

Мне всегда было стыдно за отца.

4

Когда я говорю «чужие люди», я ведь совсем не обманываю тебя. Отец был мне совершенно чужим человеком, чужим по-настоящему. Он был один, как валун на дороге. Ты можешь валун увидеть. Можешь его погладить. Но сказать ему ничего не можешь, а если скажешь, он тебя услышит, но не ответит.

Мир кругом безответен, я к этому привыкла. Мир – это каменный сад. Отдельность отца разочаровала меня. Он меня разочаровал. Но при этом очаровал своей отдельностью.

Это было тяжелое лето 2010 года. Он встретил меня на вокзальной площади во Владимире. Я его сразу узнала. Последний раз я видела его в 2000 году на вокзале в Астрахани. Он пришел за минуту до отправления нашего поезда, хотя обещал отвезти нас с матерью на вокзал. Мать нервно курила у вагона, когда он шел к ней. Я видела его из окна поезда. Светило едкое астраханское солнце: оно прижимало к земле все живое, а мертвое оно делало еще более мертвым. Мать стояла в этом солнце. Ее кожа золотилась от загара. Отец подошел на полусогнутых ногах, блаженно улыбаясь. Он принес сверток каких-то нелепых сластей и вязанку сушеной воблы.

Он был весь разрушен. Его тело жило своей медленной жизнью, и лицо как будто спало и одновременно проснулось в другом, невидимом нам мире. То лето было его не первым героиновым летом. Я не знаю, когда он совсем перестал колоться, с того дня не видела его десять лет. Возможно, он перестал принимать героин, когда его дворовый друг, с которым он его покупал и ставил, умер страшной смертью. Никто мне не говорил, от чего он умер. Просто умер, вот и все.

Отец принимал наркотики всегда. Когда матери не было дома, он закрывал дверь на полотенце, чтобы четырехлетняя я не чувствовала запах химки – вываренной на растворителе травы конопли. Но я все равно его чувствовала, я смотрела кассеты на ворованном видике. У меня была кассета про двух псов и сиамскую кошку, которые говорили человеческими голосами. Обкуренного отца и его друзей это смешило. Это смешило и меня, я хотела угодить взрослым своей проницательностью.

Ранним мутным утром отец стоял на площади Владимирского вокзала. Все кругом было серое. Горели леса, густой тяжелый дым стоял в безветрии. Отец стоял в полурасстегнутой рубашке с коротким рукавом, хлопковых шароварах и черных шлепках на босу ногу. В руке он держал завязанный узлом небольшой пластиковый пакет. Его темный лоб бликовал на еле пробивающемся сквозь дым солнце.

Я должна рассказать о теле отца, я не забываю, просто еще не время.

Я подошла к нему, он обнял меня скупыми руками. Он посмотрел на меня так, как смотрят на своих взрослых детей родители, которые не знали и не видели их, пока те росли. Он двумя руками взял меня за плечи и, постаравшись быть приветливым, удивился тому, какая я большая. Мне было двадцать лет. Я не была большой, я была взрослой.

Он спросил меня, голодна ли я. Мы пошли в привокзальное кафе и заказали яичницу с жидким желтком, помидорный салат и два стаканчика кофе. Коричневые жирные гранулы растворимого кофе налипли на стенку пластикового стаканчика, и я все никак не могла отскрести их нелепой белой палочкой. Это было поводом для молчания. Я не знала, что сказать отцу, и он молча дул на кофе, чтобы остудить его. Он всегда остужал горячие напитки, чтобы пить их еле теплыми. Я узнала в этом себя саму.

Наша схожесть с ним была очевидна. Я была неуклюжей, немного косолапой двадцатилетней девушкой. Его походка была такой же комковатой. Я смотрела в его глаза, и он смотрел на меня моими постаревшими и выжженными временем глазами. Его рот был как мой, только без зубов. Он не перестал быть моим отцом за эти десять лет, что мы не видели друг друга. Он имел свое отдельное бытие долго, но материал, из которого он состоял, был идентичен моему. Сегодня утром я посмотрела на себя в зеркало и увидела, как мои веки постепенно стали опускаться. Они похожи на натруженную парусину. Мои впалые глаза стали еще ближе к тем глазам, что я увидела тогда в привокзальном кафе во Владимире.

Когда мы допили кофе, я спросила, где его машина, и он по-стариковски скуксился, сказав, что большие машины не пускают в город. Братан стоит на специальной дальнобойной стоянке за объездной дорогой. Он сказал, что нам нужно купить фотоаппарат. Все кругом было затянуто сухим дымом. Центральная Россия истлевала и отдавала воздуху некрасивую удушливую завесу.

Мы вышли из кафе и закурили. Я не понимала, зачем нам фотоаппарат, но мне было неудобно спросить. Отец поймал тачку, и мы поехали в «Эльдорадо». Странное дело, я все время об этом думаю и все не могу об этом надуматься. В мире есть много мест, и они всегда там, где мы их оставляем. Там может все измениться, сломаться, но я тебе точно говорю – место остается. Когда мы оттуда уходим, оно остается, а когда приходим, оно все еще там. Все может измениться так, что ты не сможешь попасть в это место – например, им кто-то завладеет и огородит. Но еще страшнее то, что ты не сможешь в это место вернуться, потому что умрешь. А смерть, ты же знаешь, – это когда все остается, кроме тебя. И оно длится в будущее без боли. С великим безразличием места.

Супермаркет электротехники «Эльдорадо» до сих пор там, где он был. Он такой, ну ты знаешь, немного тусклый супермаркет дешевых вещей. О том, что он по-прежнему там, я узнала, когда весной мы с моей женой были во Владимире и ждали, пока откроется пиццерия. Было мартовское утро и капель. На припеке было жарко, а в тени еще холодно. Я смотрела, как на асфальте ширится черная мокрая лужа от тающего снега. Все сверкало, была весна. Я подняла голову, чтобы осмотреться, и увидела этот жухлый супермаркет. Тот самый супермаркет, где мы с отцом купили маленький черный Olimpus за две тысячи пятьсот рублей и карту памяти к нему. Меня тогда удивило, что карта памяти стоит как половина самого фотоаппарата.

Отец молча отдал мне пакет с фотоаппаратом и посмотрел на мою одежду. Я стояла в плотных джинсах и кроссовках. Так не пойдет, сказал отец, на улице жара, а чем ближе к Астрахани, тем сильнее палит солнце. Он снова поймал тачку, и мы поехали на рынок.

Я приехала к отцу, потому что мне нужно было его увидеть. Мать говорила, что отец распиздяй, и попрекала меня тем, что я на него похожа. Я всегда думала, что отец больше похож не на отца, а на брата. Но отец был чужим мужчиной, с которым я должна была сесть на фуру и поехать: не потому, что я так хотела, а потому, что он так решил. Теперь я все делала так, как он решил: я должна была вставить в фотоаппарат карту памяти и сфотографировать его у памятника Андрею Рублеву. После этого я сама должна была встать у памятника Рублеву и улыбаться, пока отец делал снимок.

На этой фотографии я стою в коротких белых шортах с зеленым гавайским принтом. Эти шорты купил мне отец на владимирском рынке. Он долго шел вдоль прилавков, заваленных дешевым, ядовито пахнущим трикотажем, пока наконец не остановился напротив одного из киосков. Я остановилась рядом с ним, к нам тут же подошла жилистая продавщица в розовой кепке с мелкими блеклыми стразами, она по велению отца взяла деревянную палку с крюком и достала сверху пачку разноцветных шортов. Все шорты казались мне пошлыми, но отец настоял на том, чтобы я обязательно выбрала какие-нибудь из предложенных. На фоне розовых, фиолетовых и сине-оранжевых расцветок бело-зеленые показались мне более сдержанными, и я выбрала их. Отец достал из нагрудного кармана пачку мягких от пота купюр и заплатил двести пятьдесят рублей.

Я тут же должна была снять плотные джинсы и надеть свои новые шорты. Отец настаивал, и я сделала это за деревянным прилавком, заваленным футболками с Путиным и наивными приколами про пиво и русский характер. Отец увидел футболку с небрежно нанесенным принтом, на котором Путин оседлал медведя и с винтовкой наперевес двигался прямо на нас по бурелому. Футболка позабавила отца. Он ткнул в нее своим крепким пальцем, и я увидела, что каждый его ноготь оторочен темной линией въевшегося мазута. Весь его кожный рельеф был забит мазутом. Его одежда пахла соляркой, а на рубахе и шортах виднелись белые шершавые разводы. Это была соль от пота. Тело отца было как тусклый солончак: тугое, покрытое шрамами, солью и мазутом. Оно состарилось преждевременно. Отец захохотал от прочитанной им шутки на одной из футболок – и я увидела, как у впалых глаз образовались глубокие рытвины морщин. Рот его был темный, у отца практически не было зубов.

Стоя на истоптанной картонке, я увидела, что отец необратимо старый. Он не был похож на сорокатрехлетнего мужчину, он был похож на семидесятилетнего старика. В нем все было тяжелое. Он был похож на убитое молнией старое дерево, лежащее поперек дороги. Мой взгляд тянулся к нему и одновременно старался его избежать.

В узком проходе между рыночным прилавком и пластиковым стулом я чувствовала, как от жары и дыма все тело отекло и стало липким. Надев шорты, я почувствовала себя неприлично голой среди синтетических гор дешевого тряпья. Отец смеялся, он велел мне идти за ним, и я пошла, положив в пакет из «Эльдорадо» свои джинсы и чувствуя, как влажные ляжки трутся друг об друга.

5

Помню тусклую бесконечную степь, a eще влажную дельту Волги и мутный желтый Бахтемир. Вода Бахтемира знаешь какая была? Она была плотная, как ткань от взбитого со дна ила. Паромы шли, лодки шли. Рыба шла и била по дну. Тихий, желтый Бахтемир шел в Каспийское море.

Я вошла в реку у пирса, зажала нос пальцами, закрыла глаза и легла на эту желтую воду. Знаешь, что я услышала? Я услышала, как по илистому дну вода идет. Вода была больше, чем все, и скрежетала, как старая неистовая цепь. Мне стало страшно. Я встала, осколок черной ракушки царапнул мне ступню. От воды, попавшей в глаза, все стало мутным, как перламутровое нутро мидии. Солнце билось в воду, но вода забирала весь свет и тепло. Дно было холодным. На выцветшие волоски на руках налипли бежевые песчинки и темные речные травки, откуда-то повеяло тухлыми водорослями.

Я больше не знаю ничего о тех краях. Знаю только, что они плодородны. Черная медведка губит куст «бычьего сердца». Ночью в прохладной росе лопается сладкий абрикос от собственного избытка. Все набухает в этой влаге. Ранка от ракушки долго заживала и гноилась. Волосы нужно было туго заплетать в косу, чтобы они не зацепились за корягу и в них не запутались водоросли.

Однажды дед сетью притянул куст чилимов и дал мне коричневых колючих орехов. Мы их не ели, дед приносил их, как маленькие сувениры с рыбалки. Влажный чилим блестел, как голова дикого жука, а подсыхая, становился как плотная кожа. Тоскливо пах илом и кололся. Ракушки были ломкие. После схода воды берег оголился, и весь он был в белых, сереньких и голубых глазочках мертвых раковин. Я шла по песку и собирала их – конусовидные и гребешки – в один плотный целлофановый пакет. Собрав, зацепила за пояс свой мешок, села к деду на мотоцикл, обняла его за талию и услышала, как мои ракушки хрустят между нами. Вернулись домой, высыпали осколки моих ракушек на пол курятника, чтобы рыжие и белые несушки поклевали их. Осколки были голубые и нежные, как тонкий лунный камень, но их голубизна быстро утонула в густом птичьем помете.

Больше я и не помню ничего. Написала своему знакомому из книжного магазина «Фаланстер», чтобы он посмотрел, что у них там есть про Астрахань. Он для меня нашел справочник «Устная речь астраханцев: лексика, обороты речи, пословицы, тексты». Она настолько старая, что продавцы на корешок наклеили бумажный скотч и синей ручкой написали заголовок книги, a когда мне продавали, извинились за такой вид. Но мне главное буквы.

Отец тоже говорил, что ему главное, чтобы буквы были перед глазами. Каждое утро он тормозил фуру у газетного киоска и покупал себе свежие газеты: «Аргументы и факты», «Экспресс-газету» и обязательно местную газету, например «Волгоградскую правду».

Газеты он читал после обеда, лежа в спальнике и пожевывая замусоленную спичку. Он читал их во время обеда, раскрыв на руле, изучая страницу за страницей. Я не знаю, что он там понимал, ведь во время чтения он одновременно ел и слушал радио или кассету с песнями Михаила Круга. За время работы дальнобойщиком он практически потерял слух на левом ухе, поэтому радио он слушал на полной мощности, чтобы расслышать каждое слово и чтобы усмехнуться каждой остроте радиоведущих.

Я рассматривала отца, совершенно чужого для меня человека. Смотрела, как он ел и спал, пыталась вместить в себя его образ, чтобы понять, кто он и как так вышло, что он мой отец. Но у меня ничего не получалось, отец не вмещался, от него становилось тяжело и непонятно внутри.

Как бывший потребитель героина, отец устраивал себе каникулы. В такие дни он обычно никуда не ходил, а просто закрывался в квартире или садился в компании других дальнобойщиков и быстро напивался. Те знали его привычку и привозили его домой на его же серой «девятке», заносили в квартиру втроем. В эти моменты его маленькое крепкое тело становилось тяжелым, и три здоровых мужика с горем пополам поднимали отца с топчана, грузили на заднее сиденье и караваном из трех машин везли домой. У подъезда они выгружали его и втроем вносили на пятый этаж. Дома немного протрезвевший отец бродил по квартире, как медведь-шатун. Иногда он падал, спотыкаясь о ковер, громко матерился и вставал. Набродившись, отец засыпал и всю ночь кричал во сне. Я не знаю, что ему снилось, он вскрикивал и скулил, как старая измученная собака.

Наутро он просыпался абсолютно свежим. Как будто внутри него была черная пасть, которая вчера получила то, что ей было нужно, и закрывалась, не оставив ни шва. Утром отец спокойно шел за пивом, и весь день проводил лежа на диване у телевизора. На обед он ел жирный суп, запивая его кислым кефиром. На диване он дремал, одной рукой покручивая волосы у пупка, а другой охраняя пульт от телевизора. Телевизор все время орал, и я несколько раз, когда отец начинал храпеть, пыталась подкрутить громкость. Как только громкость снижалась, он открывал глаза и, повернувшись здоровым ухом, просил меня не выключать телик.

Вечером, когда перегар от водки и утреннего опохмела рассасывался, отец садился на маленькую машину, так он называл свою «девятку», и ехал провожать день на набережную Волги. Он шел сквозь разодетую толпу так, как будто был рыбой, плывущей в камышах. Толпа была неживой и непонятной ему, но он знал, как ее преодолеть. Подойдя к поющим фонтанам, он долго смотрел на фиолетовую подсветку и, кряхтя, пританцовывал в такт пластиковой музыке. Фонтан его не удивлял, но радовал своей веселостью.

Я все думала, для кого администрация города ставит эти бутафорские украшения: скудные музыкальные фонтаны и небольшие скульптуры дам с собачками и толстяков на скамейках с вытертыми до блеска животами. В Нижнем Новгороде на Покровке стоит скульптура козы-дерезы, ее отшлифованная спина светится на солнце. Каждый норовит посадить на нее ребенка или забраться сам. Фонтан по кругу воспроизводил аранжировку песни «It’s a beautiful life» Ace Of Base, но в шуме падающей воды и разговорах был слышен только писк высоких нот. Фонтан был создан для развлечения и, хотя был несуразным, он одним своим наличием обязывал чувствовать радость. И отец веселился. Люди кругом веселились и фотографировали поющий фонтан на смартфоны.

Отец спросил меня, взяла ли я фотоаппарат, и я ответила, что не взяла. Эх, ну ты даешь, разочарованно вздохнул отец. Так бы сфотографировали фонтан. Я достала из кармана небольшую кнопочную Nokia с фотоаппаратом и сказала, что могу сфотографировать его на телефон, а потом перенести снимок в компьютер или напечатать, если нужно. Отец обрадовался и тут же встал у фонтана. Я открыла камеру в телефоне и посмотрела на экран. В черной синеве астраханской ночи сияло фиолетовое пятно. Сбоку от фиолетовой вспышки можно было разглядеть очертание отцовской серой рубашки и силуэт его круглой коричневой головы. Блик от диодных фонарей на его лбу тоже было видно. Но сам снимок не получался, в нем не было радости. Я зафиксировала картинку и подошла к отцу. Ничего не получается, сказала я, слишком темно, и камера в телефоне очень слабая. Отец посмотрел на снимок и тут же рассмеялся от его нелепости. В его смехе я услышала разочарование от упущенной возможности. Ну ничего, сказал отец, в следующий раз не забудь, будем фотографироваться у фонтана.

У палатки для стрельбы он заплатил мальчишке стольник и взял у него винтовку. Покряхтев, он прицелился и выбил три банки из пяти. Тупые металлические пульки стукнули о бока пустых банок, и отец с ликованием поднял кулаки к небу и, потрясая ими, завопил. Мальчишка у тира оценил отцовскую стрельбу и выдал ему маленький брелок с Микки-Маусом. Отец покрутил брелок в руках и отдал его мне. Я со стыдом и жалостью приняла его трофей. Он не умел обращаться со мной как со взрослой, в его понимании я была маленькой девочкой. В палатке с мороженым он купил мне пломбир в вафельном стаканчике и две бутылки пива – себе и мне. Я смотрела на него и пыталась понять, как он – тот, кто он есть, – чувствует мое присутствие рядом. Волга шла медленно, под вечер она стала эмалевая и глухая. Я прицепила брелок к ключам, и из него тут же полез поролон. Мне стало еще тяжелее. Все, что делал отец, все, что он говорил и добывал, было как этот жалкий синтетический брелок. Мы молча допили пиво, и отец позвонил своему другу Коляну, чтобы тот увез нас домой на «девятке».

Отец любил рассказывать, как в самом начале его дальнобойной работы он несколько раз ездил на Питер. Там он успел съездить в Петергоф и сфотографироваться с актрисой, изображавшей придворную даму, и высоким актером с искусственными усами как у Петра I. На этой фотографии он стоит на фоне фонтана и одной рукой касается кончика белоснежной атласной перчатки на руке дамы, а другой – придерживает рукоять трости Петра Великого. На отце чистая выглаженная футболка песочного цвета и свежие льняные брюки, из нагрудного кармана на замочке выглядывает пачка красного BOND, по фактуре кармана понятно, что вместе с сигаретами отец хранит скрученную пачку денег. Это все, что у него есть: чужая фура на стоянке у объездного шоссе и пачка денег на рейс. Видно, как одежда хранит следы заломов. Он вез этот комплект в шкафчике под спальником из Астрахани в Петербург, чтобы надеть его в выходной и посмотреть нарядный дворец. Для фото он улыбается, и я вижу на его лице гордость. Все вокруг него драгоценное и торжественное. Отцовское тело, врезанное в этот контекст, выглядит скорее как поломка. Он – работник сцены, скоро занавес поднимут и напудренная дама со своим спутником будут жить жизнью придворной элиты, чтобы другие смотрели на красоту и чувствовали гордость за причастность к этой роскоши. Отец сказал, что заплатил сто рублей, чтобы получить это фото, и накинул полтинник сверху, чтобы получить дубликат. Обе фотографии он подарил своей матери, моей бабке, на память.

Отец сказал, что раньше имел привычку устраивать каникулы во время долгих простоев в степи. Такие бывали и при мне. За трубой под Капустиным Яром мы стояли почти неделю, а на Рыбинском водохранилище остались на три дня. Отец рассказывал, что ходит в рейсы один, чтобы сберечь больше денег. На партнера нужно тратить – кормить его, платить ему, а толку от него только то, что он может охранять фуру, пока спишь.

Лет пять назад отец напился до полусмерти, пока стоял в очереди на догрузку под Волгоградом. Напился и проснулся на обочине. Ни фуры, ни документов. В одних шортах и полиуретановых тапках. Фура никогда не была его, и, чтобы ее выкупить, нужно было пятьсот тысяч, а где их взять, если тягач одной солярки жрет на пятнадцать тысяч в одну сторону. А на волгоградской дороге вечно теряешь подвеску.

Он пошел на стоянку. Там поговорил с мужиками. Они подбросили его до соседней стоянки. Фура – не иголка в стоге сена, если фуру украли, ты найдешь ее при любых обстоятельствах. Фура большая, медленная, и дорог, по которым ее можно вести, не так много. К полудню отец нашел стоянку, на которой стоял его МАЗ. Груз был на месте, все было на месте, только отец пока всем этим не владел. Он нашел людей, которые украли его машину, и поговорил с ними. Что-то помогло отцу вернуть машину и груз. Наверное, блатное прошлое, язык которого он помнил хорошо. Больше он не пил в дороге, если шел один, только дома и после выгрузки.

6

Разве знает земля письмена зерен, которые бросает в нее пахарь?

Велимир Хлебников

И когда у дома полисмен,

Скот мрет, молоко киснет…

«Каспийский груз»

Отец любил песни Михаила Круга. Он любил их, как некоторые женщины любят аферистов. Раздетая до нитки женщина из последних сил будет отрицать, что ее обманули. Она будет верить в подаренный ей миф и надеяться на счастливый исход. Отец жил по принципам, предложенным Кругом, еще и потому, что они полностью совпадали с его представлениями о том, как устроен мир.

Хлебников писал: «Говорят, что творцами песен труда могут быть лишь люди, работающие у станка. Так ли это? Не есть ли природа песни в уходе от себя, от своей бытовой оси? Песня ни есть ли бегство от себя?.. Без бегства от себя не будет пространства для бегу. Вдохновение всегда изменяло происхождению певца. Средневековые рыцари воспевают диких пастухов, лорд Байрон – морских разбойников, сын царя Будда прославляет нищету. Напротив, судившийся за кражу Шекспир говорит языком королей, так же как и сын скромного мещанина Гете, и их творчество посвящено придворной жизни. Никогда не знавшие войны тундры Печорского края хранят былины о Владимире и его богатырях, давно забытые на Днепре». Продолжая его мысль, скажу: Михаил Круг, Владимир Высоцкий и Александр Розенбаум не сидели в тюрьме, Шило из «Кровостока» не был головорезом и киллером, а парни из группы «Каспийский груз» не убивали людей и не торговали наркотиками.

Природа времени такова, что оно заканчивается, а люди остаются жить сами по себе, заброшенные в будущее. Так жила моя мать после увольнения. Oна двадцать пять лет проработала на заводе и, переехав в другой город, оказалась беспомощной и ненужной этому времени и месту. Завод отработал как материал и ее, и ее молодость, не научив жить в будущем, и она сама, будучи завороженной своей молодостью и силой, как бы осталась там, в прошлом, ненужная сама себе.

Приведу другой пример. Помнишь картину Франциско Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына»? Ее часто сравнивают с одноименной картиной Рубенса, но Сатурн Рубенса спокоен, он вдумчиво впивается в живот младенца. Так едят пожилые люди, неторопливо и сосредоточенно. Сатурн Гойи безумен, видишь, какие у него глаза? Они блестят в темноте. Он начинает с головы, и мы видим, как в его руке повисло обезглавленное тело. Это и есть историческая эпоха. Она ест тебя с головы, потому что по лицу можно узнать человека. Сатурн глотает голову, чтобы все индивидуальные черты стерлись. Время стирает различия. Даже половые, на картине Гойи его сын болтается к нам спиной, мы видим белое полнокровное тело, но не знаем, принадлежит оно мужчине или женщине. А Сатурн, долговязый обезумевший старик, больше похож на лешего или демона, он выступает из темноты. Когда я смотрю на эту картину, я слышу хруст костей и звук рвущегося мяса. Еще я слышу страшный вой. Сатурн издает звук, он стенает, как привидение из старого замка, и скулит как больной пес, он рычит и чавкает. Когда я смотрю на эту картину, он выступает на меня, и его живописное тело становится реальным и ощутимым. Я знаю, что это я болтаюсь в его жилистых исковерканных руках.

В школе на уроке биологии мы играли в мультфильм. На уголке тетрадного листа я рисовала схематичную фигуру человека, на следующей странице человек менял позу. Можно было закрутить угол листа на карандаш и двигать им, меняя позы своего героя. Те, кто лучше умели рисовать, изображали не две и не три позиции, а целый меняющийся мир. В этом мире бежала собака, рос цветок, человек ложился спать, разбивалась бутылка. Движение, развитие и разрушение зависели от скорости перелистывания, иногда страницы прилипали одна к другой и фазы пропадали, и это уже было похоже на эффект монтажа. Можно было медленно растить цветок, причем такое замедление соответствовало идее цветка: никто не может видеть, как растет цветок, он растет незаметно. Будучи пионером, отец высадил аллею тополей за нашим домом. Саженцы выросли в высокие деревья и по утрам давали много тени. Но я никогда не понимала, как растет дерево, если никто не может заметить его рост. Может быть, рост незаметен оттого, что дерево на ветру, солнце и жаре все время шевелит ветками и листьями, отвлекая человеческий глаз от собственного роста? В жизни мы видим, как все, что падает, падает быстро, а разрушается еще незаметнее. В этой игре можно было замедлить то, что происходит слишком быстро: упавшая бутылка могла медленно распадаться на осколки. В этой игре в мультфильм можно было сделать доступным и обратимым любой процесс.

Но я хочу сказать тебе вот о чем. Рука, которая управляет скоростью смены фаз, двигается быстро, и с каждым разом она ускоряется. Так работает время. В восьмидесятых годах зревшая в советских лагерях система понятий и иерархий выплеснулась за ее пределы и стала выполнять роль ослабевшей власти. Когда что-то происходит и ты в этом происходящем занимаешь не самое последнее место, кажется, что это навсегда. Так устроен человек, у которого есть хоть немного власти. Не важно, каким путем эта власть досталась. Но время несется, и, похоже, оно ускоряется с каждым своим шагом. Блатные царили недолго. На их место пришли новые преступники. Пасть времени замкнулась, кто-то остался лежать в нарядных гробах на кладбищах. Кто-то выпрыгнул и начал жить в будущем. Мой отец выскочил. Он уехал из Усть-Илимска в 1999 году, потому что на него хотели повесить уголовное дело. Я не знаю, правда ли это, но мать так сказала: он уснул в какой-то квартире во время пьянки, а проснулся в участке, где его пытали. Из той квартиры вынесли все, что можно было вынести, и он с одним пакетом, в котором лежала зубная щетка и сменное белье, сбежал в Астрахань. О том, как отец попал в Усть-Илимск, я тебе расскажу, как подвернется повод.

Но сейчас про блатных.

В бандитской иерархии он занимал место мужика. Таких, как он, было много: таксисты, работяги, те, кто сидел недолго и не мыслил блатной образ жизни как основной сценарий. У отца была машина, она его кормила и была смыслом жизни. Водить его учил дед, в Трудфронте он посадил отца за руль трактора и показал, как он заводится. Лет в двенадцать на каникулах отец угнал у деда трактор и его выпороли кожаным ремнем со звездой. В армии отец служил в Монголии, там он водил самосвал и ездил через пустыню по триста километров, чтобы добыть самогон во время сухого закона. За это отца ценили. Он был человеком коллектива, во всем коллективу угождал, и доставка самогона не была исключением. Он умел договариваться и умел выживать. Мать говорила, что в Усть-Илимске его знает каждая собака. Это так, нас знали все: с нами здоровались на улице, а в очередях замолкали, когда мать приходила стоять за дефицитными неваляшками. Помнишь неваляшек? У меня было две, маленькая и большая, алая и голубая, когда они качались, издавали странный металлический звук. Такой звук должен был забавлять и веселить.

Отец был мужиком в блатной иерархии, по крайней мере так принято было считать. Но я уже сама не верю в это. После освобождения из тюрьмы он вернулся домой, но дома не ночевал. Мать говорила, что под утро он приходил, чтобы оставить деньги и вещи. На балконе и в прихожей нашей квартиры хранились ящики с водкой и сигаретами. На трельяже он оставлял пачки денег, правда, тратить их было особенно не на что: за всем нужно было стоять в очередях. Когда в город стали завозить видеомагнитофоны и импортные телевизоры, отец принес в старом покрывале цветной телевизор LG. Потом появился видик и приставка Dendy.

У меня была игрушечная коляска для куклы и красивая миниатюрная дубленка. Соседские девочки не любили меня за это и называли богачкой. А мне было стыдно за то, что у меня что-то есть, а у других нет. Их злость, возможно, была не только их злостью. Это была злость их родителей на то, кем был мой отец. Их родители были честными врачами и заводчанами. Мой отец был преступником, в нашем праздном доме не переводились деньги, и это было несправедливо. Соседские девочки подошли ко мне на улице и попросили заглянуть в мою коляску. В ней лежала нарядная кукла. Они переглянулись и ласково попросили покатать куклу Машу, а я, рассчитывая на их дружбу, передала поручень коляски одной из них. Тогда девочки, хохоча как малолетние фурии, покатили коляску вниз по дороге. На выбоинах в асфальте белые каучуковые колеса подпрыгивали, и было слышно, как кукла Маша скачет внутри. Они бежали в тихом светлом дне по дороге вниз и хохотали. Ощутив разочарование, я села на скамью под тополем, мне не было жалко для них своих игрушек. Мне было жалко куклу Машу, пострадавшую от их ненависти.

Зимой 1994 года мать пришла за мной в сад. Она не торопила меня и не была встревоженна, все делала, как и прежде, спокойно и строго. Подала мне колготки и рейтузы, оправила задравшуюся фланелевую юбку, повязала косынку и туго затянула шапку из кроличьего пуха перед тем, как мы вышли в мороз. У ворот детского сада нас ждал милицейский «бобик». Мать сказала, чтобы я ничего не говорила ментам, потому что они хотят посадить отца. Из «бобика» вышел толстый мент, он подхватил меня и посадил в багажник, туда же забралась и мать. В перегородке между салоном и арестантским отсеком была небольшая решетка, через которую толстый мент подмигнул мне и спросил, не боюсь ли я его. Не боюсь, ответила я. Мать усадила меня на скамеечку, обитую кожзамом, и мы поехали домой. Сквозь решетку в двери я видела верхушки покрытых инеем тополей. Они сверкали, как драгоценные камни в черной ночи. Все вокруг было казенное, и на фоне белоснежных сугробов скупость этой казенщины выделялась и жгла глаза.

У подъезда нас уже ждали, чтобы провести обыск. Мать говорила потом, что искали они наркотики, деньги и золото. Техника их мало интересовала, она тогда у всех была ворованная и без документов. Меня усадили на кресло у журнального столика, и мать сказала, чтобы я сама сняла шубу и рейтузы. Она же ходила по пятам за толстым ментом и комментировала его действия. Мать не боялась и не тревожилась. Может быть, ей не было страшно, потому что она знала, что отец обязательно выкрутится. Она выглядела спокойной еще и оттого, что злилась на отца за то, что он не додумался проверить подкладку ворованной шапки, которую приметила на рынке бывшая владелица.

Красивая новая формовка из норки очень шла матери. Она носила ее с блестящим люрексовым шарфиком. Но в тот день, выбирая у прилавка говяжий язык, она почувствовала какую-то суету за спиной. Обернувшись, она увидела растрепанную женщину в дорогой шубе, которая одной рукой держала за рукав толстого милиционера, а другой тыкала указательным пальцем в материну шапку. Продавщица мясного отдела обтерла о сухую тряпку нож и передала ее милиционеру. Милиционер попросил шапку, аккуратно зацепил кончиком ножа шелковую подкладку, и под ней вскрылась надпись на коже: номер телефона, адрес и имя владелицы. Тут же у подкладки заметили две прорехи по бокам: когда-то к шапке была пришита резинка на случай, если шапку будут снимать на бегу. Ее и сняли на бегу, когда владелица шла вечером с дня рождения. За шапку пришлось потягаться, и вор пнул женщину, она схватилась за живот, а вор убежал. Мать носила шапку без резинки, потому что знала, что ее не снимут. Все воры знали мать в лицо, и никто не смел на нее покушаться.

Она была зла на отца за его недальновидность. Злило ее и то, что менты ходили в обуви по свежевымытому полу: талая вода с их ботинок натекла вперемежку с песком и уличным сором. Мать ходила за толстым ментом и ногой подгоняла половую тряпку, чтобы грязь не разносилась дальше. Толстый мент по-хозяйски залез в шкаф с моими игрушками и вытряхнул короб с кубиками на палас. Он провел рукой из глубины шкафа, выдвинув неваляшек и пластиковую пирамидку. Из соседнего ящика он вытряхнул чистое выглаженное постельное белье и бросил его на диван. В туалете он поднял крышку бачка и, ничего там не обнаружив, со злостью швырнул ее обратно, по фаянсовой крышке побежала трещина, и мать собрала тонкие осколки, похожие на раковины маленьких речных моллюсков.

С самого раннего детства меня учили не разговаривать с милиционерами. Отец учил их ненавидеть, но в лицо мусорами не называть, а мать учила презирать. Принято считать, что, когда полицейский кричит на улице «Эй!» и тебе хочется обернуться, это значит, что ты живешь в полицейском государстве. В моем случае все было немного иначе. Я их боялась, потому что была дочерью своего отца, oни вытряхивали мои игрушки и вели себя как хозяева в нашей квартире. Конечно, их действия не были беспочвенными, таким образом они восстанавливали порядок. Но язык, на котором восстанавливался порядок, мало отличался от языка, который использовали преступники. Думаю, ты и без меня это знаешь, здесь я тебе ничего нового не расскажу. Когда я вижу полицейского в метро или на улице, внутри меня до сих пор все холодеет. Это старый холод, и я себя без него не представляю. Он разливается, когда звонят в мою дверь или я слышу, как кто-то разговаривает на лестничной клетке. Мне все время кажется, что за мной придут.

В тот день меня могли и не забрать из сада. Мать с утра отвела меня и легла поспать еще пару часов. Потом она вымыла полы, протерла пыль и почистила унитаз. Накрасила губы коричневой помадой, нанесла жирную ленинградскую тушь из картонной коробочки и присыпала веки перламутровыми тенями. Перед выходом она обулась и села на кухне, чтобы покурить. Брелок от молнии на сапоге сломался, скрепки или булавки под рукой не оказалось, и она тут же, с сигаретой во рту, достала из выдвижного ящика вилку и зубчиком подцепила бегунок, чтобы застегнуть высокий кожаный сапог.

Мать вытряхнула пепельницу и посмотрела на часы, мусорщик приедет в шесть. До его приезда она успеет сбегать на рынок и в ЖЭК. Она надела свою дубленку в пол, нарядный шарфик и новую шапку. Проверила почтовый ящик, в котором нашла извещение, что из Трудфронта пришла посылка. Дед присылал нам воблу, сухофрукты и острый южный чеснок в сшитом из старой простыни мешочке. Положила извещение в кошелек и вышла из подъезда.

Был крепкий декабрь, все вокруг было белое, из-за Ангары и черной линии леса серым столбом поднимался дым лесоперерабатывающего завода. Это был материн завод, и это был ее выходной день, который она тратила на хозяйственные дела. Мать любила хозяйничать с деловым высокомерием, мне нравилось наблюдать за тем, как она внимательно вымывает грязь из желобов в плинтусах, а потом чистым сухим запястьем вытирает пот со лба. Был канун Нового года, и кроме обычных продуктов нужно было купить мандарины, кости на холодец и язык для заливного. Еще с вечера она составила список продуктов и записала его жирной синей ручкой на внутренней стороне картонки от красного LM.

А дальше ты знаешь. На рынке женщина признала свою шапку на материной голове. Поехали в участок, посадили мать в обезьянник. В ее пакете начала таять свежемороженая камбала, и пахучая вода стекла на серый пол. В шесть часов приехал мусорщик и вывалил мусорные ведра в свой бак. Но мать не успела, в ведре на кухне завоняли окурки. В половине седьмого мать обратилась к дежурному и попросила позвать того толстого мента, одноклассника отца. Мать спросила, нашли ли отца, толстый мент ответил: не нашли, в отцовском гараже мужики сообщили, что он уехал в Невон, а в Невоне сказали, что отец уехал в Иркутск. Но если Юрки нет, кто заберет ребенка из сада? Толстый мент спросил, есть ли кто из родственников, кто может забрать. Есть, сказала мать, но у них телефона нет, нельзя позвонить, и живут они на другом берегу. Хорошо, сказал толстый мент, поехали ребенка забирать, заодно обыск сделаем. Мать собрала пакеты с покупками, достала из сумки карманное зеркальце, проверила, на месте ли тушь, поправила помаду. Толстый мент велел дежурному открыть клетку, они посадили мать в «бобик» и поехали забирать меня из сада.

Это похоже на анекдот или на сюжет блатной баллады. Дело в том, что толстый мент, как только подвернулась возможность, пытался закрутить роман с матерью. Его снисходительность и жестокость были частью стратегии по завоеванию ее сердца: то ли он пытался свести счеты с отцом, то ли планировал свести счеты со всеми блатными в Усть-Илимске. Может быть, мать ему нравилась просто так, без того, кем был ее муж и окружение. Она была красивой молодой женщиной, но у толстого мента ничего не получилось. Беда в том, что я сама осмысляю девяностые через формы, данные блатной песней. Я заложница этого мифа. Может быть, дело в том, что я знаю наизусть все песни Михаила Круга и Ивана Кучина. Их кассеты и диски не переводились в отцовской машине, девочкой я лежала на заднем сиденье отцовской «девяносто девятой» вишневого цвета, когда он ездил по своим делам. Я смотрела через заднее стекло на небо, мелькающие верхушки тополей, длящиеся линии проводов и подпевала, когда начиналась песня «Человек в телогрейке» или про юбочку с красными карманами. Смысл песен был мне непонятен, но простой и радостный мотив делали мир вокруг ясным. Отец любил эти песни, и мы пели их на пару. Его это веселило, веселило это и всех в его окружении. Сидя на горшке, я распевала «Мурку», так говорила бабка, мать отца. Ее это тоже почему-то забавляло.

Другой музыки, кроме этой, а также альбомов «The Wall» Pink Floyd и «Не делайте мне больно, господа» Аллы Пугачевой, не было. Мир, в котором я росла, был миром отцовских братков. Они катали меня на плечах, к ним на поминки и похороны брал меня отец.

7

Сохранилось несколько цветных фотографий. На одной из них отцовская братва стоит в ряд на фоне усть-илимских сопок. Под их ногами – выжженная трава, это значит, что дело было к осени. Одним из развлечений были пикники у Усть-Илимской ГЭС, когда воду спускали из-за летних дождей. На другом фото мы с мамой сидим в отцовской машине. Мать в кремовом пиджаке, не в настроении, поэтому не выходит из кабины. Она выпускает струйку дыма, ее тонкая рука лежит на сиденье, между пальцами, наряженными в золотые кольца, наполовину истлевшая сигарета. Из-под рукава на кисть ниспадает блестящая золотая цепочка. А на другом фото я стою на фоне тяжелой вспененной воды, скатывающейся по желобам ГЭС. Отец не умел фотографировать, и моя фигура в джинсах клеш и заправленной в них толстовке Аdidas расположена где-то на краю снимка. Объектив поймал завалившийся горизонт и падающую воду. Во время водосброса над ГЭС поднималась высокая радуга, а мелкая водяная сыпь стояла в воздухе. Я помню влагу на волосах и лице, помню, как пахло тиной и дымом.

На групповой фотографии братвы не хватает одного человека, потому что в июне его застрелили в подъезде. Стреляли в темноте с лестницы, и раненый Слава дополз до двери своей квартиры. Соседи слышали выстрел, но никто не решился выйти. Кто-то вызвал милицию, Славу нашли уже мертвым. Он прополз два пролета, прежде чем они приехали. В его руке была связка ключей на брелоке с эмблемой Mercedes.

Михаил Славников был воровским авторитетом, все с трепетом звали его Славой. Под ним ходили бывшие зэки, поднявшиеся по тюремной иерархии, в самых последних их рядах был и мой отец. Краденые вещи, безакцизная водка, наркотики и редкие доллары выносило в наш дом после взломов богатых квартир и нелегальных сделок, так мертвую рыбешку после шторма выносит на берег. Это были крохи со стола Славы, но отец и не желал большего. Его статус был пограничным: он помогал ворам и бандитам, но не воровал и не продавал ворованное. В его понимании это была жизнь честного человека, мужика.

Слава не был Сашей Белым из сериала «Бригада» (скорее был похож на Луку). В день убийства ему исполнялось пятьдесят лет, двадцать семь из которых он сидел в тюрьме. Группировка Славы не была похожа на мафию из «Бандитского Петербурга», oни чтили воровской закон, не сотрудничали с милицией и администрацией города. Однажды по дороге от материного завода отец остановил машину и посадил к нам мужчину в телогрейке, шедшего по трассе в тридцатиградусный мороз. Подслушав их разговор, я поняла, что тот освободился и ехал из Усть-Кутской зоны в Иркутск. Усть-Илимск окружен зонами. В Братске, Усть-Куте, Тайшете и Ангарске стоят по три тюрьмы. Зайди на сайт Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Иркутской области, посмотри, там зона на зоне. Раньше они были частью системы ГУЛАГ, там все так и осталось.

Мужчина в телогрейке был, по его собственным словам, обыкновенным зэка и ехал домой к матери и жене. Он обернулся и посмотрел на меня. Здравствуйте, сказала я. Мать крепко сжала мою руку. Я чувствовала, что она нервничает. Мужчина в телогрейке похлопал по карманам и достал для меня замусоленную барбариску. Держи, сказал он, спасибо, ответила я и приняла конфету. Мужчины снова заговорили между coбой. Отец со знанием дела поддерживал разговор об Усть-Кутской зоне и о том, что там все злые как собаки. Ты сколько сидел-то, спросил отец, девятку, ответил мужчина. Эх, сказал отец, долго. Долго, ответил мужчина, но не дольше, чем жизнь. Тоже верно, ответил отец. Мать, услышав срок мужчины, еще сильнее сжала мои плечи и оттеснила меня к двери. Отец не спрашивал, за что тот сидел, потому что это не было принято. Считалось, что отмотавший свой срок человек уже наказан за свое преступление. Он довез его до остановки междугородних автобусов и предупредил, что следующий на Иркутск пойдет только через три часа. Там бар есть, сказал отец, можешь там отогреться и пивка выпить. Он достал из кармана скомканную десятку и передал зэка. Мужчина в телогрейке сдержанно поблагодарил отца и принял деньги. Из пакета, который мы везли от бабушки, отец вытащил три пирога, с картошкой, яйцом и курицей, завернул их в домашнее полотенце и дал мужчине. Тот с благодарностью пожал руку отцу и положил пирожки в карман, из которого доставал барбариску для меня. На остановке зэка закурил, отец завел машину, и мы поехали домой.

Мать насупилась, и он это заметил. Что опять глаза змеиные, спросил отец. Мать, переборов ярость, низким голосом выдавила, что в машине ребенок, а тот зэков откинувшихся возит. За что сидят по девять лет? За разбой и убийство, ответила она скорее сама себе, чем отцу. Отцу и без нее было ясно, за что сидел тот мужчина. Все было видно по лицу. Он бы, сказала мать, ножик сейчас достал, нас всех порезал, выкинул в сугроб и поехал бы на твоей тачке до первых же блядей. Какие мать с женой? Зона его мать и жена. Сейчас пойдет и первую же хату вскроет, нагуляется и поедет обратно. Чудо, что мы целы. Таким, как он, никого не жалко, кроме себя. Он бы с ребенком не тронул, ответил отец. Да и не тронул бы своих. Зэка ведь человек, а ты тут разошлась.

Славу похоронили на самом хорошем месте у дороги. Отец, проезжая мимо сектора, в котором лежал Слава, всегда сигналил ему, как бы здороваясь и отдавая блатную честь. На внешней стороне памятника семья Славникова заказала его портрет в полный рост. Когда мы проезжали мимо, Слава в вальяжной позе неизменно стоял у дороги и взглядом провожал нас, может быть, он следил за тем, что происходит в покинутом им мире. Фотография с его поминок хранится у меня, она лежит в одной стопке с моими детскими фотографиями и снимками отцовской молодости, его водительскими правами и церковной брошюрой с молитвами Николаю Чудотворцу. На фотографии могила с накрытым столом, на котором несколько бутылок водки, закуска и газировка. Граница между поминальным столом и богато украшенной живыми цветами могилой стерта. Одно перетекает в другое, все, что есть на земле, – это дар покойному, знак того, что его помнят и почитают. По обе стороны от черного камня с портретом погибшего авторитета стоят шестеро приближенных к нему в иерархии мужчин. Они стоят не загораживая его, а, наоборот, аккуратно склонились к выбитой на камне фотографии. Они стоят так, как если бы позировали рядом с живым уважаемым человеком. Один из них в руке держит солнечные очки, он снял их, чтобы на фото было видно его скорбящее и полное решимости лицо.

Я видела Славу живым. Отец взял меня на одну из сходок, когда мама уехала на учебную сессию в Братск. Во двор гаража привезли несколько столов, которые выставили буквой «П», тут же на газоне стоял мангал. Похоже, был чей-то день рождения. Весь праздник Слава сидел во главе стола. Он курил длинные толстые сигареты и вальяжно отгонял мух, садящихся на кусочки лежащего на его пластиковой тарелке шашлыка. Играла музыка, все пили водку. Слава сдержанно выпивал и одобрительно кивал, когда к нему обращались. Он выглядел долговязым стариком с неровным длинным носом. Точнее это мне, семилетней, он казался стариком. У него были небольшие коричневые глаза, которые не улыбались, а только моргали. От Славы мне было страшно. Казалось, от его присутствия тяжелеет воздух. Все вокруг было заряжено властью и подчинением. Отец подвел меня к Славе, он повернул голову. Слава наклонил ко мне лицо и улыбнулся одним только ртом. В школу ходишь, мамзель, спросил он. Нет, не хожу, ответила я. В прошлом году не взяли, сказали, что маленькая. Ну ничего, ответил Слава, в учреждение всегда успеешь. Bсе с пониманием дела засмеялись. Он взял со стола кусок сладкого пирога и дал мне. Я приняла и отошла. Пирог мне есть совсем не хотелось, но его дал Слава, и я не могла не подчиниться. Сев на скамеечку у мангала, я съела его всухомятку.

На другой фотографии мужчины – среди них и мой отец – в черном позируют уже в более расслабленной обстановке и расширенным составом. Все они собрались для фото на фоне ворот отцовского гаража. Пара десятков бритых голов выделяются из черного пятна. Если всмотреться, можно разобрать, что кто-то из них присел на корточки, чтобы попасть в кадр, кто-то встал сзади, а кто-то пригнулся. Но если смотреть на снимок в расфокусе, становится видно, что все они образуют одно братское тело. Все они щурятся на ярком солнце, некоторые улыбаются, через пять минут закончатся поминки и трезвые, в том числе мой отец, повезут подвыпивших братков по домам. Эту фотографию сделала восьмилетняя я, когда мне дали фотоаппарат, чтобы все члены группировки могли попасть на него. Скорее всего, на той пленке было много неудачных кадров и отец, когда печатал эти снимки, долго отсматривал проявленную пленку с помощью специального увеличителя в магазине «Горизонт». Он заказал по пятнадцать дубликатов каждой фотографии и раздал их братве. Фото были сделаны на маленькую полуавтоматическую мыльницу Samsung цвета «брызги шампанского».

На обеих фотографиях есть отцовский друг, все его звали Седым. Он и правда был седым, a когда улыбался, разомкнутые губы обнажали его золотые коронки. Весь рот у него был золотой. Седого звали Сергеем, a я называла его дядей Сережей. Дядя Сережа носил меня под мышкой, доставал из кармана конфеты, а когда отец был занят, забирал меня из сада. У него была белая Toyota Camry с серо-голубым салоном. На поминках Славы дядя Сережа сделал мне бутерброд со шпротами и налил «Тархун» в пластиковый стаканчик. На ухо он мне сказал, чтобы, если я захочу еще, попросила его. Когда он наклонился ко мне, я почувствовала, как от него пахнет смесью одеколона, сигарет и пряного мужского пота. Я рассмотрела его пористую кожу, за лето она потемнела, и под едва наметившейся щетиной на щеке была видна глубокая рытвина. Вблизи его волосы оказались не такими уж и седыми, седина была частой, но не захватила всю голову. На плече его выглаженной рубашки с желтой вышитой каймой на воротнике-стойке повисли несколько выцветших сосновых игл. Тяжелой рукой с большой золотой печаткой на среднем пальце он погладил меня по голове. Бутерброд я съела, сидя на скамейке у соседней могилы. От жары «Тархун», который я пила медленно, стал еще слаще. Мне хотелось обычной минералки, но, несмотря на то что дядя Сережа сказал, что я могу к нему обратиться, мне было неудобно лезть в их взрослые разговоры у могилы Славы. Судя по тому, что дядя Сережа на фотографии стоит по правую руку от изображения Славы, он был вторым лицом в их группировке. Я все думаю, был ли он убийцей, ласковый дядя Сережа. Все люди на фотографиях были ворами, убийцами, вымогателями и насильниками. Они были жестокими людьми. В середине нулевых Седого убили в тюрьме.

О судьбах тех мужчин с фотографии я ничего не знаю. Но, размышляя об отце, могу предположить, что жили они не долго, а если живут и сейчас, их настоящая жизнь осталась там, в жарком июльском дне. Солнце тянулось сквозь сосновые и березовые ветки. Пахло теплой колбасой, жиром, водкой и вялыми розами. На черных шелковых рубашках, расстегнутых на груди, выступили темные пятна пота. Звук тихого почтительного разговора вливается в шум леса. Кто-то тихо посмеивается в кулак, вспоминают, как познакомились со Славой. Отец принес из машины белую канистру; из полиэтиленового пакета в черно-белую полосу с силуэтом женщины в шляпе достали свежее полотенце. Мужчины моют руки между могилами. Струйка побежала и захватила хвоинки, лом березового листа и жаркую пыль.

Кто-то поговаривал, что Славу убили свои. Сыпалась не только его группировка, переустраивался мир вообще. Это был самый конец девяностых, вот-вот к власти должен был прийти Путин. Бандиты, зарабатывавшие на незаконной торговле сибирским лесом, постепенно легализовывали свой бизнес, многие из них укоренялись в городской администрации, что позволило им продолжать дальше воровать древесину вполне законно. Как известно, воровская мораль, в противовес мафиозной, не позволяла выходить из тени и сотрудничать с властью. И это не сыграло на руку Славе.

Когда собака подхватывает кусок мяса, она с выдохом выбрасывает пылинки, капельки слюны и немного теплого воздуха. Так действует время, оно выдохнуло отца, и он остался на холодном ветру будущего. Уже никто не мог защитить его от ментов, не было и блатной поруки, все были сами по себе, и он бежал из города.

Я как тот аферист, который снимает последнее платье с обманутой женщины. Только здесь я сама себе обманщица и сама себе жертва. С другой стороны, я не пытаюсь романтизировать это время. Красивая женщина с вязанкой мандаринов в обезьяннике и влюбленный в нее толстый мент. «Бобик» у ворот детского сада, трещина на крышке от бачка. Неуловимый Юрка, подаривший жене ворованную шапку. Горсть краденого золота, которую он принес ей, чтобы та выбрала из нее все, что захочет. Здесь не хватает игривой скрипки и напева а сечку жрите, мусора, сами. Ведь отец и правда выскользнул из всех переделок, как быстрая речная рыба. Он выскользнул, но музыка, как главная скрепа его сознания, осталась с ним.

Миф блатной песни устроен по принципу противостояния своих и чужих. Мать и верная жена, кореша представляют внутренний круг, а чужие – это менты, темная сила, которой в бесконечной схватке противостоит лирический герой. Любой и любая могут оказаться на стороне тьмы, для этого нужно совершить предательство – сексуальную или моральную измену. Над схваткой или, скорее, немного в стороне от всего стоит старая мать, которая смотрит на страдания сына с горечью и ждет как неизбежного исхода тюрьмы для него и смерти для себя. Воровская или бандитская жизнь циклична, после каждого преступления наступает момент ресторанного блаженства. Здесь ничего не делается для спокойной порядочной жизни, единственное благо в мире блатной песни – экстаз от краткого мига свободы и проявления своей власти над корешами и женщинами. Миг свободы потому и сладок, что предательство и арест заранее вшиты в этот быт.

Есть и еще одна линия блатного повествования – линия раскаяния и беспомощности человека перед лицом общества и судьбы. Песни об этом сочиняет и поет Иван Кучин. Послушай его песни «Человек в телогрейке» или «Крестовая печать». В статьях, посвященных Кучину, пишут, что он двенадцать лет отсидел в тюрьме и, когда его мать умерла, Кучина не отпустили попрощаться. Это событие стало ключевым для его творческой мифологии, как и предательство любимой женщины, которая ушла к другому, более состоятельному артисту, когда Кучин уже был шансонье.

В «Бригаде» мать Саши Белого умирает от сердечного приступа в самый сложный для него момент. В некотором смысле покушение на Белого и было причиной смерти его матери, но об этом в фильме никто не скажет. Герой бродит по темной опустевшей квартире, его речь обращена к мертвой матери. Речь полна раскаяния, он пришел просить прощения за то, как живет. Он просит мать быть снисходительней к нему и представить, что он не бандит, а военный. На войне тоже стреляют, говорит он. Образ вечно ждущей матери был еще в античном эпосе. Мать Одиссея, Антиклея, не дождавшись сына с Троянской войны, умирает. Мы живем в старом мире, и все вокруг очень старое. В образе старушки-матери из блатной песни Антиклея сплетается с Богоматерью. Она – единственный человек, который не способен осудить своего сына, oна – свидетельница его мучений. Мать не дождется сына, но если и дождется, то скоро простится с ним. Сын снова попадется, вопреки своим обещаниям начать порядочную жизнь и вопреки ее чаяниям, что жизнь возможно начать заново.

В таком союзе мужчина выполняет двойную роль, роль сына и мужа. И этот мужчина как бы одновременно опора и ее разрушение. Пересмотри «Бригаду», в ней отражена эта двойственность мужского характера. Белый, Фил, Пчела и Кос, оказавшись вместе, дурачатся, как подростки. Они похожи на нежных котят на теплой лужайке. Они наслаждаются игрой и обаятельным хулиганством, они мутузят друг друга по-братски нежно. Но в момент необходимой обороны они превращаются в строгих, решительных мужчин. Белый говорит афоризмами, призванными отразить его житейскую и мужскую мудрость. Парни достают автоматы, все рискуют жизнью ради чести. Послушай саундтрек к «Бригаде», это калька с музыки для рыцарских турниров. Белый и его братья – гордые воины. Но кем были рыцари, если не преступниками в доспехах? Кажется, в их честь и честность верил только сумасшедший Дон Кихот.

Эта двойственность обескураживает. Жена Белого не станет с ним разводиться, жалко дурака, воскликнет она. Непростую судьбу своего мужа она понимает как обстоятельства, сложившиеся из-за его непростого рискового характера, но отнюдь не в результате его выбора. Она воспринимает жизнь с ним как свое послушание, а когда Саша Белый окажется в смятении, она сама станет Сашей Белым и распутает историю покушения на мужа и его друзей.

Блатная мораль по-своему интерпретирует библейский стих о раскаянии грешников. В этой интерпретации подразумевается, что ты имеешь право тратить человеческие жизни. Тратить их убийствами и вечным ожиданием, тратить их своими преступлениями. А в особенный сентиментальный момент испытать раскаяние, которое окружающие обязаны принять. Отец, как и другие жестокие люди, был сентиментален. Напившись, он плакал и называл меня своей дочерью, а мою мать своей единственной женой. В своей пьяной исповеди он возвышался сам над собой. Он становился больше, чем частный человек, его раскаяние делало весь его жизненный путь чуть ли не общечеловеческим. Меня нисколько не трогал этот пафос, скорее я чувствовала тяжелое смущение и невозможность разрядить обстановку. Дело было в том, что я была всего лишь зеркалом для взволновавшегося лирического героя внутри моего отца.

Сразу после моего рождения его посадили в тюрьму. На своей «Волге» он таксовал и продавал водку, а по ночам помогал бандитам вскрывать квартиры.

Ты знаешь, я долго думала о том, как мальчики-пионеры могли стать бандитами и ворами, a потом поняла, что очень просто: привычка к жестким иерархиям в школе и армии, подчинение общему благу делают свое дело. Прибавь сюда усталость от нищеты и бесцветной жизни. Эти качества, которые я приписываю блатным, не возникли сами по себе. Они были присущи им изначально. Мне скажут, что полстраны сидело, а полстраны сторожило. Чем еще могла закончиться советская эпоха? Только жестоким беспределом. Мы все продолжение этого мира. От этого мне не по себе.

Больше отец не сел, хотя я росла в материнском беспокойстве, что его вот-вот должны посадить. Постепенно отец перестал иметь дело с блатными. Но слушать блатную музыку не перестал. Да что говорить, все знают песню «Золотые купола» и «Братва, не стреляйте друг в друга». Отец любил блатные песни, как обманутая женщина любит афериста. В его любви была горькая ностальгия и тоска по прошлому. В конце концов, это была музыка его молодости и его братков.

Блатной миф весь пропитан русским шовинизмом. Меня всегда удивляло, что нестабильность и неблагополучие рождает чувство собственной исключительности. Но на самом деле здесь нет ничего удивительного. Тебе просто необходимо хоть как-то оправдать свои страдания. Помимо жестокой войны за власть в тюрьме или городе криминальный миф подразумевает еще и глобальную войну. Между русскими и иными. Отец презирал кавказцев, интернациональная риторика Советского Союза для него не работала. Кавказца он мог полюбить только в одном случае: если вместе они пережили тяжелые мужские передряги. У отца был сослуживец Габа, бурят из Читы. Отец никогда не называл его по имени, он звал его Бурятом, но любил нежно. С Бурятом они вместе добывали самогон, Бурят перед армией был отчислен из Иркутского меда. Он был тихим буддистом, на первом курсе Габа несколько раз пересдавал анатомию, но что-то там у них не клеилось с преподавателем, и тот так и не поставил ему зачет. Отец шутил, что Бурята преподаватель ненавидел за косые глаза, и они вместе смеялись над этой шуткой. Они вообще часто смеялись, потому что кроме водки отец мог достать анаши, они ее курили и смотрели в пустыню. Отцу нравилось служить, монгольская пустыня была похожа на степь. Со службы он привез маску страшного буддийского демона. На его короне из огня было пять черепов, а три яростных глаза следили за мной, когда я шла по коридору из своей комнаты в кухню. Маска висела высоко, и от этого мне было еще тяжелее поверить в то, что она безобидна. Отец иногда снимал ее и закрывал ею лицо. Из-за нее он искаженным голосом хохотал как злодей. Потом, хохоча уже собственным голосом, убирал маску и начинал меня успокаивать и говорить, что это совсем не страшно и что маска – это просто маска, в ней нет ничего опасного. Но если в ней нет ничего опасного, думала я, то почему надевший ее отец перевоплощается в демона? Помнишь сослуживца Саши Белого Фару? Белый приезжает на очередную стрелку, пацаны наизготове, в кустах пара парней с автоматами. Белый выходит на беседу со своим оппонентом, и им оказывается его армейский товарищ Фархад. Они тут же обнимаются и, гоняя футбольный мяч, идут по пустынной дороге в сопровождении десятка черных гробов-Mercedes. Они братья, братья не по крови, а по жизни. Их общность поднимается над этническими различиями, Белый и Фара когда-то вместе прошли мужскую школу.

В детстве отец и его друзья звали меня мамзель. Мамзель – это сокращенное на произношении и искаженное блатной манерой французское слово «мадемуазель». Отчего-то воры всегда любили Францию. Наверное, оттого, что она была символом изысканности и высокого стиля. А воры во всем хотели походить на аристократию. И одновременно презирали ее.

Он называл мать Мадам, как в песне Михаила Круга, в которой есть вот такие строчки:

Мадам, без вас убого убранство,

Мадам, вам мало в Париже пространства,

Когда начинала играть эта песня, он с особым блеском в глазах смотрел на мать, и она отвечала на его взгляд с размеренным высокомерием. Но так, чтобы тот, кто их отправляет, понимал, что знак принят. За это отец и называл ее Мадам. Ее царственное высокомерие и любовь к роскоши ценились в отцовских кругах. Мать не была красючкой, блядью или шкурой; мать была женой моего отца.

В песнях Ивана Кучина женщина, жена или верная любовница, наделяется благородными качествами. Она плачет, но ждет своего друга из тюрьмы, не изменяет и не предает. Ценой за эту верность в песнях Кучина выступает любовь и снисходительная нежность лирического героя. Взрослые Мадам и Верная подруга когда-то были прилежными девушками. Девочка-пай, рядом жиган и хулиган. В пай-девочке изначально заложено благородство и честность, которые по мере их взросления начинают еще больше цениться и выделять их на фоне шкур центровых. Но ты же знаешь, как тонка граница между моральной чистотой и моральным падением?

Мать была редкой красоты, и все это понимали. Она носила маленькие черные платья с высокими сапогами, короткую юбку-трапецию с накладными, отороченными атласной лентой карманами и полупрозрачный черный гипюровый топ. На шее ее блестящими нитками путались золотые цепочки с рубиновыми кулонами. Она красила губы коричневой и бордовой помадой. На видеомагнитофоне стояла стопка кассет с гимнастическими упражнениями Синди Кроуфорд. Мать хотела быть похожей на нее. В школе мать дразнили «самоваром», и она ненавидела свою широкую кость и ногу сорок первого размера.

К своим восемнадцати мать измаялась от жизни в родительском доме – вечно пьяный дед Рафик из-за черной несправедливой ревности избивал бабку. Мать это видела и к своим четырнадцати годам начала давать деду отпор. Она чувствовала, что советский мир вот-вот развалится. Он и готовился вот-вот развалиться, только, умирая, он продолжал лезть ей под юбку и глубже – под кожу.

Ты ведь знаешь, что по всему миру известен образ советских туристов, сидящих в шапках-петушках с гитарами у ночного костра. Мать с двенадцати лет ходила в горы, где и встретила отца. Он вернулся из армии и устроился в таксопарк, а по выходным ездил с парнями на тренировочную базу скалолазов пить водку у костра.

Я не думаю, что мать любила походы. Конечно, oна любила посидеть и выпить на природе, но просыпаться рано утром в промерзшей палатке и идти куда-то через снег и камни, не имея возможности сходить в туалет в тепле, она ненавидела. Она жаловалась, что из-за походных условий ей все время приходилось терпеть и не ходить в туалет, это привело к загибу шейки матки. Не знаю, можно ли загнуть шейку матки полным мочевым пузырем. Туризм для нее был скорее способом сбежать из дома, чем серьезным увлечением.

Отец помог ей сбежать из дома законно. Здесь я тебя ничем не удивлю. Сколько женщин видят замужество как способ покинуть родительский дом? Вот и я не знаю сколько. Mного.

Она все детство носила обноски, и ей хотелось красивую одежду, драгоценности и почтение. Отец называл ее Мадам, и ей это льстило. Государство, которое она ненавидела, развалилось. Остался завод, с которого она приносила стабильные деньги, a в день, когда деньги на заводе закончились, она принесла акции. Теперь она была законной владелицей крохотной доли своего завода. Впрочем, aкции тут же были проданы по дешевке. Матери хотелось быть свободной, ей хотелось свой, а не общий кухонный гарнитур, золотые цепочки и красивое черное платье. Мир отца мог ей это дать, и она повернулась к нему своим большим красивым лицом.

Но, родив меня, она оказалась в полном одиночестве: отец по ночам пропадал в гараже или ездил по делам, а еще молодая бабка, ее мать, была занята воспитанием младшей дочери. Мать отца, жившая тогда в Усть-Илимске, была заведующей в магазине, и ей было не до невестки с внучкой. Когда матери удалось отдать меня в сад и привести себя в порядок после декрета, она надела платье и пришла в пивбар, где собиралась братва. Там ее встретили женщины отцовских друзей, усадили за стол и жестами указали на всех, с кем за это время спал отец. Мать сказала, что у нее тогда зашевелились волосы на голове. Вошедший в бар отец, не ожидавший там ее увидеть, попросту не заметил жену и прошел к соседнему столику, за которым сидела молодая рыжеволосая женщина. Он наклонился и что-то сказал ей на ухо. А мать, любившая неожиданные и эффектные ситуации, негромко, но отчетливо окликнула его по имени. Это могло быть забавной историей, если бы ее показали в программе «Городок», но это была история из жизни моих родителей. В отместку ему она стала танцевать по вечерам в ресторане в короткой юбке.

Я была мамзелью. Я все думаю, какую судьбу мне должно было пророчить это прозвище? И каждый раз останавливаю себя, потому что во мне все еще отзывается это наглое слово. Оно изворотливое и нечистое. Мне стыдно от него. Шаламов писал: «Будущее дочерей (если они где-нибудь есть) представляется вору совершенно нормальным в карьере проститутки, подруги какого-либо знатного вора. Вообще никакого морального груза (даже в блатарской специфичности) на совести блатаря тут не лежит». Шаламов писал это в пятьдесят девятом году, оглядываясь на рассвет жестокой воровской субкультуры тридцатых. Она стала местом, где завязалась, расцвела и бросила свои семена блатная этика.

Когда писал Шаламов, кончилась «сучья» война и амнистии одна за другой выбрасывали на волю сотни тысяч блатных. Ничего не рождается из пустоты, и ничего никуда не пропадает, это закон физики, и это закон культуры. Помнящие золотой век тридцатых, блатные передавали из поколение в поколение свои ценности и заповеди. Преображенный мир всегда несет в себе следы прошлого, как тело помнит езду на велосипеде и хранит шрамы. Не верь в новое, все вокруг очень старое. Внутри себя я верчу это слово «мамзель», и оно отзывается во мне стыдом. Оно существует очень давно, еще не было меня, а оно было.

8

А я ведь почти ничего не помнила об Астрахани. Помнила только тяжелую жаркую духоту. Помнила непереносимое чувство собственной неуместности в этих краях рядом с отцом. Когда в моей съемной московской квартире отключили горячую воду, я купила билеты на самолет в Астрахань и сняла студию в новостройке недалеко от набережной. Это была квартира, которую люди готовят не для себя, а для сдачи. Все в ней было пластиковое и одноразовое, даже если само по себе одноразовым изначально не мыслилось: душное темное в навязчивый рисунок постельное белье, негнущиеся полиуретановые тапочки и швейный набор в шкафу. Все мне было привычно, все работало на условность уюта и заботы обо мне. Хозяин, отдавая мне ключи, признался, что я всего лишь третья гостья в их квартире. В приложении я прочла отзывы предыдущих гостей, они были довольны. Как только хозяин ушел, я обнаружила несколько черных волос на подоконнике, а на шкафах – пятна кетчупа. Унитаз тоже был несвежим. Видимо, подумала я, хозяева решили, что если квартира новая, то в ней не должно быть видно грязи. На второй день я нашла все те же черные волосы на раковине в ванной, а кондиционер потек и перестал работать. Моя поездка пришлась на конец июня, в Астрахани держалась сорокаградусная жара, и я, не желая снова сталкиваться с хозяином и тем более ремонтником, терпела духоту. То же самое было, когда мы с женой приехали переждать зиму в Анапе. На второй день у нас сломалась одна из двух газовых конфорок, и все оставшееся время мы готовили на одной. Из-за этого завтрак мог занять около полутора часов: мне нужно было сварить кофе, пожарить яичницу для себя и сварить кашу для жены. Пока ее каша стыла, готовилась моя яичница. Пока готовились яичница и каша, мой кофе остывал полностью, по очереди за ними стоял чай. Но я никак не могла себя перебороть и написать хозяйке о поломке. Одна мысль о том, что мне придется говорить с чужим человеком, ввергала в тревогу. Я была готова ежедневно по очереди готовить кашу, яичницу и кофе, но не была готова пережить столкновение.

Теперь я сидела без кондиционера. Чего я только не вытворяла: я накладывала компрессы, вымачивала рубашку в холодной воде и носила мокрой, пока она не высохнет. Я работала на унитазе рядом с наполненной холодной водой ванной, но не сдавалась. Я собиралась написать о поломке ровно в тот момент, когда опущу ключ от квартиры в почтовый ящик. Да и что говорить, если интернет в анапской квартире еле работал и, когда я по What’s app’у попросила хозяйку изменить тариф, она предложила мне открыть шкаф, в котором стоит модем. На участие хозяев временных квартир я никогда не рассчитывала.

Когда что-то решаешь, оно никогда не получается. Я приехала в Астрахань, чтобы провести расследование смерти отца. Я хотела сходить в морг и местный СПИД-центр, но в самый последний момент, уже в Шереметьево, поняла, что забыла свидетельство о рождении, а без него меня никто и слушать бы не стал, разве ты не знаешь, как здесь. И что мне оставалось делать? Вместо СПИД-центра и морга я пошла в Музей Велимира Хлебникова читать материалы его сестры Веры, поехала в дельту в поселок Трудфронт, в котором жил мой дед-рыбак, долго бродила по городу и пошла на кладбище на могилу отца. По пути я делала заметки о степи.

Я прошла по улице, где лет десять назад жила у отца. Я так и не нашла дома: маленькой двухкомнатной избы с бетонной пристройкой и пластиковыми окнами. Несколько домов по улице Чехова были похожи на этот дом с темной маленькой комнатой, где я горько мастурбировала между чтением фрагментов ранних греческих философов и «Истории глаза». Отсюда я уходила в мутную астраханскую жару смотреть через Волгу. Где-то здесь отец ставил пыльную фуру, чтобы отдать своей сожительнице Илоне грязные постельное белье и рабочую одежду. Я прошла алкомаркет, где мы покупали холодное разливное пиво и кукурузные палочки для внучки Илоны. Плотный воздух в нем вращал коричневую спираль липкой мухоловки. Все было пропитано жаром и тяжелым душным сном. В алкомаркете пахло протухшим мясом, а на улице – иссохшей на солнце мочой и нагретым деревом. Тревожная ветка акации шевелит пальцами, и тень от нее синяя. Дальше по улице – церковь, в которой меня крестили. В ней мы ставили свечи за упокой отца. Я не стала входить в нее, после воскресной службы у крыльца собрались молодые женщины с детьми и пожилые мужчины. Все они, переговариваясь, ели жидкую желтую кашу из пластиковых суповых тарелок. Одна увязалась за беременной женщиной и начала толкать в нее пустым одноразовым стаканчиком, чтобы та ей подала. Но женщина отмахнулась и сказала, что Путин ее отблагодарит за приятные пожелания. Беспокойное движение у церкви вызвало у меня старую детскую тревогу. Дед говорил, что если за мной не присматривать, то меня украдут цыгане, потому что у меня белая кожа. Они любят белокожих, говорил дед и наказывал держаться близко, когда идем на рынок или стоим на остановке. Дед любил и берег мою белую кожу от солнца, он ласково называл меня беляночкой и гладил по спине своей сухой рукой с круглыми пальцами. Дед смотрел на меня маленькими светло-серыми глазами и от нежности ко мне даже немного плакал. Я шла по улице, где лет десять назад отец снимал дом задешево. Мир на этой улице бесконечно старел, но люди и травы в нем обновлялись и повторяли сами себя. Так идет бесконечная сельдь на стальном панно Веры Хлебниковой. Живое повторяет само себя и не помнит о гибели.

Я мастурбировала не от сексуальной нехватки, ею я не страдала, потому что секс для меня был скорее средством. Мастурбация снимала напряжение и забивала собой скуку. Занимала она и мое тоскующее по разнообразию воображение. Душные дни тянулись один за другим. Дома на улице Чехова перемежались: за перестроенными деревянными избами стояли заброшенные купеческие особняки, некоторые кирпичные дома были заселены наполовину, и тогда вторая, опустевшая часть была ветхой и бесцветной. Было видно, как быстро рассыпаются места, если в них никто не живет. Все кругом на этом месте было во сне, но я не могла и не хотела спать, потому что мой ум раздраженно искал смысл. Мне было совершенно непонятно, зачем я здесь. Зачем существует тело отца и зачем я вижу его застывший зеленый взгляд. Каким образом, думала я, мы, совершенно пустые друг другу люди, живем вместе? Он тоже постоянно что-то думал про себя и, чтобы заполнить время между едой и курением на крыльце под угрюмым вязом, спал. Я спать не могла от молодости и страха упустить что-то важное. Поэтому все время тратила на просмотр лесбийского порно в социальных сетях. Когда меня перестали возбуждать мелькающие на экране вульвы, анусы, влажные пальцы с нарощенными пластиковыми ногтями, я принялась читать фрагменты космогонических поэм. Меня завораживало, что есть все и это все можно охватить мыслью и взглядом. Завораживало меня и то, что все можно свести к одному составному компоненту. Легко, думала я, думать о том, что мы состоим из огня и воды, если ты никогда не видел айфон и о погоде узнаешь по потрохам птиц. С другой стороны, я, несмотря на отчужденность от мира, остро ощущала связь с ним. Я не понимала, как отцовская фура в буквальном механическом смысле может превратиться в огонь или появиться из воды. Также я не понимала, как купленное в секонд-хенде за пятьсот рублей черное платье могло вот так возникнуть из воздуха. Ведь его сшили, если верить этикетке, на итальянском заводе из итальянского льна. Все это занимало меня и одновременно пугало. Когда я пугалась глубокой древности космогонистов, рука сама оказывалась в трусах, и я судорожно начинала мастурбировать. На четвертом подходе тело становилось пустым, как истертая отцовская канистра, я тупела, как заморенное голодом и жаждой животное. Справившись с тревогой, я уже не чувствовала ни скуки, ни разочарования. Только острое чувство вины. Так мы жили с отцом под одной крышей.

За его могилой волнуются большие заросли изумрудного камыша и кукушка выкрикивает в ивняке. Камыш здесь не сгорает, он питается от воды в низине. От этой воды бабка пыталась спасти хранимого здесь в земле сына. Она нанимала кладбищенских подростков привезти гравия, положить пару бетонных балок, на голову ведь сыну течет, выла она. Она жалела его бедную голову, которую патологоанатом вскрыл от уха до уха, чтобы посмотреть, что у него в голове. Бабка все прилаживала пластиковый венчик с белыми цветами к этому шву, чтобы его не было видно. Как будто этот шов был чем-то извращенным. Но на самом деле он просто подтверждал самое страшное: ее сын был мертв, и его тело, которое она когда-то выносила внутри себя, распотрошили, вынули содержимое, перебрали и положили обратно, потому что теперь это все было не живое, но все это нужно было куда-то деть. Я попросила знакомую судмедэкспертку показать мне мозг человека, умершего от менингита. Она прислала мне несколько фотографий розового, как ветхий цветок шиповника, мозга. Розовая жировая ткань была рассечена в нескольких местах, и там, в сердцевине мозга, я увидела желтые и зеленоватые нагноения. Что отец чувствовал, когда его голова гнила изнутри? Пытаясь понять, что чувствует человек с вирусным менингитом, попросила другую знакомую – журналистку – познакомить меня с мужчиной, который несколько раз прерывал ретровирусную терапию, после чего его госпитализировали с тяжелыми головными болями. Надеюсь, выкарабкается, сказала моя подруга. Я хотела поговорить с ним, чтобы понять, что ты чувствуешь, когда твоя голова гниет изнутри. Я боялась этой встречи и одновременно ждала ее, мне казалось, что я смогу хоть что-то понять и почувствовать боль отца. Но этот парень умер через неделю. Менингит съел его мозг, а туберкулез – легкие. Так бывает, сказала она.

Придя на кладбище, я увидела, что отцу установили добротный черный памятник. На выбитом в граните портрете кладбищенский график нарисовал отцу светлый пиджак вместо спортивной куртки и трикотажной футболки, в которых он был на практически выгоревшем фото, прикрепленном к временному кресту. На кладбище суеверно не убирают крест, его кладут на могилу или укрепляют в бетонированной площадке под памятником. Все на могиле отца было прибрано в особом хозяйственном порядке: даже еще годные для красоты тряпочные ромашки прикрутили к ограде через равное расстояние друг от друга. Их синие и розовые головки были как игривые глаза, они шевелились на ветру. Все пластиковые цветы на кладбище были лукавым свидетельством некрасивого бессмертия. Я хотела купить отцу живые цветы в день похорон, но бабка посмотрела на меня осуждающе: мертвое – мертвым, живое – живым, сказала она. В итоге купили неестественно белые с флюоресцентными сердцевинами пластиковые хризантемы. Теперь они были привинчены проволокой к низкой нарядной ограде. Ветер их чесал, и верхний цветок был совсем оборванный, весь в проплешинах. Кладбищенские муравьи, черные и жирные как спелые ягоды тутовника, тут же обступили меня и торопливо побежали по ногам и под рубаху. Мутный целлофановый пакет медленно засасывала степь. Он шел откуда-то со стороны города и цеплялся то за крест, то за колючие раскаленные ограды. У могилы вырос дикий голубой куст солянки, он рос откуда-то из отца и примостился к плите. Отец любил смотреть на пучки травы в степи, к осени они гасли на солнце. Теперь отец сам был степью и кормил ее собой.

9

Астраханская степь раньше была дном великого моря. Она вся в белых и бурых пятнах солончаков, как бежевая отцовская рубаха после дня тяжелой работы. Солью здесь питаются колючки, а во влажных впадинах растут высокие камыши и бархатный пшат. По старому обычаю здесь хоронят на возвышенностях. Раньше хоронили на холмах и сопках, но теперь там, где сопок нет, делают насыпные кладбища. Песок вперемежку с глиной везут из степи, насыпают большие кучи, ровняют – и получается Трусовское кладбище. Так называется район, где стоят номерные кладбища, отца похоронили на третьем Трусовском, самом дальнем и самом большом. Его было видно издалека, пока степь перед ним не заставили солнечными батареями. Черт знает, куда они качают этот свет, может быть туда, в темноту мертвым.

Отца похоронили в насыпном кургане. Иногда я воображаю, как отец лежит там, в темном фиолетовом гробу. Что стало с его лицом, какие теперь его руки. Его пальцы были похожи на те, что держат испуганную ласточку на маленьком рисунке Веры Хлебниковой. Его пальцы были тупые, как отшлифованные валуны, во что их превратила смерть? Его могилу легко найти, нужно зайти на кладбище, идти прямо до последнего поворота, потом свернуть направо и до конца по бетонке. Все так логично складывается: он всю жизнь ехал и теперь его дорога кончилась. Но если глянуть над могилой, в сторону Волгограда, можно увидеть степь и услышать далекий гул идущих на Волгоград фур. Среди этого гула можно расслышать протяжные гудки. Это дальнобойщики сигналят своим мертвецам. Отец лежит над степью в шуме дальнобоев, и у него на плите внизу, под портретом выбит большой серый грузовик. Я отодвинула пластиковый венок и посмотрела на машину: она была срисована с фотографии, которую я сделала на Рыбинском водохранилище. Отец просил сфотографировать его Братана, и я сделала несколько снимков. Потом мы их напечатали и отдали бабке на память и хранение. Она распорядилась нанести этот рисунок на памятник.

Вернувшись с кладбища, я сняла черные брюки и поднесла их к глазам, пытаясь понять, можно ли их надеть еще раз. Вся задняя часть брюк сияла: в ткань впились крохотные осколки высушенного на солнце пластикового пакета. Под светом лампы они переливались, как чешуйки мутной слюды. Скамья у могилы отца была обмотана черным пакетом для мусора. Его мать пыталась уберечь все от зноя, солнца и воды. Мне всегда казалось, что это только чистоплотность, но сегодня, оглядываясь на ее привычку дважды в день мыть полы и стелить газету на полу у входа в квартиру, я понимаю, что это похоже на обсессивно-компульсивное расстройство. То же было со скамьей у отцовской могилы. Она не могла спрятать скамью от ветра и пыли никаким другим способом, она просто обернула скамью несколькими слоями мешка для строительного мусора. И он распался от жары, а я на него села.

Я забросила брюки в стиральную машину и залезла в ванну. Лицо и руки саднило от солнцепека. В желтом свете мое тело было белым, как кусок мыла. Я наклонилась, чтобы намылить ступни, и на внутренней стороне левого колена увидела несколько темных пятен варикоза.

Столкновение с собственным телом напугало меня. Мне тридцать два года, я не была беременна, и у меня нет хронических болезней, есть астигматизм и тяжелый предменструальный синдром. И каждый раз, открывая и закрывая глаза, чтобы моргнуть, я чувствую, что мои веки – они как часы. Моргни прямо сейчас. Мгновение прошло и толкнуло твое тело вперед во времени. Я чувствую, как медленно и тяжело двигается время и мое движение в нем отражается изменением моего тела.

Время вымывает из меня жизнь.

Время идет сквозь меня, как желтый, мутный от ила и песка Бахтемир. Я слышу его движение и шум. Будучи восьмидесятилетней старухой, Габриэль Виткопп писала: каждый день – падающее дерево. Сила, с которой движется время, равна силе падения могучего дерева. Большая крона с шелестом и треском стремится вниз. Вдохни и выдохни, время тяжелое, время замешено так же густо, как земля. Это оно сделало из великого моря степь, на что еще оно способно? Виткопп была одержима двойниками. Принято считать, что, увидев своего двойника, мы узнаем о будущей смерти. Может быть, так и есть. Может быть, тот, кто видел своего двойника, знает, что было потом. Я своего двойника никогда не видела. Виткопп не искала двойников, она их писала. Ее героиня Ипполита, названная в честь предводительницы амазонок, двойница Виткопп путешествует по миру и ищет свои отражения. Ипполита ищет собственную смерть, чтобы та не пришла сама. Это ловкий трюк. Так поступила Виткопп, она написала свою двойницу и отравилась.

Я везде вижу двойников своего отца. Это не суеверие и не наивная надежда на то, что он все-таки жив. Он мертв, я сама была на его похоронах и первой бросила горсть степного песка на его темный гроб. В том, что он мертв, я не сомневаюсь, тем не менее повсюду ходят его двойники: коренастые мужчины в светлых дешевых рубашках с расстегнутыми верхними пуговицами. Они водят бюджетные машины, носят ключи, деньги и сигареты в нагрудном кармане. Они мало говорят. У них плохие зубы, их называют мужиками и работягами.

Если ты спросишь, кто больше всего похож на моего отца, я тебе отвечу: Иван Шлыков из фильма «Такси-блюз», не потому, что отец был таксистом в конце восьмидесятых и начале девяностых, и не потому, что у него была серая «Волга» с шашечками. Шлыков, как написано в Википедии, волевой, сильный человек советской закалки. Я все думала, как может «советская закалка» сочетаться с криминальным образом жизни и тюрьмой. Есть черно-белая фотография, на которой мой маленький отец стоит в солдатской пилотке у школьной доски и держит в руке небольшое древко, с которого свисает красный атласный флаг. На другой фотографии отец стоит рядом со своим дедом, моим прадедом, на Красной площади. Ему лет семь, они приехали смотреть дедушку Ленина. Спустя почти сорок лет он взял рейс на Москву, оставил Братана на стоянке у МКАДа и приехал на Красную площадь. Он сказал, что на Красной площади есть нулевой километр, мы нашли его у Воскресенских ворот. Он встал на бронзовую плашку и попросил меня его сфотографировать. Место, сказал он, откуда идет отсчет километража всех дорог. Иван Шлыков ничем не отличается от обыкновенного бандита. Он торгует водкой, редким продовольствием, а еще запугивает жену Селиверстова, чтобы та выдала, где музыкант. Он насилует Кристину, когда видит, что та в экстазе танцует под саксофон. Отец, когда мать ему изменила, бил ее о батарею так долго, что ее лицо превратилось в синюю мешанину, а потом несколько часов насиловал. Когда он закончил, он принес ей ведро с тряпкой и велел вымыть линолеум на кухне. Мне было лет восемь, и мне сказали, что родители попали в аварию. На лице матери не было живого места, а во рту недоставало нескольких зубов. На отце не было ни царапины. Странная авария, подумала я тогда. Все вокруг Шлыкова подчиняется его представлению о порядке. Его поступки не преступления, насилием он восстанавливает справедливость. Действия Шлыкова кажутся ему рациональными и верными, но я думаю, что его ведет темная рука. Нет границы между «советским человеком» и «криминальным образом жизни». Если она и есть, то она проходила по телу и сознанию моего отца. А одно оправдывало другое. Об этом неприятно думать. Но есть много неприятных вещей, о них приходится думать, чтобы понимать, почему мы есть и зачем мы такие.

Я близка к полному созреванию. Я смотрю на свое тело как на бочку с талой водой. Знаешь, такая бочка стоит под сточным желобом и можно видеть, как упругая вода еще вздымается над ржавым краем бочки: еще одна капля, и она польется через край. Мое тело именно здесь. Я чувствую, как медленно дозревает тело. Сладкое топленое масло, желтая приторная груша – что-то там под моей кожей вырабатывает тяжелый запах зрелого женского тела и выдавливает его через поры.

Раз в месяц я ложусь перед женой и прошу ее обследовать мою грудь. Мать умерла от рака груди, и мне теперь нельзя пропустить того момента, когда маленькая твердая опухоль завяжется в левом или правом соске. Она может не возникнуть никогда, но может зарождаться прямо сейчас, когда я говорю тебе это. У жены твердые коричневые пальцы, она наклоняется над соском и прощупывает мою грудь. Она действует как грибник или сапер, а я превращаюсь в место, где можно обнаружить все что угодно.

Я была в Трудфронте, смотрела на дом своего деда. Я не знала, как найти его, и обратилась к пожилой женщине, поливавшей куст акации на дороге. Она повернулась ко мне, оправила цветастый халат на пояске и показала мне дедов дом: он был через улицу от того места, куда я пришла. Она сказала, что знала деда, ее мать была из одного села с ним. Она сказала, что знала нашу семью, и спросила, чья я, я ответила, что я Васякиных. Она сказала, видишь, через улицу два высоких тополя, слева от них был дом Соколовых, теперь он грудинский, Грудины его купили и живут. Я спросила, не продают ли Грудины дедов дом. Ты что, они круглый год живут, газ провели и туалет поставили в доме, если хочешь дом купить, то вон там, Савельевы продают такой же дом, как соколовский. Нет, ответила я, я хочу дедов дом.

Эти тополя я узнала, от них падала тень на тот самый колодец, где мы с дедом копали червей. Здесь растут высокие пирамидальные тополя с выбеленными стволами. Хлебников сравнил их с восточными клинками, воткнутыми в песок кверху острием, позже я увидела такие же тополя у церкви. Они стояли вдоль забора ровным рядом, и можно было рассмотреть их вытянутые кроны. Они и правда были похожи на изогнутые острые клинки. Внутренняя сторона листвы на ветру блестела, как рыбья чешуя. Так работает поэзия – точный образ не смоешь с вещи. Сравнение Хлебникова сделало степь понятной. Тополями-клинками он выстроил новый масштаб. Степь стала маленькой и ручной.

Я рассчитывала, что узнаю дедов дом по окнам. Проснувшись около четырех утра, дед шел открывать голубые с белыми кружевными наличниками ставни, чтобы утренняя прохлада попала в дом. В полдень мы вместе шли закрывать ставни, дед подсаживал меня, и я стягивала створки одну к другой. Дальше он придавливал их, и я опускала защелку. На ладонях у меня оставались белые и голубые чешуйки сгоревшей на солнце масляной краски. Новые хозяева сняли дедовы ставни и поставили технологичные пластиковые окна с москитными сетками и системой жалюзи. Забор они выкрасили в серый цвет. Я заглянула за забор и увидела, что бабушкин палисадник с «бычьим сердцем» теперь занимали молодые груши. Видна была и старая вишня, с которой мне велели собирать паданцы в то время, когда взрослые набирали ягоды, стоя на стремянке, прямо с веток. Эта несправедливость злила меня, и я плакала от обиды. Вишня постарела, из ее кроны, как старая кость, выглядывал серый извилистый ствол. За вишней не было ничего, кроме неба. Новые хозяева срубили дедов сад, не было трех яблонь и двух абрикосовых деревьев. Летом они давали тень, а по ночам с них падали плоды со звуком припечатываемого каблуком гвоздика. За забором не было видно, остались ли ветхие дедовы сараи с рыболовными сетями и велосипедом. Судя по тому, как обстоятельно новые владельцы подошли к саду и окнам, дедовых сараев давно не было.

Меня всегда занимал тот факт, что ничего не появляется из ниоткуда и не исчезает бесследно. Например, ворона на помойном баке всегда будет вороной. Она не сможет ни при каких условиях превратиться в воробья или собаку. Ворона есть ворона, а камень есть камень. Дохлая ворона не исчезнет, ее отсохшие от мяса и кожи перья разлетятся по степи, муравьи и черви съедят ее нутро, а косточки разнесет ветер или проглотит земля. Ворона будет в разобранном состоянии. Впитается в песок, накормит траву, расползется с червями. Но не исчезнет бесследно. То же самое с дедовыми сараями. Что с ними сделали новые хозяева? Куда они дели тот дорогой деду хлам: старый велосипед, мотки капроновых нитей, метелку из отцветшего камыша для сбора паутины в углах? Сами сараи, понятно, они пустили на дрова. Старое сухое дерево горело быстро, в золе оставались гвозди, что держали дедовы сараи. Где теперь эти гвозди, где девять амбарных замков и связка жирных от мазута ключей для каждого. Дедовы сараи поднялись в небо с дымом и улетели в степь. Золой новая хозяйка удобрила тыквенную грядку и присыпала угол у забора, куда гадил соседский кот. Вещи старого мира умеют превращаться. Где-то на свалке лежит дедов велосипед. Он существует сейчас, в эту секунду. Все существует одновременно и никуда не исчезает.

Я узнала сладкий запах у этих ворот. Пахло дерево, которое мы называли «акацией», оно стояло на дороге у дедовой калитки. Дед за ним ухаживал, поливал и построил небольшой деревянный заборчик, чтобы деревенская шпана не испортила. Дерево цвело с самой ранней весны и до середины лета. На розовых, как нежная кожа, цветах вечно копошились маленькие паразиты. Рвать цветы запрещалось, нужно было оставить красоту и аромат для всех, кто проходит мимо и отдыхает на скамейке рядом. Приехав сюда, я загрузила приложение, которое определяет растения по фотографии. В папку «Мой сад» я складывала все снимки трав и кустарников, которые помнила с детства. Оказалось, что у безродного куста с розовым цветением и томящим пыльным запахом было название – тамарикс французский. Но местные зовут его астраханской сиренью. Она цветет мелкими розовыми ветками, и издалека ее цветы похожи на розовый прозрачный дым. Дедова «акация» оказалась новомексиканской робинией. Я приблизила к лицу кисть ее тяжелого цветения и узнала этот запах, она все еще давала цветы. Поддавшись сентиментальному намерению забрать из дедова дома хоть что-то, я аккуратно отломила веточку, положила ее в свою книгу и пошла к реке.

Все здесь кормится берегом. Паромщик в перерыве между переправами мочится с борта своего баркаса прямо в воду. Две блестящие карги2 уселись на разбитую мотором и выброшенную волной крупную рыбу и, пробив ей череп тяжелым костяным клювом, достали рыбьи глаза. Тут же зеленые жирные мухи взвились над ними. Они питались подгнившей молокой, но вороны спугнули их. Быстрые белогрудые ласточки прицельно присаживаются на ил у кромки воды и подхватывают мелких насекомых и рачков. Аккуратная змейка греется в мутной воде. Только желтый от жары молодой пес сам не может себя прокормить, он ждет людей. Я отломила ему кусочек курника и положила рядом с собой. Пес аккуратно подобрал еду.

Я спустилась с берега на крики детей, женщина позвала меня из воды, сказала, что с ними можно купаться, берег резко обрывается, но тут есть пологое место. Течению не удается вылизать глину в изгибе реки. Я надела купальник и вошла в воду. Ее внучки плескались в надувных нарукавниках, делали поплавок и, как это здесь принято говорить, мыряли под воду. Я села в желтую от ила воду рядом с ними, а когда они ушли и вода успокоилась, стайка взрослых мальков подошла к моим ступням и начала объедать омертвевшую кожу с моих пальцев. Я для них была как кусок хлеба, такой большой, что его нельзя полностью охватить взглядом. От меня они питались, и я позволила им съесть все, что они могли съесть.

Я спросила у женщины в воде, кто она и кем работает, знала ли она моих деда с бабкой. Она ответила, что никого не знала, они береговые и вглубь поселка не ходят, только иногда в церковь. Я удивилась такой жизни, но сразу поняла, что у нее здесь, у берега, было все, что нужно: и паром, и рыба, и вода. Я, сказала она, работаю на осетровом заводе, сегодня нас пораньше отпустили, потому что мы выпускали последнюю партию молодого осетра. Я пошутила: вы осетра отпустили, а дирекция вас отпустила. Женщина почти незаметно улыбнулась. И еще раз повторила: мы обычно ходим после пяти купаться, после пяти парное молоко, сейчас привела девочек, потому что раньше отпустили. Я спросила, где еще можно купаться в поселке, и она ответила, что не знает, а сюда ходит купаться после пяти, и снова как будто сама себе сказала: меня пораньше отпустили, поэтому я сюда пришла, так-то мы в пять ходим, когда Бахтемир как парное молоко. Я понимающе кивнула и спросила ее, как осетровый завод работает в пандемию. Женщина начала говорить о том, как она болела, три ночи не спала, не было у нее ни температуры, ни кашля, один песок в легких. Как речного песка в тебя насыпали, так и было, сказала она. Я ведь не спала трое суток, сказала она, так и пролежала на иконе. Лежала и просила, Господи спаси, помоги, на мне же дети. Муж у меня на вахте на Севере, дочь работает в Москве, мне бы для них жить. Страшно было. Трое суток пролежала на иконе, страшно было умереть. Очнувшись от своих литаний, она повернула голову ко мне и как будто из другого, уже близкого мне пространства сказала: если вы уехать хотите, в четыре последняя маршрутка на Астрахань, а у парома вам надо быть в три. Я знаю, потому что сама езжу. Я бы показала вам расписание, сказала она, да оно дома. Я иногда езжу, когда муж на вахте. Дальше она вышла из воды, обулась, велела девочкам тоже вылезать из воды и обуваться, затем повернулась ко мне всем телом и попрощалась. Я разглядела маленькую тропинку в горе мусора. Каждый день они приходили сюда через большую свалку с мутными стеклами и тетрапаками у заброшенного дома, чтобы искупаться. Я села на берег спиной к свалке лицом к реке, раскрыла сумку с едой.

Теперь ты знаешь, что раньше на месте степи было большое море, хотя мы ходим по нему и дышим воздухом так, как будто его здесь не было никогда. Мой прапрадед был полезным человеком, хорошим управленцем, в дельте он построил великую церковь, за что его все уважали. А когда пришла советская власть, он построил большой рыбный завод и руководил им. Пока он руководил заводом, иконы из той церкви прятали. А когда на них стало можно смотреть и молиться, вынесли на свет. Смоляное лицо Богородицы и коричневое лицо младенца Иисуса было невозможно разглядеть за серебряным убранством. Я только потом узнала, что если убрать оклад, то можно увидеть всю доску иконы: там будут одежды и там будет свет. Отца крестили ночью в тазу у соседки, потому что не могли не покрестить младенца.

Здесь давно было море, здесь была церковь и рыбный завод, а теперь здесь степь. В Трудфронте я нашла один заброшенный дом на берегу Бахтемира: он стоит пустой, а за ним груда бесполезного мусора. Измученный пес хранит этот мусор и сгнившую лодку, под лодкой притаилась тонкая речная змейка, и большая усталая ива всем им – и дому, и псу, и лодке – давала тень в дневной жаре. У этого дома не сохранилось стен, он стоит как потерявший мясо остов: внутренние стены хранятся благодаря тому, что хозяева их обили старым линолеумом. В дом не войдешь, пол провалится, и конец тебе – ноги переломаешь и застрянешь. От дома остались крыша и каркас, в котором не поддалась разрушению лишь одна дверь. Она крепко держится в своем косяке. На ней осталась ладная заржавевшая ручка, такие ручки были у деда в доме. Ее держит аккуратный амбарный замок, висящий на двух ржавых петлях. Те, кто ушли, закрыли дом и доверили его замку. Замок не сдается и не сдастся еще долго, пока ветер и травы осваивают дом и делают его степью.

Здесь было великое море, а теперь здесь степь. Пусть здесь будет степь.

Я бы хотела быть как язык. Он одновременно мягкий и упругий. Если во рту появляется ранка, то язык не может успокоиться. Ты же знаешь, что он будет ее жалеть, чувствовать ее железный вкус и рваную фактуру, лоскуток кожи болтается на ее кромке, и язык это щупает, чтобы запомнить и заполнить. Язык беспокойный, он лезет в трещину между зубами и трется о скол, он делает это автоматически, даже если больно и неприятно, он все равно будет заполнять собой прорехи во рту, пока они совсем не исчезнут. Ты же знаешь, как устроен язык, я хочу быть такой же, как язык. Я хочу лизать рваные раны и чувствовать сколы в кости.

10

Все, что я тебе здесь говорю, я помню сама или помню со слов матери. Ты спросишь, почему я так уверена в своих словах. Я столько раз думала обо всем этом, каждый день просыпаясь с мыслями об отце. Он часто снится мне мертвый: серая голова с закрытыми глазами лежит в глубокой могильной яме, я стою над ней и смотрю под землю, где он лежит. Иногда мне снится, что он здесь, лежит очень близко и я могу посмотреть на его мертвые руки на расстоянии раздвинутых пальцев.

Бывают сны, в которых он живой. Я вижу его издалека: он стоит, наклонившись над открытым капотом серой «Волги» с шашечками. Я все кричу ему, мол, отец, я здесь. Но он далеко под горой ремонтирует машину и не слышит. Голос бабки говорит мне во сне: оставь Юру в покое, пусть машиной занимается.

Я говорю тебе слова, которые я давно повторяю про себя. В этом году семь лет с его смерти, я постоянно думаю о нем, все пытаюсь осмыслить и понять его жизнь. Наверное, это все оттого, что он уже завершен и на него можно посмотреть как на эпизод замкнувшегося прошлого. Беда только в том, что я чувствую в себе необратимое животное продолжение отца. Я смотрю на свою походку и то, как постепенно складываются морщины вокруг глаз, как глаза цвета илистой воды впадают в череп. Мать говорила, что отцовские выразительные глаза со временем впали. Мои глаза тоже стали вдвигаться в большой татарский череп. Утомившись за день, я смотрю в зеркало и вижу лицо отца.

Иногда я забываю, что я дочь своего отца. Но когда я смотрю поверх золотящихся от закатного солнца верхушек тополей над горизонтом, я тут же вспоминаю, кто я есть. Когда смотрю на степь или тополя, я слышу голос отца, он говорит мне: посмотри, какой простор и мы, босяки, этим простором владеем. Мне всегда было стыдно слышать его наивную речь о том, что любой простор можно освоить. Это не так, думала я, разглядывая колонны рыжих сосен, мелькающих в окне его «девяносто девятой» «Лады». Это не так, думала я, лес принадлежит не нам, как и гладь Усть-Илимского водохранилища. На выжженные степные возвышенности мы могли смотреть из окна. Я могла долго идти вглубь степи и в конце концов упасть от усталости и жажды, в степи я могла замерзнуть на зимнем ветру. Пространство, которое, по словам отца, мы с легкостью должны были себе присвоить, могло и хотело погубить нас как отдельных человеческих существ.

Он считал, что все, кто его окружают, в том числе я и забытые миром дальнобои, прущие по темным трассам нелегальную трубу, – босяки. До революции босяками звали разнорабочих, летом они нанимались грузчиками и носильщиками, а зимой попрошайничали и воровали. Александр Куприн пишет, что воровали они неумело, поэтому дебютанты, по его словам, сразу отправлялись в тюрьму. Босяцкие артели ничем не отличались от бандитских шаек. Во главе их стоял старший босяк, он считал выручку, распределял заработанное и судил правых и неправых в споре. Босяки не имели дома и семьи, весь их образ жизни заключался в переходах из одной ночлежки в другую, из района в район, из города в город. Выше всего они ценили свободу, этой свободой и была бездомность.

Было у них и свое собственное представление о справедливости. Максим Горький романтизировал босяков, за это его ценил отец. В своем очерке он писал, что после ночевки с босяками недосчитался двух рубашек. В его походной сумке их было всего три, и босяки распределили имущество попутчика по своей, босяцкой справедливости: взяли по рубашке себе, а третью оставили Горькому. Идея любой работы и накопления излишков сверх надобности была в понимании босяков несвободой, потому что главной целью их труда было прокормиться сегодня, а завтра двигаться дальше. Дорога для босяка не была средством достижения цели, она была смыслом жизни. Отец это чувствовал. Постелив у своего тягача плед и разложив на нем газету, хлеб и горелку для подогрева чая, отец говорил: вот и сюда приехали, видишь, я еду, еду, а приехать никуда не могу.

Он никуда и не хотел приехать. Он хотел ехать. В дни долгих стоянок, отойдя от похмелья, он начинал тосковать по дороге. Поэтому с утра он садился в свою бежевую «девяносто девятую» и ехал в гараж к мужикам. По дороге он покупал арбузы, дыни, консервы, заварку и лимонады. Выставив все это на стол, он садился на покрытое кожзамом сиденье от КамАЗа, служившее скамьей, и курил. В тени акации он неторопливо крошил арбузную мякоть и кончиком ножа выковыривал блестящие семечки из ломтей. Он ел арбуз и, как он сам называл, балакал про свои дела. Когда отрезанное от двухлитровой бутылки дно наполнялось окурками от красного BOND, он шел вытряхивать их в бак. Налив воду в пепельницу, он гладил гаражных псов, истерзанных жарой и уличной жизнью.

Босяцкая этика и образ жизни неизбежно влияли на тюремную идеологию и блатные понятия. Я думаю о том, насколько стар мир, в котором мы живем. Но больше всего меня удивляет его связность. Я тебе это рассказываю, и жизнь отца мне самой становится понятнее. Он родился 1 августа 1967 года в Астрахани, схватки начались с утра, и бабка весь день ходила к соседке, чтобы от нее позвонить. Но соседей все не было. Может быть, она и сама не хотела ехать в роддом. Побродив по квартире, она поставила на пол таз с теплой водой и положила нож на новое вафельное полотенце. Разгуляв схватки по небольшой двухкомнатной квартире, она легла на пол у таза и родила его сама в тишине астраханского пекла.

Он умер 10 сентября 2014 года. Ему было сорок семь лет, но выглядел он как старик. Степь ветром и солнцем объела его и состарила, СПИД привел к параличу части лица и нескольких пальцев на правой руке, менингит разрушил его мозг.

Между этими днями была его долгая темная жизнь. И сам он был частью большого армейского, тюремного, дальнобойного тела. У этого тела длинная история, которая продолжается. Она шла по телу отца и через него протолкнулась вперед. Она началась не вчера. Она началась даже не сто лет назад, а намного раньше, я все всматриваюсь в нее, стараюсь найти начало. Она как трос, пригвожденный якорем ко дну глубокой мутной реки. Вот смотришь на этот трос, и под поверхностью еще можно разглядеть ржавое плетение и растрепанные пряди. Видно и то, как он натянут, с какой силой он держит свой груз. Чем вода беспокойнее, тем сложнее его рассмотреть. В темноте на нем несколько узлов и мелкие затяжки волнуют железную волокнистую ткань. Но этого не увидеть. Частички мертвых водорослей, взметнувшийся ил и другая речная мелочь прячут от меня его тело.

Ты знаешь, меня всегда волновали утонувшие вещи. Ты только представь, сколько всего можно найти на дне Бахтемира: солнечные очки, часы, деньги, рыбацкие лодки и судовые принадлежности. Все это лежит в тихом беспросветном иле. Все это стало ландшафтом мягкого прохладного дна, легкие вещи аккуратно ползут под водой, течение продавливает их вперед к Каспийскому морю. Большие вещи обжили серые раки и жирные медлительные сомы. Все это, сделанное и погубленное человеком, приняло в себя мутное дно и хранит без надежды воспользоваться или применить.

11

Смерть проще понять, если вообразишь себе, что тот, кто умер, умер не просто так, а потому, что его забрали под землю. Мир становится связным и логичным, если понимаешь, что волосы на голове лезут оттого, что тебя сглазила соседка. Мир становится гладким и закругленным, если болезни не происходят просто так, а появляются от злого умысла других людей. Если бы не было зла, иногда думаю я, то мы бы жили вечно, как в раю.

Кто-то скажет, что это темное магическое мышление, но ни один способ мыслить мир не лучше и не хуже. Мать говорила, что видела собственными глазами, как красный пылающий чирий затянулся на моей младенческой щеке, когда бабка на него что-то пошептала, и я верю ей, потому что у меня на левой щеке есть небольшое уплотнение. Иногда я трогаю его пальцем и проверяю, на месте ли оно. За годы эта шишечка немного рассосалась, а в детстве была твердым сгустком плоти. Мать говорила, что это тот самый чирий, который зашептала бабка.

Когда все ушли мыться в баню, прабабка Анна, жена деда, подозвала меня к себе и спросила, верю ли я в бога. Я сказала да, верю. Меня покрестили через несколько дней. Бородатый батюшка окунул мою голову в золотую купель и что-то пел, а потом надел на меня алюминиевый позолоченный крестик на легкой капроновой тесемке, на таких тесемках дед хранил сушеную рыбу. Узел на тесьме был неловко накручен, и, чтобы он не разошелся, кто-то запаял его огнем. Капелька оплавленного капрона неприятно царапала грудь. Крестик сиял в темноте, и я показала его прабабке. Она посмотрела на крест и, рассмотрев на нем царапинки от молочных зубов, строго наказала мне больше не брать его в рот.

Меня крестили в полуразрушенном храме. На голых стенах не было икон, а в окнах шелестела полиэтиленовая пленка. Батюшка спросил, крещен ли мой отец, и ему ответили, что отца тайком крестили в шестьдесят седьмом году. Батюшка посмотрел на отца и велел крестить его тоже. Во время крещения на отца надели простой крест без позолоты. Из храма мы шли по белой улице, и я помнила слова бабки, что, когда меня крестят, я получу своих ангелов-хранителей. Мы шли по белой улице, и я рассматривала свою тень. Мне казалось, что ангелы если и дадут о себе знать, то только отобразившись на стене в качестве тени. Я доставала крест из-под сарафана и ждала их появления. Я думала, что ангелы слетятся, как птицы на хлеб, на мой крест, a бабушка, увидев это, прятала мой крест обратно.

Если ты веришь в бога, сказала прабабка, то я тебе кое-что покажу. Она зажгла свечу и достала из-под скатерти черную клеенчатую тетрадку. Здесь молитвы, сказала она, мы их переписывали по вечерам после работы. Я этими молитвами твоему деду жизнь спасла. Те, кто молитв не писали, не дождались женихов с войны. Потому что не верили.

Бог мне казался правителем светлых птиц, и все у него было золотое: и сандалии, и яблоневый сад. У бога все, как у нас, думала я, только светлое и золотое. У бога есть яблоки и жирная рыба на сковородке. Бог живет на небе, но он простой человек. По вечерам к нему прилетают белые ангелы-птицы, которые рассказывают ему, как я живу здесь, на земле, и какой у меня сад и какая рыба на сковороде. Прабабка Анна была строгая и хотела меня научить говорить с богом. Я слушала молитвы и не понимала, как такой тяжелый язык может что-то ему сообщить.

По вечерам прабабка Анна надевала очки и садилась к низенькому трельяжу. Здесь у нее были нарядные шкатулки из черного кружевного пластика с ручной росписью. На крышках шкатулок пульсировали сказочные цветы и скакал пламенный конь. На дне каждой шкатулки лежала бархатная красная подкладка, и когда прабабушка опускала в них свои тяжелые серьги, то они глухо ударялись о бархатную подложку. Она снимала белый хлопковый платок, завязанный на узел на лбу, и вытаскивала коричневый пластмассовый гребень из седого пучка на затылке. Легкие седые волосы тихо падали ей на плечи, и она своим гребнем чесала их, разглядывая себя в зеркале.

Затем она брала одну из шкатулок и садилась за стол, отодвинув дедовы газеты и чашки с остывшим чаем. Из шкатулки прабабка доставала шелковый кисет, в котором у нее хранились несколько пестрых фасолин. Белая фасолина была усыпана коричневыми крапинками. Другая была наполовину черной с белой узкой головкой, как голубь. Но пятнистых фасолин было меньше числом, большинство же были бурые и черные. Все они блестели, как мокрый птичий клюв. Брать фасолины мне строго-настрого запрещалось, так как они предназначались для гадания. Но я, дождавшись, пока прабабка понесет рыбник соседке Тамаре, заглядывала в ящик трельяжа, где кроме шкатулки с бобами в ящике лежали несколько голубых сторублевок. Отсюда мне их выдавали на мороженое и сладкую вату. Старая, разбухшая от кожного жира колода карт была завернута в красный лоскуток. Ящик был аккуратно проложен газетой и пах сухим старым лаком.

Прабабка, пошептав, сначала трогала фасолины через шелк, затем пересыпала бобы в ладонь и с закрытыми глазами высыпала их на стол. Она долго смотрела на них, а потом аккуратно, одним пальцем, начинала двигать пятнистую фасолину туда и обратно. Найдя место для пятнистой фасолины, она подпирала голову правой рукой и водила указательным пальцем левой руки по промежуткам между бобами. Иногда она дремала над ними, но, проснувшись, снова двигала пятнистую фасолину по столу. Закончив гадание, она поднимала темные глаза на нас с дедом и велела подбирать с пола ватное одеяло, на котором мы смотрели телевизор, и идти спать. Все расходились по своим комнатам, и дом засыпал.

Мать говорила, что, если старая женщина умеет что-то делать, ей обязательно нужно передать свое мастерство младшей женщине. Иначе после смерти неприменяемый дар ее замучает. Бабушка Валентина умела лечить рожу, ее умение досталось ей от ее матери, бабки Ольги. Другие способности, такие как лечение детей от испуга и заговор от грыжи, она передать не успела, ее разбил инсульт, и она долго лежала немая и никого не лечила. Троюродная прабабка Анна передала часть своих способностей бабке Анне, своей внучатой племяннице. Говорили, что у бабки Анны плохой глаз и она ведьма, говорили, что она умеет заговорить воду на смерть и человека на болезнь. Говорили, что она видит сквозь стены и читает мысли людей. Люди ей верили и носили к ней младенцев, чтобы та пошептала на гниющий пупок или слабые ноги. За это ей давали мясо и молоко. Денег за такое не берут.

Итак, однажды она мигом закрыла в моей щеке гниющий чирий. Она сняла с меня сглаз, когда, полугодовалая, я плакала трое суток и не унималась. Мать сказала, что во время планового обхода участковая медсестра посмотрела на меня нехорошим глазом, а после ее ухода я расплакалась и не могла успокоиться. Я не брала грудь и не спала, превратившись в саднящий, голубой от натуги комок. Мать призналась, что на третью ночь она готова была меня придавить, чтобы я задохнулась и дала ей поспать. Все три дня в соседней комнате была бабка Анна, но она не выходила из комнаты и не говорила с матерью, и только на третий день мать попросила бабку помочь. Она молча вошла в комнату, взяла меня на руки, и я тут же замолкла.

Вообще-то они ненавидели друг друга, впервые встретившись в двухкомнатной хрущевке, куда отец привел после свадьбы беременную мать. Это он уговорил девятнадцатилетнюю мать оставить меня. Грех, сказал он, убивать. Давай жениться. На мой третий день рождения бабка вернулась в Астрахань и отец затосковал.

После его смерти бабка Анна говорила мне, что отца приворожили к Астрахани. В начале семидесятых в Усть-Илимске была стройка, и дед Вячеслав (отец отца) поехал проведать, можно ли там заработать. Вернулся он через пару месяцев с документами на квартиру в деревянном бараке и отпускным листком. Отпуск ему дали ровно на месяц, чтобы он смог забрать семью и перевезти ее из Астрахани в Сибирь. Они заколотили окна своей квартиры изнутри, перекрыли воду, погрузили на желтый «Москвич» все, что у них было, и поехали строить Сибирь. Устроили большие проводы, где, по словам бабки, отца и приворожили к Астрахани. Во главе стола сидели дед и прабабушка Анна, все пили водку и красный вишневый компот. Пятилетнему отцу передали тонкую фарфоровую чашечку с водой, и он из нее попил. Вода была заговоренная, Юра тосковал по Астрахани, как по потерянной части тела. Отец любил степь, она манила его.

Мать считала иначе, тоску по Астрахани на отца навела сама бабка, потому что очень любила сына и не терпела рядом с ним другой женщины. Мать запрещала мне пить воду из бабкиных рук и есть в ее доме.

Когда бабка уехала обратно в Астрахань, отец затосковал. Зимой он приходил с работы или из гаража и ложился лицом к стене. Он говорил, что не хочет видеть этот смертный ссыльный край. Ему он казался темным, и сибирские сопки теснили его степной ум. Однажды он все-таки вернулся в Астрахань и больше никогда не возвращался в Усть-Илимск. Когда мы говорили с ним о Сибири, он замолкал и, подумав, продолжал говорить, что тридцать лет, проведенные им в Сибири, были настоящей ссылкой.

12

И вот мы встретились. На вокзале во Владимире он купил мне шорты, фотоаппарат и блок сигарет. Мы пришли к Дмитровскому собору, взяли билеты, чтобы посмотреть, что там внутри. Он был пустой и темный. Разочарованный отец сказал, что в нем даже нечего сфотографировать. В тугом белом дыму Дмитровский собор стоял тусклый, как и все летом 2010 года. Кто помнит то лето, тот поймет, о чем я говорю. Бедные сердечники и астматики, говорил отец, все ведь помрут в это лето.

На рынке мы купили большой арбуз, отец сказал, что мы съедим его по пути в Рыбинск. Арбуз лежал в оранжевом пакете-майке, и его влажный бок просвечивал сквозь целлофан. Я спросила, когда мы выезжаем, отец сказал, что не знает. Завтра в пять утра ему должна была позвонить Раиса и сказать адрес базы и номер заказа. Он заранее объяснил ей, что будет ехать с дочерью и хочет показать ей все свои маршруты, поэтому из Рыбинска она должна была отправить его через Москву в Тамбов, а из Тамбова – по прямой в Волгоград и Астрахань.

Мы поймали машину и поехали на стоянку фур. Там он показал мне свою машину, я спросила, где мы будем спать. Здесь, ответил отец и убрал шторку, чтобы показать мне спальный отдел. Ты внизу, а я на верхней полке. Почему я внизу, спросила я. Потому что ехать будем с пяти утра, свалишься еще от тряски, а с нижней полки падать некуда. Он достал из бардачка атлас российских дорог, старые глянцевые страницы которого разбухли от влаги и кожного жира. Отец открыл его на странице с дорогами Центральной России и показал мне наш будущий маршрут. Тысячи три километров в общей сложности намотаем, сказал он и провел указательным пальцем на север от Рыбинска, остановившись на Москве. В Москве, сказал он, я догружусь и заодно купим тебе обратные билеты из Астрахани. Сколько мы будем ехать, спросила я. Отец ответил, что не знает. Все будет зависеть от Раисы, сказал он. Может неделю, может две, но точно не больше трех.

Я посмотрела на отца. Он оперся на руль и смотрел куда-то впереди себя, стоянка вся была забита фурами и он поставил свой МАЗ впритык к впереди стоящему КамАЗу. Слева и справа от нас стояли красные и синие немецкие фуры, на фоне которых отцовская машина выглядела как жалкая ночлежка. Мне стало неловко от бедности и неустроенности отца, тяжелый сладкий стыд давил меня изнутри, внутри старого изношенного тягача я показалась себе такой же неприглядной и неуместной. Отец сидел молча, рассматривая грязный зад КамАЗа. Веки его медленно опускались и поднимались, кривой от нескольких переломов нос посвистывал. В дыму было тяжело дышать, и в носу все время скапливался серый налет, а выделения сохли и превращались в черные сухари. Сейчас покурю, сказал отец, посплю часок и пойдем ужинать. Он пошарил в нагрудном кармане, достал оттуда измятую пачку сигарет, покурил в открытое окно, а окурок бросил тут же на асфальт. Там, за MANами, туалет, сказал он, если захочешь. Он отодвинул шторку спальника, лег на нижнюю полку, и его дыхание разом успокоилось.

Произвольность и непредсказуемость его действий пугала меня. За десять лет он стал угрюмым мужчиной, а я молодой женщиной. Мы были друг другу словно незнакомцы, я рассчитывала на то, что я приеду к нему в Астрахань, но отец велел купить билет до Москвы. Прилетев в Москву, я еле дозвонилась до него, и он сказал, что его рейс отменили, а сам он уже неделю торчит во Владимире. Поэтому я должна была приехать к нему сюда. На последнем метро я приехала на «Комсомольскую», а когда поднялась к площади Трех Вокзалов, поразилась грязи и неустроенности Москвы. У стены вестибюля несколько бездомных спали вповалку, на них верхом сидели другие бездомные и громко переговаривались. Из-под темной человеческой кучи вниз текли несколько струй мутной жидкости. Резкий запах мочи бил в нос.

Все затянуло дымкой, асфальт, небо и постройки были одного цвета. Отец позвонил мне еще раз и сказал, что я успеваю на последний ночной поезд. Если сяду на него, утром он встретит меня на вокзале. В вагоне все спали без белья, никто его не брал, ведь ехать было несколько часов. Всю ночь я смотрела на скачущие огни и встречные поезда.

Теперь отец спал, а я сидела на пассажирском сиденье его тягача. Мне стало скучно, я выпрыгнула из МАЗа и пошла по стоянке. Шторки в окнах бессчетных кабин закрывали спящих дальнобойщиков от дневного света. У дежурного поста дворняга, увидев меня, поднялась и медленно пошла в мою сторону. Я протянула ей руку. Собака обнюхала ладонь и, поняв, что я не дам ей еды, вернулась на свой лежак. Я достала из поясной сумки сигареты и закурила.

Я думала об отце. Мать говорила, что я вся в него, и ожидание нашей встречи приятно волновало меня. Ее слова рождали во мне ощущение, что отец поймет меня. Я была уверена, что при нашей встрече внутри меня что-то произойдет и я, как зрелый плод, тихо раскроюсь и отец раскроется мне в ответ. Но отец спал в своей фуре. Черная вялая муха ползла по его предплечью, и он нервно ее отгонял.

Я стояла на площадке, усыпанной окурками и одноразовыми стаканчиками. Кругом все было затянуто серым непробиваемым дымом. От сигарет саднило горло, усталость давила на веки. Докурив сигарету, я бросила окурок под ноги и залезла обратно в кабину. Отец по-прежнему спал. Я взяла с верхней полки комковатую подушку в засаленной наволочке, положила ее на продуктовый ящик между сиденьями и полусидя уснула.

Вечером мы ели в кафе на въезде на стоянку. Отец заказал себе бозбаш, он сказал, что, если кафе держат азербайджанцы, нужно заказывать именно бозбаш: в глубокой пиале лежала картофелина, половина морковки, луковица и большой кусок баранины на кости. И это все, спросила я. Да, ответил он, главное здесь бульон. Бульон был красный и густой от жира, в нем плавали зеленые веточки укропа. Отец ел громко, шипя и кряхтя, дул на картофелину и стучал ложкой о дно, когда загребал остатки бульона. На его коричневом лбу с тремя продольными складками выступила испарина. Отец ел внимательно, с тяжелым наслаждением, с каким и следует есть мясной суп, а доев, поболтал пластиковой палочкой в одноразовом стаканчике, но кофе еще не остыл, и он пока не решился его пить.

Закурив, отец посмотрел на меня. Он смотрел на меня долго, медленно продвигая взгляд от линии волос до кончика подбородка. Ты похожа на мать, сказал отец. И на тебя, ответила я. Мне было неловко от такого прямого взгляда. Я не понимала, как я могу реагировать на него, и поэтому напряженно хохотнула. Чем ты занимаешься, спросил отец. Я ответила, что работаю в кофейне, по утрам готовлю кофе офисным служащим и студентам. Я указала на его стаканчик: не такой, как у тебя, другой, с помощью специального оборудования. Да, ответил отец, я пару раз видел кофемашины в гостиницах. Если честно, продолжил он, не вижу разницы. Разница большая, проговорила я. Но говорить о кофе мне не хотелось, и я продолжила. Еще я пишу стихи. Стихи? Отец наклонил голову и выпятил обе губы. То есть ты поэт?.. Типа того. То есть ты можешь написать про меня, и про моего Братана, и про нашу дорогу? Теоретически могу, ответила я. Отец потрогал стаканчик, кофе все еще был горячий. Отец опустил руки на стол, в правой между пальцами дымила сигарета. Ведь это непросто – быть поэтом, c подозрением посмотрел он на меня. Чтобы быть поэтом, нужно иметь особенный талант, нужно быть певцом. Он наклонил голову и посмотрел на меня исподлобья. Как ты думаешь, есть у тебя особенный талант? Мне стало совсем неловко от простоты, с которой он говорил со мной о поэзии. Он говорил со мной о поэзии так, словно она была обыденной вещью. Я не знаю, как ответить на твой вопрос, сказала я. Ведь талант – это очень сложное понятие. Нет, ответил отец, я думаю, все очень просто. Его либо нет, либо он есть. Вот Максим Горький был великим писателем, певцом босяков, бродяг и нищих. Если ты решишься быть писателем и поэтом, то должна быть как он, не меньше. Ведь все просто, ты дочь босяка и дальнобойщика, значит, ты должна писать о нас.

Его громкий голос и уверенная интонация привлекли внимание сидящих за соседними столиками. Дальнобойщики и работники кафе наблюдали за нами. Есть у тебя с собой стихи, спросил он. Давай, покажи, что там у тебя. Мне стало не по себе, но я отпила кофе из стаканчика и ответила, что у меня есть видеозапись моих чтений на телефоне. Покажи, попросил отец. Я встала и подвинула красный пластиковый стул к нему, села рядом и достала из сумки цветную Nokia с камерой. В одной из папок я нашла видеозапись чтения стихов и включила. Отец слушал, нависая над телефоном слышащим ухом. Испарина от супа сошла, он слушал внимательно, медленно моргая и приоткрыв рот. Когда видео закончилось, он посмотрел на меня лукаво, прищурив один глаз. Разве это стихи, спросил он. Да, это современная поэзия, ответила я. Ну пусть будут стихи, раз ты так считаешь, ответил он. И, отпив кофе, посмотрел на меня вопросительно: знаешь такой анекдот про чукчу-поэта? Нет, не знаю. Чукча, спросили его, в чем загадка твоей песни, а он ответил: что вижу, то пою. Вот и ты так же. Что видишь, то поешь. Я убрала телефон и спросила его, что тогда петь, если не то, что видишь? Отец, довольный моим ответом, сыто засмеялся.

Мы вышли из-под зонтиков кафе, и он посмотрел вверх. Жалко, сказал он, дым этот все закрыл, звезд не видно. Я тоже посмотрела наверх, дым мерцал, и от него было светло. Отец спустил с тягача канистру с водой, мы умылись и почистили зубы. В салоне он включил желтую лампочку на потолке и развернул газету. Беспокойные мухи летали под потолком и садились то на его бритую голову, то на предплечья, и он привычным движением сгонял их. Я играла в «змейку» на телефоне. К девяти вечера ему позвонила Раиса, и он велел ложиться спать. Завтра в пять погрузка, сказал он, еще до базы ехать пятьдесят километров. Я залезла в спальник. В нем было душно и не хватало места, чтобы распрямить ноги, отец же забрался на верхнюю полку и сразу уснул. Слева, cовсем близко, зашумел мотор, в окнo потянуло выхлопными газами, и красный MAN аккуратно откатился назад. Он освободил обзор, и я смотрела на светящиеся изнутри зонтики дальнобойного кафе. Оно не гасло до утра. Фуры одна за другой въезжали и выезжали со стоянки, их рокот мешал и без того тревожному сну, а от душного дыма было сложно дышать.

Ночью отец проснулся, пошарил в нагрудном кармане висящей у изголовья рубашки и лежа закурил.

13

Утро было похоже на тусклые сумерки, потому что всюду был дым. Отец сказал, что дым закончится, когда мы уедем в степь, где гореть нечему, поэтому там дыма нет, сказал отец.

Я проснулась от тряски и тяжелых гудков. Всю ночь в духоте и дыме мой сон был прерывистым и муторным: я то проваливалась в темноту, то резко просыпалась от звука мотора парковавшихся фур. Еще засветло меня разбудил лай местных дворняг, я вылезла из спальника и посмотрела в окно: собаки собрались у границы стоянки и провожали небольшой корейский грузовик, в кузове которого стоял десяток белых барашков. Бараны пахли и блеяли, редкие для этих мест звук и запах взволновали дворняг. Назойливая бензиновая муха садилась мне на лодыжку, и каждая ее лапка противно прилипала к коже. От жары все тело стало липким, я то накрывалась простыней, то откидывала ее.

Отец проснулся около пяти, выкурил две сигареты и почистил зубы, затем достал газовую горелку, подогрел воды и заварил в большую кружку крепкого чая при помощи ситечка из нержавейки. Если бы на кружке не было ручки, я бы решила, что отец пьет чай из суповой тарелки. Изнутри его дорожная кружка была в белесых и коричневых полосах жесткого налета от воды и чайных красителей. Он наполнял кружку до краев и ждал, пока чай подстынет, a потом пил, прищурив оба глаза, кряхтя и поцокивая от удовольствия. На его лбу тут же проступали прозрачные капельки пота, и короткие волосы у лба слипались.

Отец допил чай и сложил все в пищевой ящик между пассажирским и водительским сиденьями. Перед тем как завестись, он достал из нагрудного кармана свой затертый телефон Samsung, проверил входящие сообщения и отправил SMS Раисе. Там же, в кармане, он нашел старую зубочистку и разжевал ее кончик: зубам было приятно впиваться во что-то твердое и податливое, в деснах щекотало. Затем он достал размягченную зубочистку изо рта и погрузил ее в ноздрю, пощекотав в ней, он с удовольствием чихнул и вытер лицо дорожным полотенцем. Он завел машину и вывел ее со стоянки. На выезде он махнул старому официанту, курившему под зонтиком в красном пластиковом кресле, и нажал на сигнал, чтобы попрощаться и поблагодарить хозяев и соседей за недельную стоянку и ночлег.

Отец загнал фуру в большой производственный склад. В брезентовых верхонках и запасных штанах он расчехлил кузов и откинул борт, началась погрузка. Мне было велено не вылезать из машины, и я чувствовала, как прицеп у меня за спиной проседает под тяжестью трубы. Я прислушивалась к гулу, отражавшемуся от складских стен, где шумела техника и тяжело лязгало железо. Мужские голоса вырывались из общего звука, слов разобрать было невозможно, но можно было понять по интонации: грузят не туда и недостаточно, кладут плохо и с прорехами, а значит, мало получится уложить или в пути труба испортится от качки. Я курила и складывала окурки в пустую пачку. Шум склада поглощал все, что в него попадало. Нельзя было читать или размышлять о чем-то, не связанном с этим местом. Здесь можно было быть и все. Я смотрела на блоки с трубами и бетонными плитами в десятке метров от себя, a потом перевела взгляд на въезд в склад, во дворе склада в своем порядке стояли все те же трубы и бетон. Здесь все было одинаковым, жестким и пыльным.

Мне было скучно.

Погрузка длилась три часа.

Мы ехали сквозь белый дым, и чем ближе мы продвигались к Москве, тем плотнее он становился. Я знала лесные пожары по жизни в Сибири, но города там строили с учетом розы ветров, поэтому дым до города не доходил, как не доходил до города и дым от заводских труб. Иногда пару дней пахло прелой переработанной целлюлозой. Но это совсем не то.

Дороги Центральной России все в зелени, ну ты и без меня знаешь. Мягкое черное полотно разворачивается между лиственными лесами и полями. На каждом часу то с одного, то с другого края тулятся полуразрушенные деревни. И у дорог стоят скамейки с молоком, соленьями, рыбой и сезонными овощами. Старухи продают что у них есть.

Я знаю это слово «тулиться» еще с Сибири. Отец ездил в командировки в Иркутск и заодно возил меня на каникулы. В Тулюшке, говорил он, остановимся на обед. Тулюшкой, говорил отец, деревня называется потому, что она притулилась у дороги. Я любила обедать в придорожных кафе. Кафе были редким развлечением в дороге. Дорога, ты же знаешь, – это не простое время. Дорогу нужно уметь терпеть и принимать. Потому что дорога не терпит тревоги и спешки. Дорога любит, когда ее вбирают в себя без мыслей о месте, откуда едут, и без мечт о месте прибытия. Дорога любит себя, дорога тебя в себя превращает.

Если Тулюшка так называется оттого, что она притулилась у дороги, то почему все другие деревни так не называются, думала я, читая уплывающие синие указатели «Покосное» и «Зима». Между деревнями в Сибири большие промежутки темной тайги. Здесь же, видела я, на каждом шагу по деревне. В Сибири я знала каждый знак на дороге, здесь их было так много, что они в меня не вмещались. Сначала я пыталась прочитать и запомнить каждое название. Но память тут же отказалась их в себя пускать. Пусть так и будет, думала я. Пусть деревни, реки и остановки просто плывут мимо меня, а я буду на них смотреть. Ведь не запоминаешь каждую снежинку, летящую мимо тебя. Запоминаешь снег. Мне хотелось запомнить эту дорогу как снег. И тогда я перестала читать указатели и, рассредоточив взгляд, сидела, закинув ноги на приборную панель. Одну за другой я тянула сигареты из пачки. МАЗ, груженный трубой, шел тяжело и шумно.

Отец сказал, что идем на Рыбинск, и вставил в магнитолу кассету избранных хитов Михаила Круга. Время перестало иметь значение, оно стало как песня, которую можно раз за разом отматывать назад и слушать ее сначала. Так понимал время отец, для которого большое общее время не имело смысла. Ресторанная скрипка Круга пела в «девяносто девятой» больше десяти лет назад, пела она и сейчас. Мир преображался, потому что он останавливался и становился ясным благодаря этой музыке. Круг запел, и отец от радости зарычал и подпрыгнул на сиденье, держась обеими руками за руль. Эх, закричал отец, мне главное, чтобы солярка была хорошая и груз был. Мне главное ехать. Вот мы и едем, ответила я, смущенная его внезапной радостью. Едем! еще громче закричал отец и со всей силы нажал на кнопку сигнала. МАЗ загудел, и отец захохотал.

Мы притормозили у газетного киоска, и отец взял газет, а поднимаясь в тягач, спросил, хочу ли я есть. Я ответила, что хочу. На вот пока мороженое, сказал он, достав из пакета-майки примятый стаканчик в пластиковой упаковке. Дальше отъедем, будут деревни, возьмем огурцов и хлеба, a ужинать будем уже в Рыбинске, там есть спуск к водохранилищу, поставим Братана и заночуем пару-тройку ночей. Может, к нам кто приедет туда.

Я ела мороженое, он одной рукой держал руль, а другой телефон и все время куда-то звонил. В трубку он каждый раз кричал свой план: мы выехали из Владимира, идем по Ярославке и вечером будем в Рыбинске, там разгрузимся и встанем у водохранилища. Все было подчинено его плану, я не имела голоса и права решать. Я спросила, где мы будем ночевать в Рыбинске, он ответил, что спать будем на берегу, там не нужно платить за стоянку, у берега есть вода, а значит, мы сможем набрать ее в канистры и помыться. Я не мылась уже третьи сутки: дорога, жара, дым – все это делало меня тяжелой и недовольной. Мне было непонятно, почему мы должны мыться в водохранилище, но не стала настаивать на изменении его плана. Я не знала этих мест и не имела ни малейшего представления о том, куда мы едем.

Меня изумляла легкость, с которой отец отнесся к нашей встрече. Он говорил со мной так, как если бы я была мальчишкой на подхвате или чужим человеком, который по непонятной причине зависит от его решений и действий. Сначала и до конца нашей поездки мне было неловко оттого, что он покупал все, что мне было нужно, на свои деньги. С собой у меня был конверт с отпускными, и я рассчитывала на то, что буду их тратить. Но отец запретил мне доставать кошелек.

На въезде в одну из деревень он остановил фуру у прилавка с молоком и ягодами. Мы вместе спустились из тягача и выбрали малосольные огурцы, которые старик положил нам в целлофановый пакет, a также несколько пирожков и баночку ягод. Нагревшиеся на солнце огурцы отдали тепло целлофану, и он запотел. Мы ели их на ходу, и они были сладкие от молодости и пряные от рассола. Всегда здесь беру огурцы, сказал отец, здесь они хорошие, хрустят. Горьковатые попки огурцов мы выбрасывали на обочину. Одной попкой отец в шутку пытался попасть между рогами большого быка, спокойно лежавшего под белой ивой. Отец не попал и разочарованно вздохнул. Бык лежал и не видел волнения дороги.

Мы выгрузились на въезде в Рыбинск и проехали по плотине, где отец показал мне шлюзы. Розовый от закатного солнца дым стоял и здесь, мир казался стертым и пыльным. Отец поставил фуру на дороге у воды. Здесь будем жить, сказал он. Я выпрыгнула из грузовика и посмотрела по сторонам. Берег был пустой, деревьев не было, а сквозь желтую глину пробивалась редкая пресная трава. Ветра не было, и спокойная вода отражала розоватое небо. Крупные камни обросли белесой скользкой тиной. Я вошла в воду по щиколотку и спросила отца, как тут со спуском, отец ответил, чтобы я не беспокоилась, потому что берег пологий.

Сначала мыться, сказал отец. Он вытащил из ящика бутылку Fairy и целлофановый пакет с белым мылом. Мыло подсохло и треснуло посередине, как изъеденный гнилью зуб. В пакете с мылом я увидела маленькое зеркальце, пену для бритья и одноразовый бритвенный станок. Сойдет еще на раз, со знанием дела сказал отец, посмотрев на лезвие. Из-под матрасов в спальнике он достал чистые полотенца для себя и меня, а покопавшись в пакете, нашел свежие трусы и чистую футболку.

Я взяла свой шампунь и мочалку, за фурой переоделась в купальник, и мы вошли в воду. Смотри, сказал отец, как моются дальнобойщики: сначала надо намылиться Fairy, он хорошо моет соляру и грязь. Отец налил средство в ладонь и, зачерпнув немного воды, начал намыливать руки, живот, спину и шею. С собой мы взяли черпачок, вырезанный из полторашки, и я помогла ему смыть потемневшую от пыли и солярки пену. Отец посмотрел на руки и, заметив въевшуюся грязь, снова намылился средством для мытья посуды. A чтобы перебить запах, сказал отец, надо еще мылом пройтись. Он показал, как надо мылиться мылом, и снова я помогла ему смыть пену. Затем он достал бритвенные принадлежности и быстро побрился. Я отошла на несколько шагов, чтобы сполоснуться чистой водой, помыла голову и шею, побрила подмышки.

Мы вышли из воды и уселись на расстеленное покрывало. Пиво, которое мы купили пару часов назад, еще не успело нагреться, и мы выпили по бутылке, закусывая мелкой сушеной воблой. Отец достал из живота рыбины пузырь, отряхнул от икры, зажарил его над зажигалкой и съел. Мой пузырь весь был в горьких молоках, и его пришлось выбросить. После пива мы легли и долго смотрели на воду. Вечер сначала был розовый, потом выцвел, и все стало незаметным. Тихий берег стал глухим, и редкая чайка крикнула, пролетая над водой. Тишина, сказал отец, хорошо. Давай жечь костер. На берегу я собрала несколько топляков, отец достал вчерашние владимирские газеты. Костер засветил теплым светом. Мы достали маринованную курицу и пожарили ее на решетке. Отец выпил бутылку водки и заплакал. Я терпела его слезы, мне было стыдно за него перед самой собой и темным берегом.

Проплакавшись, отец поднялся в кабину и вставил в магнитолу кассету блатных песен. Он выкрутил громкость до предела и сел здоровым ухом к динамику. Я не знала, что мне делать. Все вокруг было миром и временем отца. Темнота забрала себе день, а теперь и покой. Я сидела в спальнике и смотрела на отца: он был в пьяном злом полусне, сидя на водительском кресле, под желтой лампой беспокойно кружили мушки, а из колонки, потрескивая на низких и визжа на высоких нотах, играла группа «Лесоповал». Я наблюдала за ним и рассчитывала дождаться, пока он заснет полностью, тогда бы я смогла отключить магнитолу и лечь спать. Но отец не спал, и, как только я начинала тянуться к панели передач, он открывал глаза и яростно кричал, чтобы я не смела выключать музыку. Я посмотрела на его лицо, оно было пустое. Голова отца превратилась в место, которое поглощало все вокруг и не отражало ничего. Что он видел там, у себя внутри? Он слушал музыку, подрыкивал любимым аккордам и ликовал, как жалкий пес. Внутри него клубилось его прошлое, оно бушевало, вспыхивало и ослепляло его изнутри. Он не мог сопротивляться процессам, происходящим в его расторможенном мозге, изношенном героином, водкой, тяжелой работой и однообразием дороги. Он не мог сопротивляться предчувствию и тяжелым мыслям, водка растормошила в нем то, что он давил внутри себя. Теперь он проживал одновременно и завороженность своей жизнью, и горечь от ее безнадежности.

Когда я поняла, что все мои попытки тщетны, я выпрыгнула из кабины и пошла по берегу, чтобы найти тихое место для сна. Но звук из МАЗа несла и отражала плоская сероватая вода, oт наглых и сентиментальных песен мне некуда было деться. Кроме того, я беспокоилась за отца. Кто угодно мог залезть в кабину и навредить ему. Я вернулась к машине и стала ждать конца его угрюмого веселья. Пиво было теплым, и я цедила его, покуривая свой Winston. Время шло, ночной ветер пришел с воды, и стало легче дышать. Кромка воды задрожала, но я не услышала ее плеска, музыка в машине стала единственным звуком этого места, и этот звук был страшным от безысходности, которую он сообщал.

Я не могла думать, и мне не о чем было думать. Я чувствовала горькое разочарование и обиду, a еще мне было попросту страшно оттого, что здесь, на берегу, никого нет. Не было на берегу и деревьев. Фура стояла на небольшой возвышенности и была видна как с воды, так и с объездной дороги. Здесь мы с отцом были в опасности, но он этого не ощущал, дорога и любое открытое пространство понимались им как естественное для него место. Он не боялся здесь ничего, он вырос в степи.

К трем стало светать, и я поднялась посмотреть, как там отец. Он лежал на пищевом ящике, раскинув руки, и тяжело спал. Я обошла тягач и с пассажирского кресла дотянулась до магнитолы. От тишины стало пусто, и я, сполоснув руки и лицо, забралась в спальник и закрыла глаза. Сон не шел, пьяный отец начал громко храпеть и стенать во сне. Солнце поднималось и нагревало остывший за ночь дым. Здесь, в этом тесном тягаче, я чувствовала свою неуместность. Этот мир не знал и не принимал меня. Отец не знал меня и, похоже, не умел откликнуться на мое существование. Я была компаньонкой в дороге, приятным обстоятельством. Ведь со мной можно было напиться и не беспокоиться, что фуру украдут. Я лежала и думала о том, что здесь, вокруг отца, все бессловесное и немое для меня. Это был однообразный, грубый и бездомный мир; он не поддавался никакому осмыслению. Я знала только один способ описать его – романтически. Но в этом мире было столько муки и поражения, что его романтизация еще сильнее погружала меня в тяжелые мысли. Не было здесь ни капли радости, только усталость, безнадега и нищета. В них не было свободы, в них был один бесконечный вынужденный труд и грубое разрушительное пьянство.

Я снова посмотрела на отца. Его лицо было изрыто глубокими морщинами, а ведь ему не было и сорока пяти лет. В уголке рта скопилась и побелела густая слюна. Впалые глаза с густыми короткими ресницами казались совсем маленькими. На его носу я узнала похожий на полумесяц шрам, который трогала в детстве. В молодости отец нырял с пирса и напоролся на арматуру. Теперь этот шрам не выделялся на фоне других изменений лица, похожего на кору старого дерева. Я потрогала его лоб и нос, потрогала щеку, смахнула мушку с груди. Он спал и не знал, что я смотрю на него и касаюсь его лица. Этот человек был мне отцом, думала я, но рядом с ним я остро ощущала свое сиротство. Мы лежали внутри старого тягача в дымке лесных пожаров над Рыбинским водохранилищем и дышали одним воздухом. Кругом была пустота, и для меня нигде не было места.

14

Самое время сказать об Илоне. Она знала, каким бывает отец, когда напьется. Отец напивался и требовал музыки, а потом садился за кухонный стол на табуретку и бурчал. Он говорил сам с собой на непонятном языке, сам себе что-то заявлял и сам с собой соглашался. Илона оставляла его на кухне и шла спать. Утром она находила его лежащим на покрывале у стола, которое стелила с вечера. На отцовском животе неизменно спала худая кошка, она была единственной слушательницей отцовского бурчания.

Илона жила с отцом из спокойного расчета, как живут с мужчинами взрослые женщины. От него было мало хлопот и много пользы. Три из четырех недель в месяц он проводил в рейсах. Ее делом было встретить его с дороги и постирать одежду, накормить, постричь ногти на руках и ногах, побрить машинкой мягкие, уже седеющие волосы на голове. Был между ними и секс, хотя мне сложно было представить даже его возможность. Рассматривая лежащего у телевизора отца и Илону за ее домашними делами я думала, что, наверное, ближе к пятидесяти люди уже настолько понимают свое тело и привыкают жить в нем, что без проблем могут заниматься сексом не из-за чувств, а из необходимости.

Они так и стали жить вместе: потому что нельзя быть мужчине одному и нельзя быть женщине одной. Отцовские мужики из гаража были при женах и детях. Да что говорить, это же были дальнобойщики, принято считать, что у них в каждом городе по одной жене. Я не знаю, так ли это было в отцовском кругу, но были разговоры, что у дяди Паши была женщина в Тамбове. Сам отец одно время жил на два дома – между Астраханью и Волжским, моей матерью и Илоной. Илона это быстро поняла, потому что он приезжал сытый, чистый и в постель ложился только спать, денег давал меньше и больше времени проводил в дороге и на стоянках. Однажды она собрала все, что у него было, а было у него немного – три рубашки на выход и пара заношенных семейников – и забросила мешок ему в кузов, когда он отъезжал на погрузку. Так они расстались. По старой привычке отец не взял того, что они вместе нажили. Он не считал, что телевизор или кровать может нести какую-то ценность, и знал, что в любой момент сможет заработать на новые.

Как они с Илоной стали жить вместе? Во время застолья с мужиками-дальнобоями и их женами кто-то спросил, почему отец один. Отец ответил, что он не один, он просто живет сам по себе. Они засмеялись и сказали, что Илона тоже одна. Илона стояла спиной и мыла редис в раковине. Будьте с Илоной, сказали мужики в шутку. Илона обернулась и спросила отца, готов ли он быть вместе, отец ответил, что готов. Какая странная жизнь, думала я, неужели можно просто так взять и быть с чужим человеком. Быть для того, чтобы кто-то о тебе заботился и обслуживал твои нужды. Они жили вместе пять лет.

Я наблюдала за их отношениями и сначала не могла разгадать нежности Илоны к моему отцу. Не могла понять и снисходительного отношения отца к Илоне. Хлебников гордился тем, что Астрахань – место, где встречаются народы Азии, Кавказа и поволжские славяне. На деле же место жестокого бытового национализма. Казахов здесь презрительно называют корсаками. Илона была казашкой, и отец, когда они не ладили, называл ее корсачкой. Она обижалась. Я видела в ее глазах нечистую любовь и не понимала, как все работает между ними. Она любила отца любовью заложницы. На его дальнобойный заработок она содержала внучку и обустраивала дом своей матери. Сама она практически не работала, перебивалась редкими халтурами и авантюрными проектами своего сына.

Ее сын Артем сначала взял кредит на малый бизнес и открыл магазин нижнего белья. Когда дела пошли в гору и Артем почувствовал свою власть, он настоял на том, чтобы его жена ушла с работы и стала домохозяйкой. За первым успехом пришел кризис, и Артем начал бить свою жену. Жена выдержала давление со стороны семьи Артема и все-таки посадила его в тюрьму. Из тюрьмы Артем вернулся в маленькой бархатной тюбетейке, с накачанными мышцами и серьезным намерением отправиться в пешее паломничество до Каабы прямиком из Астрахани. Каждые четыре часа он приезжал в дом, где жили Илона и отец, чтобы сделать намаз и поесть. После намаза он выходил ко мне во двор, где я рассматривала схему паноптикума Бентама, и долго беседовал со мной о религии и тюремном быте. Я слушала его рассказы о том, как заключенные строят системы коммуникаций между камерами, «дороги». В моем детстве было много предметов, сделанных в тюрьме: колода карт, мастерски расписанных вручную, пепельница из хлеба в виде бутона цветка, напоминавшего розу, и даже икона, изображавшая Богородицу с младенцем Иисусом на руках. Меня удивляло, что так много вещей можно сделать из хлебного мякиша, и я спрашивала отца, как тюремные мастера добились того, чтобы пепельница была твердой как камень, а карта, состоящая из нескольких листов бумаги, такой плотной. Отец сказал, что зэка долго жевали этот хлеб. У них там много времен. После этого разговора я не стала есть свой хлеб во время обеда, а взяла его к себе в комнату и тщательно разжевала. Хлеб и правда стал похож на глину, но для тонкой работы он должен был стать еще более эластичным, я вновь положила мякиш в рот и продолжила жевать. Комок кислого хлеба во рту размягчился в слюне, и я по привычке проглотила его. Очнувшись, я осознала, что хлеба больше нет. Как тюремные художники жуют хлеб и не глотают, ведь в тюрьме мало хлеба и мало еды? Что за воля, думала я, должна быть у человека, чтобы, будучи голодным, не проглотить хлеб, а сделать из него вещь? Как я уже сказала, Артем рассказывал о «дорогах», протянутых между камерами и этажами веревках, с помощью которых заключенные передают друг другу записки, деньги, сигареты и наркотики. Слушая его, я думала о том, как изобретательны люди. Они могут жить без личных вещей в полной пустоте, ограниченной бетонными стенами. Но они все равно найдут способ связаться с другими людьми, они придумают, как приспособить и переделать вещи, чтобы те служили их делам и идеям. Люди всегда найдут способ выжить. Артему нравились эти разговоры, ему нравилось производить на меня впечатление. Но когда отец возвращался из гаража, Артем садился в свою машину и уезжал. Отец занимал его место на скамейке под вязом и молча с презрением курил. Ему не нравилось, что после тюрьмы Артем не собирался устраиваться на работу, а только бахвалился своей причастностью к преступной группировке.

Отец сидел в ярко-зеленой трикотажной футболке, которая была ему великовата, Он велел подогреть ему еду, я заглянула в холодильник и обнаружила, что весь суп съел Артем. Я крикнула ему, что супа на дне, и предложила отварить картошки. Картошка тоже сгодится, ответил отец, а еще возьми из моего кармана деньги, купи нам пива и кильки. Илона уехала к матери, и мы до утра были одни. Я отварила картошки, купила пива. Мы сели за стол на улице и слушали, как медленно начинают стрекотать заводные сверчки. Выпив пива, отец сказал мне, что не любит Илону, но жизнь так устроена, что людям часто проще быть рядом с нелюбимыми людьми. Я не знала, что ответить, молча курила и смотрела в сторону. Мне не нужно было ничего объяснять, я и так все видела. Но отец говорил это не мне, а чтобы услышать самому. Люди часто говорят с другими лишь затем, чтобы убедиться в собственной правоте и успокоить себя.

Заметив мое безразличие к его исповеди, отец указал пальцем на мой ноутбук и спросил, что я читаю. Я сказала, что читаю «Фрагменты ранних греческих философов», зачем, спросил отец. Я и сама не знала зачем. Возможно затем, чтобы понять, как устроен мир. Но ведь мир не понять, если читаешь философов, живших больше двух тысяч лет назад, сказал отец. Я тоже так думала, ответила я, но, возможно, читая их, можно понять, почему мы сегодня такие есть. Я рассказала ему о Пармениде, который считал, что мир вокруг нас – это шар, в котором нет прошлого и будущего и мы существуем в бесконечном настоящем. В некотором смысле, продолжила я, бытие Парменида очень похоже на дорогу. Отец хмыкнул, назвав Парменида чудаком. Отец спросил, этому ли меня учат в Литературном институте, и я ответила, что не только этому. А когда же писать книги, если столько читать философов? Вот ты много написала, пока училась? Несколько стихотворений, ответила я, но они мне не нравятся.

А здесь у тебя что, спросил отец, указав на черно-белый Kindle. «Надзирать и наказывать» Мишеля Фуко, ответила я. Мишель Фуко не грек, сказал отец. Нет, он французский философ двадцатого века. Его интересовало, почему мы сегодня живем так, как живем, и думаем так, как думаем. В этой книге он пишет о том, как устроена тюрьма. Я описала отцу принцип паноптикума, и он, внимательно выслушав меня, ответил, что тюрьму понимает только тот, кто в ней сидел. Ты понимаешь тюрьму, спросила я его. Я давно сидел, сейчас уже все по-другому, ответил отец. Но ведь принцип один и тот же. И отец, глотнув пива, ответил, что принципы бывают только воровские, а тюрьмы строят «суки» и мусора, а у них нет принципов.

В одиннадцатой песне «Одиссеи» Одиссей возвращается на Итаку под видом нищего бродяги. Он открывает себя сыну и вместе с ним тщательно планирует убийство женихов Пенелопы. Потом он беседует с женой и просит, чтобы его ноги омыла самая старшая женщина из прислуги. Старуха-кормилица видит сходство между мужчиной в лохмотьях и своим царем, не может не узнать родное тело и голос. Одиссей опускает ногу в таз, и старуха узнает шрам на его колене, который он получил во время охоты на вепря во владениях отца. Гомер раскроет эту историю со всеми подробностями, а потом опишет комичную сцену, в которой старая нянька от неожиданности падает задом в таз и идет наполнять его новой водой, чтобы омыть ноги гостя. Поэты придумали много способов, чтобы держать напряжение, управлять вниманием и впечатлять. В литературоведении это называется ретардация. Я не хочу тебя впечатлить, но хочу, чтобы тебе было интересно. В отношениях Илоны и отца не было ничего интересного. Он передал ей ВИЧ, и они хранили это в тайне. Они оба думали, что смерть неизбежна и нет способа ее отстрочить. Я тебе уже говорила, что она любила его любовью заложницы. Она и была его заложницей, ее нежность и забота была нежностью и заботой обреченной женщины. Она кружила вокруг него, словно беспокойная бабочка. Она старалась выкружить хоть что-то из этого смертоносного союза.

15

Я до сих пор чувствую запах Рыбинского водохранилища. От дыма все было тусклое, и к нему примешивался запах прелого болота. Дождей давно не было, и мелкое водохранилище зацвело. Мы брали из него воду, чтобы вымыть посуду и овощи, ею отец помыл коврики из тягача и наполнил свою канистру. За те три дня, что мы стояли у воды, никто из его друзей-шоферов так и не приехал, отец тосковал в одиночестве.

Он звонил им, но ничего не хотел им рассказать – нечего было рассказывать – это были пустые прозвоны, чтобы унять тревогу. Но разве ты не знаешь, что тревогу не унять звонками, тревога живет в тебе беспрерывно? Для отца немного унять тревогу значило ехать. Но мы стояли у воды, и это его подавляло. На второй день, проспавшись от водки, он залез в кабину, задернул шторы и включил маленький черный телевизор. Стальная шаткая антенна еле ловила сигнал, и по экрану шли белые колючие полосы, голосов телеведущих практически не было слышно. Но помехи не злили и не раздражали его, он все равно смотрел выпуск новостей, когда я заглянула в кабину. Я спросила, что он там понимает, в этом шуме и тарахтении, да так, лениво ответил отец, что-то слышно все-таки.

Его не раздражал белый шум, подумала я, потому что он создает ощущение непрекращающегося движения и преодоления пространства. Вычленяя крохи смысла, отец проделывал работу, сходную с той, что он проделывал, когда вез груз из одной точки в другую. Отец сказал, что телик ему нужен только на время простоя. Когда едешь, сказал отец, никакой телик не нужен. У меня вон свое 3D, сказал отец, показав лобовое и два боковых стекла. В таком случае, ответила я, ты едешь в телевизоре. Это еще как посмотреть, засмеялся отец. Я еду, продолжил он, а все вокруг двигается, и мне от этого хорошо.

Я ждала нашей встречи, но отец воспринял мое присутствие как нечто обыкновенное. Он сразу подчинил меня своему дорожному быту. Я должна была навести порядок в его спальнике и убрать пищевой ящик, в котором лежала его кружка, пачка чая, растворимый кофе в круглой железной банке от монпансье. Я поменяла газету, которой было застелено дно, и вытряхнула скопившиеся чаинки и кусочки липкого сахара. Разведенным с чистящим средством песком отскоблила накипь на отцовской кружке – теперь было видно, что внутри она красная. Вилки, ложки и ножи я оттерла от жирного налета и обернула в чистое полотенце. Нагнувшись к ящику, я случайно задела ногой оранжевый пакет с арбузом, купленным еще на владимирском рынке. Мывшему коврики отцу я крикнула, что мы забыли съесть арбуз. Отец спросил, нет ли на нем трещин или гнилых вмятин. Я выкатила арбуз из-под сиденья и рассмотрела. Он был цел. Будем выезжать на Москву, купим хлеб и съедим, громко ответил мне отец.

Мы залезли в тягач. Отец радовался предстоящей дороге. Он включил радио, и мы поехали. На выезде с проселочной дороги он остановил фуру у красного магазина и купил кислого сельского хлеба. Будем выезжать из Рыбинска, сказал отец, остановимся и съедим его с арбузом. Там, махнул отец в сторону водохранилища, есть памятник Матери-Волге, но нам туда не подъехать на большой машине. У тебя есть интернет, посмотри картинку с Матерью-Волгой, она красивая. Я вбила в Google название памятника и рассмотрела изображение на экране своей Nokia. Да, красивая, согласилась я. Интернет не то, сказал отец, надо вживую смотреть.

Перед Москвой надо почистить кузов. Он съехал с асфальтированной трассы на проселочную дорогу и завел фуру в карман, который был по краям оторочен пластиковым мусором, забившимся в траву, и заехал дальше, в ивовые заросли. Он завел задом фуру под ивы и переоделся в грязную робу. На рабочих брезентовых штанах не было ни одной пуговицы, молния на ширинке не работала, и он подпоясывался веревкой. Надел пыльную акриловую шапку. Я спросила, зачем ему шапка в жару, чтобы голову не мыть потом, ответил отец. Из глубины кузова он принес метлу и велел мне принести канистру с водой. Я забралась к нему в кузов, полила дощатый пол, и он начал мести. Мелкие щепки и доски, отколовшиеся от пает, я собрала и вынесла под ивы. Отец мел и пел, просто так, не песню и не мелодию. Отец пел свою песню, она его веселила и разрушала безмолвие тихого мира. Я помогла ему вычистить кузов, а потом смыть пыль с рук, торса и шеи.

Теперь, сказал отец, будем есть арбуз. Он вынес арбуз, поставил его на подножку и тут же в пакете нарезал. Я вытащила хлеб и разломила буханку. В детстве он уже учил меня есть арбуз с хлебом: нужно взять в рот розовую мякоть и хлеб в одинаковой пропорции и тщательно пережевать. Хлеб был кислый и вязкий, арбуз хрустел и пропитывал мякиш своим соком. Отец разрезал его и с удовольствием сказал, что арбуз красный и сладкий. Первый ломоть он передал мне, и я откусила. Прохладный сахарный сок потек по подбородку и шее, oт пальцев – к локтю. Отцу нравилось, что арбуз течет и липнет, нравилось, с каким треском отламывается не до конца отрезанный ломоть. Доев свой первый кусок, он размахнулся и запустил корку в заросли ив. На натекший у наших ног розовый сок присела муха, приползли быстрые муравьи. Хлеб хороший, сказал отец, накладывая на оторванную от буханки корку кусок арбуза. Он раскрыл рот пошире и откусил от своего бутерброда. Все, что происходило, радовало его, и он попросил сфотографировать, как мы едим арбуз. Я передала ему фотоаппарат, и он сфотографировал меня с самым большим куском арбуза. Я сказала, что можно сделать селфи, отвела фотоаппарат на вытянутой руке, наклонила голову к отцовской и нажала на кнопку. Ему понравилось, что вдвоем можно попасть в один кадр. Такой же снимок я сделала, когда он был за рулем. Специально для этой фотографии он надел светоотражающие очки и сложил руки на коленях у коричневого живота. Всем своим видом он выражал важность.

На наши голоса пришли бездомные собаки. Они встали поодаль и ждали, пока мы уйдем, чтобы доесть то, что после нас останется. Нам нечего было им дать. Вчера мы доели последнюю банку тушенки, вымакав в ней остатки серого хлеба, a утром заварили крепкий кофе со сгущенкой, я пила его вприкуску с сушеной рыбой. Вкус сладкого горячего кофе казался еще ярче, а язык жгло от соли, скопившейся в желобах рыбьей спинки. Позавтракав рыбой и кофе, отец сказал, что обедать обязательно станем в кафе. Там можно будет заказать яичницу, бозбаш и овощной салат с майонезом. Я очень ждала обеда. От голода тело казалось невесомым и одновременно очень тугим и неповоротливым. Арбуз только сильнее расслабил меня, и после выезда на трассу я тут же уснула, облокотившись на пищевой ящик.

Ближе к Москве дым становился гуще. Отец сказал, что, пока я спала, ему позвонил Федор, который сообщил, что в Москве столько дыма, что собственных рук не видно. Вон там, сказал отец, кафе. У обочины дороги стояли разноцветные постройки, обитые гофрированным железом. Каждая была украшена вывеской с названиями типа «Светлана», «Мотор». Некоторые вывески были сделаны вручную, другие и днем мигали диодными трубками. На каждом кафе висели объявления: здесь можно было купить овощи и рыбу, найти ночлег или обратиться за помощью эвакуатора. Рядом с кафе чередой стояли легковые и грузовые машины. Нам туда, сказал отец, и показал на самую бесцветную постройку. Там хорошие пельмени. А как же бозбаш, спросила я. До бозбаша еще сто километров, а есть хочется, сил нет, ответил отец. Мы вошли в душный павильон. У высокой барной стойки никого не было. Но за каждым столиком, покрытым цветастой клеенкой, сидело по паре мужчин. Одному из них отец кивнул, тот буднично махнул рукой и пригласил нас занять его столик. Я уже поехал, сказал он. Куда идешь, спросил отец, из Москвы иду на Рыбинск, ответил мужчина. Он поднялся из-за стола, и я увидела его огромный круглый живот, обтянутый оранжевой майкой-сеткой. Лицо лоснилось от жира, а на предплечье показалась синяя армейская татуировка. А мы только оттуда, сказал отец. Что там Москва, стоит? Стоит, ответил мужчина, махнул рукой и вышел. Наше появление не отвлекло других водителей от еды и телевизора, по которому показывали футбол. Мы подошли к стойке, и тут же зашелестела шторка из деревянных бусин, которой был закрыт проход между кухней и баром. К нам вышла невысокая женщина в синем заляпанном фартуке, oтец перевернул липкое ламинированное меню и пальцем показал на пельмени из баранины, две порции. Торт из песочного теста, кофе три в одном и помидорный салат с красным луком, официантка попросила подождать и через некоторое время вынесла салат, кофе и торт на красном пластиковом подносе. Она записывала наш заказ в маленький блокнот на пружинке и, рассчитывая, выдала счет на серой бумаге, составленный вручную. Отец попросил ее погодить с расчетом, вдруг что еще возьмем. Кoгда будете брать, еще раз расплатитесь, деловито сказала женщина и щелкнула ногтем указательного пальца по клавише калькулятора. Ну ладно, ответил отец и сел за оставленный нам стол. Через пятнадцать минут пельмени были готовы и официантка вынесла две глубокие керамические тарелки. Отцу досталась тарелка с синим узором по краю, а мне – с изображением подсолнуха. На всех столах стояли красные бутылки с дешевым кетчупом и уксусом, a майонез нам подали в отдельной хрустальной розетке. На сером горячем тесте расплылся желтый кусочек сливочного масла. Я подцепила вилкой пельмень и откусила: мясо внутри было сладковатым и пахло курдюком. В углу у барной стойки тихо трещал высокий холодильник, он был темный, потому что лампа, которая обычно подсвечивает бутылки, перегорела. В темноте я разглядела лимонад. Давай возьмем пару бутылок дюшеса в дорогу, спросила я отца. Он утвердительно кивнул и не глядя вытащил и передал мне фиолетовую пятисотку. Пива еще себе возьми, сказал отец. На нижней полке вперемежку стояли бутылки Carlsberg, «Жигулевского» и Tuborg. Я взяла две бутылки «Жигулей» и «дюшеса».

Вопрос отца о Москве имел два смысла. Первый заключался в том, что Москва никуда не делась, а по-прежнему сосет кровь простых рабочих и, как черная дыра, поглощает деньги и вещи, которые к ней слепо и безмолвно движутся по трассам, воде, воздуху и проводам. (Москва, однажды сказал отец, сожрет тебя, глазом моргнуть не успеешь. Все, что ей нужно, – это твои силы и твой кошелек. Но если у тебя в кошельке нет ничего, а заработать ты не умеешь, тебе крышка. Она тебя сожрет и не поперхнется, страшное место. Ненавижу ее.) Второй смысл заключался в том, что московские дороги вечно переполнены. Бывало, сказал отец, утром въедешь на МКАД, а вечером только сойдешь. А теперь большие машины и вовсе перестали пускать в город днем и погрузка или разгрузка, если она была в черте города, происходила глубокой ночью. Отца это злило. Его злило все, что было связано с Москвой, которую он понимал как безразмерную дыру и самое главное зло в жизни дальнобойщика. Он снисходительно насмехался над ней и теми, кто уезжал туда работать. Отец искренне не понимал, зачем жить в Москве, если кругом так много места. Он говорил, что Москва – это адский муравейник, ему там тесно и скучно. Всюду, говорил он, дома и люди. Они собой загораживали ему простор.

16

Спустя год он взял рейс на Москву, чтобы навестить меня в общежитии Литературного института. Стоял золотой сверкающий сентябрь, и отец позвонил мне со стоянки на юге Москвы, недалеко от метро «Каширская». Там я долго ждала его в сквере на лавочке и пила теплый разливной квас из пластикового стакана. Он приехал часа через полтора, ничем не объяснив свое опоздание, он вообще никогда ничего не объяснял, но по его внешнему виду я поняла, что он был в душе. От долго ожидания мне захотелось в туалет, и мы нашли голубой биотуалет, заплатили десятку старухе, сидящей в соседней кабинке, и я передала отцу свой рюкзак. От запаха тошнило, но делать было нечего, а выходя из туалета, я почувствовала, что за ту минуту, что я там провела, на меня налип этот невыносимый запах. Мне самой от себя стало душно.

Отец стоял у газона и курил. Одет он был по-городскому: Илона выдала ему комплект городской одежды, и он переоделся после того, как принял душ на стоянке. На нем была чистая, еще в Астрахани выглаженная, светлая рубашка с коротким рукавом на молнии, и он по старой привычке не застегнул ее до конца. Широкие рукава рубашки торчали острыми углами, из-за чего рубашка сидела на отце как бумажный костюм на картонной куколке. Серые хлопковые штаны на шнурке ниспадали на негнущиеся туфли с тупыми носами. В руке он держал пластиковый пакет, из которого пахло сушеной рыбой, а рядом с вязанкой серых рыбин лежала пара розовых полосатых носков. Это тебе от Илоны, сказал отец. Передай ей мою благодарность, ответила я и положила цветастый пакет в рюкзак.

Отец сказал, что сейчас мы поймаем тачку и поедем на овощебазу. Там прямо с машин продают арбузы, помидоры, виноград. Я не понимала, зачем нам на овощебазу, и спросила его об этом. Как зачем, ответил отец, затарить тебя всем. Но у меня все есть, смутилась я. Значит, еще будет, ответил отец. Мы вышли на шоссе, и он поднял руку. Тут же остановилась бежевая «Нива» (иностранные машины он принципиально пропускал). Отец объяснил водителю, куда мы собираемся, и, договорившись, выглянул из машины и спросил меня, какой адрес у моего общежития, на улице Добролюбова, oтветила я. Отец снова нырнул в «Ниву» и уже через минуту выглянул из салона, чтобы позвать меня. Садись, сказал он, поедем тебя затаривать.

Шофер долго вез нас по спальным районам с многоэтажками и вывез в производственную зону. Севший на переднее сиденье отец тут же завел с ним беседу: они обсуждали цены на солярку и слухи о дорожных реформах, отец возмущенно рассказывал о том, какие плохие дороги в Волгоградской области, не забыв добавить, что терпеть не может Москву. Это был его обыкновенный разговор. Я привыкла к тому, что он, не умевший поговорить со мной, обнаружив рядом мужчину, говорил только с ним.

Так было и в детстве, когда отец брал меня в гараж. Мужики, сидя вокруг стола, курили и сбрасывали пепел в консервную банку. За их спинами вся стена бытовки была обклеена плакатами с обнаженными женщинами. Мужчины говорили между собой, спорили и смеялись. На фоне загорелых красавиц их испачканные в мазуте джинсовки, свитера и небритые лица выглядели грубо. Сидя у входа в гараж на заляпанном маслом чурбаке, я играла с пластиковым кенгуру из киндер-сюрприза и посматривала в темную бытовку, где мужчины обсуждали ремонт и цены на запчасти. Забывая, что я сижу недалеко, они начинали громко материться и размахивать руками. Мужской остров в темноте подсвечивала лампа дневного света, и, разгорячившись, они были похожи на стаю недовольных гусей. С их шоферского стола мне доставался пряник, но пряники я не любила. От них были липкие пальцы, а сухое тесто внутри казалось мне приторным и отсыревшим. Я медленно сгрызала пряник, а потом шла к колонке мыть руки. Когда кто-то из компании мужчин вспоминал обо мне, то шикал на всех и требовал не материться. Потом они снова забывали, что я поблизости, и их голоса повышались, a разговор превращался в грубую перепалку. Когда мне надоедало играть у гаража, я забиралась на заднее сиденье отцовской машины и лежала там, рассматривая нити обогрева на стекле и свои ладони. Сиденье пахло резиной, табаком, мазутом, я приближала к нему свое лицо и наблюдала, как оптическая иллюзия размывает ромбики узора на ткани обивки.

В гараже и на стоянках фур я была предоставлена сама себе и могла бродить по территории, собирать одуванчики и чесать грязных псов. В машине же пространство ограниченно, и из нее никуда не сбежать. Все становится подчиненным разговору отца с другим мужчиной, и мое исключение из этого разговора действовало на меня удушающе. Я прислонилась лбом к стеклу и смотрела, как серые бетонные заводы с большими надписями перемежаются обшарпанными автоматическими воротами. Шофер притормозил перед огромной коричневой лужей, аккуратно вкатив в нее «Ниву», и, буксанув, выкатил на асфальт. Здесь вот, сказал отец, притормози. За время разговора отец подружился с мужчиной, он умел говорить со всеми как со старыми знакомыми. Возможно, это была шоферская привычка, но скорее всего это было особенностью его характера, которая облегчала его шоферскую жизнь. С водителем «Нивы» они договорились, что вместе будут набирать фрукты и овощи на базе. Отец расплатится за все, и это пойдет в счет оплаты шоферских услуг.

Водитель медленно вел «Ниву» между гаражами и складами, дорога была неровная. Вон туда сворачивай, сказал отец, и водитель свернул вправо и нам открылся рыночный проезд. От гор фруктов и овощей все светилось. Пахло теплой грязью и забродившими яблоками. Черные вороны скрежетали по крышам грузовиков, их карканье вливалось в общий гул моторов, зазываний и брани. Машины попеременно гудели, по рядам шли рабочие, толкая перед собой низкие железные платформы на колесах: они везли груды винограда, баклажанов и свиного мяса. Отец, увидев кучу серо-розовых туш, спросил у меня, есть ли в общежитии холодильник. Я ответила, что холодильника нет, жалко, ответил отец, так бы мяса тебе взяли на фарш. Мы влились в толпу рабочих, торговцев, редких женщин с матерчатыми тележками и оптовых закупщиков и втроем пошли между кузовами овощевозов, которые служили витринами и складами одновременно.

Здесь не продают килограммами, сказал отец, надо брать сразу ящиками. Мы шли сквозь толпу по центральному проходу, и мне стало ясно, что через каждые десять машин ответвляются новые ряды. Рядом с людьми шли худые грязные дворняги, они принюхивались к сумкам, но торговцы, заметив псов, тут же гнали их. Собаки покорно отбегали на несколько метров и сбавляли скорость, чтобы продолжить свои поиски.

Отец сказал, что здесь везде все одинаковое, потому что поля, с которых везут фрукты и овощи, одни и те же. Но разница в цене. Поэтому мне следовало показывать пальцем то, что я хочу, а он будет торговаться. Но я ничего не хотела. Отцу было необходимо обо мне позаботиться: его забота выражалась в том, чтобы меня накормить. Мы стояли посреди авторынка в месиве грязи и сгнивших фруктов, и я должна была выбрать несколько ящиков еды. Я наугад ткнула в зеленый виноград. Нет, сказал отец, этот с косточкой, с косточкой не пойдет. Он спросил у торговца, есть ли кишмиш без косточки, и тот запрыгнул в кузов и выглянул с ящиком мелкого винограда. Почем, спросил отец. По семьсот отдаю, ответил торговец. Э нет, братан, что-то ты дорого просишь, с подозрением посмотрел на него отец. Торговец сделал невозмутимое лицо и ответил, что семьсот – это хорошая цена, средняя по рынку. Ну и хуй с тобой, тихо проговорил отец и отвернулся. Он взял меня под локоть и пошел вглубь рынка. Сейчас посмотрим, что у них там, в конце рядов, там всегда дешевле, сказал он. Так и вышло, ящик кишмиша в конце ряда стоил пятьсот. Мы решили больше не искать и взяли три ящика винограда разных сортов, ящик помидоров и два больших пакета нектаринов.

Водитель «Нивы» набрал овощей, и, чтобы довезти покупки до машины, отец поймал рабочего с пустой повозкой и дал ему два стольника. Мы погрузили купленное на железную платформу, и грузчик покатил все к выходу, отец, как рулевой, руководил его движением. Проходя мимо жадного торговца, отец окликнул его и показал на кишмиш. Пятьсот, крикнул он. Торговец дернул плечом и отвернулся от нас. По пути к выходу отец уговорил оптовика продать нам десять арбузов и три дыни. Тот недолго думал и, взяв тысячу, погрузил их на каталку. Зачем тебе столько, спросила я отца. Как зачем, ответил отец, тебе в общагу и мне на стоянку, мужиков угостить.

В комнате общежития отец присел на мою кровать и осмотрелся. Ну ничего, сказал он, сколько вас тут живет? Трое, ответила я и показала на двухъярусную кровать. И правильно, ответил он, вместе хорошо и виноград не пропадет. Он спросил меня, где туалет, я провела его по желтому коридору. Отец вышел из кабинки и, довольный тем, что я теперь живу в Москве практически бесплатно, предложил поехать в центр. На троллейбусе мы доехали до Цветного бульвара и пошли пешком к «Пушкинской», он хотел посмотреть на Литературный институт. Во дворе института я показала ему памятник Герцену и провела по коридорам основного здания. Здесь раньше все было по-другому, сказала я и объяснила, что там, где теперь стоят стены, была арочная галерея. Отец осмотрелся. В закрытом помещении ему было скучно и душно. Пойдем пиво пить, сказал он.

В «Алых парусах» на Большой Бронной мы купили четыре бутылки «Жигулевского», через Богословский вышли на Тверской бульвар и сели на скамейку. Отец достал из нагрудного кармана зажигалку и открыл бутылки с пивом. Оно было теплым и от тряски сразу полилось из горла, но я успела губами подцепить убегающую пену.

Был теплый прозрачный вечер. Мы молча пили пиво и курили. Нам не о чем было говорить. Он гордился тем, что я поступила на бюджет в Литературный институт имени Горького, и часто повторял это просто так, без контекста и смысла. Хорошо, что у тебя будет высшее образование, у меня даже техникума не было. Чтобы ехать, тебе нужны права, а образование не нужно. Вот мать твоя кончила среднеспециальное, чтобы на заводе работать. Возможно, продолжал он, ты станешь большим человеком. Большим русским писателем, как Горький или Толстой. Мне было не по себе от этих разговоров. Чтобы быть писателем, продолжал отец, нужна особенная, писательская мудрость, писатель должен уметь любить и жалеть любого человека. Но для начала, обратилась я к отцу, нужно, чтобы писатель понимал, кто он сам. Может, и так, ответил отец, но главное – жалость и любовь к другим. Я слушала его и не понимала, почему он с такой легкостью может поверить в то, что из меня получится писатель. Ведь я сама не очень в это верила. Мне казалось, что в жизни нужно уметь продержаться хотя бы до завтра. А чтобы быть писателем, думала я, нужно знать многое наперед и быть уверенной в своей уместности в этом мире. Уместности своей я не чувствовала. Я чувствовала, что в Москве мы – и я, и отец – чужие, никому не нужные люди. Даже для себя и друг друга мы были лишними.

Я посмотрела на него: он сидел облокотившись на широко расставленные ноги, в одной руке держал бутылку пива, а в другой – сигарету. За день в Москве его выглаженная рубашка поникла, а туфли покрылись пылью. Вечер шел, это был такой вечер, который долго пухнет от закатного солнца и в один миг сдается темноте. Мир вокруг голубел, и на бульваре зажглись теплые фонари. Сейчас допью, покурю и поеду, сказал отец. Он сказал, что на метро доедет до «Каширской», а там поймает тачку и поедет на МКАД, будет спать в Братане, утром у него погрузка. Я смотрела на него и не заметила, как нас, сидящих на середине скамейки, обступили девушки: две из них сели с моей стороны, а остальные окружили скамейку так, что мы с отцом оказались в центре их разговора. Они держали в руках банки с пивом и коктейлями, разговаривая между собой так, как будто нас с отцом не было. Девушки громко смеялись и в шутку переругивались. Отец поднял на них глаза и стал рассматривать.

Я еще издалека заприметила их. Это была компания лесбиянок. Я узнала их по рваным стрижкам и спущенным на бедра джинсам на широких ремнях. Выдавало их и то, что они вели себя как дворовые мальчишки: грубили друг другу, а одна из них после очередного глотка пива резким движением вытерла рот рукавом мастерки. Отец смотрел на них с любопытством. Его совсем не смущало то, что они шумели рядом с нами. Меня, наоборот, раздражал их громкий хохот и наглость, с которой они заняли все пространство. Я обратилась к ним и сказала, что они своим приходом помешали нашему разговору. Девушки обернулись на мой голос, и их лица выражали удивление. Они извинились, сказали, что не заметили нас, и тут же пересели на соседнюю скамейку.

Отец посмотрел им вслед и с удивлением отметил, что они очень странные девчонки, потому что похожи на мужиков. Я ответила ему, что они лесбиянки. На «Пушкинской» часто собираются лесбиянки, сказала я. Отец смотрел на них с интересом. Я видела, что его интерес не связан со злостью или страхом. Конечно, культура, к которой он принадлежал, была гомофобной, но на гомосексуальных женщин эта ненависть не распространялась. Отец уважал и с глубоким почтением относился к женщинам, делавшим мужскую работу, и тем, кто спокойно и без смущения пользуется атрибутами маскулинности.

Когда моя подруга Настя встретила нас на «Домодедовской» на своем маленьком серебристом Opel, он тут же прыгнул на переднее сиденье и, забыв обо всем, начал обсуждать преимущества модели ее автомобиля, частоту техосмотра и цену годового обслуживания. Ему было приятно говорить с ней о важных делах, касавшихся ее машины. Было ему приятно и то, что красивая женщина катала его на своей дорогой машине по Москве. Он наслаждался ее кокетством и иногда оборачивался ко мне, чтобы в шутку спросить, почему все мои подруги лысые. Чистое совпадение, говорила я. Лиза всегда ходила лысая, а Настя побрилась недавно, из эзотерических соображений.

Насте шла эта прическа. Теперь можно было рассмотреть ее лицо: от левой брови к линии роста волос тянулась аккуратная вена, серые глаза сияли. Она была красавицей. Ее витальность и бесстрашие одновременно пугали и очаровывали меня. Весной она купила бирюзовый ретроскутер и мы, напившись водки, ездили на нем по ночам. Летом она принципиально не носила нижнее белье, и, когда на большой скорости ветер поднимал широкие воланы ее юбки, Настя от души смеялась: то ли оттого, что прохладный воздух ласкал ее промежность, то ли от мысли о том, что ее вульву может видеть каждый желающий. Однажды, напившись текилы, она пыталась переспать со мной. Но мне не нравилась эта идея. Я была трезвой, и ее пьяный напор расстраивал меня, я не хотела темных последствий этого секса. Настя снимала комнату между Чистыми прудами и «Сухаревской», я часто оставалась у нее на ночь, и мы спали вместе. У нее было тугое коричневое тело, мне нравилось на нее смотреть и чувствовать ее запах.

Перед сном она рассказывала о своих мужчинах и показывала мне репродукции полотен эпохи Возрождения. Она говорила со мной так, как молодая мать говорит со взрослой дочерью. От этого мое смятение набухало, внутри меня что-то скручивалось и, напрягшись, выдавало все тепло, что у меня было. Я посвящала ей всю себя, oна могла забрать у меня что угодно. Она говорила, что ей снилось, что я ее дочь, и гладила меня по голове. Говорила, что я красивая, но я ей не верила. Мне казалось, что она видит мир красивым, потому что сама придумала себе эту красоту. Я видела мир тяжелым и серым. Меня пугало будущее и подавляло прошлое. От этого я не могла ощутить настоящее.

В дни, когда я не была с Настей, я лежала в общежитии и смотрела в потолок. Пока соседок не было, я не включала свет и наблюдала, как время белого дня кончается и приходят едкие синие сумерки. Я с детства имела привычку наблюдать за светом, его невозможно было постичь и остановить. Он был прекрасен, и мне было не жалко времени его наблюдать. Я лежала в общежитии, смотрела на свет и чувствовала, как все внутри меня размякает, становится безразмерным и горячим. Внутри моего живота была розовая хлябь, готовая принять в себя все. Она поглощала меня, или, может быть, это я становилась ею. Я чувствовала, что то, что происходит со мной, называется созреванием, становлением женщиной. Я хотела стать такой, как Настя, но понимала, что это невозможно. От этой мысли мне становилось тесно в самой себе. Наступал темный вечер, и соседка по комнате без спроса включала свет, ей нужно было ужинать и читать Гесиода. Мне тоже нужно было читать Гесиода. При свете и людях я не могла быть розовой хлябью и думать о Насте. Поэтому я включала свой ноутбук, заходила на Lib.ru и читала «Теогонию».

Для отца она была женщиной, которая ловко водит машину, а значит, была больше чем женщина. Компания лесбиянок на «Пушкинской» были женщинами, которые бесстрашно присваивают мужские паттерны поведения и занимаются сексом с женщинами. Хотя они и были для него менее привлекательны, чем Настя, они бесспорно заслуживали его уважения и интересовали его. Наблюдая за ними, отец допил уже выдохшееся пиво и с сожалением отметил, что это не пиво, а кислая моча. Он спросил меня, до которого часа пускают в общагу, я ответила, что до двенадцати, но я поеду к Насте. Услышав ее имя, отец оживился и настоятельно попросил передать Насте арбуз и виноград из сегодняшней покупки. Я не спорила, ягод было много, и мне одной их было не съесть.

Летом 2010 года мы въехали в Москву. Дым и правда был густой, Федор не соврал. На некоторых участках дороги было видно только на два метра вперед, и отец ехал с включенными фарами. На стоянке мы приняли душ и переоделись. Отец надел светлую футболку, шорты, а на ноги полиуретановые шлепки (в дороге они запылились, и отец вымыл их под краном у туалета). Я надела последний чистый лонгслив, за неделю я сносила всю одежду, и теперь она лежала под сиденьем в оранжевом пакете от арбуза. Ехать в город в гавайских шортах я стеснялась, к тому же они были несвежими. Из рюкзака я достала свои джинсы и кроссовки: больше на ноги надеть мне было нечего. Из-за поздней погрузки и плохой видимости нам пришлось переночевать в кармане на подъезде к Москве. Укладываясь спать, я поленилась спуститься с тягача и почистила зубы, свесившись из кабины. Пока я чистила зубы, не заметила, как нечаянно смахнула одну сандалию на землю. Ночью ее утащила собака, жившая за мусорными баками на стоянке: больше подумать было не на кого, кому она могла понадобиться. Я побродила по свалке и кустам вокруг кармана, но ничего не нашла. Собака же, пока я ходила по ее территории, трусливо наблюдала за мной и тихо скулила. Отец смеялся, что собака меня разула, а мне было жалко обуви, я долго выбирала эти сандалии в дисконтном центре спортивной одежды и очень гордилась, что купила хорошую обувь за две тысячи триста рублей. Правая сандалия еще долго пролежала под пассажирским сиденьем. Каждый раз проезжая мимо, отец заезжал на эту стоянку и звонил мне, чтобы сообщить, что приехал навестить воровку моей сандалии. Через пару лет собака пропала, возможно, она умерла от какой-нибудь собачьей болезни. Может быть, она прибилась к стае или перешла на более сытную свалку.

Я сказала отцу, что мне нужно на «Юго-Западную»: там в здании РУДН был офис компании ISIC, где можно было купить авиабилеты со скидкой. Мы доехали до «Домодедовской» и спустились в метро, в клапане паспорта я хранила маленький вкладыш с картой Московского метрополитена. В вагоне было пусто: все, кто мог, уехали из города, и в метро спускались только рабочие и мигранты. Я подняла голову от карты и увидела наше отражение в окне. Белая футболка не придавала мне опрятности, а долгая дорога, тревожный сон в неудобном положении и неясные отношения с отцом придавали моему лицу страдальческое выражение. Отец выглядел угрюмым, его изъеденное степью лицо казалось злым в холодном отражении. Он, задумавшись, смотрел перед собой. Двое пьяных работяг весело переговаривались в паре метров от нас. Напротив нас сидела женщина, ноги ее были обуты в пляжные тапочки, а поверх малиновых шаровар надето плотное цветастое платье, Рядом с ней была тихая девочка в нарядном синтетическом платье, которая без стеснения смотрела мне в лицо, а я рассматривала ее. Темные, отороченные густыми ресницами глаза женщины были прикрыты. Она дремала и крепко сжимала плечо дочери. Коричневый вагон был неприглядный, и все в нем говорило о тяжести и нищете. Мы были одними из тех, кто вынужден ездить в метро и ходить по городу в белой ядовитой дымке лесных пожаров.

Прежде чем выезжать, отец спросил меня, на какой улице находится РУДН, я сказала: на улице Миклухо-Маклая. О, глубокомысленно отозвался отец, великий ученый, и потянулся к бардачку, чтобы достать атлас российских дорог. Он полистал его и открыл страницу с картой юга Москвы. Что-то бурча себе под нос, он поводил пальцем по странице и закрыл атлас. Пешком от метро дойдем, сказал он. Мы вышли из метро, и отец указал на торговый комплекс через дорогу. Пойдем туда, сказал отец, там, видишь, есть книжный магазин, купим газету. Мы зашли в «Читай-город», и отец начал копаться в периодике. Я впервые увидела столько книг. В Новосибирске, откуда я приехала к отцу, был один большой книжный магазин «Капиталъ», но я стеснялась в него заходить, потому что не понимала, как себя там вести. Пока я училась на заочном отделении НГТУ, книги можно было брать в библиотеке, и я этим пользовалась. Но потом я не явилась на первую сессию, и меня отчислили. На свой ноутбук я закачала пиратские файлы с текстами, так я прочитала Лимонова и Ричарда Баха. Литературный критик Лена Макеенко давала мне почитать книги, которые привозила с ярмарок в Красноярске и Москве, благодаря ей я прочла прозу Михаила Елизарова и стихи Елены Фанайловой. Когда я участвовала в поэтических чтениях, то подходила к книжной лавке в баре «Бродячая собака» и рассматривала книги. Денег на них у меня не было, но больше всего я стыдилась того, что я не знала, что выбрать, не разбираясь даже в скромном наборе книжной лавки.

Чего стоишь, сказал отец, выбери себе книги, ты же будущий писатель, у тебя должны быть книги. Я оглянулась, в глазах зарябило от корешков, а от тревоги мир стал мягким и тягучим. Я не понимала, как устроена навигация в магазине и чего мне хотеть в этом изобилии. Разнообразие, когда не знаешь, зачем оно нужно, кажется шумом. Отец подошел с газетами в руках, ну что стоишь, спросил он, иди выбирай. Меня поражала та простота, с которой он входил в пространства, казавшиеся мне чужими. Я обернулась на стойку кассы и ощутила, что моя враждебность не была моей выдумкой.

Девушка привстала со своего кресла за компьютером и внимательно наблюдала за нами. Она следила, чтобы мы ничего не украли. Но мы и не собирались ничего красть, мы просто хотели купить книги и газеты. Чувствуя ее взгляд на своем затылке, я подошла к корзине с надписью «Акция – 30%» и выбрала две книги. Бернара Вербера я выбрала потому, что однажды скачала его антиутопию про муравьев на пиратском сайте и прочла за воскресную смену, пока в кофейне не было менеджера и посетителей. Вторая книга была написана британкой индийского происхождения, имени которой я не помню. В аннотации к ее книге я прочла, что «Возвращение» – автобиографический роман о том, как удочеренная британцами индианка спустя сорок лет возвращается в Мумбаи, чтобы найти своих родителей и сестер. Я взяла эти книги и быстро, чтобы кассирша не успела ничего подумать, отдала их на оплату. Меня нагнал отец и положил сверху свои газеты. Он стоял рядом и, не чувствуя тяжелый взгляд кассирши, неторопливо копался в кармане, собирая мелочь, чтобы получилось без сдачи. Он пришел, чтобы купить книги и газеты, и делал это. Мы взяли предложенный кассиршей фирменный пакет магазина и сложили туда мои книги и газеты. Я еще долго его потом использовала: он был плотный и хорошо подходил для хранения зубной пасты, щетки и бритвенного станка.

Когда мы вышли из торгового комплекса, oтец закурил и оглянулся. Я старалась не курить в Москве: от дыма голова гудела, а горло постоянно пересыхало. Нам туда, сказал отец, показав рукой, куда нам идти. Он бросил окурок в урну, и мы пошли. Он вел меня по проспектам, дворам и улицам, но мы шли не наугад, он запомнил карту. Внимательно посмотрев на нее с утра, он сохранил ее у себя в голове, так голубая стрелочка навигатора ползет по экрану. Мы шли мимо плотно закрытых окон и пустых уличных кафе. У одного кафе отец обратил внимание на грифельный рекламный щит, выставленный на газоне. Он прочитал вслух написанное мелом слово «Мо-хи-то» и повернул ко мне голову: что это такое, спросил он. Я ответила, что это холодный напиток на основе газировки, мяты и льда. Здесь рекламируют безалкогольный, но обычно в него добавляют ром. Интересно, сказал отец, давай, когда билеты купим, выпьем этого мохито.

В паре кварталов от РУДН мы снова наткнулись на кафе с мохито и решили зайти именно сюда. Отцу понравилось, что у этого кафе была своя веранда, на ней можно было сидеть в тени и курить. Так он сказал. На что я ответила, что из-за дыма нет никакого света, а если света нет, то и тени нет никакой. Отец поднял голову и посмотрел на небо. Оно было серое, и посередине еле светилась белая плошка. Да, подтвердил отец, вон, даже солнца не видно.

На обратном пути мы зашли в кафе, к нам на веранду вышла молодая официантка в накрахмаленной белой рубашке и коричневом фартуке. Увидев нас, она оторопела, но все-таки нехотя подошла к нам. Я попросила меню и пепельницу. Отец тут же закурил. Я открыла тяжелое меню в чехле из кожзаменителя и, пролистав, нашла вкладку летних напитков. Она все это время стояла у стойки и внимательно наблюдала за нами. Я махнула ей рукой и попросила два безалкогольных мохито. Официантка скрылась, отец попросил достать ему из пакета газету. Прошло минут пятнадцать. На веранде напротив нас сидел стерильный юноша в белоснежных кроссовках и туго затянутом галстуке, который не отрываясь смотрел в свой маленький MacBook. На его столе стояла тарелка с недоеденным клаб-сэндвичем и большой чайник чая. Я работала в баре уже два года и знала: чтобы приготовить два мохито, нужно не более трех минут. Похоже, официантка не передала наш заказ и ждала, когда мы уйдем. Я не хотела говорить о своих подозрениях отцу, не хотела, чтобы он понял, в чем дело. Я встала из-за стола, подошла к официантке и напомнила ей о наших напитках. Не знаю почему, но мне хотелось защитить его от злости и недоверия, которые явно испытывала к нам официантка. Возможно, я чувствовала ответственность, ведь я показывала ему знакомый мне мир. Ведь это я знала, что такое мохито. Он знал мир придорожных кафе, в которых не имело значение, кто ты и как ты выглядишь, там кормили всех, кто был готов заплатить за еду. Сейчас же несправедливость была в том, что мы готовы были заплатить за мохито, но нам не верили и нами пренебрегали. Я быстро вернулась на место, пепельница уже была переполнена отцовскими окурками, a сам он невозмутимо читал новостную заметку о лесных пожарах и задымлении Москвы. Через три минуты из кафе на веранду вышла официантка, на подносе она несла два высоких стакана, полных льда и мяты, из каждого торчало по две трубочки. Вместе с напитками она принесла счет и демонстративно положила его на стол. Она не ушла, поставив напитки, а начала ждать, пока мы расплатимся. Я поняла это и сразу попросила отца достать деньги. Мохито стоил двести пятьдесят рублей, отец достал из кармана пятисотку и положил в картонную книжечку с чеком. Я попросила официантку заменить нам пепельницу, и она, успокоившись, принесла сразу две. Я объяснила отцу, что в мохито обычно ставят две трубочки – толстую и тонкую: тонкая – основная, a толстая на случай, если тонкая забьется льдом и листками мяты. Отец отложил газету и сделал глоток. Сладко, сказал он и тут же выпил всю жидкость из стакана. Он посмотрел на мой стакан и спросил, что делать со льдом, справедливо ли вообще готовить напитки, которые практически полностью состоят изо льда. Я ответила, что его вопрос резонный, но мохито создан для медленного употребления по мере того, как человек будет пить, лед растает. Это пляжный освежающий напиток. Да уж, ответил отец, не стоит он двести пятьдесят рублей. Как и многие другие вещи, ответила я. Вот в этом вся ебучая Москва, задумчиво сказал отец. Давай сказал он, покурим по одной и двинем на стоянку, завтра вечером уже надо быть в Тамбове.

17

После его похорон я приехала в Крым, чтобы увидеть мать. В конце сентября шли шторма и полуостров был выцветший. Лето выжгло цвет из травы, и холодные ветра сделали воду серой. Все было серым и бежевым, было похоже на некрасивый траурный день. Тетя Маша, Миннегель-апа, сидела в кресле и караулила вечерние новости. Особенно ее волновал прогноз погоды, потому что последний шторм убил нескольких человек: высокая волна смыла их с пирса и утащила в открытое море. Тетя Маша горевала по ним, ей было жалко так глупо погибших людей, они ведь всего лишь хотели сфотографировать море, a оно их съело. Надев свои очки и слушая репортаж по местному телевидению, тетя Маша все повторяла одно и то же: гибель их была несправедливой. А вспомнив причину, по которой мы собрались в ее доме, она оборачивалась и долго всматривалась в мое лицо. Я, заметив ее внимание, отвечала на ее взгляд вопросительным жестом. А она, поворчав что-то про себя, говорила мне, чтобы я разобралась с отцовскими делами и, когда придет время, ехала обратно в Астрахань и выяснила, почему отец умер таким молодым. Я покорно кивала ей. Я знала, от чего он умер, но не решалась ей об этом сказать.

Мать сидела в другом кресле и тоже смотрела телевизор. Усевшись рядом, они выглядели как татарская матрешка: у обеих матовые, как мокрый каштан, коричневые глаза, вздернутые острые носы и большие квадратные челюсти. Они сидели под развешанными на стене портретами всех братьев и сестер Миннегель-апы. Правая часть развески была занята темноглазыми и рыжими женщинами и мужчинами, слева висели русые и сероглазые. После смерти матери Миннегель и деда Рафика их отец Миржан женился на русской женщине. Миннегель смотрела телевизор и крепкими темными пальцами перебирала бахрому на подлокотнике. Она никогда не говорила о вере, но часто повторяла, что Миржан был уважаемый в Чистополе человек, он знал Коран наизусть и очень красиво пел. Детям было запрещено быть в доме, когда к Миржану приходили соседи – просить зарезать барашка или обрезать мальчика. В детстве Миннегель садилась под окно и слушала голос отца. Теперь она сидела в накрученном из белого хлопкового полотна тюрбане, это был ее домашний вид. Она никогда не показывала волос, и я видела ее распущенные волосы только однажды, и то случайно – когда ночью она вошла в комнату, чтобы закрыть окна, распахнутые разошедшимся ветром. Выкрашенные в каштановый цвет, они доставали до пят. Днем она заплетала несколько слабых кос и с помощью невидимок и шпилек сооружала из них объемное гнездо.

Миннегель была бездетной. Советские онкологи вырезали ей яичники и матку, и она, старшая дочь, привыкшая нянчить своего младшего брата, моего деда Рафика, всю жизнь ухаживала за ним как за хронически больным ребенком. Он и был хронически больным ребенком, так как с юности страдал от алкогольной зависимости и приступов необоснованной злости. Он до полусмерти избивал свою первую жену, мою бабку Валентину, а потом и вторую жену, тоже Валентину. Когда женщины, собравшись с силами, выгоняли его из дома, он возвращался к сестре. Она принимала его как сироту. Их мать умерла от воспаления легких во время войны, когда деду Рафику не было и года. Девятилетняя Миннегель стала ему матерью. Это были крепкие, душные отношения, в которых она потакала всем его капризам и одновременно осуждала за них. Она любила его жалостливой любовью, и он до старости остался глупым мальчишкой. Но все-таки он был злой человек. Впервые я увидела Рафика за пару лет до смерти отца: его испорченное алкоголем лицо все еще хранило черты красивого татарского мужчины. Жил он в бане через дорогу от дома Миннегель и, когда был трезв, кормил кур и рубил дрова. Напившись, он блевал в таз у своего топчана, его язва, a позже и рак желудка не давали ему пить беспечно, но он все равно напивался при первой возможности.

Когда я садилась рядом с матерью и Миннегель-апой, было видно, как поколение за поколением из нас вымывалась татарская кровь. Мое лицо, хотя и хранит татарские черты, выглядит совсем обрусевшим. В свидетельстве о рождении матери Музафаров Рафик Мирзазянович указан как татарин, а моя бабка Зобнина Валентина Ивановна как русская, и Музафарову Анжеллу Рафиковну дед записал русской. Мы были русскими, и для удобства деда Рафика все называли Романом, а Миннегель тетей Машей. Это дед Рафик решил назвать мать Анжеллой в честь черной лесбиянки и феминистки Анджелы Дэвис. Отца назвали Юрием в честь Гагарина. Отец посмеивался над матерью, в шутку называя ее татарвой. Татарское происхождение понималось им как какая-то неисправимая слабость, судьбоносная глупость. Мать не любила татарских черт, но с годами ее лицо обточилось и стало широким и квадратным, как у Миннегель.

Мать навестила Миннегель спустя двадцать лет после того, как дед Рафик уехал в Крым. В 1989 году бабка Валентина набралась смелости и заявила, что дочь должна выбрать, кого из родителей она хочет видеть на свадьбе, и мать попросила деда не приходить. Он купил билеты и уехал к сестре. Дед был эмоционально непробиваем и практически всегда пьян. Приехав впервые в Крым, мать в подарок привезла ему рубашку с коротким рукавом и пару кальсон. Он носил их до смерти. Мне казалось, что дело было не в сентиментальности, а в обыкновенной мужской прагматичности: рубашка и кальсоны были для того, чтобы их носить, и не более того. Мать и дед не умели говорить друг с другом: мать все подтрунивала над ним, а он беспомощно, по-детски злился на ее колкости. Я тоже не говорила с дедом, увидев меня впервые, он крепко схватил меня своими костяными пальцами и начал как-то странно возмущаться по поводу моего роста. Он говорил, что я какая-то слишком здоровая. Я не была огромной, это он был невысокий жилистый старик. Его удивляла и злила моя молодость и сила. Отпустив меня, он сел на диван, я села рядом с ним. Дед Рафик обратился ко мне своим скупым лицом, но тут же отвернулся и уставился в телевизор. Посидев минут пять, он нервно поднялся и велел мне поправить накидку на диване, взял с кухни блюдо со свежеиспеченными пирожками и ушел.

Я побаивалась его и больше любила разговаривать с мужем Миннегель, дядей Витей, добродушным агрономом, который до самого развала Советского Союза руководил табачными и виноградными плантациями на юге Крыма. Дядя Витя, узнав, что я учусь в Литературном институте, проникся ко мне большим уважением. Для него человек, занимающийся письмом, мог быть только честным корреспондентом. Он с гордостью рассказывал мне, как однажды молодой корреспондент приезжал на его плантации и брал интервью, напился кагора и пьяный уехал в Севастополь вместо Симферополя, а потом напечатал заметку в московской газете и прислал вырезку по почте. Я пыталась ему объяснить, что не собираюсь быть журналисткой, но он не понимал меня, потому что был практически глухим. Целыми днями он просиживал на табурете, взяв за бока большой телевизор, покрытый ослепительно-белой салфеткой. Он смотрел, одним ухом прислонившись к динамику, футбольные матчи и новости. Во время застолий он поднимал рюмку настойки и, обращаясь ко мне, говорил: ну что, корреспондент, выпьем? Когда в семидесятых годах они попали сюда по распределению, администрация Ялты дала им небольшую квартиру в горах и участок на каменистом склоне под огород. Миннегель выращивала на нем зеленый сладкий инжир и клубнику. Однажды она дала мне пластиковое ведро и велела отнести дяде Вите на участок. Он ушел собирать ягоды и забыл взять ведро с собой. Я спустилась по крутой, выбитой в камне лестнице и влезла в щель в живой изгороди. Дядя Витя сидел на склоне в своей белой, выгоревшей за долгие годы панаме и смотрел над деревьями туда, где за сопками начинается море. Он не мог меня слышать. Он сидел в тишине своей глухой головы и что-то сам себе думал. Мне стало грустно от этого, я не знала, о чем думает этот тихий жизнерадостный старик. Я слышала стрекот кузнечиков, волны их песен, одна за другой, поднимались над запутанными травами. Небо было пронзительно-голубым. От яростного южного света рябило в глазах. Я подошла ближе и услышала, как он тихо что-то поет. Его песня была жалкой и слабой. Он тосковал, глядя поверх деревьев. Я не знала, как мне поступить. Оставить ведро и уйти я не могла, тогда бы он понял, что я подсмотрела за ним, a прервать его песню было бы грубо с моей стороны. Я села поодаль, чтобы дождаться конца его одинокой медитации. Я сидела и думала, что старость вся похожа на этот одинокий взгляд вдаль. Взгляд туда, куда ты никогда не достанешь. Одинокое разочарование и ревизия дел, а еще тоска по миру, который вскоре предстоит покинуть. Невыносимая тоска по будущему и беспомощная злость на мир, который будет таким же и без тебя. Мы сидели на каменистом склоне, и я смотрела, как он качает головой и правой рукой трогает жухлую травку у своего бедра. Он был здесь один, a свирепый беспокойный мир гарцевал вокруг. Дядя Витя завораживал меня, и мне казалось, что я вижу его не здесь, рядом, а в каком-то хорошем кино. Я уже сама не думала о нем, а смотрела поверх деревьев и думала о мире как о большом месте, полном жизни, и вдруг он обернулся. Я вздрогнула от неожиданности и смущенно улыбнулась ему, а вспомнив о его плохом зрении, приветливо помахала рукой. Дядя Витя смотрел на меня, в его глазах была злость. Я показала ему на ведро, он сдержанно кивнул мне. Я встала и, еще раз показав на ведро, попятилась к живой изгороди. Он кивнул мне в ответ и отвернулся. Торопливо вылезая через дырку в изгороди, я оцарапала ноги, и розовые тонкие линии царапин сразу начали саднить. Мне было не по себе от его тяжелого взгляда. Знал ли он, что я помешала его одиночеству и разрушила время упоительной печали? Или он думал о том, что он по-настоящему ненавидел? Волшебный старик на склоне напугал меня, и за ужином я старалась не смотреть в его сторону.

В последний мой приезд я была в их доме проездом и гостила всего пару дней. Все они еще были живы. Собираясь уезжать, я села на теплое деревянное крыльцо, чтобы зашнуровать кроссовки, и услышала, как медленно, опираясь на палку, дядя Витя выходит из дома. К тому времени он уже не ходил на огород, ноги слабели. Он выходил во двор, чтобы протереть пыль со своего желтого «Запорожца» и посидеть на лавочке под старым орехом. Дядя Витя шел тяжело, и я, уважая его усилие, перестала торопиться. Он вышел и с громким кряком уселся рядом со мной на маленькую скамейку. Я подвинулась, чтобы уступить ему больше места, повернула к нему лицо и улыбнулась. Oн смотрел на меня очень близко, но глаза его словно бы смотрели в неясную даль. Он смотрел на меня своими старыми глазами и медленно моргал. Дядя Витя был похож на большую коалу. Я не торопила его, но и не знала, зачем он вышел ко мне. За пять минут до сборов я пришла в его комнату и встала так, чтобы меня было видно, показав ему свой рюкзак. Он посмотрел на меня и отвернулся, махнув рукой. Теперь он нагнал меня. Дядя Витя громко дышал, и я не решалась встать, я чувствовала, что он вышел ко мне специально и что-то хочет сказать. Мы оба смотрели перед собой, и через некоторое время он заговорил, но в его голосе не было веселости, с какой он поднимал тост за корреспондента, не было в нем и напора, с которым он сокрушался о погубленном табаке. Все наносные слои его интонаций вдруг куда-то исчезли, и со мной заговорил спокойный старик. Он сказал мне, что я женщина редкого типа. Мало, сказал он, я видел таких, как ты. Ты женщина-бродяга, и такой, как ты, нет нигде покоя. Тебе все время нужно куда-то ехать и от чего-то бежать. Обычная женщина только и знает, что устроить свой дом, a тебе нужно что-то другое, ты бездомная и свою бездомность понимаешь не как ущербность, а как единственный способ жить. Тебе неинтересны мужчины, тебе они не нужны. Трудно тебе придется, заключил он. Я слушала его всем телом. Когда он закончил, я постаралась улыбнуться, но у меня получилось лишь скомканно дернуть плечом. Он больше не смотрел на меня – опершись на трость, он громко встал, похлопал меня по спине своей широкой сухой ладонью и ушел. От его слов мне стало горько. Горечь разлилась по рукам, ногам, груди. Его слова одновременно разоблачили меня и принесли отчаянную радость.

Я приехала в Крым, чтобы увидеть мать. Она не поехала попрощаться с отцом. Когда я спросила ее почему, она брезгливо ответила, что не хотела видеть бабку. Больше я не пыталась с ней говорить об этом. По ночам мы лежали в маленькой комнате на застеленной периной кровати и тихо переговаривались о проведенном дне. Потом она засыпала, а я лежала в темноте, глядя на холодное свечение выбеленного потолка и то, как под потоками воздуха шевелится тонкий настенный ковер с двумя гордыми оленями. В день, когда я приехала, Миннегель-апа достала несколько бутылок вина, приготовила кашу и майонезный салат. Опьянев и наевшись, все разбрелись по комнатам, и только мы с матерью не могли уснуть. Мы с упоением курили в черной тени старого ореха и говорили. Воздух пах остывшей листвой. Одной сигареты не хватило, и каждая из нас взяла по новой. Оранжевый уголек ее тонкой сигареты то вспыхивал, то становился тусклым. Мы бросали окурки в склянку с водой. Эту склянку матери дала Миннегель-апа, которая вообще-то не любила курящих женщин, но мать с капризной интонацией напомнила тетке, что ей уже сорок четыре года. Я весь день ждала этого момента и теперь сказала матери, что менингит отца был симптомом СПИДа. Я сказала ей, что меня беспокоит ее ВИЧ-статус, и спросила, предохранялись ли они, когда жили вместе. Мать с шумом выпустила дым – она курила приторный Glamour – и ответила, что отец сам настаивал на презервативах. Еще до его смерти, сказала она, я пошла в женскую консультацию с молочницей, и там назначили все анализы, ВИЧ пришел отрицательный. Мать была спокойна, и меня удивляло холодное превосходство, с которым она говорила об отце. Она не могла разделить со мной моего беспокойства и смятения. Тогда я посчитала ее безразличие предательством.

18

Следствие всего этого – заброшенность.

Сьюзен Зонтаг

Когда твой отец умирает от СПИДа, это не то же самое, что сердечная недостаточность или инсульт. Одно только слово СПИД вызывает мутный стыд. Я видела отца за год до смерти: его лицо было наполовину мертво, а одну ногу он подволакивал при ходьбе. На фотографии к обновленным правам он был похож на серого старика: желтые, цвета речного ила глаза застыли, и на них отразился блик от вспышки. Илона, чтобы скрыть тайну смерти, забыла о его измене и взяла под контроль все документы и похороны. Справки о его статусе она спрятала. Я приехала в Астрахань в недоумении: отец звонил мне за три дня до смерти и хвастался тем, что научил медсестер по три раза на дню протирать подоконники. Он называл их лентяйками и, как сам выразился, устроил им муштру.

За две недели до смерти его госпитализировали с острой головной болью. Он ехал пустой из Астрахани на Волгоград, но еще с утра почувствовал, что с головой у него что-то не то, и выпил парацетамол. На середине пути боль стала настолько сильной, что он еле доехал до ближайшего отеля и оттуда позвонил Федору. Повезло, что Федор был в Астрахани, собрал других мужиков, они приехали за ним на легковой машине, положили на заднее сиденье и повезли обратно в Астрахань. Фуру они отогнали на следующий день. В больнице на обезболивающих отец быстро пришел в себя и не понимал, почему его не отпускают домой. Но больше всего его возмущало состояние палаты, в которую его положили: он лежал в самом запущенном крыле инфекционного отделения с другими ВИЧ-положительными мужчинами и каждый день видел, как их, одного за другим, вывозили в черных пакетах.

Первое обострение случилось с ним за год до смерти, но он, конечно, не придал этому значения. Зная своего отца, могу с уверенностью сказать, что он нигде не стоял на учете, тем более в местном СПИД-центре. Он был в курсе своего статуса и относился к нему как к чему-то фатальному. ВИЧ представлялся отцу как заурядная болячка, от которой он был обязан умереть. Но когда это произойдет, он не знал, и поэтому его время становилось временем повторяющихся предсмертных мгновений. Однажды эти мгновения должны были закончиться, и он принимал этот факт угрюмо и с тоской.

Я узнала о том, что причиной смерти был СПИД, случайно. Мы говорили с Илоной, и я намекнула на то, что намерена выяснить, от чего умер отец. Менингит, как я знала, лечится. Странно то, что от него умер взрослый мужчина. Илона резко побледнела и, взяв меня за рукав, потянула в спальню, где быстрым шепотом рассказала мне о том, что случилось. Она смотрела на меня в упор своими раскосыми глазами и практически не моргала, свет в комнате был синий, как ночью в степи. Глаза Илоны, казалось, стали в этом свете перламутровыми. Она боялась. Боялась глупых пересудов, боялась, что погибнет. Ей было невыносимо стыдно. Уязвимость, свидетельницей которой я стала, была уязвимостью ни в чем не виноватой женщины, которая не знала, что она не виновата. Я молча выслушала ее, но мне было тяжело быть рядом с ней. С истерического шепота она перешла на заискивающее лепетание. Извиняясь, она говорила мне о том, что хорошо кормила отца и давала ему витамины. Помнишь, говорила она, я всегда давала ему витаминки. Помню, ответила я, желая ее успокоить, я не хотела чувствовать, что она в чем-то виновата передо мной. Да она и не была ни в чем виновата. Она кормила отца витаминами, но витамины бы не помогли. Отец вел разрушительный образ жизни: бесконечно ехал, плохо спал, курил по две пачки крепких сигарет в день и раз в две недели напивался до беспамятства. Несколько раз я видела, как он курил траву в перерывах между рейсами или на долгой погрузке.

Я попросила Илону уйти и осталась одна в синей комнате без света. Сев на край большой кровати, купленной когда-то отцом, я тут же вспомнила, как во время двухнедельного простоя отца принесли дальнобойщики. Он не спал, но и не был в сознании, он был в том самом состоянии, которое Илона называла «бурчанием». Мужики вчетвером подняли его на шестой этаж по лестнице, a за его телом тянулась пунктирная линия из капель густой крови. По словам мужиков, он встал, чтобы подойти к машине, и тут же упал лицом вниз на бетонный бордюр. Отца положили на диван, лицо и вся его одежда были залиты кровью. Запахло спиртом: Илона подскочила к нему с полулитровой бутылью медицинского спирта, расставив руки и оскалившись, велела всем отойти от него. Все четверо попятились и, не попрощавшись, вышли из квартиры. Мы остались одни, я хотела помочь Илоне, но она резко махнула рукой и велела мне не трогать отца. Тогда я сочла ее поведение за демонстрацию заботы о нем, теперь я понимала, что она боялась, что кровь из открытой раны может попасть на меня и мужчин. Она вымочила в спирте отрез марли и приложила его к исковерканному носу отца. Он зарычал от боли, как дикое животное, попавшее в капкан. Отец извивался на диване, а Илона, вцепившись в его плечи, вдавила его в подушку и не давала встать. Когда он отключился, Илона снова проспиртовала марлю, вытерла кровь с пола и замыла пятна на ковре. Сделав это, она с облегчением выдохнула и выбросила марлю в мусорное ведро. Все это время я сидела на подножке, разделяющей балкон и комнату, и наблюдала за тем, как мой до беспамятства пьяный отец беснуется на цветастом покрывале с бахромой. Комната стала узкой и душной, запах спирта, свежей крови и мутный аромат мальв смешивались с запахами мазута и мужского пота. Горячий свет лампы падал на коричневую кожу Илоны. Мне было стыдно и было невыносимо жалко нас всех за то, что мы все здесь оказались. И не было силы, отменяющей то, что происходило. Не было инструмента, которым можно было отрезать кусок времени и пространства и, завернув их в бумажку, выбросить куда-то подальше, за забор.

Наблюдая за отцом, я думала, что мне он понятен. Я чувствовала, что внутри меня есть что-то, что нельзя до конца накормить, оно было похоже на темноту, которая только и просила о том, чтобы ее уничтожили. Где пролегала граница между этой темнотой и мной самой? Я не понимала. Я знала чувство, которое двигало отцом: им двигало желание выйти из себя. После тяжелой семнадцатичасовой смены в кофейне я приходила домой, спускала штаны до щиколоток и долго сидела, испытывая небольшое облегчение. Джинсовая ткань была тяжелой, она пахла кофейными маслами и кухней, моей промежностью и потом, на внутренней стороне были видны кусочки отшелушившейся кожи. Я рассматривала свои джинсы и принюхивалась к ним. Мне часто хотелось выйти из себя, как я выходила из рабочих джинсов. Мне хотелось снять всю себя. То же происходило с отцом: бытие наедине с самим собой или без дороги было для него невыносимо. В нем была темнота, но эта темнота не делала его романтическим героем или тем, кого нужно жалеть и спасать. Темнота уродовала его и превращала пространство вокруг нас – меня, его и Илоны – в тесное место, где все несчастны.

Я узнала о его смерти рано утром.

За две недели до этого я сделала поддельный пропуск в общежитие для своей любовницы Вероники. Перед самым закрытием она показывала его на пункте охраны и поднималась ко мне на четвертый этаж. Мы спали на моей узкой кровати без подушки под тонкой простыней. Тогда мне казалось, что аскетичный образ жизни даст мне понимание того, как устроен мир, и поможет справиться с приступами тревоги. Но все происходило не так, как я хотела. По ночам, после дня жесткого поста, я объедалась и напивалась дешевым шампанским и пивом, а потом не могла уснуть, потому что мне было холодно и неудобно. Вероника спала на краю, скомкав свою куртку и положив ее под голову. Когда она спала, я рассматривала ее голову, обритую налысо. Мне нравились ее глаза и плотные веки, отороченные темными ресницами. Ее губы складывались в капризный бантик. В утреннем сентябрьском свете все казалось крупным, четко очерченным и ярким. Даже безобразность комнаты общежития с его казенными виниловыми обоями и коричневым линолеумом казалась осмысленной. Мне не хотелось вставать. Я, как всегда, проспала лекции по экономике и теории литературной критики, но могла успеть на историю искусств, которую старалась никогда не пропускать. Я перелезла через спящую Веронику, от нее пахло легким винным перегаром и землистым потом, и подошла к холодильнику, на котором лежала моя белая Nokia. Я увидела семь пропущенных от Илоны и три от матери. Звонки начинались с половины шестого утра, получается, они пять часов пытались до меня дозвониться. В списке входящих я выбрала мать и нажала на вызов. Она ответила сразу и с тяжестью, как будто говорила со мной из глубокого колодца, сказала, что ночью умер отец. Я молчала, она спросила меня, что я буду делать. Сегодня же сяду на поезд и поеду на похороны. Я спросила ее, поедет ли она, и она, помолчав некоторое время, ответила, что еще не решила.

Я купила билет на вечерний поезд. Вероника провожала меня, она не знала, как себя вести, и поэтому все время неловко улыбалась. Я тоже не знала, как себя вести. Мой отец умер совсем молодым, ему было сорок семь лет. Три дня назад он кричал мне в трубку о том, что после выписки инфекционка его долго не забудет. Теперь он лежит в черном пакете в ячейке больничного холодильника. Когда его переместили из реанимации в палату инфекционного отделения, он возмутился запущенности палаты: с потолка широкими полотнами свисала пожелтевшая штукатурка, матрасы на панцирных сетках отсырели, и вата в них скомкалась. Он снял на свой Samsung небольшое обзорное видео о том, в каких условиях приходится лежать больным. Все тридцать секунд, что он дрожащей рукой снимал желтую палату с прогнившими стенами и обнаженными перекрытиями, можно слышать его возмущенный мат. Звонил Илоне и требовал, чтобы она выложила это видео в интернет, чтобы все увидели, в каких условиях лечатся люди в городской больнице. Его требование умиляло меня: оно было основано на представлении об интернете как о большой стенгазете.

Он не понимал, что это видео, как и многие другие, что попадают в интернет, осядет на дне и его никто не увидит. Он едко отзывался о дежурных сестрах. Он понимал, что разруха, с которой он столкнулся, имеет системный характер, но не мог не слить всю свою злость и бессилие на младший медицинский персонал. Я попыталась вступиться за сестер, его это еще сильнее разозлило, он начал обвинять во всем меня. Я молча слушала его ругань. Когда он закончил, тихо произнесла: ну и пошел ты на хуй.

Теперь его ничего не злило и не возмущало. Он лежал в темноте, его череп был раскроен от уха до уха. Я заплатила проводнице за постельное белье, достала его из пакета, застелила комковатый матрас и запрыгнула на верхнюю полку. День был красивый, я видела его сквозь глухую прозрачную стену. Белоснежное белье соседки по плацкартному блоку вздымалось, как ледник, она сидела поверх одеяла, медленно пила чай из стакана и плакала. Когда она поставила подстаканник на стол, он тихо начал дребезжать. Заметив это, она поставила его на колени. Ей все время кто-то звонил, и она тихо говорила в трубку короткие сообщения: мать умерла, она едет ее хоронить. У нас был траурный плацкартный блок.

Устав смотреть на нее, я легла на спину и тоже заплакала. Я заплакала от чувства тупого недоумения и страха: мне было страшно увидеть отца мертвым. Я боялась похорон и боялась мертвецов. Когда я была в старшей школе, погибли несколько моих знакомых. Это были внезапные и непонятные смерти: самоубийство, острый лейкоз, а один парень зацепился за корягу во время купания и захлебнулся. Я была на похоронах этих людей, но в гроб старалась не смотреть. Я чувствовала приторный запах цветов, влажного мертвого тела и кутьи. Я испытывала отвращение ко всему, что было связано с ритуалом прощания. На поминках я старалась не прикасаться к еде. Казалось, что все, что было на столе, являлось частью мертвеца и пропиталось мертвыми соками. Для приличия я смачивала губы киселем и старалась не смотреть на остывшую курицу в тарелке. Теперь я должна была приехать на похороны отца и мне нужно будет его целовать, потому что я его дочь.

Смерть отца, как и смерть моих приятелей, была странной и непонятной. Мне было обидно за отца и горько оттого, что он внезапно умер. Одновременно с этим я чувствовала дурное облегчение. Отец был мне в тягость. Я старалась как можно реже говорить с ним по телефону, хотя от скуки он звонил с разгрузок, наши разговоры были пустые и муторные. Иногда он звонил пьяный и орал мне в трубку, что любит меня. От мыслей об отце мне хотелось исчезнуть.

Я замечала его быстрое старение и понимала, что в скором времени он не сможет работать дальнобойщиком. Он уже пробовал устроиться водителем продуктового грузовика и ездить внутри города. Такую перемену в своей жизни он объяснил тем, что дальнобойная работа утомила его, к тому же одна рука еле двигалась, нога тоже еле работала. Быть дальнобоем в таком состоянии было опасно, и он это понимал. Поработав месяц на овощах, он снова позвонил Раисе и сказал, что будет брать междугородние грузы. В городе, где шмыгали маленькие надоедливые машины и стояли пробки, ему было тесно. Кругом были дома, и степи было не видно. На второй неделе работы в городе он начал тосковать по простору и уволился.

Я боялась дня, когда он не сможет ездить. Это значило, что Илоне или моей матери он больше не будет нужен. К тому же четверть его заработка уходила на содержание его пожилой матери и это значило, что оба они, немощные, окажутся в нищете. Те небольшие деньги, что доходили до меня, – пара тысяч с рейса – я тратила на книги и одежду. Несмотря на то что его помощь была ощутимой прибавкой к моей студенческой стипендии и подработкам, я не боялась, что он больше не сможет присылать деньги, их я могла заработать. Я боялась, что он больше не сможет работать дальнобойщиком, что обязательно повлияет на его состояние: возможно, вся его жизнь превратится в бесконечный запой. А что будет, если у него окончательно откажут руки и ноги? Тогда он не сможет двигаться и будет обречен до самой смерти лежать без движения. Мне было не по себе от этих мыслей. Я уже начинала задумываться о том, что, если что-то случится, мне придется бросить институт и искать постоянную работу, чтобы кормить отца и ухаживать за ним. Я всегда думала о самом плохом, ждала неприятных последствий, потому что знала, что хорошо бывает редко, а если что-то хорошее происходит, оно тут же съедается темнотой или рутиной. Я представляла себе, как парализованный отец лежит перед телевизором и его лицо похоже на злого истукана. Он лежит, и тяжелые мысли плывут в его голове.

Теперь смутное будущее превратилось в пустоту. Оно исчезло. Я почувствовала облегчение, за которое мне было стыдно. Я плакала, уставившись в багажную полку, нависающую надо мной, и думала, что мать, хоть и обещала подумать, все равно не приедет. До Астрахани она могла добраться за пять часов на электричке, но она явно не собиралась никуда ехать. Я лежала в полной тишине. Новость о смерти отца оглушила меня.

Бабка знала, от чего умер отец. Он сказал ей о диагнозе, когда она пришла его навестить. Они сели у крыльца больницы, дальше он идти не мог, не было сил. Врач сказал ему, что, возможно, это будет его последний разговор с матерью. Так и вышло. Бабка не верила в то, что отец мог сам получить ВИЧ и передать его Илоне. Она всегда выгораживала его, даже когда в школе он избил одноклассника, она не поверила директору и обвинила его в клевете. Она была настоящей матерью из блатной песни и во всем винила Илону. Бабка знала подробности личной жизни Илоны до встречи с отцом. Возможно, сама Илона рассказала ей – два ее прежних партнера умерли один за другим. Бабка видела нечистые намерения Илоны и расшифровала их как женскую алчность.

На седьмой день после смерти отца я по ее просьбе третий раз мыла пол в квартире. Из телевизора вопили вечерние новости. Я злилась на нее, потому что никогда не любила заниматься бытом, а теперь мне приходилось по несколько раз на дню бегать с тряпкой. Одновременно со злостью я чувствовала желание угодить ей: все-таки она потеряла любимого сына. Я ее практически не знала, в пять лет меня привезли в Астрахань на все лето, и я, по ее же рассказам, только и делала, что плакала, потому что скучала по матери. Она говорила, что я садилась на крыльцо дедова дома, со слезами гладила старого дворового кота, которому нельзя было заходить за порог, и говорила, что кот Васька – единственное существо, которое может меня понять. У Васьки не было ни матери, ни отца, он был сам по себе, и я была сама по себе, без мамы. Они с дедом, ее отцом, все пытались унять мою детскую тоску, но у них ничего не выходило. Я этой боли не помню, помню только дедовы сараи, летнюю кухню, где, играя в семейство медведей, замочила белое бабкино платье в тазу с песком, водой и куриным пометом. Мне было весело, и я, подняв мокрое платье над тазом со своей мешаниной, пела песню о том, что я, медведица, стираю платье для своей маленькой медвежьей дочери. Платье будет чистое, как речной песок, a дочь нарядная, как королева. В детстве мне казалось, что место, в котором есть вода, не может быть грязным. Поэтому я удивлялась тому рвению, с которым мать мыла полы в ванной, удивило меня и то, что бабкино платье больше никуда не годилось.

Бабка настояла на моем крещении, и, когда отец приехал за мной, нас крестили в один день. Потом отец заболел ангиной и мы каждый день ходили к нему в больницу. Денег на автобус не было, мы рано просыпались и шли через старое астраханское кладбище. Каждый раз мы выбирали новый маршрут, чтобы посмотреть на богатые памятники: алебастровых ангелов и скорбящих женщин. Мы изучали кладбище, как большой подвижный музей, и я не боялась смерти: кладбище казалось местом, никак с ней не связанным. Бабка сказала, что после крещения я буду спасена.

После развода родителей она перестала звонить, и я ничего не знала о том, как она живет. Не знала я и как общаться с пожилыми людьми. Бабка по материной линии меня не любила, и мы практически не виделись, других стариков в моем окружении не было. Сразу после смерти отца я была вынуждена находиться в одной квартире с практически незнакомым мне человеком. Я терпеливо выслушивала ее и, когда мне нечего было сказать, натянуто улыбалась и кивала. Единственное, чего мне хотелось, – побыть одной. Мне удалось пару раз выйти прогуляться по парку аттракционов недалеко от дома. Я ходила по асфальтированным дорожкам, и все мое тело горело от тревоги за то, что я оставила бабку одну. Сделав пару кругов, ничего не видя и не слыша, я возвращалась в ее квартиру с чувством горькой вины за то, что решилась оставить ее на тридцать минут. Я кляла себя за то, что пообещала ей остаться до девятого дня. Бабка то стенала, зовя отца, то ласковым голосом просила меня помыть полы.

Ночью она почти не спала: задремав на полчаса, снова просыпалась и начинала бродить по квартире, что-то скуля себе под нос. Не спала она, не могла спать и я. Рано светало, и я поднималась, чтобы смотреть телевизор и вместе с ней обсуждать советы доктора Елены Малышевой, которой бабка верила безоговорочно. Во время поездки на кладбище, вымотанная жарой и недостатком сна, я резко ответила на какой-то ее каприз, и бабку тут же повело, под видом потери ориентации она побрела на четырехполоску, по которой ехали машины. Я подскочила к ней, схватила ее за тощее плечо и поволокла на пешеходный переход. Дома она притворилась, что внезапно начала терять зрение и в одних трусах пошла, опираясь на стены, в комнату. Все это – ее немощная походка, серая тонкая кожа и пузырящиеся на старческом заде трикотажные трусы – должно было вызвать во мне чувство жгучей вины. И мне было стыдно, что я обидела бабушку. Я не знала ее и поэтому называла на «вы». Отец был прикован к ней, он был полностью подчинен ее воле, но у его преданности была простая основа – сыновья любовь. Со мной ей было сложнее справиться: я ее не любила и после первого же припадка перестала ей верить. Злилась я и на то, что она не поинтересовалась у меня, что я чувствую по поводу смерти отца. Все время пребывания с ней было посвящено ее горю, которое вытесняло мою скорбь, делая меня отражающей поверхностью ее эмоций. Я жалела ее, ненавидела ее, боялась ее. Подавив все это, каждый день я начинала с протирания пыли и замены газет на всех поверхностях: на столе, тумбочке в коридоре, тумбочке под телевизором. Стулья тоже нужно было застелить свежими газетами. Затем я наливала в ведро воду со специальным средством и начинала мыть полы, а потом насухо протирать их чистой тряпкой. Она сидела на кровати, и, когда я подобралась к ней, чтобы протереть у ног, она подняла ступни и тихим, ясным голосом, глядя в стену, сказала: я знаю, от чего умер Юра.

Она сопоставила факты с материнской интуицией и заявила мне: Илона хотела убить отца и у нее это получилось. Я, обескураженная смертью отца и вымотанная жизнью с манипулятивной старухой, поддалась. Ей удалось затянуть меня в свою интригу. Она была уверена в том, что Илона нажилась на отцовских похоронах, и попросила меня звонить агентке, чтобы выяснить, сколько стоит могила на Трусовском кладбище, а потом перезванивать Илоне и аккуратно выяснять то же самое. По бабкиным расчетам, Илоне удалось украсть двадцать тысяч из похоронных денег. Их она разделила с агенткой. Знаешь, теперь мне не по себе оттого, что я позволила себе верить ей. Илона и правда была женщиной с непростым характером, но, если она и взяла эти двадцать тысяч, мне это кажется чем-то вроде моральной компенсации. В тот же момент смерть отца требовала от меня найти того, на кого можно было свалить вину. Я ненавидела Илону, потому что отец, как и любой мертвый, был невинен. Я была обязана защитить его, потому что сам он теперь не мог себя защитить. Он ничего уже не мог.

Наутро после разговора в синей комнате были похороны. Нужно было многое успеть – забрать венки, перевезти какие-то справки из одного места в другое, съездить с бабкой в банк. Илона сказала, что меня разбудят в шесть и я должна буду сопровождать ее и бабку во всех делах. Пользы от меня им не было никакой, но я догадалась, что бабка все время контролирует Илону и я должна была отвлечь ее. Я долго не могла уснуть, потому что из соседней комнаты до меня доносился громкий бабкин стон. Ветер в степи поднялся и пришел в город, за окном зашумели деревья. Дом ходил ходуном. Впав в краткую дремоту, я увидела сон: немного запрокинув голову назад и приподняв ноги, отец лежал на степном песке. Он не спал, он был мертв. На нем, как всегда, были надеты хлопковые шаровары и светлая, песочного цвета опрятно выглаженная рубаха с коротким рукавом и нагрудным карманом. Ветер бушевал и двигал травы, но тело отца было словно бы недостижимо для ветра. Я услышала гомон, звук ветра смешался с криками рыночной площади. Я прислушалась к голосам, которые приносил ветер, они кричали имя отца. Это были женские и детские голоса, они звали: Юра, Юра, Юра. Я присмотрелась: нагрудный карман рубашки и карманы штанов до отказа были набиты деньгами. Звуки голосов становились ближе, громче, невыносимей, степь поднимала песок и беспокойно шевелила бежевую траву. Тело отца, до этого бывшее вдалеке от голосов и ветра, вдруг стало достижимо, и я увидела, как несколько десятков торопливых нервных рук потянулись к нему. Они хватали его за рубаху и тянули в разные стороны. Самые длинные из них тянулись к его карманам и горстями выгребали смятые купюры. Они хотели разорвать отца. Я пыталась остановить их. Мне было жалко его тела, над ним хотели надругаться, а он не мог этому противостоять. Я, напрягшись, старалась преодолеть дистанцию, чтобы прогнать злые руки, но сил не хватало, и тогда я закричала. Сначала тихо, как в подушку, потом голос преодолел толщу сна и вырвался уже в синей комнате. Я открыла глаза, в ушах эхом бродили крики из сна. В комнату вошла Илона, она спросила меня, все ли в порядке, я ответила, что приснился плохой сон. Она принесла мне стакан воды и заодно повесила на шкаф мое выглаженное с вечера черное льняное платье. Она сказала, что бабка попросила убрать его из коридора: она не могла выносить вид моего траурного платья.

На кладбище у гроба я смотрела, как другие подходят к телу отца и прощаются. По правилам ритуала все должно было быть иначе: сначала должны прощаться ближайшие родственники, а после них уже все остальные: дальние родственники, друзья и, наконец, коллеги. В жизни отца все складывалось таким образом, что на первом месте у него стояли друзья, которые были и его коллегами. Мать его за это презирала. Тем, кто попадался ему после рейса, первым доставались любые подарки. Узнав эту его черту, Илона встречала его после разгрузки. В противном случае до дома он мог донести только необходимую для жизни сумму. Однажды отец купил мне арбуз, а по дороге из гаража встретил своего старого знакомого. Узнав, что старый знакомый стал отцом, мой отец, заметив бедный вид этого старого знакомого, отдал ему арбуз для дочки. Когда он зашел домой, он уже и не помнил, что вез арбуз для меня, а я знала, что по дороге в Астрахань он заезжал на бахчу, и спросила его, где мой арбуз. Отец только развел руками. Мать беспомощно и зло говорила, что его дружки всегда ему дороже. После его смерти Федор взял на себя обязательства по заботе над бабкой. Он раз в месяц возил ее на кладбище и, когда шли овощи, снабжал картошкой, помидорами и баклажанами. Экономика безрассудной щедрости давала свои скромные плоды.

Когда все попрощались с отцом, ко мне подошел Федор. Он взял меня за предплечье и тихо сказал, что мне тоже нужно попрощаться. Я медленно подошла к фиолетовому гробу на свежесрубленных козлах и посмотрела на землистое лицо мертвого отца. Мелкие холодные капли дождя падали мне на лицо, они были похожи на железную стружку. Я уже видела его мертвый профиль, когда мы ехали на кладбище. Меня усадили в катафалк, которым был обыкновенный фургон с перекроенным салоном: все сиденья, кроме тех, что по периметру, были сняты, а посередине похоронное агентство установило деревянный лафет, обитый листовым железом. В машине стоял смрад. По ноге отца быстро скользила черная блестящая муха, Илона согнала ее, и муха начала летать под потолком и жужжать. Когда катафалк взобрался на мост, бабка завопила, что по этому мосту Юра ездил в рейс. Теперь, стенала она, он едет в свой последний рейс.

Я слушала плач Илоны и бабкин стон, думая: странное дело, пока я не оказалась рядом с мертвым отцом, я чувствовала тяжелую муку утраты. А теперь он лежал передо мной, но я ничего не чувствую. Я рассматривала фактуру мертвой кожи, неестественной формы растянутые сероватые губы. Визажистки в морге нарисовали на лице отца темные размашистые брови, и теперь он походил на татарского хана. Бумажная рубашка персикового цвета вздымалась между лацканами дешевого пиджака с металлическим отливом. Я вдруг обратила внимание на то, какие большие у отца были руки, я никогда не замечала этого. Все мое внимание было занято рассматриванием похоронной бутафории. Не было чувства горя, было чувство обиды. Мне было обидно, что все убранство похоже на одноразовые безделушки из киоска «Союзпечать». Между белыми складками внутренней стороны гроба я рассмотрела скобу степлера, a протянув руку и раздвинув ткань, увидела, что синтетический бархат и белый атлас неаккуратно прибиты к деревянной доске. На ощупь гроб был твердым ящиком. Я не понимала, почему Илона и бабка все время держатся за гроб так, словно это рука отца или что-то живое, за что есть смысл держаться. Пощупав гроб, я убрала руку на колени и почувствовала, какая теплая у меня нога. Это и есть быть живой, а когда ты умираешь, ты становишься пустой холодной вещью.

Федор провел меня между стоящими людьми к гробу отца. Теперь я посмотрела на его мертвое лицо сверху: впавшие глаза казались совсем маленькими, волосы едва успели отрасти после бритья под ноль. Воздух пах открытой землей, капли мелкого дождя падали на лицо и рубашку. Федор тихо сказал, что я могу поцеловать отца в лоб, и я, задержав дыхание, наклонилась и прикоснулась губами к венчику из папиросной бумаги. Наклоняясь, я успела рассмотреть силуэт Иисуса Христа и Богородицы, которые были грубо пропечатаны черной краской. Поднимая голову из темноты последнего поцелуя, я заметила белоснежное нутро крышки гроба: как только я успела поднять голову, гроб тут же закрыли и начали заколачивать. Белое степное небо быстро забирало эхо глухих ударов молотков. Женщины тихо взвывали после каждого удара. Я бросила горсть земли и отошла. Присев на корточки в десятке метров от отцовской могилы, я заправила между ляжками полы своего платья и закурила. Сыпал дождь, и степь была распахнутой и неприглядной.

Могильщики работали быстро. Жены дальнобойщиков постелили на стол у соседней могилы клеенку и разложили на ней нарезанные пироги, огурцы с помидорами, поставили несколько бутылок водки. Люди по четверо подходили к столу и выпивали, a женщины, разлив водку одним, звали других. Идите поминать, кричали они. Я тоже подошла и выпила водки. Мне налили в маленький пластиковый стаканчик, и я закусила ее кисловатым маринованным огурцом, на ломтик которого прицепилась и размякла крупная крошка от пирога. Налив всем по одной, женщины налили и могильщикам, чтобы они тоже выпили. После первых поминок Федор нас заторопил: работа могильщиков была почасовая, и нужно было их отпустить, а для этого следовало понять, едет ли кто-то на катафалке.

Когда мать сказала Федору, что отец умер от СПИДа, он не поверил ей. Аргументом ему служил тот факт, что они с отцом ели из одной посуды и пользовались одним полотенцем. Мать объяснила ему, что ВИЧ и СПИД таким образом не передаются, но Федор все равно отнесся к этому с большой долей подозрения. Где ж тогда, спросил он мать, Юрка мог его подхватить? Федор говорил как коренной астраханец, у него была певучая речь, он тянул последние слоги. Особенно слышно это было, когда он задавал вопросы или говорил о чем-то с сожалением. Мать часто передразнивала астраханский говор. Отец смеялся, что в аэропорту не надо смотреть табло, чтобы понять, где астраханский рейс, все, говорил он, курлыкают, как на птичьем рынке. Побыв немного в Астрахани, и я начинала говорить по-астрахански. Но, уехав, быстро теряла эту речь, на мой рубленый сибирский говор он не мог лечь надолго. В вопросе Федора не было брезгливости или страха, было недоумение. Смерть отца для него была горем, а от чего она произошла, не особенно-то мучило его, потому что она уже случилась. Может быть, вечером, когда дети уснули и все дневные дела утихли, он и говорил об этом с женой. Может быть, он удивлялся, даже злился на отца. Для Федора, выросшего в деревне и чтившего патриархальный уклад и строгую семейственность, отец хоть и был любимым другом, все равно оставался загадкой. Для Федора работа дальнобойщиком была способом прокормить большую семью, для отца – образом жизни. Темнота внутри отца притягивала людей, они его жалели и восхищались его вольностью.

Я понимала страх Илоны, за тридцать лет своей жизни в России СПИД обрел миф позорной смертельно опасной болезни. Мне теперь иначе раскрылся их быт и отношения. Под столом она держала несколько бутылей медицинского спирта и часто протирала поверхности, колющие и режущие предметы. Я уже говорила, что не знаю, был ли отец в СПИД-центре, но из разговора с Илоной я поняла, что и она не получала терапию. ВИЧ для нее означал неизбежную смерть. Ее вой над гробом отца был воем о собственной обреченности. Уже ходили слухи, что отец умер в страшных муках, но кто их принес, никто не знал.

Сидя в синей комнате, я попыталась вспомнить все, что знала о СПИДе. Я помнила слоган «СПИД – ЧУМА XXI века», вспомнила выпуски газеты «SPEED-Инфо», они стопками лежали у нас в туалете, когда я была маленькой. Сидя на унитазе, я рассматривала фотографии полуголых звезд и читала заголовки о детях на панели, гомосексуальности и сексуальных предпочтениях инопланетян. Значения некоторых слов были мне совсем неясны, поэтому заметки с заголовками типа «Сперма лечит рак» я пропускала. Но меня все-таки заинтересовала статья с названием «В чем специфика женского оргазма». Мне тогда показалось, что редакторы сделали опечатку и вместо слова оргазм должно было быть слово организм. Прочитав небольшой текст о женском оргазме, я совершенно не поняла, о чем идет речь. В статье писали об удовольствии и партнере, а опечатки в слове организм были во всех случаях употребления этого слова. Я листала журнал с большой аккуратностью, потому что мне казалось, что этот журнал был назван в честь страшной болезни, о которой мне рассказывали во дворе. Подруга говорила, что, когда спускаешься по лестнице, нельзя трогать перила, потому что в них люди со СПИДом вставляют зараженные иглы. Мне было не по себе от этих разговоров. Мне казалось, что все, что содержит слово СПИД, уже заранее заражено, поэтому я листала газету с тяжелым чувством. Думая об иглах в перилах, я размышляла о технической стороне вопроса – как можно закрепить иглу таким образом, чтобы она осталась торчать и не выпала? И что двигает этими людьми? Неужели ненависть? Или страшная обида за то, что они обречены?

Я вспомнила один сон, он приснился мне весной, и я его записала: необходимо было зафиксировать то, что никак не поддавалось никакой логике. В этом сне я видела отца, он улыбнулся мне и протянул два пакета с мороженым. Затем все растворилось в темноте и я оказалась в подъезде нашего дома в Сибири. Сидя на ступеньках, я вскрыла одну из упаковок и достала подтаявшее мороженое. Размякший стаканчик смялся между моими пальцами, и я почувствовала острый укол: из него торчала длинная толстая игла. Голос во сне говорил мне, что эта игла заражена. Холодный страх разлился по телу, во сне я кричала, что отец поступил со мной несправедливо.

От мыслей об этом сне мне захотелось курить. Я тихо вышла из дома, прошла по деревянному настилу до туалета, присела на корточки между малиновыми кустами и закурила. Мой отец умер от СПИДа, думала я, наблюдая, как в синей ночной степи распускается белый дым сигареты. В голове я прокрутила всю социальную рекламу о СПИДе, что мне довелось видеть в метро. В ней речь шла о том, что спасет только верность половому партнеру. Об инъекционных наркотиках не было ни слова. На листовках была изображена счастливая гетеросексуальная семья. В середине нулевых мать с обострением псориаза попала в кожвенерологический диспансер, где из-за недостатка мест ее положили к девушкам с ВИЧ. Сначала она закатила скандал, но потом ей объяснили, что ВИЧ – это вирус, который убивает иммунитет, но передается только половым путем, через иглу или от матери к ребенку. Я навещала ее в больнице, и она рассказала мне, как подружилась с одной хорошенькой наркоманкой.

Я подумала о стыде, который испытала, услышав, что отец умер от СПИДа. Мне было неловко даже произнести эту фразу: мой отец умер от СПИДа. Неловкость заключалась в том, что мой отец получил его грязным способом – через иглу и половым путем, которым и передал его Илоне. Черт возьми, подумала я, ведь он мог разнести вирус по всей стране. Он был дальнобойщиком, и кто знает, с кем и при каких обстоятельствах он занимался сексом. Позже, читая и слушая материалы о ВИЧ и СПИДе, я узнала, что чаще всего женщины получают его в многолетних моногамных отношениях. Зонтаг писала, что в общественном понимании СПИД – это болезнь отверженных, слабых и морально неустойчивых людей. Я прочитала это спустя два года после смерти отца. Меня уже подташнивало от сигарет, но я взяла еще одну и закурила.

Мой отец умер от СПИДа, об этом было неприятно думать. Зонтаг писала, что СПИД – болезнь парий и представителей «групп риска», которым и был мой отец. От этой мысли было не по себе. Размышляя о смерти отца в малиновых кустах, я еще не знала, что у него были высокие шансы выжить. Уже вернувшись в Москву, я прошерстила интернет и выяснила, что лекарство от СПИДа изобретено. Отец узнал свой статус в период первого обострения. Скорее всего, его направили в СПИД-центр, куда он не пошел, потому что думал, что обречен. Жизнь на антиретровирусной терапии требует дисциплины и ответственного отношения к своему здоровью. Ждать этого от отца было невозможно. Помнишь парня, с которым я хотела поговорить о менингите, но не смогла, потому что он умер? Он умер, потому что несколько раз бросал пить таблетки. А потом загремел в больницу с менингитом. Теперь я знаю, что российский СПИД-сервис устроен так, что человеку могут прописать лекарства не сразу: нужно дождаться определенного уровня вирусной нагрузки, чтобы тебе выписали таблетки. Перед этим необходимо пройти несколько ступеней обследований и отстоять в очередях к вирусологу. Мой отец не стал бы этим заниматься.

Причина смерти моего отца – это соединение мифа о СПИДе, институциональной неповоротливости и отцовской беспечности.

Телефон задрожал: пришло сообщение от Вероники, она спрашивала меня, как я доехала. Отвечать не хотелось. Я не могла думать о том, что кроме участка, на котором я стою, есть что-то еще. Возможно, пока я ехала на поезде, весь мир поглотила степь и в нем больше ничего, кроме маленького частного дома с малинником и уличным туалетом, не осталось. Еще где-то в степи стоял большой ячеечный рефрижератор, в котором хранилось тело отца. Сообщение Вероники казалось иллюзией. Я нажала на всплывшее окно и, потушив сигарету, ответила: дела пиздец, приеду расскажу. Мне не хотелось приезжать, я не любила Веронику, сидя в малиннике у уличного туалета, я почувствовала, что вообще никого и ничего не люблю. Синяя ночь была бесконечной и слепой. Ей ничего не нужно, чтобы быть. Мне бы хотелось быть той, кому ничего не нужно, чтобы быть. Мне не хотелось чувствовать стыд, не хотелось чувствовать обиду и нечистую жалость, которые клубились во мне и мучили меня.

Хотелось спать, и я вернулась в синюю комнату, сняла штаны и легла под синтепоновое одеяло. В синем свете цветы на пододеяльнике светились, оно густо пахло стиральным порошком Tide. Илона всегда засыпала много порошка, и в кабине отца этот запах держался в течение первых трех дней рейса. Он постепенно выветривался и уступал место запахам солярки и мазута.

Смерть отца казалась случайной. Вырванной из мира. На деле же все было иначе. Его мертвое тело стянуло в себя все. Оно не было пустым, оно все было испещрено смыслами. Оно было материальным воплощением истории подавляющего большинства российских мужчин его поколения. Если ты думаешь, что нечто происходит само по себе, это не так. Все имеет свои причины и последствия. Мир – это связная вещь, но даже у заброшенности есть исток. Даже у меня был отец.

19

Иногда над степью держится маленький клочок облака. В безветренную погоду он висит там около часа и никуда не двигается. Мне нравится думать о таких сгустках водяного пара. Они кажутся тонкими и беззащитными, как хрупкая калька, но от них бывает тоскливо, потому что застывшее белое пятно над плоской землей рождает ощущение полного безмолвия.

В детстве мне часто снился пустынный горизонт, делящий мир на блеклое небо и желтую землю. Во сне мой взгляд приближался к горизонту, и постепенно, на линии перехода, я замечала крохотный столбик, который дрожал оттого, что ветер поднимал песок вдалеке. Во сне я стремилась к этому столбику. Мне казалось, что, если я достигну его, мне раскроется нечто важное. Я знала, что в мире есть тайна, но я не хотела ею владеть ради власти над миром. Я хотела к ней прикоснуться, потому что во встрече с этой тайной хранилось глубокое облегчение, освобождение от тяжелых мыслей. Во сне я стремилась к горизонту и не чувствовала тела. Я летела туда, потому что вся становилась стремящимся к этому столбику взглядом. По мере моего приближения действовал закон горизонта. Моя цель удалялась ровно настолько, насколько я приближалась к ней. Мой полет сопровождала неземная тяжелая немота. В этой пустыне был ветер, но его не было слышно, и мой голос, которым я во сне старалась прорезать пространство, обрывался, не успев прозвучать. На последнем отчаянном рывке я просыпалась в холодном поту и плакала от разочарования. Я не любила этот сон, но он все снился и снился мне. Каждый раз, попадая в него, я сразу его узнавала. Но, зная исход своего сна, я все равно стремилась к горизонту.

Тихая степь похожа на мой детский кошмар.

Я говорила тебе, что мне бы хотелось стать беспокойным языком, который ощупывает мир, как темный влажный рот, и находит в нем сколы, трещины и ранки. Когда я смотрела на степь, мне хотелось ее захватить. Но степи языка было мало. Степи всего мало. Нет вещи, которая может вот так взять и покрыть собой степь. Степи нужна песня, в которой будут слова, точные, как устройство для рассматривания далеких звезд. Но слов у меня не было, и меня как бы совсем не существовало. Был отец, была степь. А меня и слов не было.

Мы стояли в степи и ждали, когда к нам приедет кран, чтобы погрузить трубу. Отец расстелил одеяло и улегся на него с газетой. Его ничего не тревожило и не раздражало. Он был на своем месте, он ждал. Он шумно дышал, бессознательно трогал волоски на своем животе и мял между зубами деревянную зубочистку, кончик которой уже распушился и стал похож на маленький веник. Отец, заметив это, продвинул зубочистку глубже и продолжил ее жевать.

Я сидела рядом. Сети не было. Небо было рыжим, как степной песок, потом незаметно стало голубо-серым и ушло в лиловый. Вот-вот должны были начаться сумерки. Когда мы сидели во владимирском кафе, отец спросил, помню ли я степь. Я помнила белые кусты лоха и бурую зелень Волжской поймы. На это он ответил мне, что, когда я увижу степь, мне обязательно захочется написать о ней стихотворение. Я посидела рядом и встала, чтобы размять ноги. После двухнедельной тряски на МАЗе меня штормило. Я шла в степь, в которой не было воздуха и которая занимала собой все. Степь меня удивляла, я боялась ее.

Я шла по степи, ветер гудел и шевелил волоски на руках и ногах. Медленный ветер принес запах бараньего помета и блеяние, я обернулась: к фуре шло черное стадо, за ним на крепкой гнедой лошади ехал чабан в синей спортивной куртке. Чабан приблизился к лежащему отцу и что-то сказал ему. Отец лениво встал и залез в кабину. По жесту я поняла, что отец угощает его сигаретами. Чабан принял сигареты, отец сел на покрывало и закурил. Ветер принес запах дыма.

Степь съела время, и теперь я смотрела, как несколько баранов, неловко подогнув под себя ноги, улеглись у брезентового кузова отцовского МАЗа. Мужчины говорили между собой, и это был обыкновенный разговор, такие разговоры всегда происходят в дороге. Я не слышала, о чем они говорили, но догадывалась, что говорили они о том, что гнус в этом году стоял долго, а это значит, что год будет рыбный, отец рассказал чабану о пожарах в Центральной России и белом непробиваемом дыме, через который мы ехали. Они говорили о ценах на солярку и зиме, которая будет еще не скоро, но обязательно настанет. На самом деле содержание их разговора было другим: говоря о насекомых и дыме, они давали друг другу знак я тебя не трону. Отец был пришлым, а чабан – на своей земле. Отец показал чабану, что он хоть и на машинe, но знает эти края и не хочет причинить зла. Сигареты были чем-то вроде дара тому, на чьей тропе отец принял решение сделать привал.

Выкурив по паре-тройке сигарет, они простились так, словно знали друг друга всегда и обязательно встретятся снова. Я сидела на степной кочке, курила и смотрела на них с расстояния нескольких сот метров.

Отсюда было видно, какая крохотная у отца фура. Она стояла как автомобильная моделька в песочнице. Я вытянула руку, и фура оказалась между моими большим и указательным пальцами. Это была единственная забава в степи. Степь играла со мной, и ее инструментом был масштаб.

Бараны беспокойно заблеяли и поднялись на ноги, я услышала грохот приближающегося из-за горизонта КамАЗа. Чабан покружился на лошади, несколько раз крикнул и начал уводить стадо. Из красного тягача выпрыгнул полуголый пузатый мужик, они с отцом пожали друг другу руки. Отец залез в кабину, и они уже вдвоем уселись на покрывало. По их суете я поняла, что они начали кипятить воду на чай.

Шла ночь, и мне стало ясно, что в сумерках никто никуда не поедет. Мы здесь останемся на ночь, а утром, когда красная фура пропадет за горизонтом, снова будем ждать. В наступающей ночи два тупоносых тягача стояли лицом друг к другу, а у их колес два нерасторопных мужика покуривали, глядя на степь. Они вели свой тихий разговор, и меня для них не существовало, я была сама по себе, как степная трава.

20

Твой отец лежит, раздавлен весом морским,

Он объем волны, он коралл.

Полина Барскова

Слушая пьяного отца, я чувствовала разочарование. Когда он по телефону сказал мне, что работает дальнобойщиком, я представила себе лихую жизнь, но жизнь дальнобойщиков оказалась скудной и однообразной. Я надеялась, что смогу поговорить с отцом, но он ни слова не сказал мне о том, что меня волновало. Я и сама не совсем понимала, что именно меня волновало. Он говорил, что чувствует тяжелую вину за то, что ничего не сделал для того, чтобы остаться в семье. Но эти его слова были холостые. Он выкрикивал их так, словно долгий тяжелый груз внутри него давил их и только водка могла приподнять этот груз и выпустить слабое выражение его смятения на волю. Мне от этих слов становилось только хуже. Его чувство вины нисколько не приближало меня к нему. Наоборот. Оно делало меня чужой.

Его переживания казались формальными. Мне не было больно оттого, что они с матерью развелись. Я размышляла об отце и пришла к выводу, что он искал причину разрушения своей жизни. Ему было важно отыскать в прошлом какое-то одно решение, на которое можно было бы свалить всю неустроенность. Как будто бы его жизнь делилась на «до» и «после». Но я не верила в его «до». Мать несколько раз пыталась уйти от отца, однажды она даже сняла отдельную квартиру и перевезла в нее наши вещи: только мы успели расставить посуду и постелить белье, в дверь постучали, мать открыла, на пороге стоял отец. Он молча сгребал все наши вещи и перевезенный матерью хрусталь в мешки. Мать ничего не говорила, она сидела в кресле, ее лицо застыло. Тогда я почувствовала ее страх и отвращение. Она боялась тесноты маленького города, в котором ее муж за два часа мог вычислить, куда она сбежала.

За пару месяцев до окончательного отъезда отца они с матерью приехали к бабке по материнской линии, чтобы навестить меня, потому что меня покусала собака. Граф был злой черной овчаркой, которую боялась вся округа. Бабка ходила в дом, где жил Граф, чтобы звонить матери, ведь своего телефона у нее не было. Мальчишки – внуки хозяев Графа – постоянно задирали меня, и в тот роковой день я ответила на их очередные оскорбления. Они пригрозили мне, что выпустят собаку. Я не верила их угрозам, потому что знала, что Графу ничего не стоит перегрызть мне горло, мальчишки понимают это и только пугают меня травлей.

Внезапно я услышала щелчок карабина на поводке и краткое «Граф! Фас!». Черный пес, как большая рыба, нырнул с крыши сарая через забор, он прыгнул на дровяник, а оттуда – на влажную груду опилок. Я стояла на середине дороги и сообразила, что нужно скорее успеть в приоткрытую калитку. Уже добежав до забора, я услышала оклики мальчишек. Они, увидев, что пес подчинился команде, уже настигает меня, закричали ему: «Граф! Фу!» Затем я почувствовала тупую боль в левой ягодице, Граф успел схватить меня за задницу и тут же, повинуясь команде, разжал челюсть. Я скользнула в калитку, захлопнула дверь и заперла ее на большой ржавый шпингалет и деревянную вертушку.

Перламутровая ткань велосипедок тут же покрылась бурой кровью. Я заглянула в окно дома. Никого не было. Над маленькой баней поднимался сухой березовый дым. Была суббота, бабушка парилась. Я медленно подошла к бане и посмотрела на небо. Обычно бабка парилась до захода солнца, а потом садилась на скамейку у дома и пила кипяченый чай из граненого стакана. Я не хотела портить ей удовольствие и остановилась у двери в баню, чтобы подождать, когда она закончит мыться. Пахнущая железом густая кровь текла под коленом и уже капала на дощатую дорожку. Левая ягодица ныла. Из бани доносился грохот алюминиевого ковшика, которым бабка набирала холодную воду в большое ведро, чтобы разбавлять кипяток. Я перетянула велосипедки и посмотрела на место укуса – три дырки с рваными краями. Шорты мне было жалко больше, чем свою задницу. Задницу никто не видит, и она зарастет, а дырки на штанах у всех на виду. Теперь лосины никуда не годились. Бабка медленно открыла дверь, в руке у нее был таз с постиранными бюстгальтером и большими трикотажными трусами. Она вопросительно посмотрела на меня своими коричневыми глазами. Что стоишь тут, спросила она не из желания узнать причину, но чтобы что-то сказать. Она начала обходить меня со своим белым тазом, и я тихо сказала ей, что меня покусал соседский Граф. Она тут же переменилась в лице, торопливо поставила таз под куст лопуха и начала меня вертеть и расспрашивать.

На следующее утро бабка не разрешила мне гулять и велела помогать ей с прополкой редиски. Я сидела на корточках и пыталась отличить сорную траву от молодого редиса. Когда я нечаянно выдирала только начавший зарождаться клубень, я тайком смотрела на бабку, не видит ли она, что я порчу ее рассаду, и быстро закапывала розовый корешок обратно. Внезапно открылась калитка, и я увидела отца. В руках он держал большой темно-синий пакет, на котором были изображены елочные игрушки, отец поставил его у забора и сказал бабке, что там угощения. Она нервно посмотрела на него, но я не поняла ее взгляда. Бабка любила зятя и всегда была ему рада, но сегодня она смотрела на него с недоверием. За ним во двор вошла мать в больших черных очках, все ее лицо было в безобразных малиновых и зеленых синяках. Был июньский пасмурный день, собирался дождь. Когда мать попыталась мне улыбнуться, я увидела, что у нее сломан передний зуб. Кожица на губе еще не успела зарасти, оголяя глубокую красную трещину. Мать торопливо начала говорить, что неделю назад они с отцом попали в аварию и она ударилась головой. Я посмотрела на отца, он улыбался, держа руки в карманах широких брюк. Они надеялись дождаться, пока синяки сойдут, и уже после этого забрать меня. Но Граф испортил их планы, и пришлось придумать историю про аварию.

Не было никакой аварии, думала я, запивая чаем песочный торт в твердой розовой помадке, который отец привез в синем пакете. Торт был приторный, и помадка превратилась в крошево, когда бабка нарезала его и положила в хрустальную лодочку. Я понимала, что аварии не было, но не могла понять, что же такого произошло, что им пришлось мне соврать. Почему, думала я, бабка ведет себя так холодно? Отец все ходил курить на завалинку, а мать делано и нервно смеялась по каждому поводу. Они вместе с бабкой стянули с меня еще с вечера зашитые велосипедки и проверили, не загноился ли укус. Укус не загноился, а жженая шерсть Графа, которую бабка вчера приложила от бешенства, впитала в себя влагу, и три темные дырки покрылись твердыми кровяными корками. Ну ничего, сказала мать, не укусил, а прикусил, до свадьбы заживет. Задница болела, и я сидела на стуле, приподняв одну ягодицу.

Лет через десять, напившись, мать рассказывала мне, как отец бил ее головой о батарею, пока она не потеряла сознание. Мать говорила о той ночи с неясным злорадством. Она говорила сквозь зубы, и я не понимала, к кому был обращен ее яд: к отцу, который, узнав об ее измене, не справился со своей злостью и чуть не убил жену, или ко мне. Рассказывая мне о том, как он насиловал ее на полу в кухне в луже крови, мать знала, что поселяет во мне тяжелое разочарование в отце. Она ненавидела его все эти годы и хранила эту историю для меня. Я чувствовала это. Мне было неприятно ее слушать, но я не могла не слушать ее. Я знала, что отец был жестоким.

Мне и сейчас не хочется об этом говорить. Но не сказать о безрассудной жестокости отца – значит сделать его загадочным материком непостижимой грусти и щенячьей беспечности. Долгое время мне казалось, что, в отличие от матери, отец невинен. Он вечно пропадал в гараже и на работе. Мне казалось, что я могу на него положиться. В детском саду я могла наврать, что у меня болит живот: воспитательница звонила отцу на его радиотелефон и просила меня забрать. Однажды он мне привез живую черепаху в коробке от новой магнитолы.

Зимой 1995 года я заболела ветрянкой и заразила ею отца. Когда утром я просыпалась и выходила в коридор, то видела, что мать уже ушла на завод. В комнате, которая служила залом и спальней, отец лежал на разложенном диване и читал газету. Его руки и лицо были в зеленых пятнах. Я ложилась рядом с ним, включала телевизор, и мы смотрели утренние передачи. Зимние дни в Сибири бывают серые, а бывают ослепительно-синие, но одно неизменно: они коротки. В четыре часа вечера за окнами все становилось иссиня-черным. К приходу мамы нужно было прибраться и вымыть посуду. Отец говорил, чтобы я поправила накидки на креслах, пока он перемывает за мной посуду. Мать придет и спросит, чем мы весь день питались, и нам нужно будет что-то соврать: например, что мы грели вчерашний суп. Но мать заглянет в холодильник и отругает нас за то, что мы съели все яйца.

Отец сказал, что это называется гоголь-моголь. Он взял два граненых стакана и разбил в них по яйцу, потом с силой взбил их вилкой, накрошил в стакан влажного хлеба и посолил. Главное, сказал отец, чтобы хлеб впитал яйцо, тогда будет вкусно. Жди, сказал он, но я не могла ждать, я съела хлеб и выпила яичную жижу. Мне нравилось, что коричневая часть хлебной корки имеет горьковатый вкус. Она была твердая и пахла огнем. За день мы съели по три отцовских гоголь-моголя, а к супу не притронулись.

Все простыни и полотенца были в голубоватых разводах от зеленки, и мне даже нравилось это. Мне нравилось, что на вещах остается след от отсыревшей зеленки. Это значило, что моя болезнь подлинная и я существую. В темном вечере мы лежали на диване и ждали, когда мать придет с работы. С ее приходом все оживало и обретало смысл, a без нее все было некрасивым и пустым. Мать приходила и бралась перемывать посуду, которую до этого за меня перемыл отец. Потом она перестилала накидки на креслах. Пока мы были дома, а ее не было, мы портили ее порядок, и ее это раздражало. Мы болели и были ее детьми.

Мой отец был загадочным материком, но мать с отвращением говорила, что я вся в отца. Он казался мне моим братом, другом по несчастью, моим врагом в битве за внимание матери. Он был моим отцом, и, думая о нем, я испытывала горькую тоску по нему. Он был загадочным материком, и в то же время он был темной моей стороной.

Однажды во время зимних каникул мать ночью разбудила меня и сказала, что мы поедем в гости. Меня привезли в частный дом и усадили за стол вместе со взрослыми. Желтый свет лампочки освещал обстановку дома, которая чем-то напоминала бабкину комнату. В центре стола стояло большое блюдо на ножках, и в нем грудой были навалены разноцветные конфеты, из которых меня больше всего привлекли белые брикеты Choco Pie. Его я ела всего несколько раз, когда одноклассницы угощали весь класс в честь своего дня рождения. На мой день рождения мать давала пакет «Маски» и «Буревестника». Вкус Choco Pie был интереснее, мне нравился сухой бисквит и белая тягучая пастила внутри печенья. Я попросила Choco Pie и съела четыре штуки. Хотелось спать, по желтой комнате постоянно ходили раскрасневшиеся от алкоголя взрослые. Среди них не было знакомых.

Я посмотрела в соседнюю комнату, в ней было темно, а из большого музыкального центра с розовыми и голубыми огнями громко играла музыка. В этой светомузыке танцевали несколько человек. Мать сказала, что я могу взять сколько угодно конфет, я взяла еще несколько упаковок Choco Pie и две конфеты, завернутые в незнакомые фантики. Она провела меня в дальнюю комнату, где было тихо. Мать сказала, что завтра утром мы пойдем мыться в бане, а потом будем кататься с горы. Она сняла с меня зимние штаны и свитер, а я переживала, что, пока буду спать, конфеты пропадут, поэтому положила их под подушку. Мать погладила меня по голове, золотые кольца на ее прохладных длинных пальцах цокнули, она поправила ворот шерстяного свитера и вышла. В комнате было темно, пахло отсыревшей периной и чем-то кислым. Я не любила спать в чужих домах, мне было не по себе от незнакомых запахов и обстановки. Потрогав свои конфеты под подушкой, я повернулась лицом к узорчатому ковру, висящему на стене. Ковер показался мне знакомым, и от него стало спокойно. Я провела пальцем по кремовому узору, и мной завладела тугая дрема.

Сквозь сон я почувствовала холод и свет. Кто-то тряс меня за плечи, я с трудом открыла глаза и увидела злой рот отца. Увидев, что я проснулась, он прошипел мне, что я маленькая гадкая предательница, и бросил в меня одеждой. Холод был всюду, за ночь дом порядком остыл, и последнее тепло выпорхнуло из него, когда отец оставил дверь незакрытой. Второпях я набила карманы штанов своими сладостями и оделась. Тут же подскочила мать, она накинула на меня шубу и песцовую шапку, подхватила меня на руки и вынесла на улицу. Во дворе она с силой вдавила мою голову в плечо, и я почувствовала запах ее дубленки, на морозе она пахла теплом. Мать пронесла меня по двору и усадила в машину отца на пассажирское сиденье. Закрыв дверь, она обошла машину и села на переднее, рядом с отцовским. Машина была заведена, но в ней было холодно, потому что отец оставил ее открытой. Запах мороза смешался с запахом выхлопных газов и синтетического ароматизатора.

Мать ничего не говорила, она дотянулась до панели и покрутила колесико регулятора обогрева. Стало чуть теплее, я смотрела на мать, лицо ее было уставшим. Она не смыла тушь с вечера, и ресницы слиплись, а на щеках мерцали осыпавшиеся тени. Что-то происходило, но ее лицо ничего не выражало. Происходило что-то неприятное и даже страшное, но что именно, я не понимала.

Она смотрела перед собой, из ее аккуратных ноздрей выходил белый пар. Посидев так минут пять, она открыла бардачок, достала оттуда сигареты и закурила в приоткрытое окно. Я боялась спросить, чего мы ждем. Мне было понятно, что мы ждем отца. Но что делал отец в остывшем доме? Вчера там был праздник и танцы, а теперь там был отец. Когда мать выносила меня из комнаты, я успела увидеть, что вчерашний стол весь был заставлен пустыми бутылками, а на тарелках заветрились остатки салата и печеной курицы. Блюдо со сладостями было не тронуто. Над столом держался запах выдохшегося спирта и консервированного горошка. Всюду был беспорядок. Я знала этот беспорядок, смотреть на него было грустно. Он уничтожал очарование праздника. Что же там делает отец, думала я, рассматривая морозный узор на стекле.

Наконец cквозь стекло я увидела фигуру отца. Он торопливо шел по тропинке между сугробами. Его походка, как и всегда, была неуклюжей. Он сел на водительское кресло и между сиденьем и коробкой передач положил что-то черное. Я присмотрелась и разглядела тяжелый обрез с деревянной рукояткой. Так вот отчего был шум: он ворвался в дом под утро, пока сытые и пьяные гости спали по комнатам. Он пришел с оружием и пугал им женщин и мужчин. Что он делал там, пока мы сидели здесь, в машине? Он нажал на педаль газа, и машина покатилась по проселочной дороге. Я смотрела в окно, в котором сменялись частные дома и высокие сугробы. Собаки лаяли нам вслед. Мать докурила и выбросила окурок в окно. Отец потянулся к магнитоле, нажал на play, и из колонок заиграл романс Михаила Круга «Роза». От злости он выкрутил колесико громкости на полную мощность и еще сильнее вдавил педаль газа. Вишневая «девяносто девятая» с рыком и стоном мчалась между сугробами. Иногда он касался обреза правой рукой и ружье тихо звякало. Мать смотрела перед собой. Я не понимала, что она чувствует. Я не понимала, почему отец так зол. По инерции я положила обе руки на отцовское сиденье рядом с его плечами. Почувствовав близость моего тела, oтец резко обернулся и медленно сквозь зубы проговорил: ты не моя дочь. Воздух стал плотным, и я ощутила, что не могу справиться со своим телом. Я, как и секунду назад, сидела, вцепившись в его сиденье обеими руками. Мышцы лица задубели, я хотела что-то сказать ему в ответ, спросить, в чем я провинилась, но не смогла открыть рот. Я оказалась внутри своего парализованного тела и не могла вырваться из него.

Сидя в кабине своей фуры на Рыбинском водохранилище, отец говорил мне про то утро. Я слушала его, но не хотела ему отвечать. Он был пьян и все равно меня бы не услышал. Отец с гордостью говорил о том, как все переполошились, когда увидели его обрез. Он признался, что был готов убить мать и ее ебыря, к которому она тайком ночью приехала сама и привезла меня. Но не стал никого убивать. Жалко, сказал он, было жизнь тратить на этого ублюдка. Во дворе ему навстречу выскочила сторожевая собака, он не стал в нее стрелять, чтобы не будить округу. Отец прицелился и в момент, когда рычащая собака уже была готова атаковать, сам схватил ее за ошейник и повесил на заборе. Когда мать выносила меня из дома, собака еще была жива. Но в суматохе ее никто не освободил, и она задохнулась. О собаке отец говорил с чувством ядовитого превосходства. Я слушала его, пристально смотря в его пустые пьяные глаза, мне было горько думать об этой собаке. Она погибла от ненависти людей друг к другу, от предательства людей, запаха которых даже не знала. Я слушала отца, и горький ком подступил к корню языка, мне было тяжело дышать. В голове я услышала хрип цепной дворняги, хруст снега и скрип калитки. Я сама была как эта собака.

Мне было не по себе от злого превосходства, с которым он говорил о том, что подарил жизнь подонку и моей матери, и от того, как хрипела собака, повешенная на заборе. Я бы не хотела знать этого. Я не хотела ничего знать о том, что сделал мой отец. Казалось, я несу ответственность за все причиненное им зло. Все его преступления были несмываемым темным пятном, и я его чувствовала на себе. Оно было тесным, как моя сжавшаяся от испуга лицевая мускулатура.

Я говорю с тобой, но я все еще там, в машине отца, совсем не хочется об этом говорить. Когда я слушала рассказ матери о том, как отец несколько раз подряд изнасиловал ее после того, как до полусмерти избил, мне хотелось его ненавидеть. Но я не умела его ненавидеть. Я до бесчувствия боялась его.

Я не вижу его лица. Отец всегда сидит ко мне спиной, смотрит на дорогу. Мир похож на безграничный рой беспокойных насекомых. Черные леса, поглощенные таежными болотами, и блеклые просветы между редкими осинами. Желтые листы гофрированного железа, диодные вывески и заброшенные деревни. Неповоротливый МКАД, грудь Родины-матери вздымается над Мамаевым курганом, белый ядовитый дым затянул Центральную Россию. На обочине грязная шерсть мертвой собаки, которая ночью выскочила на дорогу.

Светлым майским днем мы едем собирать сон-траву: так в Сибири называют подснежники. Крупные бледные бутоны в белоснежном пухе появлялись на каменистых склонах отвесного ангарского берега первыми. Они были желтыми, но от их скудного цвета все равно было радостно. Они цвели, и в центре каждого цветка яичная сердцевина тонко пахла пыльцой. Хотелось собрать как можно больше, и каждый новый цветок был важнее и красивее прежнего. Подснежники казались сокровищами, которые вот-вот испарятся, их нужно было собирать торопливо и с азартом. Особенно интересно было брать те, что еще не до конца распустились, чтобы дома, в тепле бутоны расправились и долго простояли в банке от майонеза.

Отец висит над пропастью, одной рукой зацепившись за корень сосны и придерживая себя упертыми в скалу ногами. Второй рукой он подает мне цветы, но я боюсь этих цветов, потому что он рискует сорваться вниз из-за них. Я торопливо беру их один за другим и прошу отца подняться, ведь на склоне полно мест, где можно собрать подснежники просто так. А он говорит, что под камнями над Ангарой они красивее, но здесь никто не увидит их красоты и поэтому они обречены отцвести и погибнуть. В мире много вещей, которые человек не может увидеть: сон-трава в расщелине над рекой, дно желтого Бахтемира и белая раковина в степи. Без взгляда и заботы человека они не перестают быть собой. Они не перестают быть. Я долго думала о тех раковинах в степи. Они лежат там со времен, когда степь была морем. Море ушло, но раковины остались, и теперь они медленно истачиваются ветром и водой. Где-то в другом месте есть крупица той самой раковины со дна старого Каспийского моря. Так мой отец уже семь лет лежит в степной могиле и питает степную солянку и грунтовые воды. Его мертвое тело еще долго никуда не денется. Раковина в степном песке белая и сухая. Его белый и сухой череп, раскроенный на две части, будет лежать в степи, пока медленное море умирает и сжимается.

Content

Оксана Васякина
Степь. Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20