Зина Кузнецова

175 дней на счастье

© Кузнецова З., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Волны крутые, штормы седые –

Доля такая у кораблей.

Судьбы их тоже чем-то похожи,

Чем-то похожи на судьбы людей.

Детская песня

Жар-птица

1

Средняя общеобразовательная школа № 3 считалась нормальной. Талантами не блистала, не выпускала гениев, не готовила ко Всероссийским олимпиадам, и средний балл на экзаменах у ее учеников с трудом переваливал за семьдесят из ста. Но и ничего особенно плохого нельзя было сказать о ней: недавно сделан ремонт, из-за которого новый директор дошел до самых верхов, чтобы на это выделили деньги; все преподавательские ставки заняты, и учителя знают свое дело; отменили дежурства в столовых и коридорах ради улучшения качества знаний; устраивали вечеринки по праздникам для школьников и раз в полгода всех вывозили в театр.

Дети здесь учились нормальные, самые обыкновенные. Городок был совсем небольшим, работу жителям давал в основном завод (только благодаря ему город и образовался два века назад), поэтому в периоды частых родительских собраний в чатах только и видно было: «У меня два через два смена, давайте в другой день» и «Раньше шести уйти не смогу, на проходной нужно отметиться». Сами школьники – те, кто мыслями уже давно осел в городе, – смотрели на красно-серые дымящие трубы завода с четким пониманием, что их будущее там: в этом надежном, жарком и всегда нужном государству месте. А те, кто с детства признал, что горячие цеха не привлекают их, изо всех сил учили предметы, которые будут сдавать на экзамене, чтобы поскорее уехать прочь и не чувствовать за своей спиной суровый, как у рабовладельца, взгляд этих дымящих, толстых, круглых труб.

Ничего в школе страшного (или интересного) не происходило, ни с кем ничего плохого (или интересного) не случалось, и каждый день был серой, темно-туманной, как небо над заводом, копией предыдущего. И, когда в ворота школы въехал большой внедорожник на мощных колесах, которые, казалось, могут смять ступени, если машина на них заедет, все школьники и учителя с интересом посмотрели на автомобиль. Таких в их городке почти не водилось. Ну, может, у владельца супермаркета, который, как и завод, давал многим жителям рабочие места.

Дверь внедорожника открылась и хлопнула, закрывшись. Из машины выпрыгнула девочка лет шестнадцати, но выглядела она, по мнению собравшихся, чудно́. В начале ноября в легких черных колготках в – прости господи! – сеточку! На ногах черные берцы, потом где-то сильно выше колен начиналась юбка, еще выше – тонкая водолазка и короткая незастегнутая куртка. Ни шапки, ни варежек. А еще ржаные длинные, до лопаток, пышные волосы и сумасшедший, по мнению всех собравшихся в школьном дворе, макияж с синими стрелками и блестками.

Потом из автомобиля вышел высокий мужчина в черном пальто. Учительницы с особенным интересом оглядели его серьезное лицо, полностью состоявшее из приятных черт, разве что слишком очевидно были напряжены челюсти и сжаты губы. Вдруг чья-то мама, работавшая на заводе в офисе управления, сказала другой маме: «Да это же Андрей Петрович – наш новый директор… Помните, Сергея Михалыча же того… за присвоение госденег уволили». Так по двору и разнеслось негромкое эхо: «Новый директор… Новый директор…»

– Доброе утро, Андрей Петрович! – сказала та мама, которая работала в офисе управления.

Андрей Петрович растерянно посмотрел в толпу, не узнавая никого, и кивнул из вежливости.

Все более пристально оглядели девочку рядом с ним. Дочь, что ли? Да разве такие у директоров дочки? Где благородство, интеллигентность?.. И колготки эти, опять же, в сеточку!

– Пойдем, – сказал Андрей Петрович девочке и направился в здание школы.

Девочка будто заупрямилась: открыла дверь машины и как-то особенно сильно захлопнула ее снова. Андрей Петрович на шум не обернулся. Девочка с досадой оглядела двор, вздрогнула, когда поняла, что на нее все смотрят и видят без маски равнодушия, и тут же, сделав непроницаемое лицо, направилась следом за отцом.

Андрей Петрович шел быстро и пересек вытянутый школьный двор почти за минуту. Его дочь Леля, казалось, ценой невероятных усилий переставляет ноги. Расстояние между ними увеличивалось и увеличивалось, потом Андрей Петрович скрылся в здании школы, а Леля остановилась и достала телефон (наблюдатели отметили, что это последняя модель айфона), что-то прочитала, быстро отправила сообщение и, все еще глядя в экран, начала подниматься по школьному крыльцу. Вдруг послышался глухой удар.

– Ой!

Леля вскинула голову и увидела, как миниатюрная девочка, по виду ее ровесница, присела, чтобы поднять упавшую толстую книгу. Когда девочка посмотрела на нее, Лелю поразили светло-серые глаза, которые сияли, словно две большие луны летом на прозрачном небе. Девочка эта стояла в окружении нескольких ребят, видимо, одноклассников.

– Ничего страшного, все в порядке, – улыбнулась она и поднялась, крепко прижимая книгу к себе. Леля заметила, что это «Братья Карамазовы» Достоевского.

Леля неопределенно махнула головой и хотела пройти дальше, когда путь ей, скрестив руки на груди, преградила невысокая смуглая и черноволосая девушка. Над верхней пухлой бархатно-розовой губой у нее виднелся темный пушок. Леля сначала хотела мысленно скривиться, а потом оглядела девушку еще раз, и такой гармоничной и исчерпывающей показалась Леле ее внешность, что пушок над губой, поняла она, украшает смуглянку даже больше, чем длинные густые волосы.

– Извинись перед Сонечкой, – сказала девушка строго.

Леля не сразу поняла, чего от нее хотят. Погруженная в свои мысли, она еле поняла, о чем речь.

– Не буду, – наконец сказала Леля, собравшись с мыслями.

– Извинись!

– Не будет стоять на проходе – избежит толчков.

Леля собиралась обойти девушку, но та не дала, расставив руки в стороны. Захотелось смеяться. Леля вдруг четко поняла, что, когда утром не хотела ехать в новую школу и имела плохое предчувствие, примерно чего-то такого – глупого, но безнадежно конфликтного – и ожидала.

– Маш, не надо, – попросила Сонечка, – не нужно ссориться.

– Я не ссорилась бы, если бы она вела себя по-человечески.

– Да отвалите вы уже, боже мой! – Леля грубо толкнула Машу плечом и прошла.

– Охренеть, – услышала она позади себя. – Ну что за дрянь! Нет, вы видели?! Кто это вообще, кстати?

Леля раздраженно вздохнула. Снова все получилось не так: неправильно, гадко, некрасиво. Почему у нее вечно так выходит? С какими бы добрыми намерениями, с какими бы правильными мыслями она ни старалась подступить к делу, все выходило шиворот-навыворот. И будто для того, чтобы лишить этот день любого положительного финала, в школьных дверях Леля, идущая от раздражения быстро, налетела на выходившего парня.

– Извини, – сказал он. Его левую бровь пересекал белый шрам, что делало его похожим на бравого пирата или разбойника.

Леля ничего не ответила – быстро прошла дальше, случайно задев его плечом. Хотела извиниться, но что-то помешало, удержало. Леля и сама не могла толком объяснить, почему она всегда предпочитала пойти на конфликт, сделать что-то в пику. Пару лет назад она придумала образ для гаденького чувства вредности, сидящего внутри: маленький противный рыжий клоун с уродливо разрисованным красно-белым лицом дергал в своих руках самые толстые нити, отвечающие за ее поведение, и каждый раз визгливо похихикивал от удовольствия, когда Леля, поддаваясь его манипуляциям, грубила и вредничала.

Вот и сейчас, увидев, что жертва готова произнести слова извинения, клоун схватился за толстые нити и с силой потянул на себя. И вместо «Да ничего, и ты извини» Леля бросила парню:

– Идиот!

Она тут же пожалела об этом, но из гордости не стала исправлять ситуацию и подошла к отцу, который ждал ее у стойки охраны.

– Нам на второй этаж к директору, – сказал он.

Клоун снова было потянул на себя нити – Леле захотелось затопать ногами и сделать что-то противное, из-за чего папа обязательно рассердился бы на нее, но сдержалась. Было стыдно действовать так на глазах у всей школы.

2

В кабинете директора пахло кофе. Не таким, какой делают в дорогих кофейнях, а самым обычным, растворимым. На деревянном столе даже стояла невымытая кружка.

Кабинет был небольшим, с одним окном под потолком, заставленным стеллажами с папками и книгами. Места хватило только на рабочий стол и два кресла напротив.

Директор, низенький мужчина лет шестидесяти, встал навстречу Леле и Андрею Петровичу. Леля удивилась, увидев на нем джинсы, а не брюки. В ее прошлой школе директор ходил в костюме-тройке и требовал такой же аккуратности и изящества в одежде от других. Как-то Леля даже видела, что он отчитал свою секретаршу за то, что та была в кедах, а не в туфлях на каблуке. В общем-то из-за подобных требований у Лели и сложились с тем директором не самые приятные отношения: носить школьную форму она наотрез отказывалась и делать менее яркий макияж тоже.

– Доброе утро! Я Сергей Никитич, – директор торопливо пожал руку отцу Лели. Но торопливо не потому, что хотел польстить большому начальнику, скорее деловитость и торопливость – его естественное поведение. Он дошел до своего рабочего места и сказал: – Проходите, садитесь. Прошу прощения за эту коморку, тут раньше ютилась бухгалтерия, а я решил, ну зачем мне двадцать квадратов одному, пусть люди там сидят, а я и тут спокойно смогу… Слушаю вас! – спохватился он. – Простите, юная леди, как вас зовут?

– Леля.

– Ольга, значит.

– Нет, Леля.

– Так чем могу помочь? С каким вы вопросом?

– Мы недавно вернулись сюда после трех лет жизни в Москве, – сказал Андрей Петрович.

– Да вы что! – обрадовался директор. – И как вам?.. Простите, продолжайте.

– И моей дочери нужна школа.

– Образование – это прекрасно! В каком вы классе, Леля?

– Окончила девятый, сейчас должна быть в десятом, – отозвалась она вежливо, тем самым благодаря директора за то, что он не проигнорировал ее просьбу относительно формы имени.

– У нас есть место в десятом. На самом деле у нас их много. После ОГЭ многие ушли в колледж, чтобы потом на заводе работать. Так что учитесь на здоровье, Леля, учитесь! Документы у вас с собой? Паспорт, свидетельство, аттестат об основном общем образовании? Прекрасно! Можете оформиться сразу, акты готовятся в течение трех дней, но это не проблема. Можете, Леля, хоть завтра уже с новыми силами на научный фронт… Разрешите, я пролистаю личное дело?

Андрей Петрович отдал директору весь пакет документов.

– Только я должен вас предупредить, – сказал он, – что Леля человек сложный. И трудностей в прошлой школе избежать не удалось, поэтому два месяца учебного года она училась в другой школе в Москве. Это все есть в личном деле.

Директор кивал, слушая Андрея Петровича, и одновременно пролистывал бумаги. Прочитав последнюю страницу, он удивленно посмотрел на Лелю. Ей даже показалось, что в его взгляде мелькнул интерес:

– Устроила пожар в кабинете?

– Я не устраивала пожар, – сказала Леля.

– Да? А тут так написано, – возразил директор.

– Ерунда написана.

– Леля! – одернул ее отец.

– Вы знаете, Леля, я очень не люблю, когда дети врут, – сказал директор, – очень не люблю. Это хуже всего. Когда ребенок врет, он отрицает свою ответственность. А это плохо потом в жизни аукнется и откликнется. Так, ладно… На учет в комиссию по делам несовершеннолетних вас не поставили после такого?

– Пришли к договоренности, что, если полгода Леля не будет нарушать никаких законов, запись о постановке на учет будет удалена из базы данных, – строго сказал Андрей Петрович, недовольный тем, что об этой неприятности так долго ведется разговор.

– Это хорошо. Зачем ребенку заранее жизнь ярлыками портить, да? И сколько вы, Леля, уже держитесь без нарушения законов?

– Пять месяцев.

– Желаю вам с тем же успехом продолжать в нашей школе. Я вас возьму, – сказал директор. – Андрей Петрович, к секретарю моему подойдите, она вам все расскажет и проводит, чтобы вы зачисление оформили. Если хотите, Леля, можете сейчас пойти посмотреть расписание десятого класса (он у нас один) и познакомиться с ребятами.

Леля и Андрей Петрович попрощались с директором.

– Я сейчас отдам документы. Ты пойдешь к одноклассникам? – спросил Лелю отец.

– Нет, – ответила она, – дай ключи от машины!

– Иди познакомься.

– Я не хочу.

– Как знаешь, – бросил отец и последовал за секретарем. Ключи он не дал, поэтому Леля вышла на улицу и, обдуваемая ноябрьским пронизывающим ветром, встала около внедорожника. К ее счастью, лестничная компания, как она прозвала ребят, сидящих на крыльце, уже ушла на уроки.

Завибрировал телефон. Трясущимися от холода руками Леля достала его из кармана куртки.

Мама писала: «Лелька, оцени черный пляж. Камчатка – красота!»

А дальше фотографий пять самых разных: и селфи, и просто пейзажи…

Леля отправила огненный смайлик в ответ и хотела уже написать маме, что переживает из-за перехода в новую школу; что уже, кажется, успела поссориться с одноклассниками; что у нее сегодня с самого утра сильно болит голова, наверное, снова будет приступ мигрени, и как она с леденящим ужасом ждет этой невыносимой боли в висках и во лбу. Вдруг она подумала, что мама разозлится из-за того, что Леля скидывает на нее свои проблемы, мешая ей наслаждаться путешествием, и убрала телефон в карман.

3

После школы Андрей Петрович завез Лелю домой и, не сказав ей ни слова, уехал на работу. Новое назначение застало его врасплох, и он, пусть и уверенный в своих силах и опыте, все же не мог легко отнестись к ответственности, легшей на его плечи, и днями напролет сидел в кабинете, вникая в тонкости производства. Все к лучшему, считал он. Брак развалился, дочь явно не желает проводить с ним время. А так… хоть где-то полезен и важен.

Леля дома, не церемонясь, раскидала стянутые кое-как с ног берцы, бросила куртку на перилах лестницы, уже у себя в комнате стянула водолазку, затем юбку и в одних колготках и топе улеглась на постель. Страшно ныли виски и лоб, будто в голову поместили воздушный шар и надували его, надували, а он упирался в череп изнутри и давил, давил…

Неплотно закрытая дверь в комнату со скрипом приоткрылась, и большой старый сенбернар Филя медленно подошел к кровати. Не открывая глаз, Леля свесила руку, и Филя подсунул под нее пушистую голову. Леля нашла в себе силы повернуться, открыть глаза, хоть дневной свет и вызывал тошноту, и улыбнулась псу, легонько потрепав его по макушке. Людей удивляла его кличка. Казалось, что такая большая и солидная собака должна зваться Айроном, Графом или Бароном, но трехгодовалой Леле щенок показался похожим на собаку из передачи «Спокойной ночи, малыши!», которую ей включала мама. Так Филя и стал Филей.

Леля жила с папой. Так получилось при разводе: мама часто путешествовала, а когда возвращалась, была задействована почти во всех спектаклях и жила на репетициях. Не то чтобы у Андрея Петровича было много свободного времени, но он, в отличие от своей бывшей жены, никогда не хотел совершить кругосветное путешествие и забраться на Эльбрус, что сложно сделать, если нужно учитывать школьное расписание дочери. Леля восхищалась насыщенной жизнью матери и амбициями отца, и это рождало в ней интересное для нее самой внутреннее противостояние. Она не обижалась на отца и мать по отдельности как на людей с особыми привычками и чертами характера, но на них вместе – как на пару, как на родителей – она таила большую обиду. Их расставание было закономерным для любого здравомыслящего человека. С одной стороны мама, которой вечно не сиделось на месте, а с другой – папа, который считал, что самое главное в жизни построить дом, осесть в нем и успокоиться. Непримиримые противоречия, как они объяснили в суде. Леля, когда узнала о том, что родители ставят большую черную и жирную точку, только пожала плечами и, как ей показалось, особо не расстроилась. Но всю ночь все же проплакала, а тело тряслось, будто она находилась не в Москве, а в сугробе Антарктиды. Ту ночь Леля до сих пор считала самой страшной в жизни. И пусть она лежала в кровати под теплым одеялом, в уюте и безопасности, но все же никак не могла отделаться от чувства, что вот-вот разъедется пол, а затем и земля – и все провалится к самому ядру, потому что постоянного нет ничего, как и нет ничего твердого; что все вязкое, тянущееся, и ноги в этом постоянно тонут, как в болоте или в сухом песке.

А потом папа съехал, чтобы не видеться с мамой до развода (тогда еще не было решено, что Леля останется жить с папой), и начался недолгий, но утомительный для всех бракоразводный процесс. Родители все делали мирно, по любви, как они говорили, но случалось Леле слышать и скандалы, которые заканчивались мамиными слезами и папиными хлопками дверью. И самое ужасное – Лелин мир так и не обрел ничего постоянного. Она до сих пор иногда спохватывалась и начинала прислушиваться: не трясется ли земля, вдруг планета наконец решила разрушиться следом за Лелиной семьей.

Страхи могли бы легко сгладиться отцовской улыбкой или маминым объятием, но родители, погруженные в свои заботы, не находили сил, чтобы позаботиться о ком-то, кроме них самих. Иногда мама думала: «Надо бы с Лелькой по магазинам пройтись», а потом представляла, как, по закону подлости, обязательно встретит знакомых и непременно эти знакомые полюбопытствуют, что это Андрей Петрович номер в отеле снимает, а не дома живет (откуда только всем все известно?!). И придется что-то придумывать, объяснять… «Нет, – думала Лелина мама, – нет сил, не сейчас. Как-нибудь потом прогуляемся. Лелька ведь все понимает и зла не держит».

Андрей Петрович тоже, просиживая вечера наедине с водкой в номере отеля, думал: «Кажется, у Лели родительское собрание, надо не забыть» – и забывал, закопавшись в важных документах на работе – все что угодно, только бы не отвечать на сообщения адвоката и не думать о жене… Почти бывшей, но от этого не менее любимой. «Понимаешь, болит, – говорил Андрей Петрович другу в один из таких вечеров после работы. Они сидели в ресторане. – Думаю, ну и черт с ней, хочет свободы, пусть получает. А ведь сказать – не почувствовать! Дом этот видеть не могу. Для нее ведь строил!»

Так и получалось, что Лелины переживания выслушать никто не мог. Стараясь отвлечь себя, она переключилась на модные журналы и не могла не сравнивать себя с красавицами с глянцевых страниц. Мама у Лели была красивой женщиной, и Леля всегда с гордостью считала, что похожа на нее, но как-то раз она заехала к маме на работу. Шел спектакль, и она сидела в гримерной вместе с визажистами, ждала. Визажистами оказались две простенькие женщины, уже не юные, но еще в самом расцвете сил. И эти силы они решили потратить на Лелю. Одна, пышная и громкая, оглядела ее деловито и сказала:

– Какая-то ты бледненькая, крошка, сейчас добавим тебе красок!

И они покрыли несколькими слоями косметики Лелино лицо, особенно долго колдуя над глазами. Леля сжалась, ей все время хотелось оттолкнуть этих женщин. Кисточки в их руках не оставили ничего родного и знакомого на лице. «Неужели я так плоха? Неужели совсем некрасива?» – в ужасе думала Леля. Фотографии в журнале отвечали: «Да, все так, недостаточно красива», а зеркало подтверждало: «Ни высокого роста, ни грации, ни изящества, ни обаятельной улыбки, пышной груди – ничего». И Леля все больше замыкалась в себе. Через несколько дней после случая в маминой гримерке она скупила почти весь магазин косметики и перестала носить обычные джинсы и свитера, заменив их яркой модной одеждой. Любой тренд, стоило ему только появиться, тут же оказывался в Лелином гардеробе. Она считала, что если с природной красотой не вышло, то одежда и макияж добавят обаяния. А потом, со временем, от ненависти к своей внешности она пришла к пониманию, что ей и правда нравится краситься яркими тенями, носить блузку с перьями или надевать носки с босоножками. Она чувствовала себя собой – смелой, отличающейся от всех и способной выносить эту неординарность, несмотря на недовольные и осуждающие взгляды.

Выплескивая злобу на все: на родителей, на надоевшую до тошноты головную боль, на новую школу и одноклассников, Леля с силой, так же лежа на спине, стала колотить по кровати руками и ногами. Филя с интересом на нее посмотрел.

В дверь постучала и быстро вошла, не дожидаясь разрешения, тетя Таня. Леля часто злилась на нее за то, что личное пространство для той было лишь условностью, и никакие разговоры не помогали. Тетя Таня обещала, что будет стучать, действительно делала так первые пару дней, а потом все по новой.

Тетя Таня жила с Лелей и Андреем Петровичем уже около трех лет. Хотя правильнее будет сказать, что это они жили с ней. Когда Андрею Петровичу предложили высокую должность управляющего в московской компании, семья начала подыскивать себе жилье, и тетя Таня с искренним желанием и любовью предложила им свою большую квартиру, оставшуюся от мужа-композитора (тетя Таня удачно вышла замуж когда-то в молодости). Посовещавшись, Лелины родители сначала отказались: неудобно стеснять человека. Тетя Таня тогда расстроилась и даже, кажется, плакала во время разговора с Андреем Петровичем по телефону. Она была очень одинока. Родители сдались. Так и стали жить вместе. Тетя Таня любила готовить и заниматься домом и окружила заботой своих гостей. Возвращение Андрея Петровича и Лели в маленький городок стало для нее настоящим ударом. Она плакала, постоянно пила успокоительное и преданно заглядывала в глаза племяннику, надеясь, что он передумает. Андрей Петрович тетю любил и был ей благодарен за то, что она поддержала его, когда погибли его родители, едва ему исполнилось восемнадцать, был благодарен и за три года тепла и уюта, поэтому не вынес ее слез и предложил уже навсегда переехать жить к ним. Теперь, когда родители Лели развелись, домом занималась только тетя Таня.

Была она женщиной исключительно простой, доброй, безыскусной (Лелю всегда удивляло, как она с такими качествами умудрялась крутиться в кругах советской интеллигенции вместе с мужем-композитором), правда, уж очень любопытной. А еще любила давать советы, искренне считая, что благодаря ее невинным, сказанным добрым голосом замечаниям человек сможет стать лучше. Из-за последних двух пунктов у Лели были с ней сложные отношения, хотя простодушная тетя Таня об этой сложности и знать не знала, а Лелину скрытность, холодность и язвительность списывала на переходный возраст и считала, что своей любовью рано или поздно отогреет эту «ледышечку».

– Леленька, я тебе принесла чай и грушевый пирог. Ой, а ты почему лежишь? Еще в таком виде… А если папа зайдет!

– Папы дома не бывает. А у меня голова болит.

Тетя Таня вздохнула:

– Бедный ты мой ребенок, мучаешься с детства. И за какие грехи?

– Пережатому нерву, теть Тань, все равно, есть ли грехи. Он просто мешает крови нормально циркулировать – и все.

– «Скорую» вызвать?

– Нет, пока терплю.

В животе заурчало. Леля знала, что скоро головная боль станет еще невыносимее, поэтому лучше перекусить сейчас. Она со вздохом села на кровати, взяла у тети Тани чай и пирог.

– Тебе бы еще килограммчика три набрать, и красота! Грудь станет сразу попышнее, и вообще мягкость появится, – дала тетя Таня очередной бесценный совет.

Леля ее проигнорировала.

– Как все прошло в школе? – полюбопытствовала тетя Таня.

Она ждала Лелиного возвращения с самого утра – так ей не терпелось узнать подробности. Но Леля обманула ее ожидания, ответив, жуя пирог:

– Отфращительно, – проглотила кусочек и добавила: – Не пирог, в смысле, а школа. Успела перессориться с ребятами буквально на пороге.

– Надо же! А из-за чего вы поссорились? Кто начал?

Леля поморщилась, давая понять, что подробностей не будет, тогда тетя Таня назидательно сказала:

– Зачем ты так, Леленька? С людьми дружить нужно. Без людей плохо.

– Тетя Таня, а дружбы не бывает. Зачем пытаться, каждый за себя всегда. И всем друг от друга что-то надо. Я это точно знаю. Только вот Филя никогда не предаст, да, товарищ? – Леля снова с любовью почесала макушку сенбернара.

– Ты, Леленька, циничная. Это грустно. В первую очередь тебе и грустно. Как же ты жить-то дальше будешь с такими убеждениями?

– Еще счастливее многих. Без розовых очков. Все несчастья у людей от того, что очки трескаются рано или поздно, и стекла больно режут глаза.

– А все-таки ты не права.

– Да что вы!

– Мне вот от вас с Андрюшей ничего не надо. Я вас просто так люблю и просто так о вас забочусь. Видишь, Леленька, тебе нечего сказать, а это значит, что ты не права.

Леле было что сказать. Она давно заметила, что тетя Таня не особо стремилась «просто так заботиться» о них до тех пор, пока не поумирали все ее друзья и муж. И вот только тогда, когда огромная черная дыра одиночества стала особенно сильно затягивать, тетя Таня и пригласила их к себе.

Леля подумывала сказать это, но у нее ныла голова, и объясняться вечером с отцом, почему она довела тетю Таню до слез, сил не было совсем, поэтому Леля решила промолчать.

А тетя Таня, довольная своей победой и молчанием Лели, вышла из комнаты.

4

Леля хотела пойти в новую школу с понедельника, а эти четыре дня отлежаться дома. Тем более что мигрень хоть все-таки и не разыгралась в полную силу, но еще и не отступила до конца: ныли виски и болели глаза. Андрею Петровичу этот расклад не понравился.

– Не вижу необходимости откладывать неизбежное, – сказал он. – Ты уже и так пропустила порядочно уроков. А от мигрени как раз в школе отвлечешься. – Андрей Петрович в этот раз не верил жалобам Лели на головную боль, подозревая дочь в обычной лени.

Спорить с отцом бесполезно. Демократия в воспитании никогда не была его коньком.

Одевалась в первый школьный день Леля в особенно понуром настроении. Она представляла, как муторно и сложно будет вливаться в уже сложившийся коллектив, что нужно общаться, рассказывать о себе, слушать о других и проявлять хоть чуть-чуть искренний интерес…

А еще ее внешний вид. Сама Леля давно уже привыкла к повышенному вниманию и непониманию – плата за броскость, которая ей даже нравилась. Но у нее совершенно не было сил именно сегодня, чтобы отстаивать себя перед учителями. В прошлой школе, из которой ее попросили уйти из-за поджога (ту, в которой она училась последние два месяца, Леля даже не считала, потому что редко там появлялась), каждый пожилой преподаватель – а таких подавляющее большинство – считал своим святым моральным и воспитательным долгом указать ей на то, что, одеваясь так, она совершает страшную ошибку, которая приведет ее к самому печальному концу.

– К какому же? – интересовалась Леля всегда со смешком.

– К канонически плохому, – качая головой, будто уже скорбя по ее судьбе, отвечали преподаватели.

«Ну пусть хоть тут ко мне не лезут», – взмолилась Леля, выходя из папиной машины у школьных ворот.

– Хорошей учебы, – сказал папа, поглядывая на часы. – Сейчас эксцессы нежелательны.

Леля хлопнула дверью. Она смутно представляла значение слова «эксцесс», но догадалась, о чем попросил ее папа. Вообще, ей всегда было забавно общаться с отцом – без словаря канцеляризмов не обойтись. Андрей Петрович, большую часть времени и жизни проводя на работе, абсолютно забывал менять стиль речи на живой и человеческий, когда выходил из кабинета и оказывался в кругу семьи. Например, об отпуске папа говорил дома так: «С целью восполнить израсходованные жизненные ресурсы мною было принято решение отправиться к морю», а когда Леля о чем-нибудь просила его, он сдержанно, как на деловом собрании, говорил: «Я рассмотрю данный вопрос».

У поста охранника в школе Лелю встретила невысокая немолодая, но еще нестарая женщина с короткой стрижкой и ярким запахом цветочных сладких духов. Она с пугливым интересом окинула Лелю с головы до ног: от розовых в этот раз стрелок до топа, голого пупка и черных джинсов с разрезами на бедрах.

– Оля Стрижова? – спросила она, чуть помедлив.

– Да. Только Леля.

– Я Ксения Михайловна – твой классный руководитель. Пойдем, познакомлю тебя со всеми.

Ксения Михайловна шла чуть впереди, а Леля, глядя под ноги, плелась сзади. Видно было по торопливым и суетливым действиям учительницы, что ей неловко: она не знает, как реагировать на подобный вызов и эпатаж. Новый директор запрещал делать замечания по поводу внешнего вида детей, которые «так самовыражаются», с чем Ксения Михайловна была не согласна, но не отважилась возразить Сергею Никитичу, когда он озвучил свое требование, и сейчас неловко молчала.

– Так, ну второй и первый этажи у нас для малышей. Старшеклассники обитают в основном на четвертом. Сейчас у вас будет геометрия. Так, нам с тобой в четыреста одиннадцатый… Нет, не сюда, он чуть дальше, в этом закуточке… Да, проходи. Господа десятиклассники! – Ксения Михайловна похлопала в ладоши, привлекая внимание, когда они с Лелей вошли в светлый кабинет. Сначала никто не обратил внимания на их приход: пятеро ребят сидели на подоконнике и болтали, кто-то мыл доску, кто-то писал в тетради, остальные разбрелись по классу, собравшись группками.

Ксения Михайловна еще раз похлопала в ладоши и поздоровалась громче. Гул стал стихать, и двадцать пар глаз постепенно приклеились к вошедшим.

– Ну вот и славно. Всем доброе утро! Я хочу представить вам новую одноклассницу. Оля Стрижова. Оля к нам перевелась…

– Леля.

– Что? – не поняла Ксения Михайловна.

– Я предпочитаю форму имени Леля. Оля мне не нравится.

– А, – на миг растерялась Ксения Михайловна. Ей не пришлась по душе эта странная, так ярко и совсем некрасиво, на ее вкус, одевающаяся девочка, ее новая ученица. – Леля к нам перевелась из гуманитарной московской школы. Литературы было много, да?

– Ага, по горло.

– Надо же… Значит, ты, если что, ребятам сможешь помочь с чем-то, что-то разъяснить.

– Разъяснить?

– Да.

– Разъяснить что-то могу.

– Прекрасно! Ну что, господа десятиклассники, вы знакомьтесь, а я пойду. Урок скоро начнется.

И она вышла из класса, как выходит трусоватый человек, оставляя в комнате наедине собаку и кошку, чтобы ему, не дай бог, не прилетело.

5

Леля немного постояла у доски, оглядывая одноклассников. Мальчики – высоченные и прыщавые, девочки – кругленькие, оформившиеся и с интересом во взгляде.

– К кому можно подсесть? – подала наконец голос Леля.

– Ни к кому. Все места заняты, – услышала она довольный, предвкушающий травлю голос.

Леля посмотрела на говорившую и мысленно приготовилась к борьбе, потому что узнала невысокую, крепкую, черноволосую Машу с темным пушком над верхней губой. Маша сидела на подоконнике в окружении подружек. Среди них Леля заметила Сонечку с большими, как две луны, светлыми глазами. Эти глаза и сейчас смотрели без неприязни, по-доброму, будто все понимая. «Не надо, не ругайся, они же просто рычат. А кусаться никто на самом деле не хочет», – словно говорили они.

Прозвенел звонок и неспешно, переваливаясь с одной ноги на другую, вошла круглая, как шарик, учительница геометрии.

– Все садимся, – с одышкой сказала она, тяжело опускаясь на стул, потом заметила Лелю, оглядела ее с ног до головы и спросила: – А ты у нас кто, жар-птица?

– Новенькая.

– Ну садись, новенькая. Зовут-то как?

– Леля Стрижова.

Учительница кивнула и тут же сказала громко:

– Я тут вот что думаю, дети мои. Раз уж погода плохая, хмурая, может, и нам, чтобы от природного настроя не отставать, проверочную небольшую написать? О как! Даже в рифму получилось. Значит, точно напишем!

Пока класс недовольно тарахтел, Леля оглядела ряды. Мест все-таки было предостаточно, кто-то вообще один сидел. Но Леля чувствовала, что лучше никого не стеснять, поэтому дошла до последней парты в третьем ряду и села, положив перед собой сумку.

– Доставайте листочки, убирайте учебники, дети мои! – миролюбиво ворковала учительница, но все равно ее зычный голос перекрывал ропот школьников.

Когда иссякли десять минут, отведенные на написание формул, Зоя Ивановна, поправляя в маленьком зеркальце красную помаду на губах, скомандовала кому-то из класса собрать листочки у всех и принести ей.

Вызвался парень со шрамом в брови, именно с ним Леля так грубо обошлась, когда налетела на него в дверях.

– Вот и славно, Илюшенька. Вот спасибо! – умилялась Зоя Ивановна, пока Илья ходил по рядам.

Поскольку Леля сидела за самой последней партой третьего ряда, к ней Илья подошел в конце. Леля протянула ему абсолютно пустой листок, на который Илья бросил удивленный взгляд, а затем раздраженно глянул на Лелю и пошел к преподавательскому столу.

– Так, а это кто у нас такой умный, дети мои? – Зоя Ивановна подняла двумя пальцами с красными ногтями пустой листок и легонько потрясла над головой. – Новенькая?

– Да! – с вызовом крикнула Леля.

Зоя Ивановна покачала головой и со вздохом велела всем открывать учебники. А Леля достала наушники, положила голову на руки и закрыла глаза. Голова стала болеть ощутимее: сказывалось напряжение. Как бы Леля ни пыталась обрести внутреннее равновесие, которое она так успешно имитировала, ей это так и не удалось за все эти годы. И любая шпилька в ее сторону, конфликт или спор на какое-то время выбивали ее из колеи.

Резкий школьный звонок, будто прямо над головой, заставил Лелю резко поднять голову с парты. Одноклассники уже встали и с шумом собирали сумки, чтобы выйти из кабинета. Леля тоже сонно поднялась и потянулась.

– У тебя почти грудь видно, – сказала Маша, проходя мимо. – Позорище!

– Не смотри. Хотя лучше смотри, потому что красивую грудь в зеркале ты точно увидеть не можешь.

– Да там от груди одно название!

– Не нужно, – встряла Сонечка и подтолкнула Машу вперед.

Леля схватила сумку, сделала вид, что смотрит в телефон, до тех пор, пока последний человек не вышел из класса, и подошла к окну.

Снег еще не выпал. Бледной, смертельно больной и тоскливо тихой показалась Леле природа сейчас. В голых покачивающихся на ветру ветках берез виднелись сухие и пустые гнезда грачей.

Да, нескладно все началось, будто кто-то забыл настроить музыкальный инструмент, и сейчас он издавал неприятные уху звуки. Хотя, грустно подумала Леля, у нее уже все давно так нескладно. Черт с ними со всеми… Как-нибудь протянет до каникул, потом до следующих, потом до конца года, закончится десятый класс, потом снова до каникул дожить… Так и одиннадцатый класс к концу подойдет. Может, по работе отца они снова переедут. Было бы хорошо!

А если, вдруг подумалось, извиниться? Подойти к Маше и Сонечке и прямо так сказать: «Девчонки, не знаю, что нашло, давайте кофе вместе выпьем?» Мысль казалась заманчивой первые несколько секунд, а потом Леля представила то чувство унижения, которое испытает во время выбрасывания белого флага… А тут уже и мерзкий клоун снова стал дергать за ниточки, испугавшись, что его кукла задумала совершить что-то миролюбивое.

Черт с ними, еще раз решила Леля и тряхнула головой. Вдруг она задумалась, разблокировала телефон и набрала в поисковике: «Сколько длится учебный год?»

175 дней… Сто. Семьдесят. Пять. Сто… Сколько же всего плохого может случиться за это бесконечное время.

Ну ничего! Просто пережить! А потом возьмутся силы откуда-нибудь на следующий год. А там и свобода…

Леля нашла в отражении в окне свои грустные, будто даже оттянутые вниз глаза, отвернулась и вышла из кабинета.

6

На следующее утро Андрей Петрович снова лично довез Лелю до школы. Она понимала, что с его стороны это не знак заботы, скорее контроль, чтобы не прогуливала. Смешной, думала Леля, да если бы она захотела сбежать с уроков, никакие ворота ее не остановили бы.

Школьный двор утром, как и обычно, походил на маленькую льдину, на которой столпились все пингвины округи. Черный, чистый внедорожник привлек взгляды, и ветер стал разносить от уха к уху: «Сколько же стоит?!», «Вот директора живут хорошо!», «Моим родителям на такую всю жизнь копить, наверное, надо».

– Без эксцессов, я помню, – сказала Леля отцу, перед тем как хлопнуть дверью машины.

На школьных ступенях Леля снова увидела прежнюю лестничную компанию. «Что у них тут за традиция такая – стоять в самом неудобном месте?» – удивилась она. Желания спорить она в себе не ощущала, да и гаденький клоун не показывался, видимо, еще не проснулся, поэтому Леля решила подняться с другой стороны лестницы, чтобы не столкнуться с одноклассниками.

Звонкий голос все равно настиг ее.

– Крутая тачка, – сказала Маша, – вот интересно, сколько заводских денег надо отмыть, чтобы на такую заработать.

– Ты, даже если двадцать лет отмывать будешь, не заработаешь. А вот честно, с усердием, выполняя все заказы в срок, можно за год заработать. Но на этот путь у тебя мозгов не хватит. Так что так и так тебе не светит.

Леля и сама не знала, что ударила в самое больное место, которое ныло у Маши со времени, когда она начала сознавать себя и понимать окружающий мир. У них с родителями была маленькая двухкомнатная квартирка, которая по наследству перешла папе от дедушки. А дедушка в советское время получил ее от государства.

В квартире этой самая большая комната использовалась как гостиная и родительская спальня, а маленькую, почти каморку, отдали Маше. Свою комнату, оплот спокойствия, Маша обожала, но планировка у квартиры была неудобная: чтобы пройти в комнату родителей, нужно пройти насквозь маленькую Машину комнату. Получался вечный проходной двор. Маша пообещала себе, что окончит школу, уедет учиться в Москву, станет успешным адвокатом и вот тогда заживет в собственной комнате – или даже квартире – одна!

Страшно пугала Машу перспектива не поступить в хороший университет, ведь тогда останется только работенка в городе. На завод она не хотела ни за что. «А зря, – говорил папа, – стабильно. И государству помогаешь». Маша ничего против патриотического и стабильного труда не имела, но чувствовала, что эта деятельность не для нее, оставшись, она просто наденет себе на шею якорь и утонет без шанса на спасение. И как же страдала мама от цеховой вредной пыли! Постоянный кашель, испорченные легкие. Нет! Маша иначе хотела. И, когда она смотрела на Лелю в таких хорошо сшитых, пусть и странных вещах, приезжающую в школу на большом и теплом внедорожнике (в то время как Маша обычно тряслась в продуваемом автобусе полчаса), ее охватывали злость и зависть. Ну почему, с обидой думала Маша, кому-то все: и учеба, и комфорт, и все открытые двери, даже если они этого недостойны (а неприятная заносчивая Леля, по мнению Маши, конечно, ничего этого не заслуживала), а кому-то барахтанье без надежды на то, что получится уцепиться за соломинку.

Когда Леля сказала, что Маше никогда не светит такая красивая, большая и дорогая машина, Маше сначала захотелось подбежать к ней и оттаскать за волосы, а потом заплакать от страха: вдруг и правда все мечты так и останутся мечтами, а жизнь распорядится жестоко, беспощадно…

Неизвестно, чем закончилась бы словесная дуэль, если бы парень со шрамом на брови, Илья, подойдя к ним, не сказал громко:

– А вы чего здесь? До урока три минуты.

Леля вздрогнула от неожиданности, а Маша отвлеклась от своих мучительных мыслей. Хор нестройных голосов вразнобой поздоровался с Ильей. Все двинули в школу.

В кабинете, сурово подперев бока, школьников ждал ноябрь: кто-то открыл окно перед уроком. Войдя в класс, Леля сразу вся сжалась и обхватила себя руками. Еще минут десять воздух будет нагреваться, с тоской подумала она, усаживаясь на холодный деревянный старый стул. Лелины одноклассники, шумя и разговаривая, расходились по кабинету.

Бодро вошел директор. Брючный костюм, судя во всему, он так и не приобрел, ходил в джинсах и пиджаке. Леля обрадовалась: он еще минут пятнадцать будет посвящать всех в организационные вопросы, а урок сократится. Но директор вопреки ожиданиям Лели закрыл за собой дверь, встал около пустующего учительского стола и попросил всех открыть учебники на сотой странице. Леля удивилась: «Так он еще и преподает?!» Мистика какая-то! В ее старой школе она директора видела только на мероприятиях и когда он вызывал ее к себе в кабинет, чтобы отругать.

– Ну что, всем респект и уважуха! – сказал он, когда ребята перестали шелестеть листами учебников и затихли. – Вы думаете, что я выражаюсь некультурно. А нет! Изучение жаргонизмов необходимо, чтобы в социуме люди могли понимать друг друга.

– Эти уже устарели, – сказал какой-то мальчик, Леля не поняла, кто именно.

– Вот как! – расстроился директор и со вздохом продолжил: – Наука и жаргон, как дети, на месте ни минуты не задерживаются. Не поспеть!

– Я вам составлю словарик.

– Составь, Мить, составь. А то вдруг вы мне скажете: «Хей, чел, гоу чилить, а то учеба – зашквар полный». А я не пойму. Это же ни к чему хорошему не приведет!

– Жиза, – поддакнул кто-то.

– А? – не понял директор. – Ну вот, видите!

По классу разнесся легкий смех.

– Ну что, – продолжил директор, – давайте по домашнему заданию пройдемся.

– А что, мы вам разве тетради не будем сдавать? – спросила девочка с первой парты.

– Был бы рад видеть ваши тетради, но я и так уже схожу с ума от количества текста в моей жизни. Кто хочет начать? Мы с вами тропы разбирали, если я правильно помню. Заданием было придумать свои примеры на каждый троп, верно? Ну, давайте, читайте каждый свои самые удачные находки. Вот прямо с первой парты и друг за другом.

Леля уроки не сделала: провалялась до ночи в наушниках, положив голову на Филю, которому разрешила запрыгнуть на кровать, да так и уснула. Даже не переоделась и макияж не смыла. Утром, собираясь в школу, Леля подумала, что нет смысла беспокоиться из-за домашнего задания, ведь все учатся спустя рукава. Если даже в ее, хорошей гуманитарной школе, все ленились, то уж в обычной… И когда директор попросить зачитать то, что было задано на дом, а все действительно один за другим произносили самостоятельно придуманные метафору или сравнение, Леля растерялась и все оставшееся время, ожидая, когда очередь дойдет до нее, набиралась с силами, чтобы начать отбивать недовольство директора. Он, Леля была уверена, и так уже к ней плохо относится. Преподаватели как-то легко истребляют в себе симпатию к ней, стоит им узнать о ее подвигах в прошлой школе и о постановке на учет в комиссии по делам несовершеннолетних.

– Да вы же знаете, что я не гуманитарий и все эти ваши метафоры, образы, переносные смыслы не для меня, я материалист, – сказал Илья, держа руку на тетрадке.

– А ты думаешь, я гуманитарий и виртуоз в переносных смыслах? Да я вообще только после армии к знаниям потянулся и то… не знаю… Филология подвернулась. Но быстренько что-то придумать все-таки могу. Смелее, Илья, смелее. Мы все учимся понемногу чему-нибудь и как-нибудь. Если бы ты слышал, какие примеры лично сочиненных метафор я приводил пару лет назад, ты бы отобрал у меня диплом.

– Ну хорошо, – нехотя сказал Илья и открыл тетрадь. – Метафора: над головой небесная лужа.

Леля улыбнулась.

– Материалист, материалист… То-то материалист, чтобы у нас все поэты такими материалистами были. Хорошо вышло! – сказал директор.

Очередь быстро дошла до Лели. Все повернулись с интересом к ней: ждали, что выдаст новенькая со стразиками около глаз.

– Я не сделала, – сказала Леля с вызовом.

– Жалко, конечно, – вздохнул директор, – было бы интересно услышать, как ты видишь мир. А сейчас в голову ничего не идет? Сравнение, может, или метафора?.. А вдруг и синекдоха!

– А я мир не вижу, я вижу только себя.

– М-да, треш, – послышалось откуда-то с первого ряда.

– Ну что ж, если у тебя пока так взгляд направлен, то, конечно, как от слепого требовать описать краски… Я тоже когда-то только себя видел. Это от близорукости. Надо с течением жизни учиться носить очки, Леля. Надо. Или жизнь заставит. А все-таки лучше самой научиться.

Леля ехидно улыбнулась, как бы давая понять, что пропустила все сказанное мимо ушей, а сама погрустнела. Но лицо держала! С интересом она стала наблюдать, как вели себя одноклассники на уроке. В основном ничего особенного. Кто-то в телефоне сидел, некоторые перешептывались. В очередной раз привлек Лелино внимание Илья. Она поняла, что уроки – его звездные часы. Он говорил не меньше Сергея Никитича и обязательно вставлял что-то заумное вроде:

– Ну, очевидно, что тут у Тютчева отсылка к Паскалю.

К концу урока Леля, устав от чрезмерной эрудированности Ильи, только закатывала глаза.

Когда прозвенел звонок, Леля забежала в женский туалет, чтобы проверить в зеркале, не осыпалась ли тушь и не стерлась ли помада с губ. Увидев свои уставшие глаза, Леля слабо улыбнулась и сказала себе: «Не раскисай, дружок». Новая школа давалась ей трудно. И зачем она так начинает! Ведь несложно посидеть часик над уроками! Иногда даже интересно… Да и поссорилась с одноклассниками из-за пустяка, а они теперь по любому поводу ее задевают. Вот после урока Маша прошипела, проходя мимо: «Ну и ду-у-ура». Но Леля не могла сменить выбранный курс. Ей казалось это ужасно унизительным, будто милостыню попросить. Она и в детстве не извинялась, даже когда понимала, что была не права. Просто выжидала какое-то время, а потом все само забывалось…

Мигнул экран телефона: мама прислала фотографии из путешествия. Леля, не глядя на них, стала печатать сообщение:

«Мама, у меня что-то совсем не заладилось…»

Потом вгляделась в мамину аватарку. Это было селфи, сделанное после массажа. В волосах цветок. Эта красивая молодая женщина – ее мама. Леля представила, как она получает огромную поэму о Лелиных трудностях и несчастьях и… Что? Наверное, другая мама позвонила бы или даже приехала бы поддержать ребенка. Но Леля никак не могла представить свою маму в прекрасном ярком путешествии, волнующейся о бедах дочери. Она даже до развода не отличалась эмпатией, а получив свободу… Нет, эта красивая женщина на аватарке и не хочет быть матерью. Любит, Леля не сомневалась в этом, но быть матерью не хочет. Леля стерла сообщение, отправила привычный смайлик и убрала телефон в карман.

Послышались девичьи голоса. Леле не хотелось ни с кем встречаться, и она проворно забежала в туалетную кабинку. Девочки вошли и включили воду.

– Так что у тебя с олимпиадой, ты не договорила.

– Подожди, пишу завтра региональный этап. А потом уже увидим…

Леля узнала голоса Маши и Сонечки.

– Хорошо бы, конечно, победить, – сказала Маша. – Я так мечтаю! Это же почти стопроцентное поступление.

– Победишь.

– Я вчера до трех ночи сидела, решала задания прошлых лет. Мне иногда кажется, что их составляли какие-то страшные люди. Маньяки! Не знаю, кем надо быть и какие мозги иметь, чтобы выигрывать в таких штуках.

– Твои мозги. Ты очень стараешься. Все не зря.

– Родители согласились выделить деньги на репетитора, если смогу победить в регионе, чтобы к Всероссу готовиться. Мне очень стыдно перед ними, но куда деваться. Вот разбогатею и все им верну. Я еще сказала им, что занятия с репетитором – это мне подарок на день рождения, чтобы не расстраивались, что не хватает.

Девочки замолчали. Леля прислушалась, стараясь по звукам понять, что они делают.

– Черт, – сказала вдруг Маша расстроенно.

– Что такое?

– Да проверяла объявление репетитора, который готовит к олимпиадам. Он цену поднял… Я родителей на тысячу-то еле уговорила, за тысячу пятьсот они точно не согласятся.

– Другого найдешь!

– Мне хороший нужен. Этого рекомендовала девочка, которая побеждала. Ну как так! – Леле показалось, что Маша готова расплакаться. – Я постоянно пытаюсь, пытаюсь, а ничего не складывается и не складывается!.. Я сплю с учебниками, но этого мало! Не знаю, что еще… Как мне выбраться, Сонь? Куда я поступлю? Может, правда, лучше принять уже, что мой потолок тут…

– Так-так, нос повесила! Ты чего, – Соня заговорила тише, и Леля поняла, что девочки обнялись, – сейчас не складывается, а потом как сложится, да еще так, что ты обалдеешь от счастья!

– Ты видела, у этой новенькой какая сумка? Ее продать, так мне полгода хватило бы репетитора оплачивать.

– Не считай чужие деньги.

– Да я просто не понимаю! Это нечестно! Я умная, могу так много: и плавать, и рисовать, и учиться хорошо, но родители ничего из этих секций оплатить не могут. А ей… Она ведь круглая дура, ты видела ее сегодня? Несправедливо.

– Ты не знаешь, какая у нее жизнь.

– Слушай, Сонь, ну выключи святую, а! Дай поныть просто.

– Ной. А хочешь, я тебе булочку куплю?

Они ушли. Леля вернулась к раковине и снова посмотрела на себя. Вдруг стукнула дверь туалетной кабинки. Длинноволосая пухленькая хорошенькая блондинка в черных «конверсах» и модном трикотажном платье встала у соседней раковины. Бросая изредка на Лелю взгляды, она помыла руки, неспешно вытерла их бумажным полотенцем и выбросила его в урну.

– Это ты та новенькая? – спросила она со спокойным интересом.

– Которая круглая дура? Ага…

– Ясно. Привет! – Блондинка протянула Леле руку. – Я Надя. Из одиннадцатого.

Леля скорее автоматически, чем осознанно, ответила на рукопожатие.

– Что, отношения с одноклассниками не задались? – спросила Надя, прислонившись к раковине.

– Иногда мне кажется, что мне надо с осторожностью ходить по темным переулкам.

– Советую не принимать близко к сердцу. В этой школе, как и в этом городишке чертовом, индивидуальность не в почете. Я тоже особой любовью у своих не пользуюсь. Но меня не волнует.

– Ты тоже новенькой была?

– Да если бы! – хохотнула Надя, откинув длинные светлые ухоженные волосы с плеча. – Ты наверняка уже слышала, что мой папа – тот самый Исаев. У него сеть супермаркетов, – добавила Надя, видя, что Леле ничего не сказала фамилия. – Так вот. Меня всю жизнь в школе тиранят из-за того, что у меня телефоны крутые и одежда хорошая, а у других все не так. Ну я уверена, ты понимаешь.

Леля кивнула. У нее из памяти как-то разом улетучилось воспоминание о том, как она нагрубила одноклассникам в первый же день на ступеньках, и теперь ей действительно стало казаться, что все дело в ее последнем айфоне и папином внедорожнике. Впервые почувствовав понимание, она сразу потянулась к уверенной в себе Наде всей душой.

– Ну ладно, ты не дрейфь. Тут нормально выживается. Главное – не давай себя в обиду. Это твой аккаунт? – она повернула к Леле экран телефона. – Я кинула заявку в друзья. Спишемся как-нибудь.

Надя улыбнулась и направилась к выходу. Леля смотрела ей вслед, а потом вдруг, подхлестнутая большим тоскливым чувством одиночества, спросила:

– А ты сейчас на урок?

Надя обернулась, положив руку на дверь:

– По идее, да, а что?

– А не хочешь кофе попить?

– Кофе… – Надя задумалась, потом пожала плечами. – Почему нет? Давай! Я знаю хорошую кофейню.

Они направились на первый этаж. Раздевалки десятого класса и одиннадцатого были в разных концах коридора, поэтому ненадолго им пришлось разделиться. Быстро накинув куртку, Леля поспешила к выходу из раздевалки и вдруг на кого-то налетела.

– Извини за то, что мы столкнулись, и предупреждаю, что грубить, как в прошлый раз, совсем необязательно.

Леля подняла голову и увидела Илью. Он тоже был в куртке и от него пахло сигаретами. Видимо, выходил покурить.

Смотрел он на Лелю равнодушно, а говорил будто бы даже с раздражением:

– И, кстати, у нас сейчас английский, если ты вдруг забыла.

Отвечать Леле не хотелось, она молча обошла Илью и продолжила путь к выходу.

7

В кофейне было пусто. Только сонный бариста лениво протирал чистые кружки.

– Да в этом городе не принято по кафе ходить. Папа как-то даже сказал, что здесь посещают только два места: работу и продуктовый, – сказала Надя.

Они сели за дальний стол у окна. Небо затянуло тучами, и в помещении царил холодный полумрак. Леля зевнула, а потом посмотрела на Надю. Она еще в туалете показалась Леле красивой, но при дневном, пусть и тусклом свете Надя оказалась невероятно прелестной. Миловидных лиц много, гораздо меньше уникальных в своей красоте. А Надя обладала таким необыкновенно узким, изящным разрезом глаз, что казалось, будто она всегда слегка хитрит, и приподнятые внешние уголки глаз создавали ощущение вечной полуулыбки на ее лице.

Бариста, молодой парень, принес две чашки кофе. Надя подождала, когда он уйдет, и негромко сказала Леле, кивнув на него:

– Как, наверное, погано понимать, что ничего большого и великого в твоей жизни уже не будет. Только какая-нибудь жена, дети, на которых вечно будут нужны деньги, а потом и старость.

Леля посмотрела на бариста. Лицо его не было злым, он пританцовывал под музыку, занимаясь чем-то за стойкой. Казалось, что впереди у него только хорошее.

– Да ладно, с чего ты взяла, – сказала Леля.

– Потому что я знаю этот город. Отсюда либо уезжают учиться в институт, либо остаются тут навсегда, хоть и тешат себя мыслью, что обязательно вырвутся. Каждый раз, когда вижу разочарованных жизнью кассиров в магазине, радуюсь, что у меня есть такой трамплин. Ну ты должна меня понять. Твой папа тоже тебя сможет подстраховать в любом случае. Он же у тебя управляющий на заводе, да?

– Угу.

– Мой папа, кстати, хвалил его. Сказал, что он у тебя крутой руководитель и вообще умный очень.

– Куда ты хочешь поступать?

– В Москву, естественно. Я люблю повеселиться. Тут негде. Мы с друзьями уже со скуки мрем. А вы ведь в Москве жили, да? Как тебе?

– Было круто, – охотно отозвалась Леля, – у меня была компания близких друзей в старой школе. Мы постоянно что-то придумывали. Жорж, это мы так называли Геру, моего друга, умудрялся по знакомству протаскивать нас на закрытые вечеринки. Было невероятно весело! Мне не хватает сейчас…

– Ты с друзьями московскими общаешься еще?

– Нет, – чуть помедлив, ответила Леля, – не общаемся. И мне, честно говоря, страшно одиноко. Совершенно… гадкое чувство. Такое ужасное ощущение всеобщей ненужности.

– Да, знакомо, – сочувственно улыбнулась Надя.

Леля и сама не могла понять, как она, такая закрытая, вдруг призналась в очень личном переживании едва знакомой девушке. Но объяснялось все очень просто: избитый человек с большой радостью и благодарностью хватается за того, кто первый присаживается около него, дает попить воды, промывает раны и окутывает сочувствием.

– А как ты справляешься с тотальной ненавистью одноклассников? – спросила Леля. – Потому что я… со мной такого не было. В московской школе как-то сразу друзья появились… И не то чтобы я так уж ищу одобрения ребят, просто выматывает, понимаешь… Каждый день как на войне. Я умею удары отражать, но постоянно, это, понимаешь, совсем невыносимо.

Надя пожала плечами.

– Я уже легко к этой тотальной, как ты сказала, ненависти отношусь. Мне просто глубоко плевать. А еще мне их немного жалко.

– Почему жалко?

– Они не мы. Это у нас с тобой прекрасное будущее впереди и куча возможностей. А у большинства что? Ты же слышала эту девочку в туалете: родители на заводе получают копейки. Перспектив никаких: либо институт (но это для умненьких, а их мало), либо тоже завод. Вот они и злятся на таких, как мы. Ну и пусть злятся! Разве я виновата, что мне повезло родиться в обеспеченной семье. Я когда узнала, что ты в нашу школу пришла, подумала, что к тебе нужно подойти.

– Почему?

– Таким, как мы, нужно держаться вместе. Не хочу казаться высокомерной снобкой, но это правда жизни. Есть те, кому повезло больше, а есть те, кому меньше. Последние злятся на весь мир, а первые идут семимильными шагами вперед. Не знаю, как тебе, а мне никогда не было интересно с теми, кто… – Надя задумалась, подбирая слова: – Ну… кому повезло меньше. Они как-то даже мыслят иначе: нешироко, несвободно. Унылые такие, всего боятся. Я вот ничего не боюсь. Уверена, ты меня понимаешь. Хочу попробовать все! Хочу проглотить жизнь большими кусками! И не боюсь подавиться.

Пока Надя говорила, Леля молчала и размышляла о ее словах. Иногда ей хотелось отшатнуться от собеседницы – таким недетским цинизмом веяло от всего ею сказанного, а потом все же Леля, вспоминая отдельные моменты жизни, соглашалась с ней. К концу их беседы она решила, что Надя своеобразная и вполне имеет на это право. Ее спокойствие и самоуверенность понравились Леле, запечатлев Надю в Лелиной голове как хорошую и приятную знакомую.

Перед выходом из кофейни, когда встреча подошла к концу, Леля забежала в женский туалет, а когда вернулась, Надя что-то читала в телефоне уже полностью одетая.

– Слушай, – сказала она весело, – меня друзья пригласили потусить. Хочешь с нами? Ты говорила, тебе одиноко. У меня друзья нормальные, если что, можешь не переживать за безопасность там, выпивку…

– Я верю.

– Поедешь? От всей души приглашаю, правда. Мы круто посидели. Ты мне понравилась.

Леля улыбнулась:

– Почему нет? Спасибо!

8

Леля зашла в квартиру и осторожно прикрыла за собой дверь, надеясь, что папы еще нет. Снимая обувь, она покачнулась и случайно уронила ключи с тумбочки, на которую до этого бросила их. Ну и звон! Леля замерла. Едва слышно цокая когтями по паркету, пришел посмотреть на происходящее Филя. Больше никого. Кажется, папы нет, а тетя Таня наверняка прилегла подремать.

На всякий случай на цыпочках Леля кралась в свою комнату. Все так же цокая когтями по полу, за ней по пятам шел пес с абсолютным доверием наблюдая за действиями хозяйки.

Вот! Еще две двери – и Лелина комната. Там можно будет закрыться и закутаться в одеяло. Из-за приставучего, пробирающего до костей ветра Леля продрогла так, что вся тряслась, а ноги неприятно ныли, как перед болезнью. Только бы добежать… Только бы! Папа обычно не заходит в Лелину комнату, когда возвращается с работы, но, если они натыкаются друг на друга в коридоре или на кухне, он считает нужным поговорить, а разговор не клеится, потому что глубокая обида на родителей намертво зашивала Леле рот, а все мысли Андрея Петровича были исключительно о новой должности – спасительной соломинке, которая не позволяла утонуть в мыслях более ранящих.

Вот наконец комната! И вдруг за спиной послышалось строгое папино:

– Сюда подойди.

Леля знала одну простую аксиому. Если хитришь и нарушаешь правила, есть два варианта: не попадешься и попадешься. В первом случае стоит радоваться и рисковать дальше, до тех пор пока не наступит второй случай. А вот если попадешься, стоит быстро искоренить в себе досаду на неудачное стечение обстоятельств и смело встретиться с неизбежным последствием. Дальше же, если хватит смелости, все снова с двумя неизвестными результатами. Леля всегда получала удовольствие от азарта и интриги: повезет ей в этот раз или нет. Первое время ей, воспитанной девочке, было ужасно стыдно перед родителями за то, что они ловили ее на проделках, но переставать она назло им не собиралась. И постепенно заматерела. Поняв, что сейчас последует неминуемое наказание, она нисколько не расстроилась. Только подосадовала, что в кровать попадет не меньше чем через пятнадцать минут. А ноги ломило безбожно. Было бы неплохо поболеть пару дней.

В папиной спальне свет был приглушен. Горели только прикроватные светильники. Леля давно не заходила в эту комнату. А что ей здесь делать? Раньше-то она забегала утащить мамину тушь или кофточку, а теперь… Опустело. И даже папа здесь будто чужой, не хозяин вовсе.

Леля прошла по комнате и села в кресло около окна. Андрей Петрович снял пиджак и часы, ослабил галстук, закатал рукава белой рубашки (только вернулся с работы, поняла Леля) и устало опустился на край кровати напротив дочери. На прикроватной тумбочке Леля увидела пирог тети Тани и чай. Видимо, папа собирался перекусить.

– Где ты находилась в течение этого времени?

– В школе, – не моргнув глазом, соврала Леля. Дело привычное. Более того, Леля знала, что папа понимает, что она врет. А Андрей Петрович знал, что она это знает. Так он еще больше злился.

Дверь со скрипом приоткрылась, и в комнату вошел Филя. Со старческим вздохом в полной тишине он улегся у ног Андрея Петровича.

– Сегодня получил звонок от Ксении Михайловны. Она интересовалась состоянием твоего здоровья.

– Здоровья?

– Ввиду того, что ты не явилась на уроки, а твой одноклассник сказал, что ты заболела, она позвонила узнать, что именно случилось.

Леля на секунду озадачилась, кто ее прикрыл (неужели тот неприятный парень?), но потом эта мысль испарилась, и она сосредоточилась на разговоре.

– А ты что? – спросила она.

– Я уведомил ее, что в данный момент нахожусь на работе и обязательно уточню, как твое состояние. Позвонил Татьяне Николаевне, попросил ее передать тебе трубку и получил простодушный ответ, что ты еще из школы не вернулась.

– И что классная?

– Поскольку я тебе все-таки не враг (держишь ли ты эту мысль в сознании, я не знаю), я уведомил твою классную руководительницу, что ты страдаешь мигренями, особенно когда перенервничаешь. Она согласилась, что приход в новый коллектив – это стресс.

– Что ж, мудрый поступок, папа… – Леля собралась уйти.

Папа властным жестом велел ей сесть.

– Где ты находилась в течение этого времени? – повторил он.

Леля молчала. Через несколько минут тишины Андрей Петрович покачал головой, потянулся к кружке на прикроватном столике и хотел отпить чай, но как-то неудачно повел рукой, и чай выплеснулся ему на брюки. Андрей Петрович только устало прикрыл глаза, хотя Леля была уверена, что внутри у отца все закипело от раздражения.

Леля встала, чтобы уйти. Папа ее не остановил, только сказал:

– Я не знаю, что с тобой делать, Лелька. Я так устал!

Леля замерла. Настолько по-человечески, без деловой сухости и с надломом это прозвучало, что она даже открыла рот, чтобы ответить искренностью на искренность, но что-то ее остановило. Она никогда не умела выражать свои чувства и даже намеренно сдерживала слезы, когда плакали все, – не хватало еще, чтобы кто-то увидел ее слабость.

– Се ля ви, – пропела Леля, все-таки решив, что не стоит папу пускать в душу.

В комнате, не раздеваясь, только сбросив джинсы, Леля в колготках и кофте забралась под одеяло. Удача, что папа не унюхал запах спиртного. Все-таки Надя и ее друзья сегодня влили в нее порядочно! И как было весело! Никаких нотаций, проблем, злых взглядов, зависти!

Леля распахнула глаза около четырех утра. Колготки неприятно давили на живот. Она стянула их до бедер. Когда живот перестал ныть, стало ясно, что проснулась она не из-за этого, а из-за колотящегося сердца. Леля понимала, что ничего страшного с ней не происходит. Вот ее комната, теплое одеяло, большое пятно на полу – это дремлющий Филя. Но отчего-то не могла успокоиться. Она ощущала знакомое с развода родителей чувство тревоги, беспомощность, будто залезла на высокую приставную лестницу, а та покачнулась. Душа ушла в холодные от страха пятки.

Казалось, что вся жизнь – одна сплошная шатающаяся лестница и спуститься нет возможности!

Леля хотела встать и пройтись по комнате, может, открыть окно, но не было сил вылезти из-под нагретого одеяла. Она закрыла глаза и хотела уснуть, но не могла успокоиться. Ноги дрожали, хотя под одеялом было тепло, а бедра напряглись, как при приседаниях.

«Боже мой, пусть пройдет, пусть пройдет!» – думала Леля, сама не зная, что должно закончиться, потому что не находила разумной причины того страха, который испытывает.

Вдруг она догадалась, что надо отвлечь мозг. Сейчас он крутит только одну мысль: «Ужас!» Пусть сосредоточится на чем-то другом. Леля пыталась припомнить какой-нибудь стих, но она их не любила и не знала наизусть. Тогда решила сосредоточиться на песнях. В голову лез только репертуар таксиста, который вез ее домой, а он слушал «Короля и Шута». От песни о скелете в девичьем платье Леля чуть не заплакала и поспешно, будто нашкодивший котенок, удрала в другие мысли. Ей вспомнилось, как в детстве мама в приступе материнской любви иногда пела ей на ночь песню… Как же ее? Про корабль… Только там иначе… Крейсер! Крейсер «Аврора»! Вот бы сейчас строки вспомнить. Дремлет на-на-на-на северный город. Мокрое (или какое-то еще, не важно) небо-о-о над голово-о-ой…    Что тебе сни-и-ится, крейсер «Аврора», в час, когда та-да-дам встает над Нево-о-ой. А дальше? Боже мой, не вспоминается! Не важно! Дремлет… дремлет тада-дам северный город…

Раз за разом Леля заставляла себя сосредоточиться на детской песне, когда ужас накатывал с новой силой. Она знала, что главное – не дать слабину, не отвлечься на страх, потому что он унесет далеко-далеко. Не выплыть!

Постепенно слова песни стали звучать не так отчетливо в голове, притупились и другие чувства – Леля наконец уснула.

А наутро с трудом разлепила уставшие и опухшие от слез глаза (снился день после развода родителей). Виски и лоб беспощадно и безнадежно ныли.

– Мигрень, кажется, опять начинается, – как ветер в листве, прошелестела она почти без сил по дороге в школу.

– Есть таблетки? – папа бросил на нее быстрый взгляд.

– Да, выпила две уже. Можно все-таки дома отлежаться? Я вызову у школы такси и домой уеду.

Папа остановился у бордюра и посмотрел на Лелю внимательно.

– Вчера я наблюдал тебя вполне здоровой.

– Я плохо спала. Повлияло, наверное. Ты мне скажи, можно или нет? Надо, чтобы ты предупредил классную.

– Ввиду того, что я знаю о твоей так сказать особенности, я тебе, конечно, сейчас поверю, Леля. Но мы оба понимаем, что ты иногда злоупотребляешь…

– Боже! Да отсижу я эти чертовы уроки! Счастлив?

Леля не стала слушать, что там бубнит папа. В такие моменты он начинал говорить очень нудно и долго, как будто читал философский трактат без интонации. Кипя от возмущения и оскорбленная папиным недоверием, Леля шла к школе. Одноклассники снова стояли на ступеньках и громко смеялись. Где-то в глубине уставшей и пульсирующей Лелиной головы мелькнуло удивление: какой тут дружный класс. В ее старой школе все общались стайками.

Когда она поднималась по ступенькам, какая-то высокая девочка сказала:

– И это Машке-то мозгов не хватит на дорогую тачку? А самой? В гуманитарной гимназии училась, а на литературе и двух слов толковых сказать не могла.

Леля посмотрела на эту девочку, но не увидела ее – все расплывалось. И в голове от резкого поворота головы, будто два поезда столкнулись, скрежет, шум, крик, удар… Все-таки самый настоящий приступ. А она так надеялась, что обойдется.

Леля ничего не ответила, поспешила войти в здание и начала рыться в сумке в поисках таблеток. Нужно выпить еще одну, и станет легче, не так мучительно… С каждой минутой становясь все злее и нетерпеливее, Леля потрясла сумку и вывалила содержимое на диванчик в коридоре. Нет! Таблетки она все-таки забыла. Ладно, нестрашно, подумала Леля, собирая трясущимися от боли руками вываленные учебники и тетрадки. Есть еще медсестра! Леля быстро добралась до ее кабинета. Подергала. Заперт.

– А где?.. – спросила она у уборщицы, не найдя в себе сил даже договорить.

– Приходит обычно после второго урока.

Сорок пять минут – это она сможет вынести. А потом ей дадут еще одну обезболивающую таблетку. Как же она могла оставить упаковку на столе!

Добравшись до класса, Леля сразу села и положила голову на прохладную парту. Звонок огрел ее по голове похлеще чугунной сковородки. Как сквозь толщу воды она услышала, как ученики задвигали стульями и встали, видимо, учитель вошел.

– Good morning!

Класс недружно прогудел: «Good morning, Anna Romanovna».

На секунду воцарилось молчание. Леля не могла угадать по звукам, что происходит. А потом услышала:

– Это новенькая. Да не обращайте на нее внимания, она всегда такая…

– Как зовут? – очень тихо спросила учительница.

– Оля Стрижова, – ответил кто-то.

Быстрый топот каблуков. Лелю неприятно обдало прохладным воздухом, отчего по телу побежали мурашки.

– Оля, у вас все хорошо?

Леля с трудом подняла голову и наткнулась на улыбчивые глаза. Учительница совсем молоденькая, наверное, только институт окончила. И обращается по институтской привычке еще на «вы». Взрослые учителя только тыкают.

– Голова, – поморщившись, ответила Леля.

– Болеете? Может, вам к медсестре.

– Болеет-болеет! – со смехом крикнула Маша. – На голову больная!

Все засмеялись. А в Леле вдруг поднялась такая ярость, какую она давно не ощущала и которая, будто скопировав силу головной боли, вмиг разрослась до таких же масштабов. Скорее всего, дело было в громком, звонком и ужасно противном Машином голосе.

– Медсестры нет на месте, – сказала Леля учительнице, стараясь не обращать на Машу внимания.

– Да? А вы когда ее искали? Я вот на урок шла и видела, как она дверь открывала. Вы идите, посмотрите. А то бледная совсем. Вам дать кого-то в сопровождающие? Упадете еще в обморок…

– Не надо никого.

Леля поднялась и, сгорбившись, пошатываясь, пошла к выходу из класса. Она старалась лишний раз не шевелить глазными яблоками и даже языком, чтобы в голове не проносилась холодная молния.

– Боже мой, какие мы нежные, – догнал ее звонкий Машин шепот, который намеренно звучал громко. – У нашей барышни головка болеть изволит. Папочка, наверное, сейчас примчится утешать. Интересно, а если я ее пальчиком задену, заплачет?

Леля не могла сказать, откуда взялись силы. Просто раненый пушистый зверек внутри ее, который только что стонал от боли, вдруг превратился в огромного косматого зверя: то ли волка, то ли медведя – и с горящими глазами кинулся на добычу. Вмиг Леля оказалась около Маши, схватив перед этим грязную тряпку, которой вытирали доску, и затолкала Маше в рот. Маша завизжала и замотала головой, отталкивая от себя Лелю. В классе поднялся шум. Все повскакивали со своих мест. Растерянный вскрик Анны Романовны утонул в шуме отодвигающихся стульев и гомона.

Леля схватила Машу за волосы и с усердием потянула. Девчачий визг стал еще выше и звонче. Маша заколотила кулаками по Лелиным рукам и груди – куда попадала. А Леля прошептала:

– Видишь, плачешь тут только ты.

Вдруг кто-то схватил Лелю почти за шкирку, как котенка, и оттащил от Маши.

– С ума сошла, что ли! – раздраженно сказал Илья и встал между девочками, расставив руки. Где-то позади него мелькало взволнованное и бледное лицо Анны Романовны.

– Вы видели?! – дрожащими губами пролепетала Маша, вытащив наконец изо рта тряпку. – Видели?! Ненормальная! Больная! Психованная!

– Да помолчи ты, – поморщился Илья, – тоже хороша! А ты? – он внимательно посмотрел Леле прямо в глаза. – Совсем тормозов нет? Бить – это последнее дело.

Лелю, как и любого человека, который уже совершил неблаговидный поступок, страшно раздражали те, кто смотрел на нее с видом праведника. Хотелось назло таким стать еще хуже, только бы не дать понять, как на самом деле тоже хочется оказаться на этой вершине нравственности. Леля собиралась ответить Илье, не сдерживаясь в выражениях. Но вдруг та боль, которую она выплеснула на Машу, вернулась к ней в утроенном виде. Леля потерла виски, в глазах стало мутнеть, и к горлу подкатила тошнота. Она покачнулась. Илья успел придержать ее за локоть.

– Ты чего? – испугался он.

– Ой-ой! – возникла вдруг рядом Анна Романовна. – Все, пойдем к медсестре. Если ее нет, «Скорую» вызовем. Так, – она повернулась к классу, – вы все сидите тут и ждите меня. Илья! За главного! Сделай так, чтобы больше никого не избили, не выкинули в окно и не повесили на собственных косах.

На лестнице Анна Романовна, осторожно придерживая Лелю под локоть, помогла ей спуститься с третьего этажа. Еще издали Леля с облегчением заметила, что дверь в кабинет медсестры открыта настежь и там расставляет папки с документами женщина в белом халате.

– Что это тут у нас? – спросила она, когда Анна Романовна ввела Лелю.

– Я не знаю. Пошатнулась, побледнела… – растерянно начала учительница.

– Мигрень, – коротко сказала Леля, потирая виски пальцами. Боль перекатывалась под подушечками.

– Ох-ох-ох, – покачала головой медсестра. – Мигрень… Давно у тебя так?

– С детства. Всю жизнь. Я таблетки обезболивающие не взяла.

– Это плохо, что не взяла. У нас тут ничего сильнее парацетамола нет.

– Я пойду. У меня там дети в классе, – сказала Анна Романовна. – Оля, я позвоню сейчас твоей классной руководительнице. У тебя кто?

– Не надо, сама разберусь.

Анна Романовна хотела что-то еще сказать, но, видимо, не нашла слов и быстро вышла из кабинета.

– «Скорую» вызвать? – спросила медсестра, меряя Леле пульс.

– Лучше домой отпустите.

– Домо-о-ой, – протянула медсестра. – А может, у тебя не болит ничего? Врешь, может? Что у вас, контрольная, что ли?

– Ну хотите, папе позвоните. Он вам скажет. «Скорую» не надо, потому что толку от нее нет. Они только укол ставят, а он особо не помогает. Мне мои обезболивающие гораздо лучше помогают. А они дома. – Все это Леля говорила очень медленно, едва ворочая языком.

Видимо, выглядела она правда болезненно, потому что медсестра сочувственно оглядела ее и сказала:

– Ладно, выпишу тебе освобождение. Как домой добираться будешь?

Леля пожала плечами.

– Номер отца диктуй, – сказала медсестра, ища на столе под грудами белых бумаг телефон.

9

В постели Леля провалялась два дня, и еще один день у нее ныли виски так, что ходить и есть она уже могла, но полноценно жить – еще нет. Папа все это время пропадал на работе и заходил к ней только поздно вечером, когда она уже проваливалась в сон после обезболивающих, хотя его присутствие в комнате все равно ощущала.

Мама пару раз звонила, но у Лели болели глаза, и она не могла даже на секунду посмотреть в экран телефона. Вообще в ее комнате во время приступов мигрени всегда стояла полутьма. От света становилось хуже и даже начинало тошнить.

Леля слышала, как папа ходил туда-сюда около ее дверей и говорил с мамой:

– Да, снова началось. «Скорую» вызвать не разрешает… Нет, не вижу поводов для беспокойства. Твой приезд тоже необязателен… Если что-то случится, наберу.

Ухаживала за Лелей в основном тетя Таня, хотя Леля терпеть не могла, когда во время приступов оставалась с ней один на один. Родители-то люди спокойные, много раз беседовавшие с врачами, уже без истерик и лишних волнений реагировали на Лелину боль, знали, что нужно приглушить свет, задернуть шторы, сварить слабый бульон, приносить воду и оставить ее одну, в тишине. А тетя Таня искренне считала, что лучшая забота – это жалеть от всей души, поэтому без конца носила Леле чай и шоколад и громко, будто нарочно, причитала: «Бедный ты мой ребенок!» Леля морщилась и притворялась спящей, тогда тетя Таня замолкала и на цыпочках, волоча за собой Филю за ошейник, покидала комнату.

Через три дня боль совсем ушла. Леля с тоской отправилась в школу. Она знала, что приступ был только передышкой, а настоящая мигрень ее ждет за школьными дверями.

Когда она вошла в класс, все на нее смотрели зло. Леля была к этому готова, поэтому не растерялась и спокойно направилась к любимой последней парте третьего ряда. Положила перед собой сумку, надела наушники и положила голову на стол. Хотелось спать. В голове крутились мысли: «Почему так у нас все началось? Почему я всегда на ножах с окружающими? Как я устала!.. Боже мой, как я устала!..»

Открыла глаза Леля от резкого осознания того, что над ней кто-то стоит. Она быстро подняла голову. Сонечка.

Леля снова удивилась, какие у этой девочки глаза хорошие, искренние! И главное – большие! Будто чтобы каждый видел, что ничего плохого в этой душе не таится, ищи – не найдешь.

– Как ты? – спросила Сонечка вроде даже со стеснением.

Леля не любила такие вопросы. Она считала, что человеку на самом деле наплевать на ответ. Очевидно, что вопрос задался просто ради начала разговора.

– Ты что-то хотела? – спросила Леля жестко. Она боялась слишком рано стать доброй, вдруг Сонечка только с виду полевой цветочек, а на деле… Что там Маша так уставилась? Вдруг захотели посмеяться?

– Нет-нет, ничего не хотела. Просто слышала, как Ксения Михайловна с медсестрой разговаривала о тебе. Они говорили о твоих мигренях, я потом еще в интернете посмотрела, почитала… Так это все страшно! Вот и спросила, как ты…

– Спасибо, все прошло.

– А это у тебя из-за чего?

– С детства. Врачи во время родов налажали, в шее что-то повредили.

– А это лечится?

– Только гильотиной.

– Соня, да что ты там с этой… – крикнула Маша.

– Подожди, – оглянулась Сонечка.

Они замолчали. Леля недоумевала, зачем она подошла к ней, а Сонечка так и продолжала стесняться. Не решившись на что-то, она, пожелав здоровья, вернулась на свое место. Леля хотела снова надеть наушники, когда услышала сердитый окрик.

– Слушай, ты!.. – сказала Маша, всем телом оперевшись на кулаки, которые поставила на парту. Класс с интересом затаил дыхание. – Если думаешь, что я просто забуду, что ты мне в рот тряпку запихнула, даже не думай!

– Да успокойся уже, – сказала Леля.

– Если ты думаешь, что тебе тут, такой королеве, все можно: и за волосы таскать, и плакать из-за больной головки, то вот нет! Нет! Мы тут все равны, вообще-то. И уж поверь, директор уже знает обо всем.

– Стукачка несчастная, – бросила Леля зло и отвернулась к стене. В наушниках специально сделала музыку громче, чтобы не слышать, что говорит ей Маша.

В класс вкатилась Зоя Ивановна, тяжело дыша и с трудом переставляя маленькие пухленькие ножки.

– Садимся-садимся, дети мои, – удивительно бодро и звонко сказала она, – успокаиваемся.

Леля вздохнула. Она не выносила точные науки, хотя ради справедливости стоит сказать, не потому, что ничего не понимала и была круглой дурой, как ее назвала Маша, а просто потому, что ленилась сидеть над учебниками. Недостаток теоретических знаний мешал Леле продумывать верное доказательство в задачах, хотя на уроке она схватывала все быстро.

Тем временем Зоя Ивановна уже зачитала условие и спросила, кто хочет к доске. Все молчали.

– Илюша, давай ты!

– Задача легкая, может, кто-то еще хочет попробовать, – откликнулся Илья.

Ах, конечно, для этого всезнайки все очевидно. Леля пробежала глазами такое огромное условие, что к его концу уже забыла, с чего оно начиналось. Не увидев других желающих, которым так любезно уступал, Илья все же вышел отвечать. Он быстро исписал полдоски. Леля не успевала за его мыслью.

– Стой! – звучно сказала Зоя Ивановна, оторвавшись от маленького зеркальца, в котором проверяла, как лежит малиновая помада на губах. – Ты пропустил несколько действий.

– Они же простые. Я в уме их сделал. Мне кажется, все это понимают.

Поразительное простодушие. Они же простые. Конечно, легче легкого. Раз плюнуть. Как два пальца об асфальт. Проще пареной репы.

Ну что за человек!

– Илюша, на факультатив ходишь только ты, поэтому нужно объяснять.

Илья нахмурился. Было видно, что мысль его далеко впереди, и тратить время на объяснение элементарного, как он считал, ему не хотелось. Но пришлось подчиниться. Но даже с его короткими объяснениями Леля не поняла многие пункты, а спрашивать не стала: слишком неуютно она себя чувствовала в классе. Леля оставила попытки угнаться за Ильей и весь оставшийся урок сверлила взглядом его затылок и подпитывала внутри чувство большого, едкого и искреннего раздражения.

После уроков Ксения Михайловна ждала Лелю около раздевалки.

– Завтра пойдем к директору, – сказала она неодобрительно. – Он хочет обсудить твое поведение.

Леля вышла из школы в плохом настроении. Кажется, сколько раз ее уже отчитывали в кабинете директора за всю жизнь? Не сосчитать! И причины были разнообразными: курение в туалете, опоздания, прогулы, вызывающий внешний вид… Но почему-то в этот раз стало особенно обидно, и сил, чтобы пережить нападение, она в себе, как назло, не могла найти: сказывалась слабость после мигрени.

Стояли холода, но снег еще не выпал. Леле было жалко эту оледеневшую, погибающую землю и кричащие в плаче от пронзительного ветра деревья. Снег их укрыл бы, спас. Но нет снега. Только беспощадно нависает суровое небо, затянутое серыми, почти бесцветными тучами.

Леля наступила на заледеневшую лужу. С нежным тихим треском разбежалась по ее поверхности паутинка.

– Леля! – услышала она оклик позади и удивленно обернулась. Кто мог ее звать? За две недели она не завела приятельских отношений ни с кем, кроме Нади, но та почему-то в школе не появлялась.

От школьных ворот к ней быстро шла Сонечка. Одета она была простенько. Дубленка явно старенькая, кое-где торчали нитки. Шапка как из Лелиного детства: белая, шерстяная, похожая по форме на каравай с прорезом для лица. Сапоги черные, с тупым носом, такие, Леля отметила, уже лет десять не в моде. Когда они поравнялись, разрумянившаяся на морозе Сонечка выглядела очень мило, из ее рта легкой дымкой вылетал теплый воздух.

– А ты где живешь? – спросила Сонечка.

Леля назвала район.

– Ой, это совсем другая сторона… Но давай до остановки вместе дойдем, ты не против? Или ты такси ждешь?

– Давай дойдем.

Шли в молчании. Леля с интересом ждала, что будет дальше. И снова на миг ей стало страшно: что, если обманет, подставит? Машина ведь подружка. Кто их знает…

Свистел ноябрьский безжалостный ветер.

– Холодрыга какая! – Сонечка поежилась и втянула голову в плечи. – Тебе не холодно в такой короткой куртке?

– Нормально.

– Знаешь, мне очень нравится твой макияж.

Всегда так ярко, блестки… Я ни за что не решилась бы так!

– А что в нем такого, что ты не решилась бы?

– Ну как… Все будут смотреть, удивляться. А такую яркость надо суметь выдержать. Нет-нет, мне хотелось бы спрятаться.

– Послушай, – вдруг вырвалось у Лели, – а ты не хочешь посидеть в кофейне? Вот там чуть подальше есть. Я как-то заходила со знакомой, кофе был вкусным.

– Кофейня… – Сонечка замялась и посмотрела в ту сторону, куда указывала Леля. – А сколько там… Какие там цены?

– Ты не была никогда? Ну рублей двести за чашку.

Глаза Сонечки округлились, и она шепотом повторила:

– Двести? Ого!

– Я угощу.

– Ой, нет-нет, что ты! Что ты!

Леля не стала ее мучить. Они пошли дальше, к остановке. Пока ждали Сонин автобус, Леля сказала:

– Откуда ты такая добрая?

– Почему добрая?

– А какая? Меня весь класс ненавидит, а ты общаешься. И в классе, когда смотрю на тебя, вижу только сочувствие в глазах, добро.

– А мне не кажется, что я добрая. Моя соседка баба Муся всех котят кормит, каких видит. Ей однажды самой есть нечего было – всю пенсию потратила на них. Вот она добрая, а я… не знаю. А за что мне тебя ненавидеть?

– Все ненавидят. За то, что у меня отец управляющий.

Сонечка пожала плечами:

– А мне как-то не думается, что людей надо определять по их доходам или работам. Социальный статус ведь как лед: чуть солнышко засветит – и все растает. И уже становится важно только то, что этот лед прикрывал. Мне совершенно не хочется и незачем тебя не любить. И ты вот говоришь: «Все ненавидят», так, по-моему, здесь самый простой физический закон работает: сила действия равна силе противодействия. Ты когда-нибудь оттягивала резинку для волос, надетую на запястье, а потом отпускала? Она шлепнет так же, как ты ее оттянула.

– Я не ненавижу их. Я просто очень устала.

– Так и они не ненавидят тебя. Просто не понимают, что какая ты с ними, это не вся ты.

– А ты, получается, понимаешь и видишь меня настоящую?

Сонечка продолжила, не заметив насмешки в Лелиных словах:

– Кто ж знает, настоящую я тебе вижу или нет. Я просто считаю, что ты вот такая, какая есть на данный момент. Если бы ты была другой, ты бы была другой. А если уж ты такая, то и точка. Вот стала бы ты презирать небо за его голубизну? Это ж просто миропорядок такой, поэтому лучше любить голубой, чем всю жизнь на ненависть убить. Вот так я мыслю. Я очень стараюсь любить людей такими, какими они передо мной предстают. А маска это или истинная сущность – не так важно. Я учусь любить и то и то, потому что это все части, из которых составляется человек.

Приехал автобус. Сонечка с улыбкой помахала Леле рукой и уехала.

10

Разговор с Сонечкой подействовал на Лелю как жаропонижающее на больного гриппом. Утром следующего дня она проснулась, полная каких-то оптимистичных и всепрощающих сил, даже не расстраиваясь из-за предстоящего разговора с директором. Вот же, думала она, вот же ответ! Такой простой и правильный: надо принять, а не злиться! И к людям быть терпимее, иначе шлепнет (тут она вспомнила Сонечкин пример с резинкой на запястье) с той же силой! Ей хотелось соскочить с постели, забежать утром в магазин, купить килограмм конфет и зайти в класс с улыбкой, сказав: «Что мы с вами в самом деле как злыдни какие-то живем! Давайте спустимся в столовую и чаю выпьем!» И она даже действительно попросила папу остановиться около супермаркета.

– Не припомню твою особенную склонность к сладкому, – сказал папа, поглядывая на кулек вафельных конфет.

– Я в школу, хочу отношения наладить.

– Да, я хотел переговорить с тобой по поводу школы… – Папа замолчал. Леля миролюбиво ждала. Сегодня весь мир казался ей светлым, радостным. И она была терпелива к людям как никогда в жизни. – Имеют ли место обиды или травля по отношению к тебе?

– Ну мы конфликтуем, конечно…

– По каким причинам?

– Разные-всякие.

– Уточню, из-за моей работы?

Леля растерялась. Она могла бы сказать, что ее подстегивают из-за дорогой машины, но ей вдруг показалась, что папа спрашивает о чем-то более серьезном.

– Нет, – помедлив, ответила она.

– И хорошо. Если нечто подобное начнется, сообщи мне.

Машина остановилась около школы. Леля попрощалась с отцом и вышла. Первые несколько сотен метров она шла бодро, полная уверенности, что сейчас непременно все хорошо и счастливо разрешится, она улыбнется ребятам – и они сразу же растают. И, быть может, даже Маша предложит ей дружить.

Но чем ближе Леля подходила к школьным ступеням, на которых уже издали увидела знакомые силуэты одноклассников, тем медленнее становился ее шаг и тем мрачнее казался день. Она вдруг четко поняла, что мир и жизнь не живут по сценариям мультиков и одна проникновенная речь не может припаять к минусу палку, чтобы получился плюс.

Вот сейчас она подойдет к одноклассникам, протянет конфеты… Да ребята рассмеются ей в лицо! И правильно сделают, размышляла Леля, что за детский сад в самом деле. Кулек конфет! Смехота! Позорище! А какое это будет унижение! Самое ужасное из всех существующих – когда осмеют искреннее намерение.

Но если не попробовать?.. Вдруг! Ведь может так случиться, что все получится. Может, они не посмеются? И ведь там среди них Сонечка. Уж она-то поможет, непременно встанет на ее сторону. А с другой стороны, почему она так полагается на Сонечку? Обмануть могут в любой момент… В любой! Вдруг у них с Машей какой-то план?..

И все-таки, несмотря на тревожные размышления, Леля остановилась рядом с одноклассниками и негромко поздоровалась. Все мигом уставились на нее: кто-то удивленно, кто-то с интересом, а Маша с такой страшной, совсем недетской злобой, что у Лели сердце ухнуло вниз от понимания, что ничего одним кульком конфет не изменишь. И только Сонечка приветливо улыбнулась, из лучистых больших светлых глаз ее лился свет одобрения, подбадривания.

Но Леля не решилась. Скомканно улыбнувшись, она расправила плечи и быстро прошла мимо одноклассников, чувствуя, как в сумке шуршат конфеты.

Еще хуже стало на уроке истории. Ее вызвали отвечать, а Леля с первого класса плохо запоминала даты, города и военные факты. Она считала, что достаточно знать что-то в общих чертах, а детали уже можно погуглить, если возникнет необходимость. Но учительница истории не была с ней согласна и долго мучила Лелю вопросами о последних Романовых и отстала, только когда уставшая Леля случайно сказала, что последний наследник Российского престола Алексей Николаевич болел редкой болезнью педофилией вместо гемофилии. Класс взорвался смехом, а учительница, с которой Леля еще в начале урока поспорила из-за своего внешнего вида, с нескрываемым удовольствием поставила ей два в журнал. На перемене каждый одноклассник считал своей задачей объяснить Леле как дуре, чем одно понятие отличается от другого. И в Леле закипели прежнее раздражение и желание отчужденности.

После последнего урока у кабинета ее поджидала Ксения Михайловна.

– Ну идем, Сергей Никитич ждет, – сказала она, обдав Лелю всеми запахами, которые можно почувствовать, пройдя летом после дождя около цветочной клумбы. На улице это обилие ароматов наполняет легкие свежестью, а в помещении хочется сунуть голову в воду, только бы перестать задыхаться от сладости аромата. – Ну зачем же ты так сразу на рожон!.. – добавила Ксения Михайловна с досадой. И было в этой досаде что-то не человеколюбивое, а трусоватое. Так может сокрушаться человек, который случайно угодил под раздачу из-за другого.

Пройдя мимо тихой старушки-секретаря, они постучали в ободранную и пошарпанную дверь бывшей бухгалтерии.

– Входите-входите! – послышался бодрый голос.

В ноздри ударил все тот же уютный запах дешевого растворимого кофе. Сергей Никитич что-то читал, облокотившись о стол. Леля села в кресло напротив, Ксения Михайловна встала позади.

– Сергей Никитич, – подала голос классная руководительница, – Оля Стрижова, как вы и сказали.

– Добрый вечер, Леля. Чудесный день! Птички замерзают на лету, и ничего не помешает нам побеседовать о…

– Птицы на юг улетели.

– Как это, а воробьи? А синички? Голуби, в конце концов!.. Так, Леля, на тебя жалуются. Тебе самой-то зачитали обвинение или ты не знаешь, за что задержана?

Леля вздохнула.

– Знаю.

– Конечно знает! – подала голос Ксения Михайловна. – Как она может не знать, что провинилась. Прекрасно знает!

Леле стало неприятно, что Ксения Михайловна стоит у нее за спиной. Говорить хотелось только с директором.

– Хорошо, Ксения Михайловна, хорошо. Я вас понял. Хотите чаю, кофе?

– Не откажусь, да.

– Попросите у Марьи Георгиевны, она вам вкуснейший кофе заварит. Вкуснейший!

И классная руководительница, опора учеников, стена, которая должна защищать своих подопечных от любых ударов, обрадованная тем, что сможет пересидеть у секретаря надвигающуюся неприятную сцену, поспешно вышла.

– Что, Леля, тяжело вливаться в коллектив? – спросил директор со вздохом.

– Непросто, конечно.

– А особенно непросто, когда обретаешь острые края и даже не пытаешься смягчиться, только режешь и режешь все, что рядом.

– Они, знаете, тоже…

– Все хороши, не спорю! Вот чему меня научила школа, так тому, что встать на сторону одного почти невозможно и даже неэтично. У детей много причин, и даже уважительных. Другой вопрос, что нам, взрослым, имеющим определенный жизненный опыт, эти причины кажутся пустяковыми. Да?

Леля промолчала. Она все еще не понимала, что директор за человек. Как с ним держаться? Вдруг только с виду радушие и гуманизм, а внутри… как осадит!

– Тоже выговор в личное дело запишете? – скучающе спросила Леля.

– А будет толк? Ну вот и я думаю, что нет. Если бы личное дело было как-то связано с твоим мозгом или там… с душой. Чтобы, например, пишешь в нем, а у тебя это отпечатывается внутри, тогда красота! Педагогика была бы не нужна!

– Да, Ксения Михайловна пришла бы в восторг.

Директор проигнорировал ее реплику. Видимо, обсуждать учителей с ним не стоит, он не опускается до этого.

– Я все-таки считаю, что надо пытаться к людям тянуться. Это, знаешь, как к звездам. Всю историю человечество смотрит на них, мечтает, тянется – и лучше становится. Не смотрел бы Коперник на небо, не было бы открытия. Тянуться – хорошая вещь.

Леля снова промолчала. После сегодняшней моральной неудачи она никак не могла пообещать, что наладит отношения с одноклассниками. Более того, она уже стала сомневаться, что ей этого хочется.

– Я как-то могу помочь? В выходные мы пойдем жарить сосиски. Это у нас частая практика. Согласись, смена обстановки всегда освежает отношения.

– Я не люблю походы, костры и сосиски, – сказала Леля скорее из вредности, чем правду. Именно в этот момент мерзкий шут, гаденько хихикая, схватился за нити и стал трясти ими.

– А вот тут я тебя переиграю! Воспользуюсь своим служебным положением и в субботу поставлю свой урок. Будем на литературе и русском в лесу стихи читать. Видишь, какое приятное отсутствие выбора.

На этом и разошлись.

11

В субботу у Лели не было никакой возможности избежать школы. Папа в выходные если и работал, то дома, поэтому, когда заспанная Леля в восьмом часу утра появилась в столовой, он с подозрением оглядел ее и уточнил, помнит ли она, что у нее шестидневная учебная неделя.

Леля могла бы сделать вид, что у нее болит голова и стоит отлежаться, но врать о таком страшно. Слишком мучительны приступы мигрени, чтобы лишний раз о них вспоминать, поэтому Леля, не придумав больше ничего уважительного, сказала:

– Ну можно ведь иногда и отдохнуть. Что будет, если я один раз не пойду.

Разговор был короткий – Андрей Петрович вызвал Леле такси.

– Скажите, а если мы поедем куда-то еще, это отразится в приложении того, кто вызвал? – спросила Леля водителя.

– Да.

– Ясно. Ладно уж тогда…

Такси остановилось у школьных ворот как раз в тот момент, когда Лелины одноклассники, шумя и веселясь во главе с директором, хотели выдвигаться в сторону хвойного леса, который в их маленьком городе был в десяти минутах ходьбы от школы.

– Вот и Леля Стрижова! Точность – вежливость школьника. Все, все в сборе?! – крикнул директор. – Выдвигаемся!

Одет Сергей Никитич был по-походному: спортивный костюм, поверх которого он накинул старую дубленку, и смешная красная шапка с черной помпушкой. Все ребята разбились по парам или группкам и с веселым шумом направились за директором. Леля заметила, что кто-то из мальчиков тащил шампуры, а кто-то даже гитару прихватил.

Леля шла позади всех одна и прислушивалась к себе. Странно и ново – быть таким вот стандартным, всем известным изгоем. В прежней школе они с Жоржем были главными весельчаками школы. Ни одна вечеринка не проходила без них, и именно они собирали вокруг себя огромную компанию. Ох это безумное, почти содомское веселье стало тогда райским спасением для Лели, которая была готова на все, лишь бы не идти домой и не вспоминать, что родители разводятся. Леля отдавала себе отчет в том, что ей не хватает этой популярности сейчас. Да, все друзья, которые так весело проводили с ней и Жоржем время, ни разу не позвонили ей после того, как она перешла в новую школу, но все-таки было так приятно заходить в класс и слышать, что тебя рады видеть. Холодная война в новой школе далась бы Леле еще сложнее, если бы она четко не осознавала, что сама стала причиной такого нерадушия. Радовало, что дело не в том, что она неинтересна одноклассникам, а в том, что она просто груба. Любой скажет, что лучше быть плохой, чем никакой.

Леля подняла голову к базальтовым тучам. Кажется, будто небо хочет чихнуть и никак не может. Поскорее бы пошел снег. Невыносимо это тихое безнадежное умирание.

Леле было скучно, и она пожалела, что не взяла наушники.

Выдохнув в небо пар изо рта, Леля перевела взгляд на одноклассников. Девочки сбились в стайку, как воробушки, и тихо, мелодично чирикали о своем. Леля поискала глазами Сонечку. Не нашла и расстроилась. Пожалуй, только с ней она и могла перекинуться словом или подойти, чтобы не было так одиноко.

Громко засмеялась Маша, откинув голову назад. Леля поморщилась. Какой раздражающий смех! Не тихий, а визгливый.

Подал голос Илья, что-то спросив у директора. Он шел рядом с ним всю дорогу. Стоило Леле оглядеть его: изогнутый орлиный нос, сжатые губы, – как накатило желание показать язык со всей злости. Она помнила, что он прикрыл ее, сказав, что она болеет в первые дни учебы, но раздражение от его ума и знаний, которые он постоянно демонстрирует, было сильнее.

Дошли до уютной полянки напротив застывающего пруда. Директор с мальчиками стал разводить костер, девочки вытаскивали из сумок сосиски, зефир и термосы с чаем. Леле стало неловко, что она пришла с пустыми руками, и тут же разозлилась на одноклассников, которые поставили ее в такое положение, что она чувствует себя нахлебницей: неужели нельзя было попросить скинуться!

– Ну что, – сказал директор громко, нанизывая сосиски на шампур, – раз у нас с вами русский и литература сегодня в обстановке самой поэтической, давайте я вас всех по правильным ударениям погоняю. Кто ответит правильно, тот подходит и забирает сосиску, а кто неправильно…

– …бросается в пруд! – пошутил Федя, высокий, как сосна, худющий мальчик.

– Нет, в пруд – это нехорошо. Мне все-таки желательно привести вас в школу в том же составе. Кто неправильно ответит, будет подвержен фонетическому огню: пока не даст верный ответ, еды не получит. Суровая школа жизни. Так, давайте! Кто первый?

Игра продвигалась быстро, сосиски не успевали поджариваться, и у костра образовалась небольшая очередь.

– А вот зачем нам эти ударения, Сергей Никитич? Зачем мне знать, что правильно вероисповЕдание, а? – сказал кто-то из мальчиков в этой кучке у костра.

– Как! А чтобы осекать себя каждый раз, когда хочется неграмотного соседа в лифте исправить, и чувствовать интеллектуальное превосходство. Вот захожу я сегодня в лифт. Слышу, двери на этаже открываются, люди выходят. Думаю, подожду. Придерживаю лифт, а до меня доносится: «Ехайте, ехайте!» Ну я сразу же себя мысленно треснул по рту, который хотел сказать: «Литературная норма предлагает другой вариант». Зато как приятно стало, что я знаю, какую форму правильно образовывать от слова «ехать» в повелительном наклонении. Так, кому сосиску?! Граждане голодающие, подходите!

Леле было неуютно, и она встала подальше ото всех, хотя живот урчал: она не поела дома. По полянке разносился аппетитный запах жареных сосисок. Все, занятые их поеданием, не обращали на Лелю никакого внимания, и она с тоской поглядывала на часы в телефоне, ожидая, когда закончится этот скучный пикник, на котором ей не рады, и она сможет зарыться в одеяло у себя в комнате и поспать.

Вдруг Леля встретилась взглядом с директором. Он задумчиво оглядел ребят, стоявших у костра, и ее, прижавшуюся к холодному стволу сосны. Она быстро отвела взгляд и тут же услышала, как Сергей Никитич громко говорит:

– Ну что, кто гитару притащил? Петь будем или нет!

– Будем! – отозвались все.

Полянка их, видимо, уже давно используется для пикников, потому что длинный, как одна сторона автобуса, срубленный ствол стал сиденьем для почти всего класса. Кто не поместился, встали напротив или сели на корточки. Леля, несмотря на красноречивые взгляды директора, к одноклассникам не подошла.

Федя, который и притащил гитару, уселся в середине, провел несколько раз по струнам, погрел ладони дыханием и заиграл. Ребята вразнобой подпевали. Леля смотрела на все это с грустью. Она и сама не могла бы себе объяснить, почему ей так хочется быть частью этого чистого веселья. Она имела независимый характер, не страдала из-за чужого неодобрения, могла быть одна, если ей не нравилась компания, но такой лишней и ненужной она еще никогда себя не чувствовала. Леля пыталась убедить себя, что нет ничего страшного в сложившейся ситуации, что это только закалит ее характер, но сердце, скучающее по искрящему веселью и поникшее от неутихающей тоски, рвалось к поющей под гитару компании.

– Так, слушайте, – сказал Федя, – у меня уже пальцы от холода к струнам примерзают. Кто еще умеет? Поиграйте, а! Сергей Никитич, может, вы?

– Да я уже забыл все аккорды. Последний раз в армии играл.

– Ребят, ну кто умеет еще? – спросила Маша громко, оглядывая всех. На Лелю она даже не посмотрела.

Зато Сергей Никитич с улыбкой вгляделся в Лелины глаза. Она вдруг вспомнила, что в ее личном деле есть упоминание о том, что она выступала на школьных праздниках с гитарой и даже получила за это благодарственную грамоту. Это было еще в седьмом классе. Ах, боже мой, подумала она, Сергей Никитич знает, что она умеет играть.

– Леля, – сказал директор громко, – может, ты нас выручишь? Так хорошо сидим!

Хитрый педагог! Если бы Леля сейчас сказала «нет», все мосты были бы окончательно сожжены. Она прислушалась к себе: готова ли к ненависти и неприязни, которые навсегда поселятся в глазах ее одноклассников? Может быть, год назад, погруженная в свою семейную беду, она и вынесла бы все неприятности разрушенных социальных отношений, но сейчас ей показалось, что хотя бы в школе она может попробовать обрести приют добра и дружбы. И, если так, почему бы не попробовать?

– Да, могу. Умею…

Леля подошла к ребятам и неловко остановилась. Они сидели плотно друг к другу на стволе, как попугаи.

– Садись, – встал Илья и указал на свое место.

– Спасибо…

Федя передал ей гитару.

– А что… что играть? – спросила Леля.

– А что умеешь?

– Я все аккорды знаю, поэтому могу любую песню, если ее аккорды есть в интернете, – Леля положила на колено телефон.

Все молчали. Леля расстроилась, что толку от ее порыва не будет. Какое унижение! Она загадала, что если через минуту никто не подаст голос, то она просто встанет и уйдет. А вот Сонечка бы наверняка поддержала, помогла.

– Давай «ДДТ», – предложил Илья. – Никто не против? – спросил он, оглядев всех.

Ребята покачали головами.

– Только я пою плохо, – сказала Леля. – Вы подпевайте, ладно?

Ответом ей было молчание. Собрав все силы в кулак, Леля стала играть.

– «Что такое осень – это небо», – начала она. Никто не подхватил. Леля ненавидела петь. Она знала, что у нее непоставленный голос, сосредоточившийся в связках, а не в груди, из-за чего иногда он кажется визгливым. Леля покраснела от необходимости петь дальше. Вдруг зазвучал звонкий громкий голос рядом. Это директор, с улыбкой похлопывая в такт, подхватил песню. Леля немного успокоилась: Сергей Никитич тоже пел плохо и совсем не попадал в ноты.

Вспорхнула птица где-то неподалеку.

Послышались тихие девчачьи голоса. Запел и мальчик, который сидел рядом с Лелей, она слышала его хрипотцу.

Когда закончилась песня, все ненадолго замолчали. Леля подняла глаза от грифа гитары и посмотрела сначала на директора, довольного своей выходкой, потом – на одноклассников.

– Какую еще песню сыграть? – спросила она с улыбкой.

– О, Федь, а у тебя конкурент появился, – сказала Аля, девочка с длинной косой, как у царевен в старых мультфильмах.

– Да пожалуйста, – беззлобно отозвался Федя, – с пятого класса вас гитарой этой развлекаю. Задолбался уже тренькать.

Все посмеялись.

Попели еще минут пятнадцать и стали собираться домой – подул пробирающий до костей ветер, и даже чай в термосе не спасал. Леля помогала собрать весь мусор в пакет, который держала Аля.

– Слушай, – спросила Леля, чувствуя, что сейчас ей уже ответят без злости, – а где Соня, не знаешь? Заболела?

– Сонечка? – отозвалась Аля. – А она на такие пикники никогда не ходит. Ей мать денег не дает, а просто так, не скидываясь, ей стыдно.

– Да? Надо же…

Распрощались все около первой же остановки, решив, что глупо возвращаться к школе. Леля хотела вызвать такси или позвонить папе, но Аля, перекинув косу на другое плечо, спросила у Лели, в какой стороне она живет. Оказалось, им по пути. Домой пошли вместе, не торопясь.

Каркали вороны над их головами и садились на голые ветки берез.

12

В понедельник встать в школу, на удивление, было легче, чем обычно. Леля не лежала до последнего в кровати, надеясь, что получится спрятаться от беспощадно надвигающегося учебного дня, а напротив, бодро подскочила и, пританцовывая, умылась.

– Доброе утро, тетя Таня, – сказала Леля, спустившись в столовую. Прямо посередине комнаты спал Филя, и тетя Таня, готовя завтрак, осторожно всякий раз через него переступала.

– Доброе, Лелечка, доброе, девочка моя! Папа твой уже убежал, так я хоть тебя покормлю.

Леля тыкнула в экран телефона и посмотрела на часы.

– В полвосьмого? Рано он сегодня.

– Да, – зачем-то шепотом сказала тетя Таня, – я из разговоров поняла только то, что на заводе ситуация какая-то сложная. Ты слышала, что производство хотят поближе к Москве переносить? А тут, говорят, только маленькую часть заказов оставят. Ой, что будет, что будет…

– Так завод же здесь – градообразующее предприятие.

– Ой, Лелька, не поймут люди! Что ни делай, как ни пытайся сохранить рабочие места, а все равно и сокращения будут, и зарплаты урежут. Ой, разозлятся заводчане, что будет!.. – покачала головой тетя Таня.

Леля вдруг с тревогой вспомнила, как папа спрашивал, нет ли у нее проблем в школе из-за его работы. Вот, наверное, где истоки этого вопроса…

В класс Леля зашла задумчивая, и когда Аля ее окликнула с первой парты, Леля вздрогнула.

– Что? – спросила она рассеянно.

– Привет, говорю.

– Да, привет, – Леля улыбнулась.

Пока она шла к своей любимой последней парте третьего ряда, с ней поздоровались еще четверо.

Маша, заметив Лелю, громко сказала:

– Думаешь, спела пару песенок и все? А я твою дрянную натуру все равно вижу!

Но Машины слова Лелю не волновали. Один человек из двадцати – это мелочь.

Во время обеденного перерыва, который Леля привыкла проводить в одиночестве, Аля помахала ей и предложила сесть с их компанией. Девочки были разными. У Али толстая длинная коса, у Леры строгое каре по мочки ушей и красный маникюр, у Кати – рыжие упругие кудри.

– Спасибо, что пригласили сесть с вами, – улыбнулась Леля.

Леля сделала глоток сладкого чая.

– Лель, – неуверенно начала Катя, теребя завиток волос.

– Да?

– Ты не подумай, что мы тебя со злым умыслом позвали, чтобы что-то выведать, совсем нет, но я просто волнуюсь, а ты можешь знать…

Леля забеспокоилась.

– Что?

– Хватит сопли жевать, Кать, – твердо сказала Лера, – надо смотреть страху в глаза. Лучше четко знать и быть ко всему готовыми.

– Да, – тихо согласилась Катя, наматывая кудрявую прядь на палец, – в общем, ты не знаешь случайно о том, что правительство хочет прикрыть завод? Я вчера слышала, что родители переживали из-за ипотеки. Мы как раз в квартиру побольше переехали, у меня комната своя появилась… Ты не знаешь чего?

Леля задумалась. То, что утром сказала ей тетя Таня, ведь просто слухи, домыслы. Стоит ли из-за них беспокоить девочек?

– Девочки, – помедлив начала Леля. Она говорила небыстро, боясь сболтнуть лишнего и неправильного, – папа мне ничего такого не говорил. И я думаю, что нет смысла назначать нового директора с целью увеличить показатели, чтобы потом просто прикрыть лавочку.

– Да, надеюсь, что так, – вздохнула Катя.

Леля видела, что легче ей от ее слов не стало и добавила:

– Ты знаешь, мой папа хороший и умный человек. Я думаю, что он в любом случае будет стараться все решить выгодным для всех путем.

– Да кого вы слушаете! – раздался звонкий насмешливый голос рядом. Это Маша, сидевшая за соседним столом, повернулась к ним. – Хороший человек, – передразнила она. – Да обычный он директор, которому наплевать на работников. Меньше всего его волнуют ваши семейные неурядицы. Если у него будет задача сократить, он сократит. Лишь бы самому места не лишиться. Мы живем в рыночных отношениях, девочки, всем наплевать на ипотеки ваших родителей и на то, что зарплаты хватает только на продукты. Смиритесь!

Катя совсем расстроилась. Леля не знала, что сказать. Розовых очков она была лишена и понимала, что папа не волшебник и не Робин Гуд. Он действительно мыслит показателями эффективности и действительно будет руководствоваться логикой и здравым смыслом, а не жалостью.

– Ну и зачем ты это сказала? – разозлилась Лера на Машу. – Смотри, ты Катю почти до слез довела.

– А это просто правда.

– А правду можно и при себе оставить, если тебя о ней не спрашивали.

– И что рыночные отношения, – негромко добавила Аля, – человечность же никто не отменял. Все понимают, что у нас город просто умрет без завода. И куда людям деться? Не могут так поступить с нами. И ведь Леля своего папу лучше знает. Если она говорит, что он хороший человек, значит, действительно постарается все по-доброму решить. Да, Лель?

Леля кивнула, чувствуя, что дала какое-то очень важное обещание, сдержать которое не в ее власти.

– Ну увидите, как все в итоге получится, – с особой злобой, которая приносила ей удовольствие, сказала Маша и отвернулась.

Она только напоказ была такой бодрой и веселой, на самом же деле, будучи по натуре смелой реалисткой, она понимала, что грядут трудные времена, и всю ночь промучилась, пытаясь просчитать, сколько она сумеет сэкономить, если не будет обедать в школе, и сколько заработает, если устроится бариста по выходным. Она набрала достаточно баллов на региональном этапе олимпиады, чтобы ехать на Всеросс. Теперь нужно было серьезно и много готовиться с репетитором. Но очевидно, если папу или маму сократят, им придется трудно, и родители, которые никогда не ценили высшее образование, считая его скорее привилегией, чем правом, с легкостью уберут из статьи расходов подготовку к олимпиаде.

Девочки стали говорить о домашнем задании, а Леля осталась сидеть задумчивая. Она хотела обо всем расспросить папу вечером, но в тот день он задерживался на работе допоздна, что еще больше встревожило Лелю. Не зная, куда деться от странных неспокойных чувств, Леля взяла Филю и отправилась с ним гулять по набережной.

Температура стояла плюсовая, но слякоть ощущалась холоднее, чем зимний мороз. Леля шла и натягивала на руки без перчаток рукава свитера. Филя медленно топал рядом, покачивая седой мордой и тяжело вздыхая.

Леля остановилась на секунду и глубоко вдохнула ноябрьский воздух. Когда же уже пойдет снег? Сколько можно, в конце концов!

Вдруг прямо под теплым светом фонаря Леля увидела женщину в черном пальто. Она, сгорбившись, держалась за фонарный столб. Первое, что с раздражением подумала Леля, – пьяница. А потом что-то, наверное, смелость, которую Леля обретала, когда рядом с ней был большой сенбернар Филя, заставило ее приглядеться. Женщина держала руку на выпуклом животе.

Людей на набережной не было, сложно было перекинуть все на плечи какого-нибудь сознательного взрослого, который мог бы помочь ей, поэтому Леля спросила издалека:

– С вами все в порядке?

Женщина вскинула голову и прищурилась, пытаясь разглядеть, кто к ней обращается.

– Все хорошо, спасибо, – ответила она со вздохом, – просто ребенок пинается и слабость накатила…

– Хотите, я помогу вам дойти до скамейки?

– О, это было бы… – Женщина покосилась на Филю, голова которого доходила миниатюрной Леле до талии.

– Он не кусается, если не требуется, – беспечно ответила Леля и, быстро подойдя к женщине, взяла ее под локоть.

Осторожно и медленно они направились к скамейке. Леля удивилась, с какой силой женщина опирается на ее руку, видимо, действительно тяжело идти.

– Ты очень милая, спасибо, – сказала она, со вздохом опускаясь на холодную мокрую скамейку.

– А как вы доберетесь домой?

– Я позвонила сыну, он встретит меня… Ты не беспокойся, я посижу тут. Он скоро придет. Мы живем неподалеку.

– Если хотите, я могу подождать с вами.

– Честно, хочу. Я боюсь отключиться. Ты не переживай, сын потом проводит тебя до дома.

Подозрительность, которую Леля приобрела от отца, не позволяла ей расслабиться. Возможно, эта женщина просто приманка для сердобольных личностей? Как щенок в машине приманка для детей. Леля садиться рядом не стала. Встала спиной к пруду, оперевшись на ограждение, и подозвала к себе Филю.

– Как тебя зовут? – спросила женщина.

– Леля.

– Это от какого имени сокращение?

– От Ольги, от какого еще.

– От Лены еще может быть, Алены… Кстати, меня Алена зовут. Алена Александровна.

Леля кивнула.

– Какой у тебя пес большой, – сказала женщина, с усталой улыбкой оглядывая Филю, – а глаза добрые… Он старенький?

– Да.

– Видно. У меня тоже собака была, спаниелька. Вроде бодренькая, а глаза все равно старость выдают. Прожитая жизнь в них все-таки отражается, даже собакам от этого никуда не деться. Можно? – Алена Александровна протянула руку к Филе и замерла, дожидаясь разрешения Лели.

– Можно. Он злится, только если кто-то опасность представляет: собака там или человек злой… А так добряк, поэтому чешите смелее… Вы подзовите, он подойдет.

Несколько минут они провели в тишине. Алена Александровна гладила Филю, который воспитанно принимал ласку, а Леля тихонечко скользила глазами по лицу женщины. И хоть свет от фонаря до скамейки доходил едва-едва, все-таки кое-что Леля разглядела. Женщине было за тридцать, из-под шапки выглядывали светлые волоски, а около правого уголка губ была тоненькая складочка, будто от улыбки.

Около них кто-то остановился:

– Мам, все в порядке?

Леле голос показался знакомым. Она подняла глаза и увидела запыхавшегося Илью. Это, ей подумалось, первый раз, когда она видит его взволнованным, а не сдержанным. Через секунду, получив от мамы заверения, что она в порядке благодаря этой милой девушке (взмах в сторону Лели), Илья перевел взгляд на нее.

– Привет, – сказал он растерянно.

– Привет, да.

Леля отступила подальше от фонаря, чтобы он не мог рассмотреть ее лицо без макияжа.

Они молчали, казалось, вечность.

– Спасибо за то, что помогла, не прошла мимо.

– А вы знакомы, получается? – спросил Алена Александровна.

– Она новенькая у нас.

– Да? Надо же, а я ее совсем другой представляла.

Леле стало обидно: она догадывалась, что именно Илья мог наговорить про нее в семье.

– Мам, можешь идти? – спохватился Илья. – Давай я помогу встать.

– Всего хорошего, – Леля направилась в сторону дома.

– Подожди, – сказала женщина, – как я тебя одну отпущу? Пойдем с нами, Илюша тебя потом проводит. Мы же живем рядом, вот наш дом! – И она показала на многоэтажку через дорогу.

Леля помотала головой:

– Да не нужно, я тоже живу недалеко. И я с Филей.

– И все-таки мне так будет спокойнее.

Леля хотела снова отказаться, но увидела, как Алена Александровна положила руку на живот и поджала губы, видимо, стараясь собраться с силами, чтобы дойти до дома, и решила не гнуть свою линию:

– Хорошо, давайте я возьму вас под другую руку.

Если добежать от набережной до многоэтажки через дорогу можно было за пять минут, то с мамой Ильи это заняло не меньше получаса. Она шла очень медленно, едва передвигая ногами из-за слабости, и часто просила остановиться, чтобы передохнуть. Когда они наконец дошли до подъезда, Илья зашел в дом, чтобы помочь маме попасть в квартиру, а Леля осталась стоять внизу, перепрыгивая с ноги на ногу от пробирающего до костей слякотного холодного ветра. Филя ткнулся ей носом в ногу, как бы спрашивая, сколько можно круги наматывать. Леля наклонилась к нему и почесала за ушком, когда краем глаза увидела, как двери подъезда открылись и вышел Илья.

– Можем идти, – так же спокойно, как и обычно, сказал он, а потом с интересом посмотрел на Филю: – Можно его погладить?

– Можно.

Илья присел на корточки, задев локтем колени Лели, отчего она смутилась, и с улыбкой потрепал собаку по макушке.

До Лелиного дома шли молча. Леля, пряча ненакрашенное лицо, смотрела в основном под ноги, а Илья, непонятно почему, – в небо. Пока добрались, молчание вымотало ее больше, чем долгая и веселая вечеринка. Илья повернулся к Леле и внимательно вгляделся в ее лицо. Леле захотелось съежиться: без косметики она чувствовала себя слишком уязвимой.

– Я тебя сначала не узнал на набережной, – сказал он, – какая-то ты другая.

– Какая?

Илья пожал плечами и снова отвернулся.

– Спасибо, что проводил. Видишь, я не всегда грублю.

Илья кивнул, думая о своем. Леля постояла немного рядом с ним и, дав знак Филе, направилась к дому. У двери ей захотелось обернуться и еще раз оглядеть Илью, чтобы убедиться, что он не мираж и не призрак, что вот такой, каким она узнала его сегодня, он настоящий, но она не стала, боясь, что он заметит ее порыв.

13

Утром Леля проснулась, чувствуя в себе решимость поговорить с отцом о ситуации на заводе, но, когда она вышла из комнаты, Андрей Петрович уже накидывал пальто в прихожей.

– Опять так рано?.. – расстроилась Леля.

– Работа, – коротко ответил папа.

– А если я завтракать не буду, ты меня подкинешь?

Андрей Петрович бросил взгляд на часы и кивнул:

– Быстрее.

В прихожей появилась тетя Таня в переднике.

– Как это завтракать не будешь! Для кого я готовлю, дорогие мои? Андрей? Леля!

Андрей Петрович раздраженно вздохнул и вышел из дома.

– Ну вот, – расстроилась тетя Таня.

– Извините нас, – стараясь скрыть раздражение из-за лишней суеты тети Тани, сказала Леля, всовывая ноги в ботинки.

В машине папа долго говорил по телефону со своим замом, поэтому Леля не могла ни о чем спросить, хотя уже из того, что слышала, кое-что начинала понимать. До школы они доехали быстрее, чем разговор закончился, и Леля, не решаясь отвлекать заведенного и уставшего уже с утра папу, вышла из машины.

На ступеньках, как и всегда, она заметила одноклассников. Леля помахала Але, а та в ответ – нет. Наверное, не увидела. Чем ближе Леля подходила к ребятам, тем отчетливее видела цепкие, колючие взгляды не только своих одноклассников, но и некоторых других школьников, с которыми никогда не была знакома.

В кармане брякнул телефон. Леля достала его и опустила глаза в экран. Мама что-то написала. Леля как раз хотела прочитать, когда кто-то так мотнул ее ладонь, что телефон с громким треском приземлился прямо на асфальт экраном вниз.

Леля подняла голову в изумлении. Перед ней стояла Лера. Четкий и острый срез ее каре трепал ветер. Лера смотрела с такой искренней злобой, что даже не верилось, что такая может уместиться внутри шестнадцатилетней девочки. За ней стояла Маша. А еще чуть дальше заплаканная Катя была окружена другими ребятами. Леля не увидела среди них Илью, хотя не могла себе объяснить, зачем искала его.

– Катиного отца и еще десять человек вчера сократили, – сказала Лера. – Где им теперь тут работу искать? До того как твоего отца назначили, у нас все было – она сделала шаг вперед, наступив на телефон грязным мокрым ботинком, – нормально. А он все разваливает.

– Завод государственный, – сказала Леля, – папа только выполняет свою работу.

– До него все было хорошо.

– Это жизнь, так бывает. Никто не обязан с нежностью относиться к чувствам работников. Каждый должен уметь сам о себе позаботиться.

Лера хохотнула:

– Ну ты и тварь! А какие речи на обеде задвигала: «Папа добрый и хороший, он сделает выгодно для всех».

И вдруг она плюнула Леле прямо в лицо и ушла, а за ней Маша, которая ничего не сказала только потому, что Лера сумела выразить все ее чувства. Опешившая сначала от неожиданности, а потом от бурлящей злобы, которая сковала все движения, Леля наблюдала за тем, как одноклассники заходят в школу, молчаливо поддерживая Леру.

Трясясь от ненависти и унижения, Леля присела, чтобы поднять телефон. Экран, как лед на луже, треснул даже под защитным стеклом. Но, удивительно, телефон все еще работал. Хотя, наверное, отметила Леля, будет теперь тормозить. Папе она ничего не расскажет, решила Леля. Почему-то было стыдно.

Щеке стало щекотно, будто по ней капелька покатилась. Леля вспомнила, что Лера в нее плюнула. Наверное, слюна… Леля поспешно полезла в сумку, ища салфетки.

– Держи, – услышала она тихий голос.

Сонечка стояла около нее и протягивала детский тканевый носовой платок, на нем были вышиты птички с большими добрыми глазами, похожими на Сонечкины.

– Ты видела? – спросила Леля, поспешно стирая со щеки слюну.

– Только конец. Как раз в школьные ворота вошла. Из-за чего они так? Мне рассказывали, что после похода в лес у вас все наладилось.

Леля молчала. Ей стало страшно рассказывать: вдруг Сонечка тоже отвернется от нее и войдет в школу, не сказав ни слова. И платок заберет.

– На заводе сокращения, Катин отец работу потерял, – все-таки сказала Леля.

– Бедный, – вздохнула Сонечка. – У нас тут сложно найти работу, на которой платили бы нормально. Если хочешь, пойдем ко мне? У меня дома, конечно, не очень красиво, но чай мы с мамой любим пить хороший. Хочешь?

Леля кивнула, не имея сил говорить. Появиться в школе она сейчас не может. Дрожь не проходила.

До Сонечкиного дома добрались быстро: как раз пришел нужный автобус. Квартирка была маленькая, однокомнатная, со старым ремонтом. Где-то около пола были порваны обои («Это кошечка наша все ободрала», – смутившись, объяснила Сонечка), вся мебель потерлась, в ванной откололась плитка в некоторых местах, а на кухне с трудом могли поместиться двое: второй сидел почти в проходе.

– Ты какой чай любишь? – спросила Сонечка.

– Любой, хотя лучше черный.

– Очень вкусный черный, тут бергамот, базилик, мята, мелисса. Мы сушили травы летом.

Сонечка старательно промыла кружку для Лели, расстраиваясь, что чайный налет никак не оттирается. Ей было мучительно стыдно за такую плохонькую квартиру и бедную обстановку. Но почему хотя бы кружки не могут быть хорошие, чистые!

– Извини, тут от чая налет… Но я хорошо ее помыла, это не грязь, – сказала Сонечка тихо, наливая Леле в кружку кипяток.

– Спасибо.

– Бери вафельки. Они очень вкусные.

– Ты не боишься уроки прогулять?

– Первый английский, ничего страшного. А вот на второй, литературу, придется идти. Сергей Никитич прогулы на тормозах не спускает.

– Я не понимаю, почему они винят меня. Я ни в чем не виновата, – сказала Леля, закрыв лицо ладонями.

Сонечка вздохнула.

– Эта злость не от счастливой жизни. Как-то я хотела купить себе новый свитер, – помедлив, сказала она, – пошла в магазин, а они там столько стоят… Ух! Я вышла злая и расстроенная. Мне казалось, что все так нечестно, несправедливо. Почему кто-то может купить пять таких, а я ни одного. Зашла в продуктовый за шоколадкой, а когда вышла на улицу и откусила от нее дольку, мне нагрубил очень плохо одетый мужчина. Наверное, бомж, потому что он не мог купить эту шоколадку и очень злился, но не на меня, я это поняла. Это была такая большая обида за себя…

Леля убрала ладони с лица и посмотрела на Сонечку.

– Они чего-то хотят от меня, – сказала она, – а я не могу ничего сделать. Ну вот скажи, разве я могу повлиять в этой ситуации хоть на что-то? Или помочь? Что мне, отца умолять не увольнять людей? Смешно. В самом деле смешно. Ведь то, что происходит сейчас на заводе, это все давно решено где-то высоко над нашими головами.

– Да, – согласилась Сонечка, – ребятам и их родителям просто очень больно и страшно. Мы нашли нашу кошку со сломанной лапкой. Она так остервенело кусала нас, пока мы несли ее к ветеринару…

– И что, терпеть, когда мне в лицо плюют? Я не могу… Меня такая злость берет!

Сонечка помолчала. Леля отпила чаю. Зашумел холодильник. В квартире что-то щелкнуло.

– Я тебе кое-что скажу, – начала Сонечка, – но ты, пожалуйста, не смейся. Я много обо всем думала и кое к чему пришла. Моя бабушка, она уже умерла, но раньше постоянно таскала меня в церковь. Бабушка очень верила. И Библию мне читала. Я помню, меня так возмущало, что нужно подставить вторую щеку и любить ближнего. Я никак не могла понять, как мне любить папу, если мы с ним постоянно сталкиваемся в магазине, а он делает вид, что не знает меня, и уходит к другой жене и детям. Или как любить маму, когда она только злится на меня, что бы я ни сказала, и непонятно почему, за что… Наверное, за то, что я родилась. Я много думала. Все сопротивлялась. А потом вывела для себя мысль, которая меня очень греет и, не знаю, придает смысл жизни, что ли… Я сама не очень религиозная, но я все-таки верю в добро и любовь. И добро, оно всегда из любви идет. Такой, знаешь, большой человеческой любви к живому. А щеку вторую надо подставить, потому что, когда не отвечаешь ударом на удар, ты прерываешь круг зла. Цепочка обрывается, и зло дальше не идет. Ты не передаешь его другим. И вот это любовь. И вот это доброта. Я не знаю, понятно ли говорю… Понимаешь, для меня-то эта мысль ясная, я ее со всех сторон уже обдумала. Может, она мне притерлась и я уже чего-то в ней не вижу. Но я так живу – я обрываю зло. Не уничтожаю (это все-таки бесполезно), а именно не даю продолжения. – Пока Сонечка говорила, сквозь тучи просочился тоненький луч солнца и осветил ее правую щеку. – Как тебе чай? Правда, вкусный?

– Да, – сказала Леля, раздумывая над Сонечкиными словами.

Пребывая в размышлениях, она бесцельно обводила взглядом кухню. На подоконнике, заваленном пакетами гречки и упаковками макарон, стояла микроволновка, а на ней Леля увидела все ту же толстую старую книгу, которую когда-то случайно выбила из Сонечкиных рук, – «Братья Карамазовы». Леля не любила Достоевского. Она не осилила даже «Преступление и наказание», а оно было, кажется, раза в два меньше этой книги. Как у Сонечки хватает терпения?

Вдруг краем глаза Леля увидела, как подоконник около микроволновки пошевелился.

– Это наша кошка, – сказала Сонечка, заметив, как Леля испугалась. – Она иногда сливается с поверхностью – белая такая. Я вчера ее мыла, шерстка очень мягкая, погладь.

Леля протянула руку над макушкой кошки. На нее смотрели два больших светло-голубых глаза, как у Сонечки.

В дверной звонок несколько раз резко позвонили. Затем кто-то забарабанил по двери кулаком. Кошка, до этого ласковая и спокойная, сжалась, зашипела и убежала.

Сонечка виновато посмотрела на Лелю.

– Это мама, кажется. Ты… ты посиди здесь, хорошо? Она спать, наверное, сразу уйдет. С ночной смены пришла…

Леля кивнула.

Сонечка убежала открывать.

– Почему не в школе? – послышался резкий голос.

– Я… я пойду скоро, просто ко второму.

Какое-то время в коридоре слышно было только, как Сонина мама снимает куртку и обувь.

– Чьи ботинки?

– У меня одноклассница в гостях.

– А будто мужские.

Сонечка промолчала.

– Смотри у меня, Сонька, – услышала Леля, – смотри у меня!.. Если узнаю чего, мало не покажется!..

– Здравствуйте! – не сдержавшись, громко сказала Леля.

Сонина мама медленно зашла на кухню. Это была стройная и даже красивая женщина со стареющим, утекающим вниз лицом и уставшими красными глазами. Она родилась и выросла здесь, в этом городе. Звезд с неба никогда не хватала и бывала в молодости чрезмерно легкомысленна, из-за чего Сонечка и появилась на свет. И пусть ребенок никак не помешал девушке учиться и стремиться к хорошему будущему (потому что ни того ни другого она и не делала), но все же вынудил пойти работать и забыть про веселье. Сонечкина мама искренне считала, что дочь отняла у нее молодость, и злилась, как ребенок, у которого отобрали конфету, отдали другому и заставили наблюдать, как этот другой ее ест.

От нее пахло дешевыми сигаретами.

– Здрасте-здрасте, – сказала она, оглядывая Лелю с ног до головы. Зубы у Сонечкиной матери были желтые, с налетом. Заметив, что девочки съели почти все вафли из вазочки, она недовольно поджала губы.

Леля подумывала уйти, но не хотела обижать Сонечку, которая бы, конечно, поняла, как Леле неприятна ее мать.

– Сонька, я спать лягу. Задолбалась за смену. Домой до вечера не приходи, ты топаешь, как корова. Спать мешаешь, – и она ушла в комнату.

Леля услышала вдруг жалобное мяуканье и ругательство:

– Да не путайся ты под ногами! Иди отсюда! Сонька, забери свою скотину. Я ее выкину на улицу, дождешься!

Сонечка быстро выбежала из кухни и вернулась с перепуганной кошкой. Осторожно посадив ее на подоконник и нежно погладив, Сонечка тихо попросила Лелю одеваться.

– Ты извини, у мамы правда слух чуткий. А она всю ночь в магазине работала. Извини, что так…

Леля улыбнулась ей со всей добротой, на какую была способна. Они быстро оделись и вышли из квартиры.

На улице Леля с удовольствием вдохнула свежий ноябрьский холодный воздух.

14

Ночью Леля плохо спала: примеряла на себя Сонечкину философию. Она чувствовала, что в этой мысли о прерывании круга зла было что-то благородное и большое, хорошее. И ей даже хотелось последовать за таким миропониманием. Но молча терпеть, когда тебе плюют в лицо…

Леля перевернулась на другой бок. В ней снова зашевелилась, забегала злость. Ах, как бы ей хотелось отплатить Лере за это унижение! Но стоит быть выше, стоит понять… В семьях ребят действительно беда, страх. И все-таки как это мерзко, как это ужасно, когда тебе плюют в лицо!

Хотя вот у них в семьях беда, а у Сонечки, что же, не беда? Да ведь невозможно жить в такой ненависти! Но Сонечка не плюет людям в лицо.

И все-таки утром невыспавшаяся Леля дала себе обещание, что постарается уничтожать зло, а не множить его. За завтраком уставший папа спросил ее, что случилось с ее новым, недавно купленным телефоном:

– Создается ощущение меткого попадания пули, – сказал он.

Леля соврала, что уронила. Зачем она прикрыла Леру, Леля и сама едва понимала. Отчасти потому, что знала: папа это так не оставит и у Леры будут большие проблемы; отчасти потому, что пообещала себе утром быть добрее, понимать и любить каждое живое существо.

И Леля действительно пыталась. Она не злилась, когда обнаружила, что одноклассники закрыли дверь в кабинет и не пускали до тех пор, пока не пришел учитель. Ее терпение выдержало и многочисленные свернутые и обслюнявленные шарики бумаги, которые в нее запускали. Машины язвительные выпады она уже давно не замечала.

Но чем больше обид переносила Леля, тем быстрее билось ее сердце от злости: «Я тоже человек, как они так со мной могут!» И все меньше с каждой минутой ей хотелось прерывать круг зла. Что ей мешает пойти к Сергею Никитичу и рассказать о плевке в лицо, об издевательствах? И папе про телефон всю правду выдать. Может, отец даже в суд подаст… Вот тогда начнется веселье! Тогда они все получат по заслугам!

Последним был урок литературы. Когда директор вошел в класс, то сразу почувствовал: что-то не в порядке. Долгий опыт работы в школе выработал в нем нюх на конфликты детей. Он внимательно оглядел класс. На первый взгляд все по-прежнему: девочки беседуют у окон, кто-то в телефоне сидит, мальчики о чем-то негромко переговариваются, Катя моет доску. И все-таки что-то переменилось, и переменилось не к лучшему.

Тогда директор посмотрел на Лелю. Пару дней он с удовольствием замечал несколько раз, что она уже не одна ходит по школьным коридорам, отгораживаясь ото всех надменной улыбкой, а с одноклассницами. А теперь снова заслонила лицо сумкой и скукожилась на задней парте.

Сергей Никитич слышал о сокращениях. Родители некоторых старшеклассников даже спрашивали у него, можно ли их детей перевести на бесплатное школьное питание, как учеников начальной школы.

Но неужели ребята все-таки связали Лелю с происходящим? Не разграничили работу ее отца и ее? Как же быть?

Сергей Никитич был задумчив весь урок и, поняв, что не может дискутировать с ребятами, попросил их написать эссе о прочитанном рассказе. А сам сел за учительский стол, за которым почти никогда не сидел, он всегда ходил по классу, и стал думать, как исправить ситуацию.

Задумчиво сидела и Леля. Она почти ничего не написала, потому что редкое в ноябре солнце залило класс и упало на светлые волосы Ильи. Леля смотрела на него: он сосредоточенно писал в тетрадке. Леля могла поклясться, что Илья обязательно использовал сложные слова вроде «эксзистенциональный», «индифферентный», «антиномия», и эти мысли вызвали в ней одновременно и раздражение, которое возникает всякий раз, когда кто-то кичится своей образованностью, и тепло внутри. Но вот Илья отложил ручку и улыбнулся, слушая своего соседа по парте. Рука его, увитая венами, которые было видно из-под закатанных рукавов рубашки, лежала на парте, а пальцы крутили карандаш. Леле очень нравилось на него смотреть, но от этого становилась не слаще, а тоскливее, потому что надежды не было. Да, Илья не участвует в травле, устроенной ее одноклассниками, но он и не защищает ее. Он одинаково равнодушен к обеим сторонам.

Звонок неожиданно оглушил Лелю. Она подождала, когда все выйдут из класса и под внимательным взглядом директора, который заметил ее попытки задержаться, быстро направилась к раздевалке.

Ей до боли хотелось показать всем, что ей наплевать на презрение и ненависть одноклассников, показать, насколько она выше их, этих слабых букашек. И вдруг по счастливой случайности у раздевалки одиннадцатого класса Леля увидела Надю. Они мало общались, но всегда приветливо кивали друг другу в школьном коридоре.

– Привет-привет, красотка, – улыбнулась Надя, приобнимая Лелю. А Леле стало так радостно, что ее одноклассники видят, что она не изгой, у нее есть друзья. – Как дела?

– Надя, а можно снова с тобой и твоими друзьями встретиться?

– Без проблем, сегодня собраться хотим. Ты хорошо в прошлый раз вписалась. Только выпивку захвати с собой, какую любишь, потому что мы хотим пить водку. Подустали чутка от учебы.

– Хорошо. Я тоже, знаешь, задолбалась…

– Я слышала, – сочувственно улыбнулась Надя. – Папа говорит, что сейчас митинги устраивать никто не будет, кишка тонка, но вот подгадить твоему отцу через тебя могут. Так, ладно, я побежала. Время и место я тебе напишу. Если забуду, ты мне сама черкни, напомни. Увидимся, Лель!

15

Квартира Надиного парня Саши была в красивом старом доме – в таких потолки три метра и паркет-елочка.

На этаже Леля не услышала никаких звуков вечеринки и даже подумала, что ошиблась адресом. Но все же позвонила в дверь. Открыл сам Саша, высокий худощавый парень, и сразу на лестничную клетку вырвались музыка и смех.

– Леля, да? Правильно помню? Заходи-заходи! Надя здесь.

Квартира Саше досталась от дедушки с бабушкой. Как только ему исполнилось восемнадцать, он съехал от родителей. Как Леля поняла, Саша уже окончил школу, но в институт решил не поступать – хотел отдохнуть. Нет, он, конечно, поступил для вида, как сам сказал, в местный университет, чтобы в армию не забрали, но на пары не ходил. Когда Леля спросила его, как он собирается закрывать сессию, Саша засмеялся и потер указательный и средний пальцы о большой.

– Надя там, в кресле, – сказал Саша. – Пей и ешь что найдешь. У нас тут все нормальные, так что не бойся, ничего не подсыплют. Народ! Народ! Это Леля. Кто не знает, знакомьтесь.

– Ее папа – новый директор завода, – добавила Надя из своего угла.

Когда Леля подошла к ней, Надя подвинулась в кресле, и Леля устроилась рядом. Запах Надиных духов перемешался с запахом алкоголя.

– Что ты будешь пить? – спросила она, стараясь перекричать музыку, которую кто-то вдруг сделал громче.

– Давай то же, что и ты.

Надя кивнула и огляделась, потом подозвала к себе симпатичного парня в очках.

– Славочка, принеси Леле водку с яблочным соком, пожалуйста.

– А сами?

– А мы сидим. Ну, пожалуйста, будь другом.

Слава чуть-чуть поупрямился, потом кивнул, ненадолго исчез и вернулся с большим стаканчиком – в таких обычно делают кофе навынос.

– Чтобы надолго хватило, – сказал он, протягивая стаканчик Леле.

Леля улыбнулась и горячо поблагодарила его.

– Слава милый, – на ухо Леле прошептала Надя, – девушки у него нет. Может, понравится. Он, конечно, иногда душнит, но вообще классный парень. У его папы сеть автомоек.

Леля покачала головой.

– А что, у тебя кто-то есть, что ли? – спросила Надя.

– Нет, но мне сейчас не до любви.

– Надо, наоборот, отвлечься, солнце! Как говорят… А! Не везет в смерти, повезет в любви. А учитывая то, что общественность тебя уже мысленно четвертовала, мне даже интересно, какого принца в качестве компенсации тебе пошлет жизнь.

Леля, выпив уже больше половины стакана, весело засмеялась.

– О чем болтаете, девочки? – к ним подошла миниатюрная брюнетка со светлыми большими глазами. Она чем-то напомнила Леле Сонечку.

– Расхваливаю Леле Славика. Знакомьтесь, кстати. Леля, Варя. Варя, Леля.

Они приветливо кивнули друг другу.

– Славик не очень, – сказала Варя. – Ты забыла, как он в прошлом году бросил Ксюшу по телефону в ее день рождения?

– Ой, точно! – засмеялась Надя. – Да, Лель, Славик – козел. Забудь! Ну ничего, мы тебе сейчас быстренько кого-нибудь подберем. А ты вообще встречалась с парнем когда-нибудь?

– Прямо чтобы серьезно встречаться, нет, – ответила Леля запросто, допивая напиток. – Ну так, знаешь, в компании друзей из старой школы были симпатичные парни. Так что опыт есть.

– В чем именно? – с искренним любопытством спросила Надя, и ее лисий прищур стал еще очевиднее.

Леля хотела ответить, но Саша предложил всем выйти на улицу и играть там в фанты, но так, чтобы обязательно были задействованы прохожие. Все пришли в восторг от идеи и охотно начали складывать в сумку, которую держал Саша, одну свою вещь для игры. Задания решили придумывать все вместе, а не писать заранее.

Гости быстро оделись и вышли на улицу. Первая вещь, которую достал Саша из сумки, была чья-то банковская карта.

– Ой, моя, моя! – засмеялась Варя.

– Что делать этому фанту? – спросил Саша.

Все задумались.

– Пусть подойдет к паре и сделает вид, что она обманутая любовница, – сказала Надя.

Все засмеялись. Варя смутилась, но ей дали выпить еще водки с соком.

Стали высматривать подходящую пару. Минут десять по улице шли только женщины или мужчины поодиночке. Игроки успели заскучать. Наконец появилась пара, явно студенты. Они держались за руки.

Варя побежала к ним.

– Как ты мог! – донесся издалека ее голос с драматичными нотками. – Я думала, я у тебя единственная!

Молодой человек ничего не понимал и пытался увести свою погрустневшую девушку побыстрее. Вдруг она вырвала руку, несильно толкнула парня и убежала. Он побежал следом, что-то объясняя.

Покрасневшая от волнения Варя вернулась к смеющимся друзьям. Восхищенные устроенным, они стали придумывать все более каверзные задания. Наде нужно было поцеловать первого, кто выйдет из-за угла. Леля посмотрела удивленно на Сашу, не будет ли он против, но ему было весело и никакой ревности он не ощущал.

Все стали ждать. Время близилось к восьми, и прохожих было мало. Вдруг из-за угла выбежал толстый уличный кот. Все заулюлюкали.

– Да вы прикалываетесь, что ли! Я не буду целовать его, у него же могут быть глисты и блохи! – возмущалась Надя.

Но все были непреклонны. Поняв, что спорить бесполезно, а спасовать и проиграть ей гордость не позволяла, Надя упрямо подняла голову, поманила к себе кота и, скривившись, чмокнула его в мордочку, а потом убежала в квартиру полоскать рот.

Когда дошла очередь до Лели, она уже вернулась и сказала:

– А Лелю в школе третируют. Предлагаю помочь ей выместить зло.

– Давайте дадим ей задание облить чем-нибудь мерзким школьную обувь всех, кто ее обижает!

– А в здание ты как попадешь?

Предлагали разные варианты мести, но все они были невыполнимые. Наконец Саша сказал:

– Может, ей краской на дверях школы что-нибудь написать? Камер там нет. А баллончик я дам, у меня в квартире валяется.

Все согласились, что это неплохой способ выместить злость, и направились к зданию школы. Холодный ноябрьский воздух за час игры на улице уже немного отрезвил Лелю, и всю дорогу она раздумывала, стоит ли пользоваться случаем и мстить, пусть и таким косвенным способом. Ей вспомнился этот унизительный плевок, сломанный телефон, насмешки. Злость вспыхнула в Леле, как лампочка, и, оказавшись перед школьными дверями, она решительно взяла у Саши баллончик.

– Что писать? Есть идеи? – спросила Леля.

– Пиши, что все козлы, – предложил кто-то.

Леля не стала привередничать, встряхнула баллончик и уже хотела начать распылять краску, когда вдруг случайно посмотрела на Варю, чьи большие светлые глаза еще в начале вечеринки напомнили ей Сонечку. Леля представила, как она придет утром в школу в своей детской старой шапочке и увидит эту отвратительную надпись. Разве Сонечка этого заслуживает? И разве она не расстроится до глубины души? Леля вспомнила Сонечкину мать и ее злой взгляд. Меньше всего Леле хотелось сталкивать Сонечку в школе, которую та так любит, с той же самой злобой, какую она терпела дома.

Леля покачала головой и надела на баллончик колпачок. То ли от того, что игра уже всем наскучила, то ли от холода, никто особенно не возмущался, принуждать Лелю к выполнению условий не стали. Всех удовлетворило, что она признала себя проигравшей.

16

На следующее утро Сергей Никитич собрал всех старшеклассников вместо урока литературы в актовом зале.

– В этом году мы будем делать новогоднее представление для всей школы, – с энтузиазмом объявил он. – Поставим хорошую пьесу, Шварца «Обыкновенное чудо»! И я возлагаю эту ответственность на ваши дружные плечи! Кто-то будет отвечать за декорации, кто-то – за музыку, ну а кто-то играть в спектакле…

Ребята загудели.

– А это обязательно?

– Для всех без исключения.

– Раньше же только дискотека была!

– Я решил, что это станет славной традицией.

– Ну, Сергей Никитич, ну, может, славная традиция со следующего года вступит в силу?

Леля, у которой с утра болела голова после алкогольного вечера, не находила в себе сил даже на дыхание, а уж на такую самодеятельность тем более. К тому же одноклассники… Она и так старалась уходить домой побыстрее, а тут проводить с ними еще и внеурочное время! В этой ненависти, непринятии, открытой злобе… Леля начала потихоньку пересаживаться с кресла на кресло, приближаясь к выходу.

Кто-то задал вопрос:

– А кто будет играть в пьесе?

– Я придумал прекрасный способ распределения ролей. Поскольку у нас ярких театральных талантов нет, я все роли написал на бумажках и положил в эти шляпы. В правой мужские роли, в левой – женские. Каждый подходит и вытягивает. Кто точно знает, что будет заниматься декорациями и музыкой, просто оставайтесь на местах. Но предупреждаю, вам тоже придется потрудиться. Давайте-давайте, каждый подходит! Федя, ты первый!

Леля страдальчески зажмурилась – и тут фанты какие-то начинаются.

Она заторопилась. Выход был уже совсем близко. В этой суматохе ее как раз не заметят. Леля ускорилась, но налетела на небольшую колонну, на которой стоял бюст какого-то важного исторического деятеля. Он покачнулся – бам! Звук удара разнесся по всему залу. Леля чертыхнулась и нехотя повернулась к сцене, на которой стоял директор и две группки ребят: мальчиков и девочек, которые уже вытянули свои роли.

Директор тут же впился в Лелю взглядом и засунул руку в шляпу справа.

– Так, а для Лели Стрижовой, – он прочитал то, что было написано на вытянутой им бумажке, – у нас осталась роль принцессы.

Причины, следствия и чудесные случайности

1

Леля подкараулила директора около кабинета. Школа уже опустела. Сергей Никитич шел по темному коридору, возвращаясь с педсовета.

– А, Леля Стрижова, ты ко мне? – бодро спросил он издалека.

Леля кивнула.

– Мне очень нужно с вами поговорить.

– Ну если очень нужно, – он поравнялся с ней, – то не сдерживайся.

Сергей Никитич открыл дверь кабинета и пропустил Лелю вперед. Несмотря на то что директор оставил окно открытым и в кабинете было холодно, запах растворимого кофе тут же ударил в нос.

Дрожа, Леля опустилась на стул, на котором до нее сидел ноябрь.

– Сергей Никитич, – начала она.

– Да-да?

– Я не могу и даже не хочу играть в театре.

– Что, совсем?

– Я не актриса. Это у моей мамы хорошо получается, а я в папу. Я неартистичная. А вы мне еще к тому же главную роль…

– Ну, предположим, главную роль не я, а шляпа тебе дала. А с чего ты взяла, что неартистичная? Кажется, в театре ты не играла или просто в личном деле не записано?

– Не играла. Но я себя знаю. Я не умею танцевать и играть на сцене. Просто не мое. Если вы посмотрите на мою маму, вы поймете, что мне и пытаться не стоит…

– Ну послушай, при всем уважении к твоей маме сейчас мы говорим не о ней. И не о твоем отце, на которого, как ты говоришь, ты похожа. Мы говорим о тебе. А быть один в один как другой человек ты, согласись, не можешь. Набор генов – гарант уникальности, знаешь ли.

– Неужели просто моего нежелания недостаточно? Почему я должна что-то объяснять, ведь это добровольно…

– Добровольно-принудительно, давай не будем забывать эту гуманную форму авторитарного воспитания…

– В конце концов, – у Лели заканчивались аргументы, – вы же сами и пожалеете, что взяли меня. Я вам запорю весь спектакль своей игрой. И еще не буду относиться к репетициям серьезно, стану прогуливать! Лучше по-хорошему назначьте другую девочку. Уверена, Маша удавится или удавит кого-нибудь за роль принцессы.

Директор помолчал.

– А ты пьесу читала? – спросил он наконец.

– Ну, конечно нет!

Сергей Никитич оглядел кабинет со вздохом, будто вспоминая, где лежит то, что ему нужно, порылся в ящиках своего стола и достал какую-то потрепанную тонкую, как тетрадь, книжечку. Затем полистал настольный календарь.

– Давай так, – сказал он наконец, – принуждать, конечно, я тебя не хочу. Какой от этого в самом деле толк. Но, может быть, ты сама проявишь интерес. – Леля хотела возразить, но он остановил ее быстрым строгим взглядом. – У тебя есть время до начала декабря. Сейчас мы будем репетировать другие сцены, где нет принцессы… А ты пока читай. – Он пододвинул к ней потрепанную книжечку.

Леля взяла пьесу со стола. Старая, еще советского выпуска, наверное, годов 60-х. Казалось, что она состоит только из двух обложек, так мало в ней было листов.

– Вдруг тебя что-то там тронет и ты захочешь поделиться этими переживаниями на сцене. А если нет, – он вздохнул, – ну на нет и суда нет, ты знаешь. Ни суда, ни друзей. Общая деятельность очень сближает, ты подумай об этом.

– А мне друзья не нужны. Мне и самой по себе хорошо, – сказала Леля и, взяв книгу, вышла из кабинета.

Так неуютно и одиноко показалось Леле в этот час в здании школы. Еще не включили свет в коридорах, слабо грели батареи. Когда в школе толпа учеников, как-то не ощущаются холод и сквозняк, а сейчас Леля даже дыхнула, чтобы проверить, не вылетит ли пар.

В раздевалке сидел только Илья. Он читал учебник по геометрии и задумчиво щелкал пальцами правой руки, видимо, думая над задачей.

– Ты чего здесь? – не сдержалась Леля.

Внутри она вся собралась в непонятном ей страхе, что и он, как все, зло посмотрит на нее, но Илья даже не поднял взгляд от учебника, ответив:

– У меня факультатив.

Не веря в то, что он не злится на нее и не винит в бедах заводчан, Леля решила продолжить разговор.

– На него кто-то ходит?

– Я хожу. За это меня одновременно любит и ненавидит Зоя Ивановна. Ей же только из-за меня его проводить и приходится.

– Тебе не лень?

– Я работаю на свое будущее. Не лень.

Леля стала быстро одеваться, не желая мешать Илье и даже робея перед подобной целеустремленностью, которая ей никогда свойственна не была. Накинув куртку и кое-как обмотав широким зеленым шарфом шею, Леля уже собралась выйти из раздевалки, но вдруг застыла у выхода. Со стороны это выглядело нелепо, будто она впечаталась в невидимую стенку. Леля обернулась, посмотрела на Илью, который не заметил ничего происходящего вокруг него, и спросила:

– А ты все-таки ненавидишь меня или нет?

Илья поднял голову от учебника и серьезно посмотрел на Лелю.

– За что?

– Как все, за сокращения.

– Моя мама защищена декретом, а папа на заводе уже не работает. Так что меня, по большому счету, все это не очень волнует.

– То есть не ненавидишь? – уточнила Леля. Ответ казался ей очень важным.

– У меня нет на это причин.

– То есть не ненавидишь… Мне как-то, знаешь, так хорошо от этого. То есть не то чтобы мне было важно, чтобы ты ко мне без злобы относился, – быстро добавила она, – просто это так… так хорошо, когда хоть кто-то, хоть один человек… Ладно, в общем, я пойду.

Смутившись своей внезапной откровенности, Леля поспешила выйти из раздевалки и забыла про книгу. Вспомнила, что положила ее на верхнюю полку для шапок, только когда уже вышла за ворота и села в такси. Может, завтра? Что с этой пьесой случится за одну ночь в раздевалке! А если что-то случится? Если потеряется? Неудобно будет перед Сергеем Никитичем.

Леля попросила водителя подождать и быстро побежала к школе. В раздевалке на том же месте сидел Илья. Леля его увидела, и у нее внутри будто шар упал. Она вдруг поняла, что ей неудобно, неловко на него смотреть, и она словно смотрела на него по-новому. И тем не менее, чтобы не выдавать себя, она бодро сказала: «Книгу забыла». Илья кивнул, быстро глянув на нее, но Леле показалось, что он смотрел на нее все же чуть дольше, чем хотел изначально.

Уже дома Леля устроилась в пустующем папином кабинете – здесь были уютное глубокое кресло и торшер, попросила тетю Таню сварить какао и стала читать пьесу. Страницы книги пожелтели, а на полях было сделано множество пометок черной ручкой. Совершенно очевидно, что директор дал ей прочесть его личный экземпляр пьесы.

Несколько раз ей хотелось прекратить. Она никак не могла понять, как человек в здравом уме может вынести абсурдность сюжета. А потом на страницах появился король, тиран и деспот, обвинявший во всех своих дурных чертах характера наследственность и родственников. Тут Леля не могла не засмеяться, уловив глупость подобных отговорок, а потом вдруг узнала в короле себя. Она отложила книгу. Думать о своем поведении без скидки на тяжелые жизненные обстоятельства, а трезво оценивая причины и следствия, было тяжело.

2

Проснулась Леля там же, где задремала вечером, – в отцовском кабинете. Яркое, будто и не ноябрьское солнце светило в глаза. Жмурясь после сна, Леля протянула руку к телефону. Десять утра. Как хорошо, что выходной. Леля удивилась, что папа не разбудил ее. Обычно он всегда заглядывал в кабинет после работы. Неужели так поздно вернулся, что сразу пошел спать?

Леля потянулась. На пол упала книга, лежавшая у нее на груди. Она вспомнила, как вчера читала «Обыкновенное чудо», задумалась о своей жизни и не заметила, как заснула. Надо как-то набраться сил и прочесть пьесу до конца сегодня.

Кутаясь в плед, под которым спала, Леля сразу пошла в ванную. Не смытая с вечера косметика раздражала кожу и глаза. После горячего душа Леля направилась на кухню. Там уже суетилась тетя Таня, у ног которой лежал Филя. Увидев Лелю, он поднял голову. Леля присела около него и обняла.

– Доброе утро, Леленька, – сказала тетя Таня, оборачиваясь. Она стояла около плиты и жарила сырники. – Садись, сейчас все уже будет готово.

– А папа где?

– Вчера приехал поздно уставший. Еще спит.

– Вы Филю не выгуливали?

– Он немного побегал во дворе.

– Это мало. Я его выведу, только поем…

Сырники получились пышные, сладкие. Тетя Таня подвинула Леле розетку с яблочным вареньем и банку сгущенки. Завтракали в тишине. Кухню заливало солнце.

– А сколько градусов за окном? – спросила Леля. – По ощущениям, должно быть морозно.

– Минус два. Одевайся потеплее, когда пойдешь Филю выгуливать. А еще тебе бы купить новые перчатки, старые не очень подходят к куртке по цвету. Я понимаю, что ты у нас девочка яркая, но должна же быть какая-то гармония в сочетании…

– Когда же уже снег! – перебила Леля.

Тетя Таня тут же переключилась на размышления о выматывающей осени, которая никак не желала сдаваться и уходить. Леля погрузилась в свои мысли, кивая для вида. Вдруг Филя поднял голову и тяжело задышал, словно ему воздуха не хватает, но скоро успокоился и снова заснул.

– Совсем он сдает, – сказала тетя Таня, отпивая кофе.

– Да… – Леля с грустью посмотрела на Филю.

– Он тебя от дворовой собаки защитил как-то. Ты помнишь? Хотя куда тебе, малышкой была! Мы приехали на дачу, Андрей разводил костер, твоя мама готовила салат, а ты сидела на траве и играла. Калитка оказалась незакрытой. Откуда-то огромная дворняга взялась. Мы не успевали помочь, все находились трагически далеко. Она неслась на тебя, оскалив зубы. Я даже зажмурилась от ужаса, думаю: все, потеряли ребенка. Потом услышала визг и рычание. А это Филя, тогда еще подросток неокрепший, бросился на дворнягу и бился, как волк. А ты даже не заплакала. Он в схватке лапку повредил, хромал, но все равно весь день потом за тобой по участку хвостиком ходил – охранял… Вот ведь как! Преданность какая!

– Я помню. Я тоже ради него в драку полезла бы. А полез бы кто за мной, кроме Фили?

– А как же те ребята, с которыми ты общалась раньше? Я вот помню, ты постоянно Жоржа какого-то упоминала.

– О, этот за меня точно драться бы не стал. Никто, наверное, не стал бы…

– Я бы полезла! – воинственно и даже обиженно сказала тетя Таня.

Леля взглянула на нее и слабо улыбнулась.

– Ладно, пойдем мы с Филей гулять! – сказала она полчаса спустя, решительно ставя опустевшую чашку на стол.

На улице было по-утреннему свежо и морозно. Леля наступила в небольшую лужицу, лед хрустнул.

– Ну что, поплетемся? – спросила Леля у Фили и направилась в сторону набережной, взволнованная мыслью, что может встретить Илью.

Филя шел, медленно перебирая лапами, и постоянно вздыхал. Леля впервые отчетливо поняла, что ее дорогой друг сильно постарел. В груди что-то болезненно сжалось, и сердце вдруг накрыло большой, неудержимой любовью. Леля присела на корточки рядом с Филей, взяла его морду в руки и заглянула в уставшие, но преданно смотревшие подслеповатые глаза.

– Ну что с тобой, хороший мой? Плохо тебе? – Филя тяжело вздохнул. – Ты держись, возраст солидный, но мужчинам он очень к лицу.

Леля подумала, что Филя может однажды исчезнуть навсегда. И вдруг снова ощутила это нескончаемо страшное чувство, будто вот-вот должна затрястись земля. И Леля провалится. Вот-вот, сейчас!.. В ушах бил пульс, все звуки обострились. Яркие солнечные лучи резали глаза. Леля крепко обняла Филю, только бы защитить его, удержать, не отдать этой пропасти, от которой не спастись. Вдруг она увидела перед собой чьи-то ноги и подняла глаза.

– Привет жаворонкам, – сказал Илья добродушно.

Леля встала:

– Жаворонок здесь только он, – она кивнула на Филю, – я сегодня по ошибке проснулась раньше полудня.

Илья посмотрел на собаку и аккуратно погладил Филю по макушке.

– А ты что здесь забыл в десять утра в субботу? – спросила Леля бодрее и развязнее, чем чувствовала себя на самом деле. Она была смущена вчерашним разговором в раздевалке и тем, что ей очень нравилось на него смотреть.

– Всегда так встаю, бегаю по утрам.

Леля только сейчас заметила, что на Илье теплый спортивный костюм и кроссовки.

– Ну беги тогда!

Илья обошел Лелю и сказал:

– А ты в пьесе-то в итоге участвуешь?

– Думаю еще, – Леля прищурилась и с интересом посмотрела на Илью. – А кого ты играешь?

– Министра-администратора.

Как жалко! Не Медведя. А если бы все же главным героем был Илья, захотелось бы Леле принять участие в спектакле?

Илья махнул ей на прощание и побежал дальше по набережной.

После прогулки Леля зашла на кухню, где папа пил кофе.

– Я Филю выгуляла, – сказала она.

Папа кивнул. После сна он всегда был похож на нахохлившуюся сову.

– А еще вчера мама написала, что скоро приедет к нам, увидеться хочет.

Кивок.

Леля поджала губы и нерешительно огляделась. Солнце вдохновило ее на то, чтобы сделать шаг навстречу отцу и предложить посмотреть фильм или вместе выгулять Филю вечером, зайдя за кофе, но угрюмость Андрея Петровича подействовала на нее как ведро холодной воды. Нет, наверняка он откажется, скажет, что у него много работы.

Леля выпила чашку чая и ушла к себе. Весь день она читала пьесу, а перевернув последнюю страницу, почувствовала приятную опустошенность, будто трудилась много часов и наконец может полюбоваться результатом своего труда. Но ведь нет никакого результата труда. Чем ей любоваться? А все-таки приятно, хорошо на душе. Будто весна.

3

В понедельник в машине Андрей Петрович снова обсуждал по телефону рабочие вопросы, Леля узнала, что сократили еще несколько человек.

– Что, так все плохо? – спросила она, когда отец положил телефон на панель.

– Идет процесс оптимизации производства, – ответил Андрей Петрович, потерев глаза большими пальцами, – если не сокращать, то вообще потонем…

– Почему?

– Заказов мало, все отданы на завод поближе к Москве.

– И как быть?

– Следующий этап – перевести всех на четырехдневную рабочую неделю.

И, соответственно, урезать зарплаты, дополнила про себя Леля. Что начнется!..

– Как у тебя обстоят дела в школе? – спросил Андрей Петрович.

– Все хорошо.

– В случае агрессии по отношению к тебе не молчи, сразу ко мне.

– Пап…

– Слушаю.

– А тебе не жалко сокращать людей?

Андрей Петрович пожал плечами, провожая взглядом Анну Романовну, которая на каблуках, стараясь не упасть на льду, осторожно пробиралась к школе:

– Конечно, во мне есть сочувствие, но я считаю, что каждый человек должен уметь заботиться о себе в любой ситуации. Мы сокращаем честно, с тремя зарплатами, а не бессовестно: с одной или задним числом… А дальше уже от самих людей зависит, выплывут они или нет. Обижаться глупо. Я считаю, что никто никому ничего не должен, кроме того, что было обговорено. Меня тоже когда-то сокращали. Ты только родилась, мы жили небогато. Я, конечно, мог разобидеться на весь мир и на своего начальника, но предпочел не ныть, а работу искать. Я сочувствую, но побеждающую слабость не уважаю.

Леля кивнула и вышла. Она была согласна с отцом, и его уверенность в своих словах придала ей сил. А еще Лелю позабавило, что, почти не общаясь, они мыслят так похоже.

На крыльце школы, на ступеньках, привычно собралась толпа ее одноклассников. Лера и Маша проводили ее особенно злыми взглядами.

– Хорошо живется тебе, да? – услышала Леля.

– Хорошо.

– Еще бы, когда деньги из бюджета завода воруешь, а людей сокращаешь, хорошо живется.

Леля резко затормозила и подошла близко к Маше:

– Ну откуда в твоей тупой башке эта дебильнейшая ерунда? Мой папа просто получил должность в сложное время, а ты хоть немного головой подумай, вспомни законы экономики, которые тебе на обществе объясняли, олимпиадница ты наша, и сложи два плюс два. И если кто-то еще из вас хоть что-то мне скажет, я вам обещаю, что терпеть не буду. Понятно?

– А что, папочке нажалуешься?

– Да, нажалуюсь. Вы все злитесь на какие-то мои привилегии, так почему бы уже просто не согласиться с вами и не заставить вас начать отвечать за то, что мелет ваш тупой, ничего толком не понимающий язык.

Леля отвернулась и вошла в школу, понимая, что только что отрезала себе путь к примирению. Еще ей вдруг подумалось, что она рада, что Илья не слышал, что она наговорила. Некрасивая получилась сцена, ужасная… А как быть? Леля не знала. И как Сонечка свято верит в свою теорию о прекращении зла и живет по ней, Леля тоже не понимала. Неужели она никогда не срывалась? Понимать и прощать… Как можно прощать тех, кто отказывает тебе в простом человеческом уважении, но требует его по отношению к себе?

Нет, решила Леля, никакой пьесы, никакого совместного времяпрепровождения с этими мерзкими людьми. Сколько можно понимать и терпеть? Хватит! Не Лелина вина, что отец когда-то построил такую карьеру, а родители ее одноклассников нет. Не ее вина и в том, что происходит сейчас.

Отдать сегодня же Сергею Никитичу пьесу! Сегодня же! И забыть об этом. Но в тот день директор уехал в администрацию, и Леля, не застав его, ушла домой. Думать о своем положении в классе ей было грустно. Прежние друзья не писали и игнорировали ее сообщения, а из нынешних у нее только Надя и Сонечка.

Когда Леля ждала такси у школы, игнорируя насмешки одноклассников, проходивших мимо, ей пришло сообщение. От мамы, наверное, подумала она. Но писала ей Надя.

Надя: «Видела твою сегодняшнюю стычку утром. Если хочешь, можем встретиться и поболтать».

Леля: «Да, с удовольствием! В той же кофейне?»

Надя: «Устала от кофеен. Давай в ресторане перекусим, который на набережной».

Такси остановилось у хорошего ресторана в центре города. Швейцары открыли Леле двери, а официант помог снять пальто. Если он и удивился ботинкам, короткой юбке и ярко накрашенным глазам в таком элегантном месте, то ничего не сказал.

– Солнце, привет! – Надя встала из-за стола и обняла Лелю. – Как дела? В школе совсем беда?

– Спасибо, что пригласила меня, – сказала Леля. – Что-то у меня в самом деле не клеится ничего…

– Да и ладно! Зачем искать дружбы тех, кто проведет молодость в пыльном цеху. Жизнь всех рассудит. Они еще жалеть будут, что нос от таких, как мы, воротят.

Леля не хотела спорить с человеком, который проявил к ней дружеское участие, поэтому для приличия подняла уголки губ. Каждый раз, когда Надя говорила что-то циничное, Леля вспоминала Сонечку, и у нее не поворачивалась душа предаться ненависти окончательно и согласиться с Надей.

Продиктовав официанту заказ и дождавшись, когда он уйдет, Леля спросила у Нади:

– Слушай, а ты визуально знаешь всех старшеклассников?

– Ну, думаю, да.

– А… А Илью… Илью Аверина знаешь?

С недавних пор Леле хотелось соприкасаться с Ильей пусть не физически, но хоть с его именем или с мнением о нем. Это не менее волнующе и не менее захватывающе.

– Так, Илья Аверин, – задумалась Надя, не придав Лелиному интересу к конкретному парню никакого внимания только потому, что ей казалось невероятным, что Леля проявит симпатию к кому-то не из их круга. – Напомни, это тот, который…

– Высокий, шрам на брови, волосы светлые. Мой одноклассник.

– А, зануда?

Леля промолчала, потому что испытывала странные чувства: с одной стороны, она и сама так думала об Илье, а с другой – ей вдруг показалось, что Надя произнесла это слово «зануда» с таким презрением, которого Илья не заслужил.

– Так, ну что я про него знаю, – продолжила Надя. – Он симпатичный, конечно, но очень уж скучный. Ни на какие школьные вечеринки не ходит, хотя тут я его понимаю. Ничего, кроме учебы, не видит. Родители на заводе работают. Ну и все. Что тут еще скажешь.

И хотя Леля никогда не отличалась глубиной взгляда или суждения, все ее существо возмутилось против такого подхода к человеческой личности. Разве целый живой человек может местом работы родителей и интересом к учебе определяться, а в особенности Илья Аверин? Это же так же непростительно, как сказать, что в космосе есть другие планеты и закончить изучение. А из чего эти планеты состоят? Какая на них жизнь? Погубят эти планеты все живое, что на них есть, или дадут развиться? Леля представила, как по такой же бездушной схеме могла бы описать ее Надя: «Она колючка. Почти не учится, всем грубит. О, а еще у нее папа директор завода, а мама актриса. А что тут еще сказать?» Кошмар какой! Все-таки, к счастью, грани человеческой личности сложно исчерпать. Леля решила, что не станет и в этот раз спорить с Надей, которая даже не перебросилось с Ильей и парой слов, а потом лучше спросит о нем у Сонечки. И тут вдруг Лелю одолело любопытство. Она вспомнила о Сонечкиной матери, об их сложной финансовой ситуации, но она не знала подробностей. Леля достала телефон, открыла фото улыбающейся Сонечки в соцсети и показала Наде.

– А вот ее знаешь?

Надя поджала губы и наморщила нос, будто почувствовала запах прорванной канализации.

– М-да. Соня. Фамилии не помню и даже как-то плевать.

– А что? Почему ты так отреагировала?

– Да у нее мать такая… В общем, помнишь Варю с нашей вечеринки? Помнишь, да? Короче, Соня эта – ее единокровная сестра. Ее мамочка крутила шашни с Вариным папой, хотя знала, что он женат и у него годовалая дочка. Началось с того, что она пришла устраиваться к нему в офис секретаршей. Она, говорят, в молодости была фигуристой красоткой. А у Вариного папы тогда как раз был кризис в отношениях с женой, потому что маленький ребенок, знаешь, все дела… Сонина мама и так перед ним вьется, и этак… Он даже ее увольнял, чтобы прекратить все домогательства. А она хитрая, видит, что мужчина богатый, хочет развестись с женой, вот и пыталась себе прихватить. Она даже после увольнения к нему в офис наведывалась. В итоге все-таки броня пала, ну и Соня эта родилась. А Варин папа – мужик умный, вернулся к жене и забыл все как страшный сон.

– Захватывающие подробности. Это что, кто-то в сторис освещал в режиме реального времени?

– Город-то маленький, – пожала плечами Надя, – да никто это и не скрывает. У Сони его фамилия и отчество. Но он, понятное дело, с ней не общается.

– Но винят все только Соню и ее маму? Это же нечестно.

– Слушай, я тоже мизогинию не выношу и считаю феминизм классной штукой. Но тут как бы… Ладно бы один раз! Так ведь ее мать со всеми в этом городе. Со всеми! А Соня эта наверняка такая же мерзкая.

– А ты с ней общалась? Разговаривала?

– Я знаю, что яблоко от яблоньки далеко упасть не может.

– То есть ты с ней не общалась? А Сонечка, между прочим, добрее и человечнее всех, кого я знаю.

Надя улыбнулась снисходительно и стала есть свою лазанью.

– Я понимаю, – сказала она через несколько минут, – что ты могла проникнуться, но пройдет время, и ты увидишь, что я права. Я, согласись, дольше тебя всех этих людей знаю.

Именно в эту минуту, видя Надину снисходительную улыбку, Леля вдруг захотела как-то обозвать ее, нагрубить. Пытаясь взять себя в руки, Леля оглядела зал. За большим столом сидела большая компания одетых по-деловому людей. Чуть левее – мужчина и беременная девушка. У окна двое взрослых мужчин что-то серьезно обсуждали. А в самом дальнем и уютном, тускло освещенном углу сидела молодая красивая женщина с какими-то странно знакомыми добрыми глазами… Леля пригляделась. А, да это же Анна Романовна! Ее ладонь лежала на руке мужчины и успокаивающе гладила. Глаза смотрели сочувствующе. Леля бросила взгляд на мужчину, но ее отвлекла Надя:

– О, Сашок пишет! – воскликнула она. – Зовет в клуб поехать. Ты как, присоединишься? Ты не беспокойся. То, что ты тогда дала слабину и не стала ничего писать, не уронило тебя в наших глазах. Все о тебе по-прежнему хорошего мнения.

– Нет, спасибо, голова побаливает, – соврала Леля, подумав, что ей не хочется добавлять и без того уставшему отцу хлопот и волнений, и снова перевела взгляд на столик, где сидела учительница английского. Леля, вздрогнув, уловила в ее спутнике – манере сидеть, в цвете волос и в ширине спины – что-то знакомое. Когда мужчина чуть повернул голову, подзывая официанта, Леля узнала своего папу.

Все внутри мгновенно опустело. Может, у них деловая встреча? Леля перевела взгляд на ладонь Анны Романовны, лежащую поверх ладони ее отца, и сказала, посмотрев на Надю:

– А хотя поехали! Я угощаю выпивкой.

4

Леля открыла глаза в чьей-то кровати. Чужое постельное белье, чужой запах…

Леля поднялась и обшарила глазами пространство, оглядываясь. Тут же стрельнуло в голове. Рядом кто-то пошевелился, и к Лелиной ноге прикоснулось что-то теплое. Испугавшись, Леля повернулась к источнику тепла. Рядом с ней спала Надя. Саша лежал на диване в другом конце комнаты. Леля почувствовала, как панический страх сразу улегся. Она среди знакомых и не наделала вчера глупостей.

Встав с кровати и пошатываясь, она так и спала в одежде, Леля подошла к сумке. Телефон показал, что сейчас уже третий час дня – она проспала школу и тридцать пять пропущенных звонков от отца. «Так тебе и надо!» – зло подумала Леля, читая возмущенные сообщения, которые он прислал. И все же мысленно похвалила себя за то, что отправила папе вчера из клуба хоть грубое, но сообщение, что останется у друзей. А то к утру ее бы полиция с собаками по всем дворам искала…

Леля, по-прежнему шатаясь, натянула на себя ботинки, куртку, попробовала пальцем оттереть отпечатавшуюся на нижнем веке тушь, но плюнула и спустилась к вызванному такси. Всю дорогу в голове ее с головной болью билась о череп только одна мысль: «У папы есть другая женщина!» И хотя родители уже полтора года как развелись, Леля продолжала думать, что это сон, игра, мираж, что рано или поздно земля перестанет трястись, а тревожность исчезнет, когда соединятся те самые элементы, которые и не должны были разлучаться… Теперь ясно, что не соединятся. И как быть? Зная отца, там все серьезно.

Леля чувствовала тревогу, неловкость и потерянность.

Затошнило.

– Остановите здесь, я дальше сама… – сказала Леля и, едва машина затормозила, вывалилась из такси.

Ветер дул пронзительный, острый. Леля закуталась в короткую куртку и втянула голову в плечи – шапку она вчера не надела. И тут Леля увидела Илью и его мать.

– Здравствуй, Леля! – улыбнулась Алена Александровна. – А где же твой друг?

– Друг? – Леля растерялась, потому что зачем-то смотрела только на Илью. У него мило покраснел нос. Потом она поняла, что речь о Филе: – А! Да он дома, а я не из дома иду…

Леля старалась не подходить близко, чтобы Илья и его мама не учуяли перегар.

– А мы домой! Илюша вот из школы возвращался, я вышла прогуляться и встретила его. Ты ведь тоже из школы! Что я в самом деле… Хочешь чаю? Моя мама вкусного варенья прислала.

Леля, не зная что сказать, бросила взгляд на Илью. Что он думает? Может, он и не хочет, чтобы она принимала приглашение его общительной матери.

– Вишневое, вообще не оторваться, – вежливо отозвался он.

Леля хотела отказаться. Ей было стыдно за перегар, который Илья и Алена Александровна в любой момент могли учуять. Да и зубы она еще не чистила, а под глазами, кажется, тушь осыпавшаяся. Но потом Леля подумала, что дома ее ждет рассвирепевший отец, на которого она пока не хотела смотреть, и согласилась.

Квартира у семьи Ильи была маленькой: проходы узкие, потолки низкие, – но по-домашнему уютной. Такая теплая атмосфера, которая, казалось, переплелась со стенами, обычно бывает только в тех домах, где семья живет дружно.

– Проходите на кухню, я пока переоденусь, – сказала Алена Александровна. – Илюш, чай поставь, пожалуйста, и позаботься о гостье.

Кухня была меньше ванной комнаты в Лелином доме. Квадратное помещение, в котором едва уместились маленький деревянный стол и два стула.

Зашумел чайник. Илья оперся спиной о кухонный гарнитур и растерянно посмотрел на Лелю.

– Садись, пожалуйста. – Он указал на стул.

Леля внимательно оглядела одноклассника. Одет он в брюки и белую рубашку. Только пиджак Илья снял и повесил на спинку стула, на котором как раз Леля сидела. До нее долетал легкий аромат мужского парфюма.

– Классная тебя сегодня потеряла, даже твоему отцу звонила, – сказал Илья, внимательно вглядываясь в Лелино лицо. Ей вдруг стало особенно стыдно за засохшую у глаз тушь, за немытые со вчерашнего дня волосы, за мятую одежду. – А ты нормально вообще? Ничего не случилось?

– Да-да, нормально. Как у твоей мамы здоровье?

– У мамы? – Илья растерялся из-за резкой смены темы. – А, ты про тот случай? У нее был не лучший период в жизни, но сейчас все хорошо.

– Сейчас все просто прекрасно, – сказала Алена Александровна, входя в кухню.

– Мам, садись! – Илья достал стул из-под стола.

Выключатель электрического чайника щелкнул. Илья достал три большие кружки и положил в каждую по чайному пакетику.

– Мне покрепче, – хрипло попросила Леля.

Не оборачиваясь, Илья кивнул.

– Какая у тебя роль в пьесе? – спросила Алена Александровна.

– Я не хочу участвовать.

– Да ты что! А почему?

Леля пожала плечами. Как объяснить, не вдаваясь в неприятные подробности, которые Илья явно не раскрывал беременной матери, Леля не знала. Илья поставил на стол две чашки. Леля потянулась к своей и смутилась, случайно задев локоть Ильи своим локтем.

Стула было только два, это Лелю удивило. А где сидит отец? Илья стоя сделал пару глотков. Леля тут же пожалела, что он не сел рядом.

– Варенье действительно очень вкусное! – Леля зачерпнула полную ложку, а затем бросила взгляд на Илью и, увидев, что он тоже как-то странно смотрит на нее, смутилась.

Медленно отпивая чай, Леля оглядывала кухню. Никаких фотографий, только на холодильнике висят несколько магнитов из Крыма и Сочи. И хотя вся обстановка говорила о том, что ремонт делали давно, все поверхности кухни дышали чистотой и аккуратностью.

Приятно, размеренно тикали часы, висящие над обеденным столом.

Разговор шел легко. Алена Александровна относилась к тому приятному типу людей, которым всегда есть о чем поговорить с любым человеком, причем разговор этот сводился не к пустой болтовне или сплетням, а к вещам близким каждому и о которых ее собеседнику приятно поговорить. Илья по большей части молчал и пил чай, но к концу вечера он поддержал шутку мамы и развеселился. Улыбался он, как отметила Леля, славно: у него преображалось лицо, уходила напряженность из губ и взгляда, и как-то особенно по-детски поднимались уши.

Зачерпнув из розетки последнюю ложку варенья, Леля вдруг ощутила, что ей спокойно и хорошо. Она впервые почувствовала себя в безопасности. Пол под ногами наконец ощущался крепким и твердым, страх, что земля расколется, показался далеким, смешным.

Леля случайно бросила взгляд за спину Алены Александровны на окно:

– Смотрите, снег пошел! – Леля вскочила и подбежала к огромному подоконнику, занимавшему чуть ли не половину кухни.

– Первый в этом году. – Илья встал рядом.

В небольшом пространстве кухни они застыли, освещенные уличным фонарем, наклонив туловища так, будто вот-вот соприкоснутся плечами. Но все-таки не соприкоснулись.

5

Как только Леля вошла, ее накрыл, как цунами, голос отца:

– Ольга, сюда подойди.

– Уно моменто, только выпью таблетку от головы, – нарочито спокойно и бодро ответила Леля и зашла на кухню. По пятам за ней шел Филя.

Таблетка, вода. В висках пульсировало, но Леля умела отличить начинавшуюся мигрень от другой головной боли – в этот раз все пройдет быстро, просто похмелье.

Оттягивая момент разговора с отцом, Леля особенно медленно пила воду, глядя на себя в зеркало. Послюнявила палец и провела под глазами, встряхнула волосы, поправила перекрутившуюся юбку и, настроившись на битву, пришла к папе.

В кабинете было темно. Горела только настольная лампа на тумбе рядом с рабочим столом, поэтому Леля не видела отцовских глаз (его голова была в тени), свет лампы падал на подбородок и рот.

Губы разомкнулись, отец сурово произнес:

– Объяснись! Где ты была?

– У друзей, я же тебе написала. Ой, – в притворном ужасе Леля прижала ладошку ко рту, – или ты не получил эсэмэску?

Леля и хотела бы вести себя по-человечески, не ехидничать, но обида и злость были сильнее ее, и противный гаденький клоун, воспользовавшись Лелиной уязвимостью, с усердием стал тянуть струны ее души.

Андрей Петрович ударил кулаком по столу. Леля вздрогнула. Отец всегда казался флегматичной, вечно занятой гусеницей, и этот взрыв стал неожиданным.

– Могло тебе прийти в голову, что я волновался за тебя?! Я не спал всю ночь! Ты считаешь, вот эта твоя отписка успокоила меня? У каких друзей? Почему я о них ничего не знаю? А если они тебе навредят? А где ты будешь спать? А если что-то случится, как я смогу тебе помочь? Я даже позвонил знакомому из полиции, хотел, чтобы он отправил своих ребят тебя искать. И я настоял бы, черт возьми, на твоих поисках, если бы он не убедил меня, что, раз сообщение есть, значит, все-таки можно сутки подождать… Ты что себя позволяешь, Леля? Что за выходки?! Татьяна Николаевна всю ночь успокоительные пила, я чуть с ума не сошел от волнения… – На стол еще раз с силой опустился кулак. – Что, я тебя спрашиваю, ты вытворяешь?!

Леля уже успела взять себя в руки после мгновения растерянности и ехидно улыбнулась:

– Я предупредила сообщением, чтобы не отвлекать тебя от более важных вечерних дел.

– Как это понимать? – проговорил отец напряженно.

– Да так и понимать. Что ты со мной как с маленькой в самом деле. Я же все понимаю, вы с мамой развелись, ты без женщины уже сколько?..

– Не забывайся.

– Да я как раз все помню, – еще более любезно и ехидно продолжила Леля. – А вот скажи, Анна Романовна на сколько меня старше? (Андрей Петрович, удивленный тем, что дочери все известно, на долю секунды растерялся, как мальчишка.) Лет на шесть-семь? Хороший ход, пап! Красивая, молодая. Маме-то уже все-таки сорокет, отцвела…

Вдруг почувствовав, что силы все улетели вместе со вторым ударом кулака об стол, Андрей Петрович вздохнул, теряясь в догадках, как его славная милая дочка превратилась в особу, с которой невозможно говорить по-человечески. Он тускло сказал:

– Иди-ка ты, дорогая, к себе. Я тебя сейчас видеть не имею никакого желания.

Раненная до глубины души отцовскими словами и не зная, как выразить свои чувства, Леля намеренно хлопнула дверью кабинета.

В гостиной тетя Таня вытирала пыль, Филя спал на диване. Леля сначала хотела пронестись мимо. Чувства тети Тани волновали ее сейчас меньше всего. Почему-то казалось, что она, как обычно, драматизирует, но, чтобы не мучиться угрызениями совести, которые так некстати могли появиться, Леля все-таки быстро сказала, встав в дверном проеме:

– Извините меня.

Но тетя Таня вопреки Лелиным ожиданиям не повернулась резво и не раскрыла для нее свои объятия. Только плечи ее опустились, и она сгорбилась, будто выдохнула из себя всю опору.

– Хорошо, что жива, – услышала Леля тихий голос.

Она решила попробовать еще раз:

– Мне очень жаль, что вы с папой из-за меня нервничали.

– Какое счастье, что ты жива… – устало и бесцветно повторила тетя Таня, так и не повернувшись к Леле.

6

В школе к Леле больше не лезли. Видимо, все-таки испугались угроз, и вся неделя была спокойной. Утром в пятницу Леля вдруг вспомнила, что так и не отдала Сергею Никитичу книгу. Пьеса была прочитана давно.

– Он с ребятами репетирует, – сказала секретарь, когда Леля зашла в кабинет директора после уроков.

Леля подошла к распахнутым дверям концертного зала. Оттуда доносился смех. Маша и Федя стояли на сцене, Сергей Никитич сидел в первом ряду, все остальные рассредоточились по залу.

– Ну, ребят, ребят, давайте вернемся к образу нашего Феди, точнее, волшебника, – сказал директор. – Федя, вот ты чувствуешь, что в твоем мире можно превратить медведя в человека, наколдовать усы курице и сотворить другие чудеса?

– Нет.

– Во-о-от! А волшебник чувствовал, что может все. Особенно для своей любимой жены. Как ты думаешь, кто такой волшебник, если расшифровывать метафору Шварца?

Федя молчал.

– Волшебник – это писатель, понимаешь, творец, он создает эту сказку, создает Медведя, создает Принцессу, создает обстоятельства их встречи. Волшебник – это человек, который полон вдохновения, который так счастлив, что способен на любые чудеса. Федя, понимаешь теперь? Тебе нужно играть не волшебника из детских сказок, тебе нужно играть одухотворенного человека, который благодаря своему настроению верит, что способен на все. И действительно способен. Давайте попробуем еще раз!

Леля замерла в дверях, наблюдая. Она поняла, что это самое первое действие пьесы. Тогда волшебник устроил переполох в курятнике, а его жена просила его быть обычным человеком, без волшебных шуток.

– «Так все идет славно, как у людей, и вдруг хлоп – гром, молния, чудеса, превращения, сказки, легенды там всякие… Бедняжка…» – Маша вдруг остановилась и смутилась.

– Что такое? – спросил директор.

– Там дальше целовать надо…

– Целуй!

– Иванова-то?! – Маша даже взвизгнула.

Все засмеялись. Федя стоял красный, как будто сгорел на солнце.

– Не Федю, – Сергей Никитич улыбался, – своего мужа, волшебника.

– В губы целовать?

– По желанию…

Класс старался удержаться от смеха, но получалось плохо, и кто-то из ребят даже опустился на пол, сдавленно хихикая. Маша и Федя стояли красные и жутко недовольные.

Леля и не заметила, как губы ее растянулись в улыбке. Ей снова стало так же спокойно, как было на кухне у Ильи и его мамы. Отступив назад, в коридор, Леля прижала книгу к груди и решила, что отдаст ее потом. А где-то глубоко внутри пульсировала и робко пиналась честная мысль: «Тоже хочу смеяться там вместе со всеми». Но как это устроить? Леля не представляла, что могло бы изменить ее отношения с одноклассниками. Все казалось безвозвратно и безнадежно утрачено и испорчено. И Леля вдруг как никогда ощутила, что земля все-таки расползлась, но Леля не провалилась, а осталась одна, на этой стороне, а все остальные: мама, папа, одноклассники, тетя Таня, Илья – все были на другой.

На следующий день, когда десятиклассники собирались идти на репетицию после последнего урока, к Леле подсела Сонечка.

– Сергей Никитич передал, что очень ждет тебя сегодня, – тихо сказала она.

– Я боюсь туда идти, Сонь. Ты не представляешь, как сложно жить под вечным обстрелом. Я устала держать удар.

Сонечка сочувственно улыбнулась:

– Видишь ли, тут шаги все-таки придется делать тебе: если оставишь все как есть, ничего не изменится… Иногда, конечно, само меняется, но это прямо судьба. Не знаю, записана ли в твоей судьбе дружба с одноклассниками, но, мне кажется, лучше не рисковать и взять все в свои руки. Тем более если эти руки играют интересную главную роль.

– Иногда мне кажется, что я ужасно ненавижу ребят. Ну просто невыносимо ненавижу! Но это потому, что и они меня… Я хотела подружиться, была открыта, ты ведь знаешь, как все получилось. И когда они мне ничего не делают, я будто понимаю, что многое упускаю. Безнадежно и безвозвратно много! И тогда я хочу идти навстречу, но чтобы в меня не бросали грязь, не пытались взорвать мост, по которому я иду, ведь тогда все желание пропадает. Понимаешь?

Сонечка кивнула. Леля знала, что она не из вежливости, а правда понимает ее чувства.

Все уже собрались в актовом зале. На сцене Маша и Федя репетировали все тот же эпизод из первого действия, видимо, чтобы улучшить актерскую игру. В нужном месте Федя потянулся к Маше, а она отскочила в дальний конец сцены от неожиданности.

Класс снова упал от смеха.

– Ты что это собрался делать?! – закричала Маша.

– Получить поцелуй, – растерялся Федя.

– А чего к губам потянулся?

– Так Сергей Никитич же сказал: «По желанию…»

– Вот еще, разбежался! Посмотрите-ка, какие у него желания! Не вижу необходимости, вот придет Сергей Никитич…

Ребята шумели. В дальнем углу зала девочки рисовали декорации. Митя, худой мальчик в очках, наигрывал «Собачий вальс» на пианино, кто-то бубнил слова, стараясь запомнить свои реплики, Илья болтал с мальчиками, сидя в кресле первого ряда.

Появление Лели проигнорировали. Но она чувствовала в этом молчании бунт против нее: все прекрасно заметили ее появление. Только бодрая улыбка Сонечки удерживала Лелю от побега. Директор пришел через несколько минут, которые показались Леле в этом царстве молчаливого неодобрения целой вечностью. Она в ужасе поняла, что чувствует знакомое натяжение в висках – предвестник будущей мигрени.

– Так… – Сергей Никитич оглядел присутствующих, остановил взгляд на Леле и кивнул. – Раз все, кто необходим, здесь, давайте тогда поработаем над эпизодом первой встречи Принцессы и Медведя. Ребят, потише! Мить, не играй пока. Я вот тут принес, Леля, твой экземпляр сценария.

Леля поднялась со своего места и направилась к сцене. Голова ныла несильно, но все же Леля не могла смотреть на яркий свет, поэтому задержала взгляд на темном деревянном полу. Когда рядом с ней остановились чьи-то ноги, Леля, заинтригованная тем, кто же все-таки играет Медведя, подняла голову и увидела перед собой высокого Сережу Воробьева. Насколько Леля успела узнать его, Сережа был сдержанным, как Илья, но если от Ильи веяло целеустремленностью и увлеченностью будущим, что объясняло его отстраненность и легкую занудность, то Сережа был холодным и очень резким, почти грубым.

Директор сел в кресло в первом ряду и открыл сценарий.

– Леля, возьми что-нибудь в руки, – сказал он. – Медведь случайно толкает Принцессу, а у нее в руках цветы, она их роняет. Ну что-нибудь возьми… Да вот учебник сгодится.

Несколько раз Леле и Сереже пришлось отрабатывать естественное столкновение, потом они перешли к репликам. Из-за усиливающейся головной боли Леля не могла говорить внятно и громко, только шептала что-то под нос.

– Да она нам все испоганит, Сергей Никитич! – не выдержав, крикнула Маша из-за кулис. – Почему мы вообще должны с ней возиться? Давайте выберем другую Принцессу!

– Поддерживаю абсолютно! – отозвалась Лера.

Ребята согласно загудели. Леля стояла, держа спину прямо и, несмотря на боль в глазах, глядела прямо перед собой, не в пол. Ее первым порывом было бросить учебник в Машу, как шептал оживившийся гаденький клоун внутри ее, и выйти из зала, послав всех подальше. Но потом она посмотрела на пухлого и круглого, как шарик, хмурого Диму Косицына с картонной короной на голове и вспомнила Короля из пьесы. Он так и продолжал оправдывать свое поведение дурной наследственностью. Леля нашла глазами Сонечку. Она хоть и смотрела по-доброму, но без жалости, а со строгостью, будто говорила, что вот он тот момент, когда можно круто повернуть все и пойти к людям, а не бежать от них со злобой… И Леля расслабила кулаки, которые до этого сжимала.

– Так, ребята! – начал было Сергей Никитич.

Он поднялся с кресла, встал лицом к старшеклассникам и хотел что-то еще добавить, но Леля его перебила. Собравшись с силами и стараясь не обращать внимания на головную боль, она громко сказала:

– Я очень постараюсь. Я не хочу вас подвести.

7

Следующие несколько дней выдались для Лели тяжелыми. Провалявшись два дня с мигренью, она поспешила вернуться в школу. Приходилось надолго оставаться после уроков, чтобы репетировать. Поначалу игра на сцене давалась Леле тяжело, она не могла добиться раскрепощенности. Сложна была и роль. Леля совсем не походила на Принцессу и никак не могла ее понять. Директор все время твердил: «Нет, вот здесь тебе нужно чуть мягче сказать! А тут не делай резких движений! Посмотри в его глаза нежно, как будто он маленький щенок…» Но дело продвигалось медленно.

Не лучше обстояли дела и дома. Обиженная на отца, Леля, придя из школы, сидела до позднего вечера в своей комнате, игнорируя жалостливые просьбы тети Тани присоединиться к ним за ужином. Это злое безнадежное молчание каждый раз доводило Лелю до слез. Она хотела помириться, но терялась в догадках, как это сделать. Признаться в том, как ее ранило, что отец начал новые отношения, и как ей не хватает родительского внимания, Леля считала постыдным и совершенно ненужным. А без двух упомянутых выше признаний разговор не имел бы никакого смысла и силы.

Андрей Петрович с грустью смотрел на красноречиво запертую дверь дочери, но, занятый проблемами на работе, не находил в себе сил на то, чтобы понять Лелю. Считая, что делает для дочери все, он не мог объяснить ее поведение ничем другим, кроме как капризами, которые лучше игнорировать. Ему, конечно, было неловко из-за за того, что дочь таким сумбурным образом узнала про Аню, но это, по его мнению, не играло никакой значительной роли в поведении Лели. Она так стойко пережила их развод, что наверняка причина ее капризов в чем-то другом. В чем? На этот вопрос у Андрея Петровича не было ответа, потому что последние несколько лет Леля отдалилась от него, и он понял, что совсем не знает ее.

Но все же, желая восстановить тот мир, который был в их доме до развода, Андрей Петрович сказал Леле утром в столовой во время завтрака:

– Было бы предпочтительнее, если бы ты пришла домой к ужину.

Он хотел таким образом сказать Леле, что хочет помириться, что просит прощения, что он ее любит, но, видимо, послание было недостаточно ясным, и Леля огрызнулась:

– У меня и свои дела есть, между прочим.

Андрей Петрович, само собой, не стерпел грубости и пообещал Леле, что если она и дальше будет игнорировать ужины, то он заставит тетю Таню повесить на холодильник замок, чтобы Леле неповадно было. Леля съязвила, что не имеет ничего против голодной смерти. Андрей Петрович ушел на работу злой.

Леля в это утро после уже привычной ссоры с отцом появилась в школе с ярким ощущением, что день ее не задастся. Первым уроком был английский. Леля посмотрела на симпатичную свеженькую Анну Романовну, которая, кажется, и не подозревала, что является разрушительницей семьи, и первое, что сделала Леля – нагрубила ей, когда Анна Романовна попросила пересказать домашнее задание. И хотя Леля прочитала заданный текст, она с вызовом сказала, что ничего не сделала. А когда Анна Романовна попросила ее все же делать заданное на дом, Леля ответила, что как-нибудь сама решит, чем ей заниматься дома.

Класс затаил дыхание. Кто-то поглядывал на Лелю, ожидая, что еще учудит эта новенькая, кто-то просто хмурился. Сама не зная почему, Леля бросила взгляд на Илью, сидящего впереди. Он не обернулся, но ей показалось, что его затылок неодобрительно напряжен.

Анна Романовна, которая действительно этим утром прекрасно выспалась и получила от Андрея Петровича нежное сообщение, не была настроена спорить. Счастливая, она хотела понимать и любить каждого, даже грубящую ученицу, поэтому урок продолжился, а Леля села на свое место и хмуро смотрела в парту весь урок.

Пусть у Лели и не было трудностей с Анной Романовной из-за грубости, но эта выходка навредила ей в глазах одноклассников. Их отношения походили на прямую, где с одной стороны находилась Леля, а с другой – все остальные. Даже самый хороший и добрый поступок продвигал ее по прямой к ним лишь на несколько сантиметров, а любая неприятная мелочь, даже незначительная, отбрасывала на десятки назад. Ребята любили добрую и заботливую Анну Романовну и меньше всего хотели спускать Леле грубость по отношению к ней, поэтому, когда Леля после уроков зашла в туалет, она не сумела выйти: девчонки заперли кабинку, подставив швабру, мешавшую ручке опуститься.

Леля дернула дверь три раза, прежде чем поняла, что случилось. Щеки сразу загорелись, а руки похолодели от обиды. Чувство унижения мучило ее гордую натуру больше всего. Как защитить себя, она не знала (в конце концов, что такое один человек против двадцати), а на шаг вперед, когда точка назначения постоянно отодвигается, уже не хватало сил. Леля хотела поплакать, но, когда отчаяние и тоска достигают определенной границы, слезы, будто признавая свою неспособность передать эту боль, не приходят. Взяв себя в руки, Леля написала Наде, но той уже не было в школе. Сонечка тоже сегодня хворала. Оставался один человек, который точно не участвовал в этом заговоре и не проигнорировал бы ее просьбу о помощи. Найдя в друзьях Сонечки аккаунт Ильи, Леля написала ему, сгорая от стыда за свое положение. Он прочитал сообщение почти в ту же секунду, но ответа не последовало.

Теперь холодели не только ладошки, но и ступни. Леля не знала, что делать, если Илья не поможет ей. Не желая ни о чем думать, она опустила крышку унитаза и села, положив голову на колени. Мыслей не было. Было только отчаяние, конца которому Леля не видела. Она стала представлять, что так останется навсегда. Закончится школа, а если и в институте у нее не получится завести друзей? Если и там она чем-нибудь всех оттолкнет? А потом работа. На работе вообще друзей не заводят. Во взрослой жизни никому настоящие друзья не нужны, все ими уже обзавелись в школе и в институте. А потом сорок лет, пятьдесят, пенсия… И все это время в одиночестве. Родители умрут. Не останется никого. Ни одного живого существа, которому Леля была бы ценна и важна. Впервые с развода родителей Леля подумала, что гораздо проще закончить это сейчас. Как будет хорошо, когда вмиг исчезнут проблемы. Почти в ту же секунду мысль эта напугала ее до глубины души. Она почувствовала, что не шутит, что у нее сейчас и правда мало сил, чтобы сопротивляться. Как страшна безнадежность… Когда тянется, тянется, тянется, тянется… и никак не кончается.

Хлопнула дверь туалета.

– Лель?

Леля быстро подняла голову с колен.

– Я тут.

– Сейчас открою.

Через секунду Леля увидела Илью. Он смотрел на нее внимательно и серьезно. Леля встала и пожала плечами.

– Вроде мелочь, – глухо проговорила она, – а все, я больше не могу.

– Можешь, конечно. Как иначе?

Леля вышла из кабинки. Рядом, тут же, она увидела швабру, которая и держала ее в заложниках. Почему-то в груди с новой силой вспыхнул стыд. Нет-нет, нельзя себя распускать и показывать Илье, как ей больно.

Леля еще раз пожала плечами, но уже не обреченно, а высокомерно и подошла к умывальнику. В туалете было мрачно, поэтому ее лицо в отражении показалось ей совсем бледным, а глаза испуганными и большими. Вдруг стыд сменила огромная жалость к этой девочке в зеркале, и Леля закусила губу, чтобы не заплакать.

Илья все еще молчал. Наблюдал ли он за чередой эмоций на ее лице?

Леля сунула руки под теплую воду и стала пристально смотреть на струю, но на глаза набегали слезы. Терпеть больше не было никакой возможности. Леля тихонько всхлипнула.

– Ты плачешь, что ли? – спросил Илья.

– Нет.

– Я поговорю с ребятами.

– А какой толк? Любить-то от этого они меня больше не станут. – Леля выключила воду и провела руками под глазами, мешая слезы с водой.

Она снова посмотрела на себя в зеркало. Ее собственный вид ей показался еще тоскливее, и к глазам опять подкатили слезы.

– В общем, – она глубоко вздохнула, – спасибо, что помог.

– Ты домой?

– Нет, репетиция еще. Ты помнишь же? Хотя она началась полчаса назад…

– Да, я просто думал, что ты не пойдешь.

– По мне не скажешь, но я обязательный человек.

Они вышли из туалета и вместе направились в зал. На сцене уже что-то репетировали. В первом ряду сидел директор. Когда Леля остановилась около него, он нахмурился.

– Вы знаете, – иногда, когда злился, Сергей Никитич мог по университетской привычке переходить на «вы», – все-таки, если уж вы дали слово не подводить, то его нужно держать.

– Извините.

– Давайте заменим ее уже, Сергей Никитич! – услышала Леля со сцены голос Маши, не скрывающей удовольствия от происходящего. – Почему мы должны терпеть ее опоздания?

Остальные стали поддакивать. Леле потребовалась вся ее выдержка и сила, чтобы остаться стоять на месте. Вдруг ей стало страшно: а что, если и Сергею Никитичу надоест с ней возиться. Что, если трюк со шваброй сработал – и он разочаровался в Леле из-за опоздания. Смешно, еще несколько недель назад Леля ненавидела эту самодеятельность с театром, а теперь боялась ее лишиться. Хотя что она потеряет? Стать своей в классе у нее так и не получилось, великий талант актрисы в ней тоже не открылся, но отчего-то ей очень важно быть полезной и важной хоть где-то, иметь хоть одну опору.

Сергей Никитич молчал.

– Давайте уже, может, репетировать начнем. Чего вы разнылись? – подал голос Илья.

– Мы не ноем, мы не хотим уничтожить спектакль, – сказала Маша.

– А, то есть заменить главную героиню за пару недель до выступления – это не ровно уничтожению? Если включить мозги, можно догадаться, что такой объем проделанной работы лучше не обнулять.

– Давайте все на сцену! – сказал директор.

Леля понуро поднялась. Сегодняшняя репетиция далась ей особенно тяжело. Одноклассники и раньше не прятали своего скептического отношения, а сейчас словно достигли пика пренебрежения. Маша то и дело фыркала, наблюдая за неловкой Лелиной игрой, некоторые просто намеренно хихикали, кто-то за кулисами громко говорил: «А ведь Сонечка могла бы куда лучше сыграть Принцессу! О чем думал Сергей Никитич…»

Илья, слыша все это, поглядывал на Лелю. Ему стало ее очень жаль еще тогда, в туалете, когда она смотрела на него испуганными уставшими глазами, а сейчас он впервые удивился жестокости одноклассников. Неужели они не видят, что пинают лежачего, который весь скукожился и ладонями пытается закрыть себя?

Наконец репетиция закончилась. Директор всех поблагодарил, похвалил Лелю, на что та отозвалась вымученной слабой улыбкой, и вышел из зала. Ребята спрыгнули со сцены, собрались в кучку и стали обсуждать:

– Так что: пицца или бургеры?

– Давайте лучше в пиццерию, я бы руку отдал сейчас за тянущийся сыр.

Леля нарочито медленно копалась в телефоне, чтобы дать им уйти и не пересечься в раздевалке. Вдруг раздался резкий звонок. Леля вздрогнула. Экран светился именем «мама».

– Да?

– Лель, как дела?

– Мама?

– Боже мой, ну, конечно! Я вот тут зашла в кофейню и подумала, как я давно твой голос не слышала. Все переписываемся, переписываемся… Ой, Лелька, у меня тут столько всего происходит! Как я замечательно съездила!..

Счастливый мамин голос и радовал, и мучил Лелю одновременно. Она восхищалась ее амбициозностью и силой воли (легко ли стать актрисой после тридцати трех?), но, слушая радостное мамино щебетание о планах на ближайший год, злилась: а где в этих планах она, ее ребенок? А у папы? Если открыть его расписание, вряд ли там хоть в какой-то день она вписана. Словно разведясь, они перестали быть не только мужем и женой, но и родителями. По крайней мере, так ощущала это Леля.

А если вот прямо взять и сказать маме, что Леле плохо, что в школе она как на войне, что ее обижают, что в голове у нее страшные мысли? Как мама отреагирует? Наверняка повиснет пауза, а потом мама пообещает, что скоро все наладится, и поспешит перевести тему. Леля чувствовала, что ее переживания не то чтобы неважны и неинтересны родителям, просто правильнее сказать, что сейчас они полагаются на Лелину самостоятельность и желают, чтобы она справлялась сама.

Извинившись перед матерью и соврав, что ей нужно бежать, Леля убрала телефон в карман и оглядела концертный зал. Убедившись, что осталась одна, Леля села в кресло, уронила лицо в ладони и заплакала. Боже! Наконец слезы прорвались! После них должно стать на секундочку легче.

Послышались шаги. Леля испугалась и стала быстро вытирать лицо. На сцене показался Илья. Наверное, он не ушел с ребятами, а просто куда-то выходил в коридор.

– Кто-то из наших опять сказал что-то? – спросил он.

– Нет, я так… – Через силу Леля улыбнулась, встала и, растерявшись, сделала шаг сначала в одну сторону, затем в другую, а потом вспомнила про сумку в кресле и быстро схватила ее.

– Слушай, а ты куда сейчас? – спросил Илья.

– Домой.

– Когда ты у нас чай пила, я почувствовал запах алкоголя. Это, конечно, твое дело, но не стоит, это же путь в никуда.

– Да, учту.

– Хочешь, пойдем ко мне. Чай выпьем. Бабушкино варенье еще осталось.

Леля посмотрела на Илью, решив, что заплаканных глаз ей все равно от него не спрятать.

– Вот скажи мне, ты сейчас из жалости это предлагаешь, да? – спросила она. – Так знай, жалость мне не нужна. Хватит с меня сегодня уже унижений. Милостыню твою принимать у меня совсем нет сил.

– Да почему сразу унижение! Я ведь по-человечески сочувствую. И не милостыня это, а рука помощи. В жизни иногда надо опереться на кого-то, иначе выкарабкаться сложно.

Леля хоть и слышала Илью, но проникнуть в глубину его слов не могла. Собственная боль словно сделала ее глухой. Леля поспешила к выходу. Но в спешке она перевернула сумку, и из нее все вывалилось. Чертыхнувшись, Леля присела, чтобы собрать вещи, и слезы, которые так и не прекращали литься, стали капать на пол, а потом вдруг и на руки Ильи, который присел рядом, чтобы помочь. Когда сумка была собрана, Леля, не поднимаясь с корточек, с усилием провела по волосам, будто в истерике, посмотрела на Илью и сказала:

– Ты вот где-то нужен: маме, папе, в школе. Тебя ждут, хотят видеть, тобой интересуются. А я нигде не нужна. Вот по документам у меня есть семья: мама – Стрижова Светлана Владимировна и отец – Стрижов Андрей Петрович. Есть дом, я в нем прописана. Но это все по документам, а на деле тотальное одиночество. Тотальное! Нет в мире человека, который хотел бы меня послушать. И на чай позвать не из жалости, не после какой-то беды, а по-дружески, потому что именно мой голос и мои мысли хочет послушать. И страшно очень, что это никогда не закончится.

8

Леля сидела на маленькой кухне и слушала шум закипающего чайника. Через минуту Илья поставил перед ней чашку, над которой вился пар, и сел напротив.

Квартира встретила их темнотой и теплым дыханием, которое после стужи ощущалось особенно приятно.

– Где твоя мама? – спросила Леля негромко.

Илья нигде не включил свет, горела только небольшая лампа на обеденном столе.

– По делам уехала.

Они замолчали. По дороге Леля уже рассказала Илье историю их семьи: родители поженились рано, когда еще были студентами. Денег не было. Они подождали пару лет, подкопили, и потом родилась Леля. Папа всегда много работал. Приходил домой часто позже десяти, а уходил рано, в восемь. С Лелей сидела мама. Из-за того что папа долго работал, мама была одна в заботах о быте и ребенке. Она очень уставала, поэтому Леля долго считала, что крики – это самый естественный способ коммуникации. А еще мама была лишена всего, что любила до родов. В школе она играла в театре, училась в актерском училище. А с рождением ребенка поставила свои увлечения на паузу. Когда папа стал лучше зарабатывать, они переехали на пару лет в Москву. Там мама снова вспомнила, что любит театр. Да и Леля подросла. А папа заговорил о втором ребенке. Он вообще всегда мечтал о большой семье, потому что у него самого ни братьев, ни сестер не было. Вот тогда мама и взбунтовалась. У нее-то жизнь только началась. Родители долго пытались прийти к компромиссу. Даже решили пару лет подождать с новыми детьми, чтобы мама смогла хоть немного самореализоваться, а потом мама поняла, что рожать ей вообще больше не хочется. Да и карьера пошла в гору. Стали звать сниматься на обложки, приглашали в постановки… Мама так честно и сказала папе, что детей у них больше не будет, а папа оказался не готов к такому ультиматуму. Скрестили шпаги, а как тут компромисс найдешь? Решили разойтись, чтобы не мешать друг другу строить жизнь. Вообще за все время, которое прошло с развода родителей, Леля не замечала, чтобы у отца кто-то был. Ей казалось, что если он уходит из дома, то непременно на работу. А тут… Анна Романовна! Интересно, сколько все это у них продолжается?

Леля водила глазами по кухне, стараясь придумать, о чем поговорить. Ей было неловко. И еще больше стесняло то, что Илья тоже пытается найти тему для разговора и никак не находит. Их нарочито громкое питье чая только и разбавляло тишину.

– У тебя есть близкие друзья? – спросила наконец Леля. – В школе ты со всеми и ни с кем.

– Друзья? Да. Точнее, друг. Один. Мы с садика знакомы. Он не в нашей школе учится. Много друзей у меня никогда не было. Мне казалось бессмысленным еще с кем-то сближаться, когда уже есть близкий кто-то. Время только тратить на общение…

– Ты считаешь общение пустой тратой времени?

– Смотря какое. С другом нет. И если деловое общение, нет. А вот дискотеки эти, вписки, – Илья поморщился. – Так и слышу, как тикает минутная стрелка. Не могу там бывать. Лучше чем-нибудь полезным заняться.

Леля задумалась, а не слышит ли он и сейчас тиканье минутной стрелки. Не считает ли секунды до ее ухода? В конце концов, они с ним не друзья и даже не приятели.

– Если ты занят, я могу уйти, – сказала она.

– Если бы я был занят, я тебя не позвал бы.

– Ты добрый, вот и позвал. Увидел, что я плачу, и пожалел.

– Мне, конечно, хотелось тебя поддержать, но чрезмерным человеколюбием я не страдаю.

– Все твои поступки говорят об обратном.

Илья пожал плечами.

– Тогда у тебя низкая планка для человеколюбия. Я просто не врежу намеренно и иногда могу защитить того, кто слабее. Сегодня у тебя не было сил сражаться с ребятами. Завтра они у тебя появятся, и я не буду встревать в ваши ссоры.

– Как ты считаешь, в том, что произошло сегодня, я сама виновата?

Илья вздохнул и помешал ложкой чай.

– Я считаю, что мы всегда пожинаем плоды своего выбора. Во всем. Вот, например, у меня ужасно болит временами шея. Это просто следствие того, что я выбрал не спортом позаниматься, а фильм посмотреть. А моя мама так плохо себя чувствовала тогда… Ты помнишь, когда ты ее впервые встретила? Это все потому, что она решила пропустить прием у врача.

– Иными словами, ты считаешь, что я получила то, что заслужила.

– То, что создала сама.

– Но ведь я никакого отношения к увольнениям не имею.

– Посмотри честно на ситуацию. Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что не это первопричина ненависти ребят.

– Ты веришь в справедливость?

– Я не называл закон причины и следствия справедливым.

– Ты себе противоречишь. Звучит очень справедливо. Что-то сделал – получил результат.

– А если сел в машину, попал в аварию и умер? Причина и следствие. А справедливого мало.

У Лели зазвонил телефон. Он лежал на столе треснутым экраном вверх, поэтому оба без труда увидели, что звонит отец. Леля перевернула телефон и отключила звук.

– Не ответишь?

Леля помотала головой и продолжила прерванный разговор:

– А я вот раньше верила в справедливость. И в то, что все, что ни делается, все к лучшему. Даже когда было, казалось, хуже некуда, в груди сидело это убеждение. Родители орут друг на друга из-за количества детей, я кутаюсь в одеяло и повторяю: все к лучшему. В очередной раз приступ мигрени, от которого ничто не спасает, значит, так нужно. Все к лучшему. А вот недавно я поймала себя на том, что не верю в какую-то жизненную справедливость, в то, что непременно все к лучшему. Так глупо думать, что нас кто-то – жизнь или… Бог – пытается привести к счастью. С нами просто что-то случается – и все. Без всяких там «к лучшему».

– Аж тоскливо стало, – улыбнулся Илья и потянулся на стуле. – Но я в общем-то всегда примерно так мир видел.

– А меня это убивает. Не делает сильнее, понимаешь, а втаптывает, втаптывает, втаптывает… Куча проблем! Но раньше я хоть думала, что это ради чего-то, для моего какого-то будущего счастья. А сейчас это просто проблемы. И я не знаю, для чего их преодолевать, ведь потом будут еще и еще. Просто потому, что жизнь такая, а не из-за какой-то там великой цели. Ни во что не верю. Безверие. Тотальное безверие. Так невозможно жить!

Леля не знала, понимает ее Илья или его глубоко поражает ее неуместная чрезмерная откровенность. Вряд ли их отношения находились на таком уровне, что он готов выслушивать все, в чем она признается. Но иногда одиночество доходит до такой черты, что необходимо просто выговориться, даже если не поймут, потому что держать в себе уже невыносимо.

Илья ничего не ответил. Порылся в карманах школьных брюк, вытащил конфетку и протянул Леле.

– Мне Соня как-то дала. Я забыл и вспомнил вдруг.

Леля подняла уголки губ.

– Сонечка замечательная.

– Это правда, – серьезно сказал Илья.

– Она верит в то, что человек должен прерывать круг зла. Подставлять вторую щеку. И она ведь и впрямь так живет. Как я ей завидую. Она во что-то верит.

– Я вот как думаю, – помолчав, сказал Илья, – каждому человеку нужна какая-то утешительная мысль. По сути, долгое время ею были религия и идея загробной жизни, в которой будет хорошо, если страдал в этой. Но вот утешительная религиозная мысль в наше время уходит на второй план. А людям она по-прежнему нужна, не религия, в смысле, а утешительная мысль. Вот все и ищут, во что верить, чтобы выдерживать трудности. И каждый находит что-то свое. Подгонять всех под одно утешение бесполезно. Кто-то вот, как Сонечка, верит в силу второй щеки. Кто-то в карму, или как она там называется. Кто-то в то, что все к лучшему и имеет замысел. Я вот верю в причину и следствие и в то, что, если приложишь усилия, получишь результат, что все в наших руках. Я поэтому много учусь. Мне нужен результат в будущем. Если ты разочаровалась в одном утешении, тебе нужно обрести другое. Приложить усилия и найти, потому что без опоры жить невозможно.

– «Обрести другое», – передразнив его, протянула Леля, а потом, вдруг став серьезной, вздохнула: – А как? Ни во что не верю. Ни во что!

Илья пожал плечами. Лелин телефон снова завибрировал, она не обратила на него внимания.

– Ты вот в стол веришь? – вдруг спросил Илья. – Или в чашку чая?

Не понимая, к чему он клонит, Леля осторожно подтвердила, что верит:

– Но я ведь их вижу. Было бы глупо отрицать то, что можно потрогать.

– В том-то и дело! – победно сказал Илья.

Леля хотела попросить его прояснить мысль, которую он пытался донести до нее, потому что она ровным счетом ничего не поняла, но тут в третий раз зазвонил телефон.

– Ты бы все-таки ответила, – сказал Илья.

Леля промолчала и положила руки на чашку – чай уже остыл и пара не было.

– Отец наверняка звонит, чтобы в чем-нибудь меня снова упрекнуть. По-другому он со мной общаться не умеет.

– Зря ты.

– В смысле?

– На звонки близких надо всегда отвечать. В жизни всякое случается.

На Лелю накатило раздражение, какое всегда бывает, когда чувствуешь, что твой собеседник прав и, что бы ты ни сказал против, все будет выглядеть жалкой детской попыткой не согласиться.

– Ответь сам, если так переживаешь за моего отца.

Илья протянул руку к телефону.

– Как папу зовут?

– Андрей Петрович.

Илья поднес телефон к уху:

– Андрей Петрович, добрый вечер, меня зовут Илья Аверин, я Лелин одноклассник. Леля сейчас со мной, не переживайте, с ней ничего не случилось… – Илья замолчал, до Лели донесся голос отца, слова она не могла разобрать. – Да, она в порядке, не переживайте, – еще раз повторил Илья. – Нет, мы не в школе… А ей что-то передать? Да, хорошо. До свидания, – Илья положил телефон на стол. – Он сказал, что освободился пораньше и приехал за тобой в школу, а тебя нет, и на звонки ты не отвечаешь. Охранник сказал, что все давно разошлись. Потом он позвонил какой-то тете Тане, она сказала, что дома тебя тоже нет… Отец испугался. Говорит, время неспокойное. – Илья помолчал, а потом добавил: – На будущее, не бери меня на слабо́. Могу быть сколько угодно рассудительным, но конкретно в таких ситуациях почему-то готов согласиться на что угодно. Один раз даже чуть не попытался на спор перепрыгнуть овраг на разогнавшейся машине. Хорошо, друг остановил.

Леля кивала в ответ на слова Ильи, но сама думала только о том, что отец освободился пораньше и заехал за ней в школу – он никогда так не делал.

– Мне очень тяжело дался их развод. Представляешь, я впервые говорю это вслух, – сказала Леля. – Обычно я всегда говорила, что все в порядке. И так глубоко-глубоко затолкала свою обиду, что она, как злой кот, забившийся под кровать, теперь не дается, только кусается, если протянуть руки. Я до сих пор делаю вид, что все в порядке. Ничего, что я тебе две недели не звонила, была в путешествии? Ничего, мам, все в порядке. Ничего, что я вместо обещанного пикника поеду с коллегами на рыбалку? Конечно, пап, все окей, я самодостаточная. Вот родители и разленились, считают, что меня все устраивает.

Илья молча кивнул. Леля посмотрела в окно. Уже стемнело, и она не увидела ничего, кроме их отражения.

– Можно я тебя спрошу?

– О чем?

Леля помедлила.

– Где твой отец? На кухне только два стула. И позвонила тогда на набережной твоя мама тебе, а не ему. И вообще, ты его не упоминаешь почти.

Илья долго молчал. Леле стало неловко. Очевидно, вопрос был неуместным и слишком личным.

– Он умер полгода назад, – без эмоций сказал Илья. – Ехал в час пик на машине, на встречку вылетели какие-то парни, полиция сказала, что у того, кто был за рулем, стаж водительский совсем небольшой. Опыта, сказали, не хватило. Так что, знаешь, я предпочел бы, чтобы родители развелись, а не вот так… В общем, ты лучше правда скажи отцу, что думаешь и чувствуешь. Хуже, как я вижу, уже точно не будет. В конце концов, если он адекватный человек, он тебя услышит. Капризы – это тупик. И смерть – это тупик. А все остальное можно решить.

9

На следующее утро весь класс толпился около кабинета биологии. Звонок прозвенел несколько минут назад, а учителя не было.

Леля заправила прядь волос за ухо и дотронулась до плеча Ильи, стоявшего у дальнего окна. Он вскинул голову, и Леле показалось, что во взгляде его мелькнуло тепло, которое бывает, когда нам приятен тот, кто оказался перед нами.

– Как прошло? – спросил Илья.

Леля вспомнила, как пришла вчера домой. Свет горел только на кухне. Папа и тетя Таня пили чай. Тут же лежал и Филя. Увидев Лелю, тетя Таня сразу подскочила, чтобы положить ей еды. Отец только кивнул, но ничего не сказал, а Филя приоткрыл один подслеповатый глаз, чтобы убедиться, что никто посторонний не проник в дом, и заснул снова.

Леля села за стол напротив отца. Решимость, которую она обрела, покидая Илью, вдруг испарилась. Казалось, что сил на откровенный, честный разговор у нее не было совсем. Да и нужен ли этот разговор? Поймет ли ее отец? Или раскричится? Может, оставить все так, как есть. Или не оставлять, но перенести разговор. На потом, когда Леля обретет храбрость.

Тетя Таня поставила перед Лелей тарелку с горячим сырным супом и вернулась на свое место.

Леля никак не могла начать разговор. Речь уже придумалась и была готова сорваться с языка, но губы словно склеились, и все внутри давило, не давало чему-то важному прорваться наружу, как плотина сдерживает огромный напор воды.

– Папа, – сказала Леля быстро, чтобы не передумать.

Отец устало посмотрел на нее.

– Слушаю тебя.

Леля подумала, что очень хорошо, что на кухне горят маленькие светильники, при верхнем свете она не смогла бы продолжить.

Леля говорила долго. Начала с того, как проплакала всю ночь после того, как родители объявили ей о том, что быть вместе больше не намерены («Ты тогда казалась такой спокойной». – «Я не хотела вас тревожить»), потом призналась, что не понимает, почему они почти забыли о ней и ее существовании («Ведь вы развелись друг с другом, а будто каждый со мной»), дальше она заговорила о том, что все ее друзья из прошлой школы бросили ее, а родители не поверили, что в поджоге она не виновата («Как я могла дальше вам доверять, если вы не встали на мою сторону?»). Она рассказала о мучающих ее страхах, об ощущении своей ненужности, о том, что она чувствует себя лишней в этом доме и ей кажется, что отец только и ждет, когда она съедет, чтобы начать новую жизнь и создать новую семью с другой женщиной.

Тетя Таня на протяжении всего Лелиного монолога качала головой, а в конце ахнула, приложив платок к губам.

– В общем, – Леля вернулась в настоящее и улыбнулась Илье, – папа сказал, что услышал меня. Он сдержанный, поэтому я и не ждала объятий и слез прощения. И он ведь правда услышал. Я имею в виду, что не знаю, понял ли он, примет ли к сведению, изменит ли что-то в своем поведении, но я себя не предала молчанием, я все честно сказала. И он меня ни разу не перебил. Так что я чувствую себя лучше, потому что теперь не нужно делать вид, что все хорошо. Знаешь, как в медицине: когда диагноз поставили, уже можно лечить и, может быть, лечение поможет.

Илья улыбнулся и кивнул. Поддавшись непонятному ей порыву, Леля взяла его за руку, дождалась, когда Илья посмотрит на нее снова и сказала, глядя в глаза:

– Я очень благодарна тебе за вчерашнюю поддержку.

Илья по-прежнему молчал, но взгляд, который становился все серьезнее и серьезнее, не отводил.

– Так, народ!

Леля и Илья отвлеклись друг от друга и посмотрели на долговязого Федю Иванова, собравшего вокруг себя весь класс.

– Прошло уже десять минут, ВэГэ – так они по инициалам сокращали имя и отчество учителя, – нет. Может, уйдем с урока? Только уходить надо вместе! Если кто-то останется, а ВэГэ придет, будет не круто. Ну что? Уходим? Согласны?!

Ребята нерешительно переглянулись, раздумывая над предложением Феди.

– А если Валентин Геннадьевич в пробку попал или просто опаздывает? – неуверенно спросил Дима Косицын.

– Да! И если мы сейчас уйдем, а он все-таки придет, нам влетит, – добавил Сережа Воробьев.

Ребята согласно загудели, но Леля видела, что им на самом деле хочется сбежать с урока и достаточно только Феде проявить чуть больше настойчивости и убедительности, как они согласятся.

– Да что они могут сделать всему классу! – уверенно заявил Федя. – Я поэтому и говорю, что надо всем вместе уходить. Давайте решайте! А то скоро уже пол-урока пройдет и не будет смысла никуда идти. Ребят, ну! Ну?!

Кто-то негромко стал соглашаться. Леля посмотрела на хмурящегося Илью. Она знала, что ему эта идея не нравится, потому что побег с урока не полезен для будущего. Леля улыбнулась, вдруг почувствовав тепло от того, что стала понимать его чуточку лучше, чем вчера. Всегда приятно осознавать, что видишь в человеке то глубокое, что не видят другие. Возникает несравнимое чувство близости и исключительности.

Леля чуть сжала руку Ильи, которую так и не отпустила. Он посмотрел на нее.

– Будет весело, – прошептала Леля, – можем погулять в парке, выпить кофе. Или тебе слабо? – добавила она, хитро улыбаясь.

Илья задумался, но не отводил взгляда. Леля боялась, что она придумала себе его симпатию и он сейчас поставит точку, отказавшись уходить, но Илья едва заметно кивнул и потянул ее к лестнице.

Их одноклассники, увидев, что даже Илья Аверин уходит, преисполнились решительности и всей толпой направились к выходу. На улице большая часть из них пошла в ближайшую пекарню. Леля понимала их желание: в перемену там не протолкнуться из-за свежей и вкусной выпечки.

Чтобы застегнуться, Илья выпустил Лелину ладонь, чему она даже была рада и мгновенно спрятала руки в карманы короткой куртки. Улицу уже морозил декабрь, но, несмотря на холод, ее ладошки вспотели. Вдвоем они направились в сторону парка рядом со школой.

– Снега все нет и нет. Выпал немного и пропал, – вздохнув, сказала Леля. От волнения она всю дорогу смотрела на затянутое небо, которое обрамляли голые ветки деревьев, похожие в своей наготе и тоске на костлявые пальцы стариков.

В парке было пусто. Одиноко стояли разрисованные маркерами скамейки. Краем глаза Леля поглядывала на Илью. Взволнован ли? Смущен? Раньше они с ним уже оставались наедине. Вчера, например. Но сейчас это «наедине» ощущалось совсем иначе. Раньше были случайности и совпадения, а сегодня, сейчас, впервые они оба хотели быть только вдвоем. И это молчаливое признание отчетливо ощущалось, но никто из них не решался произнести его вслух.

– У нас уже бывало так, – запоздало ответил Илья, – до десятых чисел декабря все стоит вот такое голое, унылое. А потом будто кто-то рвет подушку, набитую перьями, и все белым-бело становится.

Леля кивнула, не зная, что еще сказать. Они подошли к пустой скамейке в глубине парка и бросили на нее свои сумки. Леля решилась посмотреть на Илью. Он проверял телефон, топая носком правой ноги по земле.

– Ты не прогуливал раньше никогда? – с улыбкой спросила Леля, угадав, что он нервничает.

– Ну вообще, нет, – ответил он, убирая телефон и останавливая движения ноги.

– Правда? Совсем ни разу?

– Причина-следствие, помнишь? Явно ничего хорошего из прогулов не выйдет, так зачем тогда?

– Но ведь сейчас ты вдруг решил… почему-то.

Илья посмотрел на Лелю внимательно, будто говоря: «А то ты не знаешь почему». Леля засмеялась, не сумев сдержаться.

– Что? – спросил Илья.

– А я вдруг посмотрела на твой шрам. В первый раз, когда тебя увидела, подумала, что он делает тебя похожим на разбойника или на пирата. Какой обман! Этот бравый пират ни разу не сбегал с уроков. Кстати, откуда он у тебя?

– Тут тоже ирония. Шрам выглядит авантюрно, а получил я его при самых скучных обстоятельствах: в детстве упал с качелей.

Они обменялись улыбками.

– Так… Значит, сегодня у нас мастер-класс по прогулам, – весело сказала Леля. – Обычно вот такие прогулки вместо уроков получаются очень классными и запоминающимися. Но первое правило – не бояться, что поймают и что влетит. Так что убери телефон.

– Тогда мы не увидим время и упустим момент, когда нужно возвращаться, чтобы не опоздать на следующий урок.

– Хорошо, давай поставим будильник.

– Идет.

Илья покопался в телефоне, убрал его в карман школьных брюк, а потом посмотрел на Лелю.

– И какое следующее правило? – спросил он.

– Честно говоря, правила заканчивались на том, что нужно убрать телефон и перестать переживать. Дальше уже подразумевается полная свобода действий.

– Вот поэтому я и не прогуливал. Это так неструктурированно и неупорядоченно.

– То ли дело школьное расписание.

– Именно!

Они улыбнулись друг другу, довольные перепалкой.

– Тебе нравится задумка Сергея Никитича? Ну театр этот школьный, – спросила Леля, перепрыгивая с одной ноги на другую. Ветер дул холодный.

– Да я вообще в восторге не был, когда он объявил. Никогда старшеклассники такой ерундой не занимались. Будто дел других нет. Я к нему даже ходил, когда он объявил о новой славной традиции. Хотел вымолить освобождение. Времени и так в обрез, а репетиции просто вечные…

– Дай угадаю, он воспользовался правом гуманного педагогического принуждения?

Илья кивнул.

– Странно, что Сергей Никитич, – продолжила Леля, – сам нами занимается. В той школе, где я раньше училась, я директора видела только на линейке или когда он вызывал меня к себе для профилактического ора. А так, чтобы взаимодействовать с ним, как с простым смертным… никогда такого не было.

– Ну есть же директора-педагоги, а есть директора-чиновники. Наш – педагог. И в походы с нами ходит, и на гитаре поиграет на дискотеке, и вот пьесу ставит. Но, кстати, я поменял уже свое отношение к нашей самодеятельности. Даже весело участвовать в постановке.

– Да, мне тоже нравится. Только… – Леля замялась, раздумывая, стоил ли поднимать эту тему сейчас, в такой приятный момент.

– Ребята, да? – понял ее Илья. – Умеют выразить свою антипатию так, что сомнений не останется. Но ты хорошо держишься. С самого начала хорошо. Этим и бесишь их еще больше.

– Мне расплакаться, чтобы они прекратили?

– А ты смогла бы?

Леля покачала головой.

– Правильно. Лучше не плачь. Уже не поможет.

– А что поможет?

Илья пожал плечами.

– Мне кажется, это должно дойти до крайности. Когда что-то становится невыносимым, значит, скоро переменится и станет лучше.

– Боже мой, куда еще хуже! Я вообще не знаю, как пережила бы этот месяц, если бы Сонечка время от времени не поддерживала меня.

– Да, она добрейший человек. Самое интересное, что она искренне добрая. Я вот встречал людей, которые добрые просто потому, что это правильно, потому что они хотят такими казаться. А Сонечка просто добрая. Без задней мысли. Это большая редкость.

– А я вот иногда думаю, что легко быть доброй, когда ненависть направлена не на тебя.

Илья покачал головой:

– Сонечку не стоит обвинять в наивности. Она тоже прошла через ненависть. Ее класса до седьмого, насколько я помню, очень жестко гнобили.

– Сонечку? Боже мой, ее-то за что?

Илья поморщился:

– Да слухи дурацкие ходили про ее мать. Все были детьми, вот и поддались разговорам. Потом подросли и уже разглядели ее настоящую натуру, не заслоненную предубеждениями всякими. Маша вот, кстати, одна из первых начала Сонечку защищать от нападок ребят, поэтому они и дружат так близко.

– И что, она никогда-никогда не отвечала вам злом на зло?

– В детстве, конечно. А вот с класса седьмого или восьмого… Не припомню. Только терпела все нападки и постоянно пыталась подружиться с нами. Помню, принесла на день рождения конфеты в школу, так мы все – я свою вину не отрицаю – выкинули демонстративно конфеты в мусорку при ней.

– Бедная!

– А она, представляешь, нашла в себе силы нас простить. Так что Сонечка знает, о чем говорит, когда проповедует добро.

– Она уникальный человек. Я чувствовала такую большую ненависть ко всем. Знаешь, даже как-то чуть не сделала большую гадость, но благодаря ей… Нет, я не буду рассказывать, это ни к чему. Мне очень стыдно за свой тогдашний порыв. Как думаешь, – спросила Леля, чуть помедлив, – а ребята меня вообще примут когда-нибудь? Стоит пытаться? Или лучше просто смириться?

– Я считаю, что все в твоих руках. Если захочешь, поменяешь их отношение. Во всем в жизни нужно полагаться на себя. Мне так папа говорил. Он говорил еще, что жизнь – это одна сплошная неопределенность, а когда ты полагаешься на себя, всегда знаешь, чего ждать.

– Да, это имеет смысл. Только грустно. Хочется иногда, знаешь, чтобы появилась фея. Пум-бам волшебной палочкой! И мир розовый, а люди летают на облаках.

– Ну розовый мир недостижим, зато построить приятные отношения с людьми и купить машину, в которой мягкие, как облака, сиденья, можно легко. Все в твоих руках.

– Ты в чудеса совсем не веришь?

– Зачем? Если я чего-то хочу, я превращаю это в цель. Захочу – достигну цели. Не захочу – не достигну. Вот и все чудеса.

– И что же, по-твоему, прямо все-все в руках человека?

– Ну кроме смерти и жизни. Хотя и они в какой-то степени… Как медицина прокачалась!

– А мне почему-то всегда очень нравилось думать, что есть что-то такое непостижимое… Пусть не феи и не драконы, но что-то такое… Такое!.. Ведь не будешь ты отрицать силу чудесного случая?

– Приведи пример.

Леля задумалась.

– Ну, например, ходил ты всегда одной дорогой в школу, а потом вдруг решил пойти по другой улице. А там видишь, что у прохожего инфаркт. Вызываешь «Скорую», держишь этого прохожего за руку, успокаиваешь. А потом выясняется, что этот прохожий – миллионер. И он дарит тебе в качестве благодарности что-нибудь нужное и классное. Чудесный случай.

– Но ведь все случившееся просто следствие того, что я пошел по другой дороге.

– Нет, но погоди! Ведь то, что этот прохожий оказался там, это случайность!

– Это тоже следствие его выбора. И инфаркт – следствие того, что раз за разом он игнорировал проблемы с сердцем и вел нездоровый образ жизни.

Леля помолчала, она была не совсем согласна. В голове быстро бегали мысли, складываясь в одно поразительное понимание: пусть все в мире действительно работает по закону причины и следствия, как говорит Илья, но разве не удивительно то, что жизненные пути вследствие тех или иных причин переплетаются именно таким образом и никаким другим? И разве нет хоть капли чуда в том, сколько всего должно было произойти, чтобы следствием стало то или иное, пусть незначительное, событие. Леля не могла сформулировать мысль более четко, поэтому решила не спорить дальше с Ильей и сказала:

– Окей, я сдаюсь.

Зазвонил будильник.

– Уже! – воскликнула Леля, не сдержав досады.

– Да, пора. Через пятнадцать минут урок начнется.

Они взяли свои сумки и направились в сторону школы.

– Ну а ты, – спросил Илья, – увлекаешься театром?

– Вообще нет. И я тоже ходила к директору умолять освободить меня от постановки. У меня мама актриса. Она не то чтобы гениальная, но у нее все-таки здорово получается. И я всегда считала, что театр – это мамина стезя. Вот… Но мне понравилось. Это правда весело. И я даже отдыхаю душой, хотя очень устаю на репетициях.

Они ненадолго замолчали. Тишина в компании друг друга была еще волнующей и непривычной.

У Ильи брякнул телефон. Он прочитал сообщение и нахмурился.

– Что такое? – спросила Леля.

– В общих чертах: ВэГэ приехал и, очевидно, никого не застал, – ответил он, листая беседу класса. – Так, ВэГэ ходил к директору. Ну все, считай, что после уроков у нас будет не репетиция, а экзекуция.

– Извини. Это ведь ты из-за меня… Я не хотела, чтобы у тебя были проблемы!

Илья повернулся к ней:

– Разберемся, – сказал он бодро, – ничего страшного не случилось. И я нисколько не жалею.

Переполненная самыми теплыми чувствами, Леля взяла Илью за руку и притянула к себе, прося тем самым остановиться. До школьных ворот оставалось несколько метров, но они стояли в пространстве между домами, скрытые от всех глаз. Встав на цыпочки, Леля прикоснулась губами к холодной щеке Ильи, а потом заглянула ему в глаза с улыбкой и быстро пошла дальше.

На оставшихся уроках все сидели притихшие и с тревогой ждали звонок, после которого им предстояла встреча с директором.

– Не надо было уходить! – шипели одни ребята.

– Да ладно уже! Сделано и сделано! – отвечали другие.

Наконец наступил час расплаты. Сергей Никитич вошел в актовый зал, где уже расположились десятиклассники, встал около сцены и хмуро оглядел класс.

– Я очень разочарован сегодняшним инцидентом! Валентин Геннадьевич пришел ко мне, говорит, ребята куда-то делись. Из-за пробок опоздал на десять минут, подошел к кабинету, а там пусто. Спросил меня, все ли с вами нормально и не отменены ли уроки… И что это было, дорогой мой десятый класс? Честное слово, ребята, не ожидал! Вам проблем мало, что ли? Вам на аттестат работать и к экзаменам готовиться не нужно? Ну что это за выходки в стиле седьмого класса?! Ну уж вы-то должны понимать… – Сергей Никитич замолчал, переводя дух.

В зале стояла тишина, только из коридора доносились детские крики: зал располагался рядом с кабинетами учеников младших классов.

– Сейчас есть два варианта развития событий, – продолжил директор, – наказать вас всех или наказать зачинщика. Выбирать вам!

Леля посмотрела на Илью. Тот сидел, казалось, очень спокойный.

Ребята молчали.

– Понятно… – директор оглядывал всех поочередно. – Леля, – вдруг сказал он, – может, ты что-то хочешь сказать? Мне кажется, что тебе точно не хочется быть наказанной, когда может быть наказан только зачинщик.

Одноклассники повернулись к ней. Кто-то смотрел разочарованно, кто-то зло, некоторые хмурились… Не обернулся только Федя. Леля видела его сгорбленную фигуру во втором ряду. Она представила, каким виноватым он чувствовал себя, как хотел бы, чтобы ничего этого не было…

– Нет, Сергей Никитич, – Леля помотала головой, – я не знаю, кто это предложил.

Директор кивнул:

– Значит, накажу всех. Завтра перед Валентином Геннадьевичем извинитесь. От души извинитесь, искренне осознавая свою вину! После уроков останетесь чистить территорию школы, за сегодня наметет…

– Так ведь нет снега, Сергей Никитич, – робко подала голос девочка с первого ряда.

– А вы выгляните окно! Уже часа полтора метет. Все, репетиции сейчас не будет, я вас видеть не хочу. Идите домой, – и вышел из зала.

Класс загалдел. «Легко отделались!» – доносилось со всех сторон. Леля кивнула Илье на прощание и пошла к выходу. Ее окликнул Федя.

– Спасибо, Лель, правда, – неловко пробормотал он, не отрывая глаз от пола. – Спасибо, что не выдала. И вообще, – сказал он громче, обращаясь уже ко всем. – Ребята, извините меня… Я струсил признаться.

– Да ладно! – бодро сказала Маша. – Не вешай нос, гардемарин Иванов, мы же все согласились. Ничего страшного не случилось. А то, что на нас Сергей Никитич побурчал, так не привыкать. Похмурится и перестанет.

Все заулыбались, приободренные, а потом стали расходиться. Сначала с Лелей попрощался Федя. Леле это показалось случайностью, но потом Дима Косицын кивнул ей, а затем еще несколько девочек тихонько бросили: «До завтра».

«Боже мой, – замерев и боясь спугнуть, подумала Леля, – неужели переменилось! Дошло до крайности и изменилось?»

10

– Нет, так не пойдет, Сережа. Понимаешь, Медведь увидел Принцессу и все – пропал, влюбился, понимаешь?! Причем влюбился сказочно и по-настоящему! – сказал директор.

Они репетировали сцену уже больше часа – и все без толку.

– В том-то и дело, Сергей Никитич, что не понимаю. Вот он говорит: «Куда вы пойдете – туда и я пойду, когда вы умрете – тогда и я умру». Как это так? Что за полное слияние? Разве это здоро́во?

Сергей Никитич вздохнул. Они ходили по кругу. Сережа не мог понять, какой такой любви от него хотят добиться к этой странной новенькой, а директор удивлялся, как прагматично может рассуждать такой еще молодой человек.

– Воробьев, а ты любил вообще, а? – подала голос с первого ряда Маша.

– Это к делу не относится, – смутившись, а потом взяв себя в руки, холодно сказал Сережа.

– Ясно, – протянула Маша.

Леля не подавала голоса и стояла на другом конце сцены. Она украдкой поглядывала на Илью, который сидел рядом с Машей в первом ряду, ожидая своей очереди репетировать. Рукава школьной рубашки он закатал до локтя.

– Если хотите знать, – сказал Сережа сдержанно после того, как директор закончил объяснять ему чувства Медведя и Принцессы, – я в эту любовь до гроба не верю. Это все только для книжек. В жизни – гиблое дело. Ну как можно говорить такую чушь! Отдать свою такую ценную жизнь ради кого-то там другого. Я этого не понимаю. Я в это не верю.

Усталый вздох пронесся по залу. Щупленький Митя в очках, сидящий за пианино и обеспечивающий спектакль живой музыкой, ткнул на клавиши так, что со вздохом всех присутствующих смешался тоскливый короткий звук.

Илья сказал:

– Ну не веришь и ладно. Я, может, тоже не верю. Но представить ты такое можешь? Просто эмпатию проявить к героям. Ты же вот человека тоже не убивал никогда, но примерно можешь попытаться понять, что чувствовал Раскольников.

– Да, я могу понять любовь, но почему сразу с клятвой в любви нужно поклясться и в смерти – это за гранью моего понимания.

– Да что ты прицепился к этой смерти. Можно ведь и не физически. Можно вместе с любимым человеком свою душу похоронить или сердце, а не туловище… Может, Медведь именно такое омертвение имел в виду.

– А ты сам попробуй сыграть, мне даже интересно. – Сережа свернул в трубочку сценарий и бросил Илье на колени.

– И правда, – Маша повернулась к Илье, – тебе пойдет, попробуй.

– Да ну, зачем? Я, поверьте, совсем не горю желанием…

– В самом деле, Илья, – попросил директор, – просто ради интереса, будь добр.

Илья поднял руки, будто сдаваясь, запрыгнул на сцену, встал напротив Лели на место Сережи и, откашлявшись, стал признаваться в любви Принцессе. Леля на долю секунду позволила себе забыть, что они играют роли.

Илья закончил. Директор задумчиво молчал. Митя наигрывал на пианино что-то лирическое.

– Может, им поменяться? – предложила Маша. – У Сережи лучше получится циничный министр-администратор. Я без обид.

– Ты всегда без обид, Маша, но почему-то на тебя всегда так и тянет обидеться, – отозвался Сережа без злости, а потом хлопнул Илью по плечу: – В общем, я не против. У министра-администратора и слов меньше. Сергей Никитич, можно?

– Если никто не против.

Никто не возмутился. Леля с интересом посмотрела на Илью, ожидая, что сейчас он обязательно скажет, что совсем не хочет играть главную роль и учить целую кучу реплик, но он молчал.

– Тогда хорошо, – продолжил директор, – Илья – Медведь, Леля – Принцесса! Теперь давайте прогоним другой эпизод. Илья, Леля, можете пока уйти со сцены.

Дома свет не горел. В коридоре у двери Леля увидела только спящего Филю. Куда все подевались? Леля уже и не помнила времени, когда тети Тани дома не было.

На кухне Леля нашла белый, аккуратно сложенный лист бумаги – тетя Таня все еще предпочитала записки, а не сообщения:

«Ушла в театр. Вернусь поздно. В холодильнике ужин, чай заварила свежий, как ты любишь!

Твой отец позвонил, сказал, что сегодня задержится».

Леля нахмурилась. Домой она шла, охваченная смутными надеждами на то, что папа сегодня приедет домой пораньше и они проведут вечер вместе, ведь она сказала ему так много важного вчера! А он… наверняка с этой… Леля опустила плечи и потерла ноющие виски – видимо, снова ей мучиться с мигренью.

Даже не заглянув в холодильник, Леля выпила обезболивающую таблетку и села рядом со спящим Филей. На полу было приятно тепло: папа провел подогрев недавно. Посидев в темноте и тишине несколько минут, Леля вдруг стала прислушиваться к дыханию Фили. Ей показалось странным, что он не поднял головы, когда она пришла. Она провела рукой по его макушке, потом еще раз и с облегчением увидела, что он приоткрыл один глаз. Не сумев справиться с чувствами облегчения и радости от того, что не сбылся ее большой страх потери Фили, Леля подтащила этого огромного сенбернара ближе к себе и обняла за шею.

Вдруг она подумала, что, если бы Филя умер, ей пришлось бы проживать это одной. Отца и матери снова не было бы рядом. Раздражение и обида, которые вчера погасил Илья, прорвались наружу.

– Они не сумели сохранить любовь друг друга, дружочек, – прошептала Леля в макушку Фили. – И они почему-то совершенно не хотят сохранить мою любовь к ним двоим.

Пес тяжело, по-старчески вздохнул.

Леля просидела с ним на полу около часа, не думая ни о чем, погружаясь только сильнее в свою тоску. За окнами уныло выла декабрьская метель. Обезболивающее подействовало, и головная боль отступила. Леля облегченно вздохнула: значит, она не выпадет из жизни на два дня из-за мигрени.

Темный дом давил своей пустотой. Леля вдруг решила кого-нибудь позвать к себе, только бы не быть одной. Сонечка еще болела. Звать Илью и так открыто проявлять симпатию Леля не могла отважиться. Надя! Да, она была в Сети. И Надя веселая, болтливая. Они прекрасно проведут вечер вместе, закажут пиццу, может, посмотрят фильм.

Леля написала и сразу же получила согласие. Надя приехала через пятнадцать минут.

– Так это твой дом?! – сказала она, когда Леля открыла ей калитку. – А мне всегда было интересно, чей это такой большой…

– Да, папа строил на будущее. Хотел много детей. Ты на такси?

– Да, такая холодрыга на улице! А намело, ужас! Я еще вот за пиццей заехала. У тебя нет братьев и сестер?

– Не-а! Проходи. Не бойся Филю, он большой, но добрый.

Надя с опаской оглядела огромного сенбернара, который подошел к ней и внимательно обнюхал.

Они прошли на кухню. Надя огляделась и с восхищением в глазах села за стол. Леля налила им чаю, села напротив Нади, и они принялись есть пиццу.

Видимо, Надя приехала из дома, потому что одета была не так модно, как обычно. Сейчас на ней были только длинный свитер-платье и теплые колготки. Волосы она убрала в низкий хвостик. На кухне горел только небольшой светильник. В окно бился ветер. Из коридора пришел Филя и улегся у Лелиных ног, приятно согревая стопы.

– Как у тебя с одноклассниками? – спросила Надя.

Леля думала соврать ей, но уют комнаты и искренний тон, каким был задан вопрос, настроили Лелю на доверительный разговор:

– С переменным успехом. Мне хочется верить, что все выравнивается и даже налаживается.

– Я не понимаю твое желание подружиться с этими бесперспективными людьми, но дело твое.

– Они неплохие. Есть очень классные ребята, с которыми мне хорошо.

– Ты любишь зиму? – спросила Надя, поняв, что нет смысла обсуждать то, в чем они никогда не придут к согласию.

– Не знаю. Я не выделяю какое-то одно время года. Терплю.

– Правда? А я вот очень люблю. Папа много работает, но в зимние каникулы мы обязательно ездим в Сочи кататься на лыжах. У меня очень хорошо получается.

– Вы с ним близко общаетесь?

Надя пожала плечами:

– Он помнит, в каком я классе, помнит, чем я увлекаюсь, даже помнит, как зовут моих друзей. Но вряд ли вспомнит, чем я болела в детстве и в принципе не держит в голове мою жизнь. Иногда бывает сложно начать с ним разговор. Как, знаешь, со знакомым, с которым лет пять или десять не виделись и стали такими чужими, что нужно попривыкнуть друг к другу, заново познакомиться. Но нам всегда хорошо в горах вместе. Мы веселимся.

– Две недели в году – не густо.

– Да… Но вряд ли мне бы понравилось, если бы мы жили хуже, но при этом были бы неразлейвода. Он мой отец, а не друг. Он не обязан меня развлекать, но обязан содержать, с чем справляется прекрасно.

– Скажи честно, ты правда так считаешь? Тебя не задевает, что папа так мало тебе времени уделяет? Только честно, – повторила Леля.

– Я уже сказала. Меня все устраивает.

– А я вот… Чувствую себя одинокой в этом доме. Я хотела бы, чтобы он меньше работал, даже если бы меньше зарабатывал.

Надя промолчала. Ее глаза скользили по кухне и вдруг остановились на отсеке с алкоголем.

– Слушай, – весело протянула она, – говоришь, у тебя никого допоздна не будет? А давай, может, винца бахнем? Ты потом просто спать ляг пораньше. А в бутылку дольем воды.

Леля хотела отказаться из-за выпитой таблетки обезболивающего, но ей было неудобно отказываться из-за того, что она уже создала определенный образ, а раз так, нужно играть роль до конца. И еще хотелось переступить через тот проигрыш в фанты, который Надя, конечно, восприняла как слабость, хоть и не подавала виду. Леля приставила стул к шкафу и осторожно достала дальнюю бутылку вина. Надя вылила из их кружек чай, сполоснула и поставила на стол.

– Я лучше сразу, чтобы не забыть, долью и назад поставлю, – сказала Леля, беря бутылку.

– Да подожди, думаешь, нам по кружечке достаточно будет? Может, потом еще по одной захотим. Оставь пока.

Надя отпила из своей кружки. Леля, чуть помедлив, тоже сделала глоток. По телу сразу же пронеслось тепло и ударило в голову. Леля отпила еще и почувствовала, как ушло напряжение из плеч и потянуло в сон.

– Слушай, а вы как вообще в этом городе оказались? Только из-за работы отца? – спросила Надя.

– Почти. Много всяких причин сошлось. Папа любит этот дом, ему хотелось занять место управляющего заводом, и у меня появились крупные проблемы в старой школе.

– А что за проблемы? Я что-то такое слышала, слухи разные ходили. Говорили даже, что ты чуть ли не намеренно там устроила пожар.

Леля промолчала и отпила еще.

– Серьезно, что ли?! – засмеялась Надя. – Солнце, я должна знать эту историю!

– Все очень глупо вышло на самом деле, – сказала Леля. – Цели устроить пожар не было. Я находилась там за компанию, но так получилось, что крайней сделали меня.

– Каким образом? – Надя налила им еще вина.

Леля не сразу ответила. В голове ее за секунду, как состав поезда, пронеслись воспоминания.

– У нас была большая и веселая компания. Я тебе рассказывала о близком друге Жорже. Мы его так называли, хотя звали его на самом деле Гера. Сейчас я понимаю, что эта большая и веселая компания дружила с ним, а не со мной, но даже если бы я осознавала это тогда, то мне было бы все равно. Родители как раз разводились, дома я находиться не хотела, а ребята меня куда-нибудь звали: в клубы, на вписки… Такая головокружительная и яркая жизнь. До этого я была хорошей девочкой, примерной, а тут… увлеклась. Ну и все, что за этим следует: плохо училась, грубила, вызывающе себя вела. Мне все было нипочем. Жорж всегда меня поддерживал. У него как-то получалось представить все случившееся в несерьезном свете, как игру, поэтому меня не расстраивали проблемы в школе, я не придавала им значения. Жорж правда во всем хорош. Вокруг него вились девчонки, хотя он, знаешь… маленький, пухленький. Но харизма! Прекрасный заводила и лидер. И все бы хорошо, если бы он еще придавал значение тому, что говорит. Видишь ли, выяснилось, что, когда человек считает игрой все, нужно готовиться к тому, что ты не станешь исключением. Это сейчас я поняла, что таким отношением к жизни прикрывалась его неспособность нести ответственность.

– А что именно случилось-то?

– Меня всегда поражало, как в нем сочетаются веселость и мстительность. Чуть только пойди против него, он уничтожит без раздумий.

– Лель, я сгораю от интереса, хватит анонсов.

Леля залпом выпила оставшееся в чашке вино.

– Началось все с того, что новенькая молодая учительница вывела ему тройку за триместр. А Жоржу родители поставили условие: они подарят ему поездку в какой-то классный лагерь в горах в обмен на хорошую учебу. Жорж включил на максимум все свое обаяние. Он пытался договориться с учительницей, просил переписать контрольную, делал дополнительные задания. Она даже пошла ему на уступки, но он плохо знал геометрию, никуда от этого не деться, поэтому больше тройки она поставить все же не смогла. Он взбесился и решил ее проучить.

– Как-то так начинаются все жуткие истории.

Леля улыбнулась и уже собиралась продолжить рассказ, когда хлопнула входная дверь. Филя встал и медленно поплелся встречать пришедшего. Леля прислушалась. Отец или тетя Таня? Мужской голос ласково заговорил с собакой. Отец! Леля подскочила со стула. Ее повело, она неловко взмахнула рукой, недопитая бутылка упала на пол, и вино беспощадно разлилось некрасивой лужей.

– Громишь дом? – отец зашел на кухню с теплой улыбкой и опешил.

Леля понимала, что виновата и поймана с поличным. Как не вовремя!

– Вы пили?

Леля молчала. Больше всего на свете в наказании она не любила предварительные вопросы, ответы на которое очевидны, но все почему-то все равно упорно их задают.

Отец молчал. Леля не могла поднять глаз от пола. Она и раньше выпивала и даже говорила с отцом в нетрезвом состоянии, но так стыдно ей не было еще никогда.

– Извините, – подала голос Надя, – я пойду, наверное.

– Как вы доберетесь? – спросил Андрей Петрович.

– Такси вызову.

– Уже поздно. Мало ли какой водитель. Я сам отвезу.

– Что вы…

– В машину идите, – отрезал отец.

Надя быстро прошмыгнула в коридор. Леля слышала, как зашумела вешалка, когда Надя сняла с нее дубленку.

– Обсудим все, когда я вернусь, – сказал отец и вышел из кухни.

Вскоре хлопнула входная дверь, а затем Леля услышала, как машина, мазнув фарами по окнам, уехала. Трясущимися руками Леля подмела осколки и протерла пол. Потом на всякий случай пропылесосила и снова помыла пол, чтобы Филя не наступил случайно на незамеченный осколок. Боясь разговора с отцом, Леля поспешила забраться в кровать, но сон не шел.

Хлопнула входная дверь.

Леля закрыла глаза и принялась дышать как можно ровнее. Она услышала, как отец поискал ее на первом этаже, затем поднялся на второй и заглянул в ее комнату. Он постоял в дверях минуту, потом вздохнул и вышел.

Сон сморил Лелю только к утру.

11

Стоило Леле переступить порог школы, как к ней тут же подошла Надя, которая, по всей видимости, поджидала ее.

– Ну что? Сильно ругался? – спросила она, беря Лелю под руку.

– Вчера я притворилась, что сплю, – отозвалась Леля уныло, – за ночь он, видимо, остыл, так что утром даже голоса не повысил.

– Ну хорошо, что легко отделалась. А моим родителям он все в подробностях доложил. Отец так злился!..

– Надя, – Леля подняла на нее грустный взгляд, – он говорил со мной так, будто ничего другого от меня и не ожидал.

Входные двери открылись, и на Надю с Лелей подуло декабрьским холодом. Мимо них с приветливым кивком поспешно прошла раскрасневшаяся Анна Романовна.

– А ты не думала, что у вас с отцом отношения ухудшились из-за нее? – сказала Надя.

– Почему?

– Науськивает. Ты недооцениваешь это искусство. Она всякие разные вещи про тебя говорит. Да хотя бы, что ты просто капризничаешь, что ты пропащий ребенок, что путного из тебя ничего не выйдет. Она же изучала психологию в институте, может все подать под таким соусом педагогического человеколюбия, что не подкопаешься.

Леля задумчиво посмотрела на угол, за которым скрылась Анна Романовна. В коридоре все еще стоял шлейф ее нежных свежих духов. Леля никогда не мыслила так, как ей предлагала Надя. Ей казалось, что отец достаточно самостоятелен, чтобы иметь собственное мнение, тем более о ней, своей дочери. Но подпитываемая чувством стыда обида на то, что отец живет дальше и пытается строить новые отношения, вздулась, как простыня на ветру, в Леле с новой силой. И гаденький клоун внутри, которого она уже почти усмирила и заковала в кандалы терпения и понимания, вдруг обрел богатырскую силу и вырвался на свободу. Леля решила, что Анну Романовну нужно проучить просто за то, что она проникла в их семью.

– Мне хочется довести ее до слез, – сказала Леля. – У тебя есть идеи?

– С ходу сложно придумать! – Надя задумалась. – Но вообще лучше всего чуть-чуть надавить морально. Подожди! – Она достала телефон. – Смотри, это ее аккаунт. Вообще-то он закрытый, и запросы учеников она отклоняет. Давай я попрошу Сашку взломать его. Не гарантирую, что там что-то такое компрометирующее будет, но вдруг.

Леля кивнула. Как-то они с Жоржем влезали в телефон к однокласснице особо свободных нравов, пока она была на физкультуре, а телефон лежал в раздевалке. Переписка с ее парнем оказалась особо пикантной, и они недолго думая сделали скрины и отправили всей параллели. Эта девочка долго плакала, а потом перевелась в другую школу. Это достаточно жестоко для Анны Романовны.

Леля и Илья двигались по сцене, изображая дуэль. Шпаги им заменяли две длинные деревянные указки, которые они выпросили у преподавателей математики и русского. Настоящие, точнее, бутафорские, директор обещал скоро раздобыть.

Илья поддел указкой Лелин берет, он слетел, и волосы ее упали на плечи. И хотя все это было частью постановки, но Леле вдруг показалось, что внимательный и серьезный взгляд, которым Илья наблюдал, как она убрала упавшую на губы прядь, принадлежал не Медведю, любовавшемуся Принцессой, а ему, ее однокласснику, к которому она относилась все серьезнее и серьезнее, испытывая волнение и смущение.

– «Принцесса! Вот счастье! Вот беда! Это вы! Вы! Зачем вы здесь?»

– «Три дня я гналась за вами. Только в бурю потеряла ваш след, встретила охотника и пошла к нему в ученики».

– «Вы три дня гнались за мной?»

– «Да! Чтобы сказать, как вы мне безразличны. Знайте, что вы для меня все равно что… все равно что бабушка, да еще чужая! И я не собираюсь вас целовать! И не думала я вовсе влюбляться в вас. Прощайте! – здесь Леля дошла до кулис, а потом снова подбежала к Илье. – Вы так обидели меня, что я все равно отомщу вам! Я докажу вам, как вы мне безразличны! Умру, а докажу!»

В зале стояла тишина. Видимо, всем очень нравилась сцена. Леля сама ужасно любила этот момент в пьесе и с удовольствием репетировала его.

– Не пойдет, – сказал директор, – вы играете так, как будто знаете, что все будет хорошо. Спорите, конечно, замечательно, только не хватает чувств. Не хватает, ребят! Вы оба должны играть так, словно знаете, что будете до конца своих дней любить друг друга, но никогда не будете вместе, понимаете? А не вот так… с обещанием хорошего конца.

После репетиции Леля стояла на крыльце школы и ждала такси. Из здания вывалилась толпа смеющихся старшеклассников. Леля разглядела и Сонечку, которая наконец выздоровела, и Машу, и Диму Косицына, и Федю – всех тех, кто остался на репетиции. Сонечка радостно помахала Леле рукой и крикнула:

– Пока, до завтра!

Леля улыбнулась ей и заметила, как замешкались остальные. После той истории с прогулом, когда Леля не выдала Федю, они уже не пытались как-нибудь уколоть ее, хотя сокращения на заводе все еще продолжались, но и не стремились подружиться, часто просто игнорируя ее присутствие.

– Да, пока, Леля, – все же сказал пухленький Дима.

– Пока, Леля, – прозвучало еще несколько голосов.

Только Маша демонстративно промолчала. У нее были на то свои причины. Вчера отец сообщил, что его сократили и Маше придется отказаться от репетитора, на которого пару недель назад она все же уговорила родителей. Маша проплакала всю ночь, а утром с опухшими глазами села писать во все магазины, кафе, салоны красоты – словом, во все заведения, которые могли бы нанять школьницу на работу. Страх, что все ее большие надежды могут вмиг рухнуть, делал ее задумчивой и отстраненной, сковывал тело. Ей казалось, что красно-серые дымящие трубы завода, которые она видела всюду, куда бы ни посмотрела, только и ждут, когда она смирится и сдастся, поэтому расщедриться на миролюбивое «Пока!» Маша была не в состоянии, хоть и признавала, что новенькая не такая гнилая, как ей изначально показалось.

Леля улыбнулась в шарф и помахала рукой:

– Пока!

Выпавший неделю назад снег тоскливо осел на земле, сквозь него проглядывала застывшая земля. Погода каждый день просыпалась в хмуром настроении. Декабрь выдался слабым, будто больной, который никак не может оправиться от пневмонии и задышать в полную силу.

На улице уже стемнело. Горели фонари.

Леля выдохнула пар и убрала руки в карманы. Приложение показывало, что такси застряло в пробке.

Школьные двери хлопнули, на улицу вышел Илья, натягивая шапку.

– Привет, – он подошел к ней. – Ты чего здесь?

– Такси жду.

Илья кивнул, посмотрел на небо, а потом снова на Лелю:

– Как тебе комментарии Сергея Никитича? Я про наш спор и дуэль на указках.

– Не понимаю, что он хочет увидеть.

Илья снова кивнул и немного помолчал.

– Администратора было играть куда проще. Просто негодяй, и все. Медведя сложнее…

– Мне Принцесса тоже нелегко дается. У тебя нет ощущения, что мы как будто бы что-то в этой истории и в их отношениях…

– …еще не понимаем? Да, есть. А Сергей Никитич, видимо, понимает в силу своего жизненного опыта и требует от нас… А ты можешь отменить такси? – вдруг спросил Илья.

– Д-да…

– Отмени. Я тебя провожу, если ты хочешь, конечно.

Леля кивнула и в полном смущении достала телефон.

Первое время шли молча. Иногда рукава их курток терлись друг о друга. Леле хотелось спросить о многом. Почему он решил ее проводить? Почему ради нее он нарушил свои принципы и прогулял школу? Почему, не любя театр, он согласился променять второстепенную роль на сложную главную? Как он к ней относится, в конце концов?

– Как у тебя дела? – спросила она.

– Нормально. Гуглил недавно факультеты в московских вузах. Твердо убедился, что буду сдавать физику и профильную математику.

– Рановато ты начал.

– Мне же еще готовиться.

– А кем ты хочешь быть?

– Я так не загадываю. Я выбрал направление, в котором могу добиться успеха и которое мне интересно, а там уже как жизнь поведет. А у тебя какие планы?

– На будущее?

– Можешь рассказать про планы на завтра, если хочешь.

Леля улыбнулась.

– Я пока не могу думать о будущем. Меня очень волнует настоящее.

– Дома что-то?

Леля задумалась, может ли она рассказать Илье об их с Надей задумке проучить Анну Романовну? А что такого? Подумаешь, немного потреплют нервы учительнице. Но она промолчала, не в силах признаться именно Илье в своей задумке. Заговорили о мелочах, о любимых фильмах, о недавно вышедшем сериале, который наделал много шума, об учителях, которые нравятся. И вот здесь диалог вновь свелся к теме, которую Леля усердно избегала.

– У нас не очень хорошие преподаватели, – сказал Илья. – Даже Сергей Никитич не то чтобы сильный проводник знаний, но он хороший педагог жизни, если ты меня понимаешь. А еще я очень благодарен Анне Романовне. У меня всегда сложно с языками было, тройки в четверти. А я бы хотел хороший аттестат. Пусть особой роли он не играет, но все-таки пару баллов при поступлении дает. Она со мной после уроков занимается, хотя факультативов у нас нет. В свое свободное время.

«А в другое свободное время она забирает у меня отца», – подумала Леля.

У ворот дома они остановились. Леля неловко потопталась, а потом решилась:

– Зайдешь на чай? Твоя бабушка делает потрясающее варенье, а моя тетя Таня печет великолепные сладкие пироги.

Илья на секунду замешкался, а потом все же согласился. Леле было странно видеть высокую мальчишескую фигуру в интерьерах своего дома, а чуть позже и в своей комнате.

– Лелечка, – шептала ей отчего-то очень радостная тетя Таня на кухне, проворно заваривая в чайнике сушеную мяту, пока Илья снимал куртку в коридоре, – какой славный мальчик! Это твой друг? Какой симпатичный, высокий, видный! Ванечку моего покойного напоминает!.. А папа знает, что у тебя друг появился? Ох, как хорошо, что ты нашла близкого человека!

Леля не стала останавливать добродушную и наивную болтовню тети Тани. Ей в общем-то не было до нее дела.

Илья ждал Лелю в комнате и осторожно гладил Филю, сидевшего у его ног.

– Держи, – Леля поставила поднос на чайный столик рядом с двумя креслами. – Тетя Таня сокрушалась, что ты не застал ее фирменный яблочный пирог, поэтому щедро полила манник яблочным вареньем ее собственного производства.

– Она действительно твоя тетя? – Илья отпил из кружки.

– Она папина тетя. Когда его родители умерли, погибли в аварии, она и ее муж очень поддерживали папу. Ему было восемнадцать. Они погибли на следующий день после его выпускного из школы. Папа очень ей благодарен и любит ее. Когда ее муж умер, он предложил ей жить с нами. Родители тогда как раз развелись, и одна хозяйка из дома ушла, а другая пришла.

– Слышу легкий сарказм.

– У меня к тете Тане своеобразное отношение. Ее очень много, а я не считаю ее своей бабушкой, чтобы проникаться любовью за чрезмерный интерес к моей жизни. Да и, честно говоря, она не то чтобы заботится обо мне, она просто любопытная и любит давать ненужные советы.

Стоило Леле это сказать, как дверь в ее комнату отворилась без стука и тетя Таня, улыбнувшись, спросила:

– Ну что, детки, как вам мой пирог? А вы учитесь вместе, да? Илюшенька, сколько вам лет? Леля, ты бы сделала перестановку в комнате, чтобы гостям было удобно в кресло садиться!

Леля посмотрела на Илью с насмешливым выражением, как бы говоря: «Видишь, что я говорила!»

– Учимся вместе, – ответил он вежливо. – Мне шестнадцать, как Леле.

– Как это хорошо! Как славно! – воскликнула тетя Таня и вышла из комнаты.

– Почему она так обрадовалась?

– Мысли тети Тани не поддаются трактовке и интерпретации.

– У тебя на постоянке по отношению к ней сарказм включен?

Леля ничего не ответила, потому что почувствовала, что вопрос наталкивает ее на мысль, что она ведет себя неправильно.

Илья стал оглядывать комнату.

– Ты давно играешь? На пикнике у тебя здорово получалось, – он кивнул на гитару.

– Класса с седьмого. Заявила при всех, что умею, хотя это было неправдой. А мне и сказали, что тогда в спектакле школьном буду играть. Пришлось учиться. Пару недель посидела до ночи после школы и нормально, уловила, как это делается. А ты умеешь?

– Да, меня папа научил. Но я хуже играю, чем ты. Аккорды самые банальные знаю только.

Леле показалось странным, что Илья упоминает отца, а тот уже мертв и давно лежит в могиле. Страшная и неправильная эта смерть.

– Сыграешь? – попросила она.

– Да ты что! Никогда! – улыбнулся он. – Пощади мое самолюбие.

Леля не стала настаивать. Илья сел в кресло и взял блюдце с пирогом. Филя поменял положение так, чтобы положить морду Илье на ногу.

– Всегда хотел собаку, – сказал Илья.

– Филя с нами всю мою жизнь. Он совсем старенький, – Леля положила руку на макушку пса. – Недавно возили его к ветеринару, сказали, что он уже почти ослеп. Видишь, у него глаза белые и будто с дымкой.

– Очень жаль, – Илья погладил Филю и случайно коснулся пальцев Лели.

Приятное волнение пробежало по ее рукам и уютно осело в покрасневших щеках.

12

У половины класса не было урока, потому что заболела Анна Романовна. Илья и Леля, помня, что им все равно сидеть в школе и ждать репетиции, выпросили на вахте у подозрительной тети Мани ключи от актового зала, чтобы прогнать еще раз сцены, которые получались у них хуже других. Но репетировали они лишь несколько минут, потом серьезный настрой сменился шутками и смехом. Ради забавы они схватили указки и стали фехтовать. И точно так же ради забавы Леля повторила реплику Принцессы:

– Три дня я гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны.

– Небезразличен, это очевидно, – вдруг сказал он с улыбкой, но пронзительно серьезно.

Леля не смогла отшутиться:

– Очевидно…

Илья почти коснулся ее губ своими, когда они услышали:

– Нет, я не поняла! Вы для чего ключи взяли, чтобы чем заниматься?! А?! Вот скажу я все Сергею Никитичу, мало не покажется!

– Тетя Маня… – вздохнул Илья.

А вахтерша продолжала ругать современные нравы молодежи до тех пор, пока директор, чей кабинет находился прямо напротив зала, не выглянул, чтобы узнать, что случилось.

Закончился седьмой урок, и актовый зал наполнился десятиклассниками, пришедшими на репетицию. Директор похлопал, призывая всех успокоиться.

Леля стояла на сцене и произносила монолог Принцессы, когда в зал зашла приболевшая Маша с двумя коробками тортов. Ребята тут же окружили ее, вразнобой крича: «С днем рождения!» – и обнимая.

– Так, – пропыхтела Маша, – я выбралась из вороха одеял и лекарств и притащила сюда эти четыре килограмма сладостей, чтобы с гордо поднятой головой встретить свое старение. После репетиции только попробуйте уйти, каждого потом найду и буду ругаться! Сергей Никитич, – Маша похлопала ресничками, – вас тоже касается.

Директор кивнул и улыбнулся. Все потихоньку стали разбредаться на свои боевые позиции. Кто-то – рисовать декорации, кто-то – создавать музыкальное сопровождение, а кто-то – ждать своей очереди на прогон эпизодов из пьесы.

– Ну что, Леля, Илья, – сказал Сергей Никитич, – давайте посмотрим, насколько вы продвинулись в сцене ссоры. Надеюсь, нервы Марьи Николаевны, нашего вахтера, потрепались не зря.

Илья и Леля улыбнулись друг другу, затем Илья встал рядом с Лелей и передал ей указку. Теперь маленькая дуэль Принцессы и Медведя ассоциировалась у нее с «непоцелуем», заставляя краснеть против воли, поэтому, когда они закончили, директор похвалил их и позвал на сцену Машу и Федю, игравших волшебника и его жену.

Леля спрыгнула со сцены и оперлась на стену. Илья остановился рядом. Они оба смотрели на Машу и Федю, но не видели их, остро ощущая близость друг друга и тепло, исходящее от их ладоней, которые постоянно соприкасались – то ли случайно, то ли нет.

– «Так все идет славно, как у людей, и вдруг хлоп – гром, молния, чудеса, превращения, сказки, легенды там всякие… Бедняжка…» – Здесь Маша потянулась к Феде, чтобы поцеловать его, как и следует по сценарию, но сам Федя вдруг резко выставил перед собой ладонь, не давая Маше подойди ближе. – Ты чего?! – обиделась она. – Я, так и быть, тебя поцеловать собираюсь, придурок!

– Ты болеешь. Негигиенично…

В зале застыла тишина. Низкий звук расстроенного пианино, за которым неизменно сидел Митя, взметнулся к потолку.

Первым согнулся пополам от смеха пухленький Дима Косицын, а его картонная корона свалилась на пол. Затем затрясся от хохота и весь класс.

– Видимо, ходить нашему Феде, то есть волшебнику, нецелованным, – сказал Сергей Никитич улыбаясь.

Леля, смеясь, слышала рядом смех Ильи, и это делало ее счастливее. Ей вдруг показался этот момент очень интимным.

– Что ж, похоже, репетировать дальше бессмысленно, – сказал директор, наблюдая за развеселившимися десятиклассниками. – Предлагаю тогда предаться празднику и с чистой совестью устроить чаепитие с Машиными тортами. Пойдемте все в кабинет труда, там и чайник, и чашки есть…

Ребята дружно выходили из зала. Леля в нерешительности застыла. Илья, уже почти подошедший к выходу, обернулся и посмотрел на нее.

– Лель, идешь? – спросил он вроде бы у нее, но сам строго смотрел на всех оставшихся в зале.

Ребята молчали.

– Да, Лель, идешь? – сказала Сонечка вроде бы с вопросительной интонацией, но Леля чувствовала, что вопрос этот задан с намерением поддержать ее и защитить.

Все посмотрели на Машу. Она стояла к ним спиной, застегивая сумку.

– Ну почему бы и нет, – отозвалась наконец она, обернувшись, – торты большие, на всех хватит.

Маша и сама не могла бы точно объяснить, почему выбросила белый флаг. Вероятно, дело было в понимании, что от человека не всегда все зависит и, как бы ни хотелось улучшить положение, жизнь может складываться совсем иначе, как показали сокращение отца и неудачи Маши в поисках подработки. А раз так, раз иногда не складывается, как ни старайся, по каким-то совершенно непонятым причинам, значит, нет смысла винить Лелю и ее отца в бедах своей семьи. Может, Андрей Петрович и хотел бы, чтобы сокращений не было, но иногда обстоятельства сильнее.

А у Лели будто сняли с плеч рюкзак, набитый учебниками, – сразу наступило облегчение и даже счастье.

Уже сидя с одноклассниками в кабинете труда, соприкасаясь плечами с Ильей, Леля почувствовала, как завибрировал телефон.

Надя писала:

«Солнце, Сашка взломал! Ты обалдеешь. Мы ее уничтожим».

13

Небо беспросветно затянуло. Падал бешеный колючий снег, больно, будто тонкое лезвие, раня щеки. Леля вошла в кофейню и сразу увидела Надю.

– Мне уже не терпится тебе показать! – сказала она, обнимая Лелю.

Заказав кофе, они сели за дальний столик в углу, чтобы им никто не мешал. Надя достала телефон и протянула Леле.

– Смотри, это переписка с ее бывшим парнем. Читаешь, да? Страсти бешеные. Даже фотки есть, сама понимаешь какие. Если мы разошлем это всем из ее списка друзей, а потом еще и в школе повесим… Будет шедеврально! Шах и мат!

Леля задумчиво пролистала скрины, потом отложила Надин телефон и закрыла глаза: ей было неловко от того, насколько личные сообщения она прочитала.

– Ты считаешь, что это правильно? – спросила она.

– Конечно.

– Она ведь даже ничего напрямую нам не сделала.

– И что? Важно то, что после этого она, вероятнее всего, уедет из города, и, значит, закончатся ее отношения с твоим отцом. Разве тебе не этого хочется?

Леля подумала, что Надя наверняка очень разозлилась на Андрея Петровича, когда тот рассказал ее родителям о выпитом вине.

– Не понимаю, – продолжила Надя, – почему ты сомневаешься. Я же тебе не избить ее предлагаю в подворотне.

Леля молчала и смотрела в окно.

– Ладно, я тебе перекину все скрины, а ты уже сама думай.

Леля кивнула и хотела начать говорить о другом, но Надя обижалась на нее, поэтому отвечала сухо. Потеряв интерес друг к другу, они допили кофе и разошлись.

После Машиного дня рождения отношения Лели с одноклассниками заметно улучшились. Потепление это было настолько ощутимо, что Сергей Никитич мог с удовольствием наблюдать, как она стоит вместе с ними в коридоре и смеется, а не сидит вдалеке от всех, закрыв лицо волосами.

Декабрь наконец чихнул, как про себя назвала это Леля, и огромные хлопья снега валили, не переставая. В продуктовых магазинах стали появляться новогодние украшения, а на центральной улице уже приступили к установке огромной елки.

Пьеса отыгрывалась все лучше и лучше. Постепенно для каждого действия на сцене стали появляться необходимые декорации, Митя уже закончил с музыкальным сопровождением, заполняя в нужном месте зал приятными звуками. Директор все чаще молчал во время репетиций, не давая уже никаких указаний, просто наблюдая за игрой ребят.

Дома у Лели с папой тоже наступило перемирие. Андрей Петрович наконец перестал злиться на нее из-за того, что они с Надей пили. Леля заметила, что папа вообще последнее время редко хмурился и чаще улыбался. Вероятно, думала она, причина для этого вполне естественная. С лица Анны Романовны тоже не сходила улыбка, и она не теряла мечтательного вида. Не было и сокращений. Похоже, Андрею Петровичу удалось стабилизировать производство.

Звонила мама. У нее наконец появилось несколько свободных недель, и она обещает приехать повидаться с Лелей. Леля в волнении зашла к папе в кабинет:

– Мама хочет приехать! – сказала она.

Он кивнул, не отрываясь от бумаг.

– Я очень рада, пап. Приготовим ей гостевую комнату, да?

– Она сказала, что будет жить у нас? – отец поднял брови, но от бумаг не отвлекся.

– Вообще-то мы не обсуждали это, она просто упомянула, что хочет приехать и…

– Все гостиницы в ее распоряжении.

Леля сверлила папу взглядом до тех пор, пока он не посмотрел на нее.

– Мы теперь чужие люди, – сказал он, – от этого дома она сама отказалась.

– Вы не чужие, у вас все еще есть я.

– Кто спорит. Но родительство не требует проживания на одной жилплощади.

– А стоило бы. Может, тогда у вас появились бы успехи в этой сфере.

Леля хлопнула дверью кабинета, закрылась в своей комнате и позвонила маме. Захотелось услышать ее голос.

– Да, дочка?

– А где ты будешь жить – волнуясь, спросила Леля, – когда приедешь.

И стала ждать ответа.

– Честно говоря, – раздался беззаботный мамин голос, – я и не думала. Не знаю. Вряд ли твоему папе захочется меня видеть в доме.

– У него тут новая женщина, так он никакую другую в принципе видеть не хочет.

Лелю оглушило молчание в телефоне.

– Мам? Ты тут?

– У него кто-то появился, Лелька? Ты не врешь?

– Моя учительница английского. Я сама видела.

– Понятно, – коротко и быстро отозвалась мама. – Лельчик, ты прости, я… Я сейчас в ресторане с коллегами. Мы… в ресторане, да. Я тебе потом позвоню.

– Я хотела просто еще узнать, когда примерно ты… – В трубке раздались гудки, – приедешь.

Леля отбросила телефон, встала с кровати, подошла к своей сумке, покопалась там и привычным жестом положила в рот две таблетки обезболивающего.

Снова начала болеть голова.

Утром, открыв налившиеся будто от тяжести глаза, Леля поняла, что мигрени ей в этот раз не избежать. Боль еще была едва ощутимая, но Леля знала, что робость ее нарочитая, скоро она поймет свою власть и уложит Лелю в постель на несколько дней. Леля подумала было отлежаться, но вспомнила, что сегодня репетируется много сцен, в которых она задействована. Если выпить еще одну таблетку, то можно продержаться день.

Уже в такси Леля, щурясь от боли в глазах – вечной спутницы мигрени, – прочитала сообщение. Мама написала ей, что у нее появились срочные дела, ей жаль, она очень скучает, но никак не сможет выбраться и т. д. и т. п. Леля убрала телефон в карман и запретила себе думать о трусливой матери. Лучше оставить эти мысли на время, когда не будет болеть голова.

С трудом отсидев уроки, Леля с одноклассниками направилась в концертный зал. Репетиция сегодня тянулась особенно долго. Будто даже назло. Ребята были не собраны, а Сергей Никитич не в духе. Когда у Лели выдалась свободная минута, она села в кресло и опустила голову на ладони. Боль нарастала, и стало невозможно даже моргать. Рядом Митя наигрывал мелодию из пьесы. Высокие ноты перемешались с ударами колокола в голове. Леле показалось, что сейчас она упадет в обморок. Кто-то тронул ее за плечо. Она не подняла головы.

– Что с тобой? – спросил Илья.

Леля не сразу поняла вопрос и с трудом нашла в себе силы ответить:

– Мигрень.

– Тебя домой отвезти?

Леля кивнула. Он на секунду отошел, видимо, объяснить директору причину их ухода, затем помог Леле подняться и осторожно повел ее к раздевалке. Леля протянула ему телефон.

– Такси… Там адрес сохранен.

В машине Леля положила голову Илье на плечо и закрыла глаза. Боль усиливалась. Нужно будет выпить еще одну таблетку. А больше нельзя. Превысит тогда суточную норму. Как Леля ненавидела суточную норму, если бы кто знал!

– Дома кто-то есть? – спросил Илья, помогая ей выйти из машины.

– Тетя Таня.

Он постучал. Минуту ничего не происходило. Он постучал снова. У Лели побежали мурашки по коже от боли, вызванной этим шумом. Она вытащила из куртки ключи и протянула Илье.

Дом встретил их безлюдной тишиной, только Филя обнюхал Илью и снова ушел спать.

– Мне нужно лечь, – едва шевеля губами сказала Леля и поняла, что сил подняться на второй этаж к себе в комнату у нее нет. Она прошла в гостиную и рухнула на диван, положив ладонь на лоб.

– Как тебе помочь? – услышала она над ухом.

– Вода.

Послышались торопливые шаги, затем Илья вернулся и протянул ей стакан. Леля, не глядя, пошарила рукой по полу. Где-то тут она бросила сумку, а в ней блистер с таблетками. Наконец найдя то, что нужно, она запила таблетку водой и снова легла. Илья сел рядом, взял подушку и осторожно устроил Лелину голову на своих коленях.

– Так нормально?

Леля кивнула. Он осторожно, массирующими движениями проводил рукой по ее волосам от лба до затылка. Через полчаса Леля почувствовала, что боль немного ослабла.

– Как это ощущается? – тихо спросил Илья, когда Леля открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх.

– Смазанный и нечеткий взгляд, как будто на глазах очки с непротертыми стеклами, – негромко и медленно произнесла Леля. – Будто сырая дождливая осень в голове, но от нее никуда не деться, и капли стекают на глаза. И будто глухая бетонная стена, через которую ни одна мысль не может пробиться. Иногда я не понимаю, что мне говорят, во время таких приступов.

– А давно?

– С детства. Мне во время родов врачи повредили в шее что-то. Кровь плохо циркулирует, и вот…

Илья задумался и перестал водить рукой по голове.

– Продолжай, – попросила Леля, – мне легче, когда ты так массируешь.

Они просидели в тишине и темноте еще несколько часов. Оба успели задремать. Когда Леля в следующий раз открыла глаза, Филя все так же спал около их ног на полу, а луч фонаря тонкой полосой лежал на паркете. В доме стояла тишина. Почувствовав, как шевельнулась Леля, Илья проснулся.

– Как голова? – спросил он.

– Еще тяжелая, но завтра уже станет гораздо лучше, – Леля поднялась и посмотрела на Илью. – Это все благодаря твоей энергетике, обычно я валяюсь пару суток точно.

– Энергетика… Ты что же, правда в это веришь?

Леля пожала плечами.

– Хочешь чаю? – предложила она.

– Да.

– Только ты сам его сделаешь, ладно? Я просто посижу на кухне.

– Без проблем.

На кухне они не стали включать большой свет, оставили гореть только настольную лампу. Леля села на стул, оперлась головой о стену и стала смотреть, как Илья набирает воду в чайник. Щелк. Зашумел. Скоро вскипит вода. Филя пришел из зала вслед за хозяйкой и снова улегся у ее ног. Леля бросила взгляд на его миску – полная. Он так и не поел. Глубоко в сознании она отметила, что Филя ест как птичка последнее время. Бывает, что за весь день к миске ни разу не подойдет. Нужно будет отвести его к ветеринару.

– Какой он все-таки огромный, – сказал Илья, наблюдая за тем, как Леля, не желая тревожить голову и наклоняться, поглаживала собаку ногой. – А щенком он таким же большим был?

– Поменьше, но никогда прямо маленьким-маленьким не был. У меня есть фотка в телефоне. Мне на ней четыре года, а ему год, так он выше меня.

– Покажи.

– Сейчас.

Леля привстала и достала телефон из кармана юбки. Морщась от яркого света экрана, она стала вспоминать, как далеко нужно отмотать галерею, чтобы найти фотографию. Кажется, чуть-чуть. Она совсем недавно пересматривала старые фото и парочку сохранила себе.

– Вот.

Илья взял телефон.

– И правда, больше ребенка. Ты очень милая здесь. Ой, я случайно смахнул фото! Как вернуть? У меня просто не айфон. Сейчас…

Вдруг Илья замолчал. Леля следила за выражением его лица и не понимала, чему он мог так удивиться. У нее в галерее не было ничего личного. Потом вдруг она вспомнила: переписка Анны Романовны! Леля вздохнула, не зная, что сказать.

– Я пойду, – Илья положил телефон на стол.

– Подожди, пожалуйста!

Леля вышла за ним в прихожую. Он натянул куртку, сунул ноги в ботинки.

– Ты же понимаешь, что это очень большая подлость? – спросил он, посмотрев на Лелю.

– Я же не опубликовала.

– Но ты влезла в личную переписку. Допустила мысль, что можешь опубликовать.

– Я не люблю, когда мне читают мораль. Я уже и так все сама поняла.

– Ты знаешь, что подлость – самое мерзкое, что есть в привычке людей? Потому что подлость всегда осознанна. Даже убийство может быть в состоянии аффекта. Подлость – нет. Она желанна, она доставит удовольствие, сделав несчастным кого-то другого. И, кстати, если ты передумала, почему же не удалила скрины?

Илья ушел. Леля поднялась к себе. Ей была противна и неприятна эта ситуация. Захотелось потрясти головой, будто воспоминание может вылететь из нее.

14

На следующий день директор вспомнил, что так и не проучил десятиклассников за прогул, забыл, и потому собрал всех после учебы на улице, вручил лопаты и велел очистить от снега дорогу и все ступеньки.

– Вот мое окно, – Сергей Никитич махнул рукой, – оно выходит на школьный двор. Я вас всех прекрасно вижу и иногда даже слышу. Жажду увидеть ваш упорный труд, который, надеюсь, поставит ваш разум и сознательность на две ноги.

– И сколько нам тут торчать? – недовольно спросил Сережа Воробьев, убирая руки в карманы и ежась.

– Как только двор засверкает, так сразу можете быть свободны.

Снега намело порядочно. Ребята, уже забыв про свой стыд перед директором за прогул, ворчали, искренне считая, что страдают незаконно и несправедливо. Кто-то даже начал гуглить, имеет ли право администрация школы заставлять учеников выполнять работу дворника. Но бездеятельное ворчание продлилось недолго. Наконец все сообразили, что чем быстрее начнут, тем скорее пойдут домой и что гораздо проще навести порядок на школьном дворе, чем доказывать Сергею Никитичу, что никаких подобных воспитательных прав с точки зрения законов РФ у него нет.

Отковыривая лопатой лед со ступеней, Леля то и дело бросала взгляды на Илью. Они не поссорились вчера открыто, но сегодня отчего-то не поздоровались утром в школе, и Леля избегала смотреть на него.

Когда работа была закончена, уже зажглись фонари.

Снежный комок просвистел рядом с Лелиным ухом и врезался в кого-то за ее спиной. Послышался девчачий визг.

– Иванов, дурак! Я не знаю, что сейчас с тобой сделаю!

Леля обернулась. Маша потерла ушибленное плечо, в которое прилетел снаряд, а потом бросилась к Феде с намерениями самыми воинствующими. По пути она подбежала к горе снега и стала лепить большой снежок:

– Ну все, Федя, ну все! – приговаривала она. – Надо было тебя сразу директору сдать!

А потом снова бросилась за Ивановым, который проворно убегал от нее по очищенной дорожке.

Леля улыбнулась и посмотрела на Илью. Ей вдруг пришла в голову идея, и, хотя она боялась, что он разозлится на нее, все же быстро присела, слепила снежный ком и бросила в Илью.

Он удивленно посмотрел на нее. Она улыбнулась, затаив дыхание: как отреагирует?

– Ну держись, – сказал он, отряхиваясь.

С громким смехом и визгом Леля бросилась в толпу одноклассников. Это стало словно сигналом для всех. Лопаты полетели на снег. Двор заполнился летающими туда-сюда снежками. У кого-то слетела шапка. Кто-то упал на сугроб делать снежного ангела. Скоро Леля стала мокрой. На волосы, шапку и варежки ей налип снег. Веселье прекратил директор, выйдя на шум. Оглядев очищенный двор, он велел всем расходиться.

Илья с Лелей вышли из школьных ворот и нерешительно замерли.

– Давай зайдем погреемся? – Илья кивнул на ту самую пекарню, где вся школа постоянно покупала выпечку.

Сейчас здесь было пусто. Купив по сладкому пирожку и чай, они сели за дальний столик.

– Я тебе разонравилась? – негромко спросила Леля.

– Почему?

– Из-за переписки Анны Романовны.

Илья не отвечал, только смотрел на нее, и тепло в его взгляде приободрило Лелю.

– Меня никогда не тянуло к таким девочкам, как ты, – сказал он вдруг негромко, – и поначалу меня искренне раздражала твоя манера грубить по любому поводу, твое ехидство, показная холодность и отстраненность… И когда я начал обращать на тебя внимание, я сначала себя одергивал, думал, ну на кой черт мне это нужно, это же не девчонка, а ходячая проблема, ты жил спокойно и живи дальше. А смотри-ка! Не хочу я без тебя.

Пекарня была обычной забегаловкой, на полу грязнели лужи снега, столов было только два – и те маленькие и неудобные. Не было вешалки, они так и сидели в верхней одежде, держали в руках пластиковые стаканчики. А Леля чувствовала, что этот тот самый редкий момент, которых в жизни бывает мало, но оттого они и являются незабываемой драгоценностью, которая позволяет назвать жизнь большим подарком. Что имеется в виду под правом на жизнь? Не быт, не одинаковые непримечательные дни от заката до рассвета. Нет! Подразумеваются именно эти моменты большого простого счастья. И пережить их имеет право действительно каждый.

Когда Леля в самом радостном расположении духа открыла дверь дома, она увидела одевающегося папу, Филю, сидящего рядом, и провожающую их тетю Таню.

– Хорошо, что ты пришла, – сказал папа, – хочу отвезти Филю к ветеринару. Ты мне тогда говорила, что он ничего не ест. Сегодня тоже почти не прикоснулся к еде. Не раздевайся, поможешь мне с ним управиться.

Леля кивнула и присела рядом с Филей, надевая на него красный, уже потрепанный ошейник – он носил его много лет. Заглянув в белые, ослепшие глаза собаки, Леля не выдержала и обняла его крепко.

В ветеринарной клинике было много посетителей. Некоторые кошки в переносках жалобно замурлыкали, увидев Филю. Их хозяева опасливо отодвинулись. Прием шел долго. Леля и Андрей Петрович просидели в ожидании своей очереди не меньше часа. Все это время Леля, чувствуя страх в трясущихся руках, гладила Филю, а тот доверчиво положил ей морду на колени.

Наконец их вызвали. Уставший молодой ветеринар выслушал их, спросил, сколько собаке лет, затем заглянул Филе в пасть, нахмурился, попросил медсестру позвать еще одного ветеринара. Пришел пожилой мужчина, задал те же самые вопросы и посмотрел Филе в пасть. Потом он спросил, как у Фили с сердцем. Андрей Петрович ответил, что они никогда сердце не проверяли, потому что не было необходимости. Филю отвели на исследование. Изучив результаты, пожилой ветеринар кивнул, потрепал Филю по макушке и серьезно сказал со вздохом:

– У него гниют зубы. Ему больно есть.

– Так, – сказал Андрей Петрович деловито, – как нам ему помочь? Может, вырвать гниющие зубы? Или еще как-то…

– Да, обычно делают операцию. Но у вас, видите, песик уже старый, сердце слабое, он просто не переживет наркоз.

Андрей Петрович замолчал, осознавая, что они угодили в печальный замкнутый круг.

– Как же быть? – подала голос Леля.

– Пищу давать очень мягкую. Прямо как пюре. Больше, к сожалению, ничего не поделать.

Только ждать смерти, поняла Леля.

Они всю дорогу назад молчали в машине и домой приехали хмурые. Тетя Таня, услышав о том, что сказал врач, стала ахать и охать. Леле, которая едва сдерживала слезы, было невыносимо терпеть эти яркие страдания. Она сняла с Фили ошейник и осторожно повела друга к себе в комнату, где долго его обнимала и целовала, пытаясь представить жизнь, в которой не будет Фили. Эта жизнь не представлялась, она казалась нереальной, невозможной. Но слепые глаза Фили смотрели так серьезно и грустно, будто он тоже понял, что сказал ветеринар, и уговаривал Лелю крепиться.

15

В школе Леля первым делом нашла Илью и рассказала об их беде. Он слушал внимательно. Она уже не плакала, но говорила сбивчиво, голос ее был слабым, она запиналась. И пусть утешить Илья ее не мог, ей было легче от того, что он искренне сочувствует ей и тоже сожалеет о боли Фили. В школе в этот день все поняли, что Леля и Илья вместе. Они никак не проявляли своих чувств, но любой, кто видел их разговор (а видели многие, потому что они говорили в коридоре у всех на виду), догадался бы по тихим интонациям, по естественным прикосновениям, что этих людей связывает нечто большое и глубокое.

На обеденной перемене в столовой было не протолкнуться, и Илья усадил Лелю к себе на колени. Рядом за столом пристроились Маша, Сонечка, Дима Косицын, Федя и Сережа Воробьев.

– А сегодня репетиция будет, кто-то знает? – спросил пухленький Дима, открывая рот, чтобы откусить кусок огромной школьной пиццы.

– А как же! – отозвалась Маша, покусывая ручку. Она решила, что даже без репетитора сделает все возможное, чтобы победить во Всероссийской олимпиаде, и теперь тратила почти все свое время на подготовку.

– А кто-нибудь знает, англичанка в контрольный тест включит все эти перфекты и континиусы? – спросил Сережа Воробьев.

– А когда он? – спросил Федя испуганно.

– В последнюю неделю перед каникулами.

– Бли-и-ин, – расстроился Федя, – я ничего не учил. Меня мать убьет.

– Да ладно, ну напишешь на тройку, – отозвался Сережа Воробьев равнодушно, – велика беда.

– Велика! Я даже на тройку не напишу. Опять двояк будет. И мать подзатыльник отвесит. А отец еще и скажет, что на Новый год я ничего не получу.

Совсем расстроившись, Федя даже есть перестал. Леля думала, что он преувеличивает свою беду, но Илья позже сказал, что у Феди правда родители старой закалки. Такие, которые искренне считают, что чем усерднее лупишь ребенка, тем старательнее и умнее он становится.

После недолгой репетиции Илья проводил Лелю до дома.

– Зайдешь? – спросила Леля у ворот. – Тетя Таня умотала в Москву на пару дней покупать подарки, а я не хочу быть с Филей один на один. В доме такая давящая атмосфера из-за этого приговора.

Илья кивнул и спросил:

– Как он сегодня? Поел?

– Тетя Таня ему взбила еду в блендере, но он совсем чуть-чуть полакал. Как котеночек. Надо сейчас тоже посмотреть, вдруг еще поел…

На кухне, пока Леля кипятила чай, обрадованная тем, что Филя опустошил миску, Илья сидел около пса и ласково гладил его. Леля обернулась, немного посмотрела на них, а потом сказала:

– Ты мне понравился в тот день, когда вышел помочь маме.

Илья поднял голову, улыбнулся и подошел к Леле.

– Ты мне тоже именно тогда впервые понравилась. Я был тебе очень благодарен за помощь маме.

– Впервые?

– Потом по нарастающей ты мне нравилась, нравилась, нравилась…

И он поцеловал ее. Сейчас, когда не было ни курток, ни холода, ни одноклассников поблизости, он крепко прижимал хрупкую Лелину фигурку к своему телу, а Леля ни о чем не думала, только чувствовала, какой он сильный и надежный, а его губы теплые.

Кто-то кашлянул. Леля посмотрела Илье за спину и увидела стоящего в кухонном проходе Андрея Петровича.

– Папа!

Илья отступил и повернулся к ее отцу.

– Добрый вечер, – сказал он и протянул руку, – Илья Аверин.

– Я что-то припоминаю. Это с вами мы по телефону тогда говорили? – Чуть помедлив, Андрей Петрович подал ему руку, и Леля выдохнула. Она боялась, что начнется скандал.

Пауза затянулась.

– Ну я пойду, – сказал Илья.

– Это лишнее. Вы чай собирались, кажется, пить. Пейте. Я не буду мешать.

И он, подозвав Филю, вышел вместе с ним из кухни. Леля на автомате разлила чай и выпила его. Разговор не шел. Илья, почувствовав, что Леля смущена и хочет побыть одна, быстро собрался и ушел.

Когда Леля закрыла за Ильей дверь и вернулась на кухню, папа уже сидел там и пил чай.

– Хороший парень? – спросил он.

Леля кивнула и нерешительно застыла в дверном проеме, но отец, кажется, ничего больше не хотел сказать, и она с удовольствием сбежала в свою комнату.

А Андрей Петрович, увидев дочь целующейся, растерялся так, как, думал, уже в его возрасте невозможно растеряться человеку. Он просидел на кухне допоздна, позвонил тете Тане, расспросил ее о Лелином мальчике, послушал тетины восхищения и несколько успокоенный ушел спать.

16

Леля сидела в первом ряду и смотрела на сцену, где стояли Сонечка и другие девочки и внимательно слушали директора, который импульсивно и увлеченно объяснял им что-то про их персонажей.

Илья стоял у пианино и болтал с худым Митей. Леля посматривала на них и иногда встречалась взглядом с Ильей. Он обычно улыбался ей, чуть-чуть приподнимая уголки губ, а потом снова возвращался к разговору.

Как странно устроено все в мире, думала Леля, она и с Федей иногда взглядами встречалась, и с директором, и младшеклассниками на переменах, но, только глядя в глаза Ильи, она чувствовала, что он правда видит ее. Даже больше, она чувствовала, что для него смотреть на нее так же важно, как и для нее смотреть на него.

До выступления и каникул осталась неделя. Репетиции длились дольше и дольше, ребята старались выложиться на полную. А в минуту наибольшей усталости и напряжения все прерывалось таким диким хохотом, что Сергею Никитичу приходилось громко хлопать в ладоши, чтобы привлечь внимание.

После репетиций Илья провожал Лелю до дома. Они брели по заснеженным улицам, разглядывая украшенные к Новому году витрины и то и дело сталкиваясь плечами. Почему-то именно в такие моменты Леле приходили на ум самые странные вопросы, вроде: достаточно ли много в мире имен, чтобы назвать каждую снежинку? Она не стеснялась тут же их озвучивать, а Илья задумывался и придумывал смешной или серьезный ответ – зависело от его настроения.

Однажды после такой прогулки, попрощавшись с Ильей, Леля вошла в дом и увидела, что Филя так и не съел свою еду. Он не ел ничего уже третий день, хотя они пытались уговорить его, разбавляли пюре водой, чтобы оно было еще пожиже. Леля присела рядом с собакой и услышала, как он хрипит. Трясущимися руками Леля достала телефон и позвонила отцу. Он велел ей ехать к ветеринару и ждать его там.

Леля вызвала такси и попыталась поднять Филю. Он не хотел, но послушался и, едва держась, встал. Она, приговаривая: «Ничего, ничего, сейчас врач поможет», – надела на него красный ошейник и вывела на улицу.

Таксист, увидев огромного сенбернара, стал возмущаться, но Леля все-таки упросила довезти их:

– Он вас не укусит и не испачкает салон. Он старенький совсем. Ну пожалуйста! Ему очень нужно в больницу. Пожалуйста, прошу вас!

В клинике их приняли быстро. Все тот же пожилой врач осмотрел Филю и, вздохнув, сказал Леле:

– Ты одна? Родителям можно позвонить?

– Папа сейчас приедет. А что?

– Как тебя зовут?

– Леля.

– Леля, я с тобой буду говорить серьезно, как со взрослой, хорошо?

Леля кивнула, уже все понимая.

– Твой друг очень мучается, Леля. Из-за гниющих зубов началось отравление организма. Сердце уже не справляется. Отказывают другие органы.

У Лели руки похолодели и покрылись неприятным потом испуга. Она посмотрела на Филю. Он лежал на столе для осмотра, закрыв глаза, и тяжело дышал.

– И как же?.. Что же?..

– Я уверен, что он прожил хорошую собачью жизнь, Леля. И, к сожалению, эта жизнь подходит к концу.

– Он очень мучается, вы сказали.

– Да. Очень.

Леля не могла поверить в слова ветеринара. У нее не укладывалось в голове, что в наш, такой прекрасный и современный XXI век, когда люди летают в космос, творят невероятные чудеса в медицине и технике, нет возможности спасти ее друга.

За заледеневшим окном выла метель. Уже стемнело. Бледно, тоскливо светила луна, заглядывая в окно.

В смотровую вошел Андрей Петрович. Ветеринар сказал ему все то же самое, что и Леле. Леля увидела, как опустились у отца плечи и с какой невыразимой болью он посмотрел на Филю.

– Он не почувствует боли, просто уснет, – сказал ветеринар.

Андрей Петрович покачал головой. Леля понимала, что ему трудно принять решение, что он считает это предательством. Она и сама всегда считала дикостью процедуру усыпления. Леля оглядела Филю. Он страшно похудел за эту неделю. Ел мало, как котенок, и постоянно постанывал во сне. Сейчас он тяжело дышал и не открывал глаз.

– Папа, – сказала Леля, – он очень мучается. Нам нужно отпустить его. Нельзя чтобы из-за наших мук совести он страдал. Если бы был хоть один шанс, мы бы боролись, ты это знаешь, но его нет.

Андрей Петрович кивнул, несколько минут посмотрел в окно, а затем подписал бумагу. Ветеринар опустил смотровой стол. Андрей Петрович осторожно потянул Филю за ошейник, чтобы он встал. Придерживая едва стоящую на ногах собаку, Андрей Петрович и Леля привели его в дальнюю комнату, на дверях которой висела надпись: «Беременным вход воспрещен». Это было маленькое темное помещение с больничным едким белым светом. Прямо посередине стоял стальной стол, похожий на тот, который был в смотровой. Ветеринар с помощью какого-то механизма опустил его, а Андрей Петрович помог Филе лечь на него. Затем стол поднялся.

– Если не хотите присутствовать, – тихо сказал врач, – можете уйти, – но все-таки я рекомендую остаться, чтобы, засыпая, он видел вас и не волновался.

Андрей Петрович кивнул, затем посмотрел на Лелю.

– Я не хочу, чтобы ты смотрела, – сказал он.

Леля покачала головой и осталась. Она наблюдала, как врач достал шприц.

– Сейчас я введу ему наркоз, и он глубоко уснет, – сказал он. – Потом введу препарат, который остановит сердце и дыхание.

– А если он не умрет? А мы подумаем, что умрет, – спросила Леля.

– Я обязательно проверю его дыхание, сердцебиение и реакцию зрачков на смерть три раза, на пятой, десятой и пятнадцатой минуте после введения смертельного препарата, – серьезно сказал врач. – Итак, ввожу.

Леля заплакала.

Ветеринар наклонился над собакой, и в этот момент Филя открыл слепые глаза и взволнованно приподнял голову. Леля знала, что он ничего не видит, поэтому подошла к столу и дала Филе понюхать свою руку. Пошевелив носом и успокоившись, пес снова лег. Леля держала свою руку на его лапе до тех пор, пока глаза его не моргнули последний раз и не закрылись. Отец стоял рядом и обнимал Лелю за плечи.

– Теперь ввожу препарат для остановки сердца, – услышали они как издалека тихий голос ветеринара.

Дыхание Фили становилось все ровнее и тише и вот исчезло совсем.

– Время смерти – двадцать пятнадцать, – сказал врач после того, как проверил три раза все показатели.

Уже дома, который вдруг страшно опустел, Леля и папа сидели на кухне и вспоминали все радостные моменты, которые им подарил Филя. А помнишь? А помнишь?.. А помнишь… В руках Леля сжимала потертый старый красный ошейник, который врач, сняв с Фили, отдал ей. Леле все еще казалось неправильным и ужасающе странным, что вот же он – ошейник, который она всегда надевала на Филю. Почему же она не может сделать это сейчас? Как же это так? Ведь еще утром! Еще час назад!..

Будто очнувшись от транса, Леля оглядела кухню. Зрение вдруг стало острым, как у орла. Она увидела Филин мячик, валяющийся около дивана. Еще несколько недель назад он им играл. У входа была миска с пюре, которое он так и не доел.

Все это есть, а Фили нет. И никогда уже не будет.

Ощущение невосполнимого вдруг сгустилось, и Леля горько заплакала, закрыв лицо ладонями. Отец подошел к ней и обнял. Она посмотрела на него и увидела, что его глаза тоже покраснели. Так, обнявшись, они и скорбели вместе на кухне, не скрывая друг от друга своих чувств и не выстраивая стену впервые за долгое время.

17

Звонок с урока английского, как зеленый свет светофора, привел в движение десятиклассников: они вылетели из класса и направились в столовую. Даже Анна Романовна, проголодавшись, торопливо ушла следом за учениками, крикнув Леле, чтобы та захлопнула дверь.

Леля сегодня была медлительной, будто семейное горе вдруг превратилось в тяжелый булыжник и мешало двигаться.

– Лель, – позвал Илья. Он искренне ей сочувствовал и жалел Филю, но не знал, как помочь.

– Ты иди, – отозвалась она, – займи пока место в столовке.

– Чай покрепче и булочку с изюмом?

Леля слабо улыбнулась и кивнула. Илья ушел. Завибрировал телефон где-то на дне сумки. Леля ждала маминого звонка, чтоб рассказать ей о Филе. Телефон все никак не находился. Копаясь в сумке, Леля вышла из кабинета и сразу же налетела на кого-то.

– Ой, Федь, извини, пожалуйста…

– Все нормально.

Из-за столкновения Лелю (а вместе с ней и сумку) тряхнуло, учебники и тетради подпрыгнули, и рука сразу же нащупала прохладный корпус айфона.

Остановившись у окна, Леля перезвонила маме.

– Слушаю тебя, Лелик, – послышался веселый голос. – Как у тебя дела?

– Мам, мы Филю вчера усыпили.

В трубке застыла тишина.

– Он болел, мам, очень мучился. Три дня ничего не ел и не пил, мам…

В телефоне послышалось всхлипывание. Леля, не имея сил сдержаться, тоже заплакала. Не желая, чтобы кто-нибудь это видел, она быстро добежала до туалета. Закончив говорить с мамой, Леля умылась и спустилась в столовую. Илья сидел за самым дальним столом вместе с Димой, Сонечкой и Машей.

– Держи, твои чай и булочка, – сказал он, внимательно оглядев Лелю и, вероятно, заметив ее заплаканные глаза.

– Спасибо.

Дима копался в телефоне, сосредоточенно жуя свою любимую школьную пиццу, Маша готовилась к олимпиаде, Сонечка безмятежно пила сок. За столом стояла тишина.

– Слушайте, а кто-то видел сегодня Сергея Никитича? – спросил Дима. – Я тут внезапно в электронном дневнике увидел двойку…

– Вон он, только что мимо прошел, – кивнул Илья в сторону выхода из столовой.

Дима подскочил как ужаленный и, завопив: «Сергей Никитич, подождите, пожалуйста, у меня к вам серьезный разговор», – нырнул в толпу школьников.

– Ты не против, если я сегодня побуду одна после школы? – тихо сказала Леля Илье, делая глоток сладкого чая из граненого старого советского стакана.

Илья кивнул.

Сонечка и Маша попрощались и ушли.

– Мы его прах завтра будем развеивать, – сказала Леля, – мама обещала приехать.

Илья обнял Лелю за плечи, а она положила голову ему на плечо.

Суматоха и сутолока царили в столовой: буфетчица громко кричала на какого-то старшеклассника, который не доплатил ей рубль, в коридоре шумели дети, со всех сторон доносились отрывки разговоров других учеников, но Леля ничего не слышала, погруженная в себя. До ее сознания долетало только то, что Илья крепко держит ее за руку.

На следующее утро Леля опоздала в школу из-за того, что заснула только к утру, проплакав всю ночь. Спеша на урок к директору, в коридоре она столкнулась со взволнованной Анной Романовной.

– Леля, – позвала она, – я хочу с тобой поговорить, это важно.

– Сейчас? Извините, я опаздываю очень.

– Зайди ко мне после уроков. Я буду ждать. Это очень важно.

Леля кивнула и тут же забыла.

Вечером она ужинала с родителями и тетей Таней. Они приехали после того, как развеяли прах Фили на полянке в лесу, куда часто приходили в Лелином детстве. За столом все хранили молчание, утомленные тоской и скорбью.

– Хороший был пес, – вздохнула тетя Таня со слезами в голосе, и Лелю впервые не раздражали ее слова.

Взрослые выпили по рюмке. Мама тут же поморщилась.

– Закуси, Свет, – сказал папа и пододвинул к ней блюдце с огурцами.

Мама благодарно улыбнулась. Сегодня они с Андреем Петровичем впервые обняли друг друга после развода.

Вдруг у Андрея Петровича зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и на несколько секунд застыл, раздумывая ответить или нет. Леля подумала, что это, наверное, Анна Романовна и отцу неудобно разговаривать с ней при маме. Видимо, мама подумала то же самое, потому что вздрогнула и погрустнела еще больше.

– Твой директор звонит, – сказал Андрей Петрович и ответил на звонок. – Да, Сергей Никитич, слушаю вас. Да. А какая причина? Хорошо. До завтра.

Андрей Петрович выключил телефон и отбросил его на диван.

– Меня зачем-то завтра в школу вызывают.

– Зачем? – удивилась Леля.

– Не знаю, он не уточнил. Только сказал, что это важно и серьезно.

– Может, Лель, тебя похвалить хотят? – улыбнулась мама. – Ты же у нас вон какая умница, главную роль играешь.

Леля пожала плечами. Ей понравилось мамино предположение. Она действительно гордилась собой последнее время.

– Если хочешь, поедем вместе, – предложил Андрей Петрович бывшей жене. – Ты когда назад в Москву?

– Днем. В школу, думаю, успею.

Родители улыбнулись друг другу.

18

Когда Леля с родителями вошла в кабинет директора, там уже сидели Ксения Михайловна, цветочные духи которой плотным слоем окутали весь кабинет, и Анна Романовна. Последняя с интересом оглядела Лелину маму, а потом перевела удивленный взгляд на Андрея Петровича.

Именно в этот момент Лелю начали одолевать дурные предчувствия. Ей почему-то казалось, что ее родители и Анна Романовна в одном кабинете – смесь ядерная, но почему ей так казалось, она не могла себе объяснить.

– Садитесь все, пожалуйста, – сказал Сергей Никитич.

– Что случилось? – спросила Леля, чувствуя, как колотится сердце.

– У Анны Романовны пропали полугодовые контрольные, которые вы недавно писали, – ответил директор. – Их кто-то просто взял и украл из учительского стола.

Леле все стало понятно.

– И вы, конечно, думаете, что это я, – сказала она.

– Если позволите, я объясню, – подала голос Анна Романовна. – Вчера я обнаружила пропажу и вспомнила, что просила тебя, Леля, закрыть дверь кабинета. Я вернулась минут через десять, а контрольных уже не было, но тогда я подумала, возможно, они в учительской. Но потом вспомнила, что не выносила их из кабинета. Я вчера хотела обсудить с тобой это, Леля, но ты не пришла, а мне оценки нужно выставлять…

– Но это не я! Я не понимаю, почему вы так решили!

Леля вспомнила, как ее точно так же обвиняли в поджоге полгода назад и ее словам никто не верил.

– Я только говорю, как было дело. Я вышла, в кабинете остались ты и Илья, потом смотрю, он уже спускается в столовую. Я спросила, закрыли ли вы кабинет, он ответил, что ты еще там… А потом через пару минут, когда вернулась, вижу незакрытый шкафчик и работ нет, – не поднимая глаз от пола, сказала Анна Романовна. Ей было очень неудобно перед Андреем Петровичем за эти обвинения, но она не могла игнорировать факты.

– Я не крала.

– Расскажи, как было дело, – попросил директор, постукивая ручкой по столу.

– Я задержалась, искала телефон. Потом попросила Илью пойти в столовую и занять место. Спустя время вышла из кабинета. Все!

– Видишь ли, Леля, – подала голос Ксения Михайловна, – у нас никогда не случалось ничего подобного. А потом появилась ты. И мы все знаем, что у тебя уже были трудности…

– Камеры в кабинете есть? – вдруг строго спросил Андрей Петрович, перебив классную руководительницу.

Та сразу же сжалась.

– Они работают только во время экзаменов, – ответил директор.

– Тогда, как я понимаю, – сказала Лелина мама, – против нашей дочери только ваши слова, Анна Романовна. То, что она осталась одна в кабинете, еще ничего не доказывает. Кто угодно из старшеклассников мог украсть контрольные в те минуты, когда класс пустовал.

Леле стало легче от мысли, что мама поддержала ее.

– Дело в том, – сказал директор, хмурясь, – что мне поступало еще одно обвинение. И в совокупности все это сейчас выглядит правдоподобно.

Леля удивленно посмотрела на Сергея Никитича.

– Одна из учениц жаловалась, – продолжил он, – что Леля хвасталась тем, что взломала аккаунт Анны Романовны и планирует опубликовать крайне личную переписку.

Анна Романовна ахнула и побледнела. Леля не верила в происходящее. Зачем Надя это сделала? За что?

– И поскольку все обвинения связаны с одной конкретной фигурой, Анной Романовной, я не могу просто отмахнуться от них.

Леля посмотрела на отца. Тот хмуро ответил на ее взгляд. Мама не знала, как зовут новую женщину отца, поэтому совсем не поверила в слова директора, а вот отец… Он правда мог подумать, что Леля хотела отомстить Анне Романовне.

Леля сидела, вжав голову в плечи. Она отрицала свою причастность к исчезновению контрольных, но, когда Сергей Никитич прямо спросил ее о переписке, не смогла соврать и только промолчала. Анна Романовна быстро вышла из кабинета. Ксения Михайловна отмалчивалась в углу. На родителей Леля не решалась посмотреть, а в глазах директора, которого уважала, увидела неодобрение и разочарование.

19

Леля лежала на кровати и смотрела в потолок. Она слышала, как на первом этаже разговаривают родители, решая, что делать. Если выдвинут обвинение, ее не снимут с учета в комиссии по делам несовершеннолетних и не удалят информацию об этом из базы данных. Леля написала Наде:

«Зачем ты это сделала?»

Надя прочитала, но ничего не ответила.

Леля удалила ее из друзей, выключила телефон и спустилась к родителям. Мама в теплом платье до щиколоток, в черных легких колготках и без тапочек казалась вырезанной картинкой, которую неаккуратно и плохо в фотошопе приклеили к кухне, – так странно Леле было видеть ее здесь, в доме отца.

Тетя Таня поставила перед Лелей огромную кружку с крепко заваренным черным чаем и сочувственно погладила по голове.

– Ничего-ничего, – бодро сказала мама, – как-нибудь образуется.

Андрей Петрович молча посмотрел на Лелю, встал, походил из угла в угол. Сел. Снова встал. Подошел к окну, вернулся к столу, а потом сказал резко:

– Давай так: мы сейчас будем говорить честно. Достаточно уже было между нами с тобой чужих слов и мнений. Давай наконец послушаем друг друга. И этим разговором поставим точку во всех недоговоренностях. Я поверю всему, что ты скажешь. И рассчитываю на правду.

Леля кивнула.

– Ты действительно взломала аккаунт Ани… Анны Романовны и хотела опубликовать ее переписку?

Леля кивнула.

– Я не отрицаю, что это подло. Я в итоге передумала. Поняла, как это будет мерзко. И мне очень жаль. Но контрольные я не брала. Зачем? У меня нет никакого мотива. И пусть директор думает, что я хочу как-то досадить Анне Романовне, но это не так.

– Кто донес на тебя?

– Надя. Ты ее помнишь, наверное, мы тут вместе выпивали. Она разозлилась на тебя за то, что ты рассказал все ее родителям. Идея с перепиской была ее. Я не отрицаю своей вины, но она меня подставила.

Отец кивнул.

– Ты не уточнишь еще раз, брала ли я контрольные? – спросила Леля.

– Я сразу понял, что ты здесь ни при чем. Не верю, что моя дочь сначала горюет по своему умершему другу, а на следующий день идет и, по-мещански беспокоясь за свои оценки, крадет какую-то вшивую контрольную.

– Можно я расскажу вам еще о том поджоге? Только вы поверьте мне, пожалуйста. Я сейчас буду правду говорить.

Родители кивнули.

– Я тогда дружила с Жоржем. Вообще-то его зовут Гера, но все звали его Жоржем… Ладно, это не важно. Вы как раз разводились, мне было страшно и одиноко, а с ним и его друзьями весело. Чтобы не выбиваться из компании, я тоже стала плохо учиться, даже курила. Жоржу поставили тройку по геометрии за триместр, и он взбесился, потому что отец обещал ему за хорошую успеваемость поездку в горы. Жорж очень увлекался сноубордингом. Учительница никак не соглашалась изменить оценку, и он решил ее проучить. Сделал чучело, как на Масленицу, только к лицу прикрепил фото учительницы. Чучело было небольшим, как куколка. Он хотел поджечь его в классе, снять на видео и разослать всем с анонимного аккаунта как символ бунта. А еще вместе с куклой он хотел поджечь все, что найдет в ее рабочем столе. Мне не хотелось выделяться, и я вместе со всеми сказала, что это очень забавная идея. Жорж попросил помочь ему. Мы спрятались в одном из шкафов в школе, дождались позднего вечера. Охранник ушел в туалет, тогда мы схватили ключ от кабинета. Все это время я пыталась его отговорить. Жорж не выдержал и прикрикнул на меня, мол, если я такая трусиха, то могу валить на все четыре стороны. Я не смогла продолжать, это все казалось ужасно неправильным, и, понимая, что, скорее всего, потеряла друга, поплелась к выходу. Но двери школы на ночь закрывают, и я не смогла выйти. А потом вдруг заорала пожарная сирена. Прибежал охранник. Жорж выбрался через окно, а я растерялась. Ну и все… Когда меня обвинили, Жорж промолчал.

Родители ничего не сказали, когда Леля закончила говорить. Леля испугалась, что они все же не поверили ей. Мама встала, чтобы налить еще чаю. Андрей Петрович снова подошел к окну, долго смотрел на улицу, а потом наконец вздохнул:

– Ясно! Завтра займусь поиском хорошего адвоката. Если тебе все-таки сейчас школа предъявит обвинение, будем отбиваться. Я очень сожалею, что не отстоял тебя в случае с поджогом.

Леля перевернулась на живот и посмотрела в окно. За стеклом выла метель. По дому разнесся дверной звонок. Мама уже уехала, папа работал в кабинете, а значит, не слышал ничего, поэтому Леля нехотя встала, медленно спустилась на первый этаж и открыла дверь.

– Привет! – улыбнулся Илья. У него покраснел от холода кончик носа, а шапку и плечи покрывал настоящий сугроб. – Намело, ужас! – сказал он, переступая порог.

– Я сейчас чай поставлю, ты снимай куртку и мой руки пока… – Леля убежала на кухню.

Когда она разливала кипяток, Илья вошел в комнату и встал рядом. От него пахло морозом, он был в теплом свитере. Леля поставила чайник на плиту и крепко обняла Илью. Он тут же притянул ее еще ближе.

– Куда ты пропала сегодня? И на звонки не отвечала, – тихо спросил Илья.

– Я телефон отключила. А пропала… – Леля подняла голову и сразу же наткнулась на внимательный взгляд Ильи. – Ты помнишь, вчера мы задержались после английского? Кто-то выкрал у Анны Романовны наши контрольные. В кабинете осталась только я, поэтому…

– Подожди, – Илья нахмурился, – ты хочешь сказать, они тебя обвиняют?

– Анна Романовна говорит, что вернулась в кабинет буквально через пару минут, а контрольных уже не было.

– Да кто угодно мог зайти и стащить эти дурацкие бумажки! Делов-то на минуту. Что за ерунда?!

– Да, но оказывается, что Надя из одиннадцатого класса донесла директору, что я хотела слить личную переписку Анны Романовны. И теперь директор думает, что я из-за личной неприязни украла контрольные.

– И что тебе за это будет?

Леля рассказала про случившееся в прошлой школе, про то, что она на учете в комиссии по делам несовершеннолетних и если ей снова будет выдвинуто обвинение, то ее не снимут с учета, а запись навсегда останется в базе.

– Конечно, это не то чтобы сильно испортит мне жизнь, – закончила она. – Так, могут не взять работать в полицию или еще куда, где нужно носить оружие, но все равно обидно.

– А ты, когда из кабинета выходила, никого не видела? – спросил Илья, сделав несколько глотков чая.

– Да я телефон искала, рылась в сумке, по сторонам не смотрела, даже на Федю налетела…

Они посмотрели друг на друга.

– А ведь Федя очень боялся плохой оценки за эту контрольную, – задумчиво сказала Леля.

– Завтра в школе разберемся, – твердо произнес Илья.

20

Леля долго смотрелась в зеркало, стараясь подбодрить себя. Ей предстоял трудный день. Сегодня она и Илья собирались поговорить с Федей. А что их ждет? Раскаяние трусливого человека, страдающего от своего недостатка, или же расчетливая подлость – они не знали.

В такси Леля постоянно проверяла телефон, ожидая сама не зная чего, и никак не могла сосредоточиться даже на виде за окном. Погода, словно развив в себе небывалую эмпатию, решила аккомпанировать Лелиному настроению. Серые грустные тучи висели прямо над кирпичными высотками, будто еще чуть-чуть и столкнутся с ними. Уныло дул ветер.

Илья ждал Лелю у расписания.

– Как настрой? – спросил он.

Они направились к кабинету.

– Что мы будем делать, если это все-таки Федя?

– Поговорим для начала, а потом станем разбираться по мере возникновения проблем.

Кабинет уже был забит галдящими ребятами. Илья оглядел класс и направился к первому ряду, где за последней партой сидел Федя и что-то писал.

– Федь, на минутку отвлекись, – сказал Илья, нависая над одноклассником.

Леля молча встала чуть позади. Федя поднял голову и недоуменно посмотрел на них:

– Да?

Леля поняла, что Илья хочет говорить за нее, позволив ей просто молчать. Чувствуя тепло от подобной заботы, Леля вдруг представила ситуацию, в которой у нее нет Ильи. Что же, она не сможет за себя постоять? Нет, так не годится. Разве не глупы те принцессы, которые годами, вместо того чтобы придумывать хитроумные планы побега от дракона, тратят время на ожидание помощи? А если никогда эта помощь не придет? Поддержка близких – прекрасная опора, но все же выходить на поле боя и храбро отбивать удары нужно самому. И вести сложные разговоры тоже.

Леля легким нежным жестом дала Илье понять, что она будет говорить сама.

– Федя, скажи, пожалуйста, честно, – попросила она, – это ты стащил у Анны Романовны контрольные?

Леля пыталась смотреть Феде в глаза, но ситуация была настолько некрасивая, что она почему-то ощущала стыд и отводила взгляд. А потом упрямо возвращала его и смотрела на Федю.

Федя быстро и воровато оглядел класс и ответил сипло:

– Не ори о таком – это раз. И два – ну я. И что?

– Расскажи об этом, пожалуйста, Сергею Никитичу.

– Дай мне пару минут, только соберу тетради и сразу же побегу к директорскому кабинету, встречаемся там!.. Ты совсем, что ли? Ну подумаешь, украл. Не деньги же. Контрольные просто. Я ее плохо написал, меня мать убьет или за волосы оттаскает. А так хоть скажу ей, что оценки нет. Жалко, что ли?

Леля смотрела на его бегающие глаза, на сжавшееся и вдруг ставшее маленьким тело и ощутила жалость. Такое же чувство она могла бы ощутить, если бы увидела собаку с перебитой лапой, пытающуюся из последних сил добыть себе еды, чтобы выжить.

Но Илья был суровее, наклонился ближе к Феде и сказал:

– Да плевать нам на твой мухлеж, ты Лелю подставил, и вот это уже плохо.

– Как подставил?

– Я из класса последняя выходила, все подозрения свалились на меня. Тебе нужно признаться.

Федя, насупившись, молчал. Илья, все еще опираясь на парту, ждал. Леля обхватила себя руками.

– Нет, ребят! Вы поймите меня, я не могу. И ничего такого страшного с тобой, Леля, не случится. – Федя бросил на нее быстрый взгляд и тут же опустил глаза на парту. – А меня мать, если узнает еще и про воровство, вообще… Я не могу! Я не стану признаваться. Не могу. Не стану.

Метель уныло била в окно, будто хотела подсмотреть и подслушать разговор. Илья молчал, сверля Федю взглядом. А у Лели никак не укладывалось в голове, как этот славный, веселый парень, душа компании вдруг стал настолько ничтожным. Как уродует подлая трусость!

– А она ведь тебя не выдала тогда, – сказал Илья, – когда ты всех уговорил прогулять и струсил взять ответственность.

Федя ничего не ответил. Леля видела, что Илья разозлился. Он остался спокоен внешне, но голос его стал особенно сдержанным и холодным, а плечи напряглись.

– У меня могут быть проблемы с полицией, – Леля решила сделать последнюю попытку. – А ты, если сам признаешься, выйдешь почти сухим из воды. Сергей Никитич оценит явку с повинной, это же очевидно. Если ты скажешь, что осознал, раскаиваешься, он тебе наверняка просто нотацию почитает, брови нахмурит – и все. Может, если попросишь, даже матери не доложит. Федь, я тебя очень прошу, по-человечески…

– Я ведь сказал тебе уже, что не могу! – взревел Федя, как загнанный зверь. – Ничего с тобой не будет. Если что, отец отмажет, а я подставляться не хочу.

Федин крик привлек внимание одноклассников. Ребята оглянулись на них, гул затих.

– Вы чего? – спросил Сережа Воробьев.

– Маш, дверь закрой, чтобы никто лишнего не услышал, – попросил Илья.

Маша, стоявшая ближе всех к выходу из кабинета, повернула ключ, не убранный дежурным из замочной скважины.

– Вы слышали уже про украденные у Анны Романовны контрольные?

Все закивали. Леля не удивилась. Слухи разлетаются быстро, особенно если специально для этих целей создана группа в «ВКонтакте» под названием «Сплетни школы».

– Обвинили Лелю, тоже знаете?

Снова кивки.

Илья посмотрел на Федю:

– Ну давай, хоть им скажи.

– Окей, – Федя поджал губы и посмотрел на одноклассников. – Это я взял контрольные.

– А у меня могут быть серьезные проблемы, – добавила Леля.

Ребята молчали и переглядывались. Они не знали, как действовать. Раньше всегда все было ясно и очевидно: Леля плохая, ее можно не уважать. А сейчас? Федя… Тот самый, кто всегда играл им на гитаре. Неловкий парень, веселящий всех во время репетиций. Их хороший приятель еще с начальной школы. И что же? Они должны встать на сторону Лели? А как иначе? Ведь в самом деле нехорошо…

– Федь, нужно признаваться, – серьезно сказала Сонечка.

Федя упрямо покачал головой и покраснел. Сонечкина твердость словно дала силы всем остальным.

– Ну слушай, – сказала Лера деловито, – Сергей Никитич же лояльно относится к тем, кто сам признается. Он говорил всегда, что ценнее всего искреннее раскаяние. Ты ему только объясни нормально.

– Я сказал уже, что не собираюсь подставляться. Я не виноват, что все на Лелю подумали. А специально я на нее вину не переваливал.

– Да все равно как-то подло выходит, Федь, – сказал пухленький Дима.

– Конечно! Плевать с высокой колокольни было бы, если б ты просто контрольные украл, – продолжила Лера, убирая за ухо прямую прядь. – Но раз уж из-за тебя человек пострадал, так надо набраться мужества и взять ответственность на себя.

– От тебя это слышать вдвойне странно, учитывая то, что ты Леле в лицо плевала.

– Ну какая разница? Дело же в твоем поведении, а не в моем к ней отношении. Если ты в одной ситуации ведешь себя как нормальный парень, а в другой как полный козел, то ты в общей сумме козел.

– Сама ты!.. – возмущение Феди прервал громкий стук в дверь.

– А почему закрыто?! Дети, я не поняла, почему дверь закрыта?! Открывайте! – Анна Романовна несколько раз дернула за ручку с той стороны.

Маша сделала было шаг к ключу, когда Илья сказал:

– Маш, еще секундочку подожди, пожалуйста.

Дверь ходила туда-сюда из-за того, что Анна Романовна дергала за ручку.

– Короче, – сказал Илья Феде, – решать тебе: либо признаешься по-хорошему, либо…

– Либо?!

– Идешь к черту! – не выдержала Леля. Ей вдруг стало противно говорить с ним. – Не бойся, облегчать тебе совесть и сдавать никто и не подумает.

Маша повернула ключ, дверь распахнулась, и в кабинет вошла запыхавшаяся Анна Романовна.

– Так, десятый класс, что-то перед Новым годом вы совсем распоясались.

– Извините, Анна Романовна, – прозвенел нежный голос Сонечки, – мы не хотели вас обижать, честное слово.

Анна Романовна подошла к своему столу и громко сказала:

– Доставайте листочки, сегодня пишем контрольную снова. Мне же нужно вам оценки вывести.

– Ну вот, собственно, и его наказание, – сказал Илья.

Леля кивнула. Разговор получился некрасивый, гадкий, но ей отчего-то было спокойно. В ногах вместе с легкой слабостью она ощущала и удивительную силу, легкость.

На следующий день, после последней репетиции перед выступлением, Илья взобрался на сцену и громко сказал:

– Сергей Никитич, нам нужно с вами поговорить.

Директор, который в этот момент собирался покинуть зал, удивленно обернулся.

– Слушаю вас.

Леля встретилась взглядами с Ильей. Что он собирается делать? Илья ей уверенно улыбнулся.

– Сергей Никитич, речь пойдет об украденных контрольных по английскому.

Директор сел в кресло первого ряда. Ребята удивленно зашептались.

– Ты чего… – испугался Федя, который еще не успел сойти со сцены после репетиции и теперь побледнел.

– Я считаю, – продолжил Илья, не обращая на Федю внимания, – что правильно будет все-таки обсудить произошедшее.

Федя покраснел и дернул Илью за школьный пиджак, призывая замолчать.

– Итак? – сказал директор, когда пауза затянулась.

– Только я буду без имен. Выдавать человека – это тоже нехорошо. Сергей Никитич, весь наш класс точно знает, что Леля ни в чем не виновата. Мы даже знаем, кто именно взял контрольные, но говорить не будем. Важно, что Леля точно ни при чем. И нечестно заставлять ее нести ответственность из-за того только, что сдавать виноватого нехорошо. Ведь это несправедливо! Вы согласны со мной, Сергей Никитич?

– Вот как… Имя, значит, не скажете?

– Не скажем.

– А почему я должен тогда вам поверить? Почему бы виноватому не выйти и не признаться, раз уж все здесь, кроме меня, знают, что он виноват?

– Сергей Никитич, речь сейчас вовсе не о способности виноватого брать ответственность на себя, – сказал Илья с досадой. – Ну поймите, пожалуйста, не стали бы двадцать человек в один голос твердить, что Леля ни в чем не виновата, если бы это было неправдой. Тем более учитывая, как весь класс к ней относился еще пару недель назад. Вы же знаете. И меня вы знаете. Поверьте нам!

– Пока что мне твердит о ее невиновности только один человек. Ты, Илья.

– Ребят, скажите, чего застыли!

– Сергей Никитич, – Сонечка вышла вперед, – Леля в самом деле ни при чем, даю вам честное слово.

– Да, Сергей Никитич, ни при чем! – крикнул Дима со сцены.

Митя за пианино сыграл какую-то бодрую мелодию, соглашаясь с Димой. Затем и остальные стали говорить вразнобой:

– Правда, это не она.

– Леля не виновата.

– Это несправедливо.

Леля увидела, что и Маша даже крикнула что-то в ее защиту.

Сергей Никитич послушал несколько секунд ребят, затем встал и руками попросил всех о тишине.

– Имя виновники не скажете все-таки?

Илья покачала головой.

– Тогда я обращаюсь к нему (я ведь правильно понимаю, что он здесь?). Можешь прямо сейчас выйти и признаться во всем. Можешь и не признаваться… Все будет на твоей совести. В любом случае, Леля, – директор посмотрел на растерянную Лелю, лицо которой покраснело от переизбытка чувств, – со стороны школы претензий не будет. И я лично от себя приношу извинения за несправедливое обвинение. Но вот с Анной Романовной, – он понизил голос так, чтобы слышала только Леля. – нужно поговорить. Ты все-таки нарушила тайну переписки, взломала чужой аккаунт.

Леля кивнула.

Ребята захлопали. Покрасневший Федя так и стоял, застыв как статуя. Леля подумала, что он окаменел от страха и стыда.

– Ну что ж, до встречи на спектакле, – директор одернул пиджак и вышел из зала.

Едва Илья спустился со сцены, Леля прыгнула на него с ногами. Он едва успел удержать ее и сохранить равновесие. Она целовала его в щеки и горячо благодарила. Потом, когда он опустил ее на пол, повернулась к одноклассникам и еще раз от всей души сказала, что тронута и благодарна, что не ожидала, что это невероятно и прекрасно, что ничего лучшего с ней в жизни не случалось.

Уже у школьных ворот, когда Леля спросила у Ильи, почему он отважился на этот поступок, он сказал:

– Меня будто что-то толкнуло туда, какая-то неведомая сила. Показалось страшно несправедливым то, как все складывается.

– Боже мой, ты, закоренелый материалист, говоришь о неведомой силе!

– К слову о нашем споре про чудеса. Я немного поменял свое мнение. Самого по себе, как, знаешь, отдельной единицы, чуда не бывает. Но оно может быть следствием наших поступков.

21

Леля не могла найти себе места. Всю ночь она ворочалась, а когда все-таки глаза ее закрывались под давлением темноты, сон был чутким. Леля все боялась, что не услышит будильник. «Что толку изводить себя? Всегда слышала, а сейчас не услышу? Да и что мне этот будильник… Выступление-то вечером», – думала она, глядя в потолок.

Но она так боялась подвести одноклассников и опоздать на выступление, что, проснувшись рано утром, как от толчка, сразу же бросилась к телефону – проверить, не пять ли уже вечера. Нет, всего только шесть утра.

Можно было спать дальше, но как тут провалиться в мир снов, когда Леля обрела новый страх – боязнь выступить и провалиться. Она представляла, как выходит на сцену, начинает говорить и забывает реплику, выдает не ту эмоцию. А назад не отмотать. Люди встают и уходят, а весь класс ненавидит ее за испорченное представление…

В конце концов Леля отпихнула одеяло ногой и, топая босыми стопами по паркету, спустилась на кухню. Шла она по привычке осторожно, боясь в темноте наступить на Филю…

Вдруг вспомнила и застыла, ощущая большую тоску.

На улице гудела метель, а в окнах, за которыми стояла беспросветная зимняя тьма, отражались маленький светильник и стол. Андрей Петрович тоже не спал. На белой скатерти перед ним стояла чашка с кофе. Метель разбередила в нем все переживания и тяготы, которые он намеренно похоронил под рабочими документами. Он вспоминал последние три года: тяжелый развод и бойкое Лелино поведение, которая, оказывается, была ранена их с женой разрывом еще сильнее, чем они, и нуждалась в помощи, но справлялась одна; встречу с Аней, которую он случайно заметил в школьном дворе и пригласил поужинать, отбросив все предубеждения из-за разницы в возрасте; смерть Фили, по которому сильно тосковал. Еще Андрея Петровича мучила совесть из-за того, что он так легко поверил, что Леля устроила поджог, хотя дочь рыдала до икоты и даже пыталась встать на колени, объясняя, что ни в чем не виновата. Как же так? Как он так мог с ней? Быть таким слепцом, таким черствым! Работа, работа… За последние три года он ни разу не был мыслями в настоящем, постоянно думал о будущих показателях эффективности, росте дохода, заказах на следующий год. А жизнь ведь не в прошлом и не в будущем, она сейчас. А он упускал, упускал, упускал, упускал, упускал… И сколько горя его дорогой дочери принесли его попытки избежать боли, которая неминуемо свалилась бы на него, если бы он хоть на секунду остановился и влился в поток настоящего!

– Привет, – сказала Леля.

– Ты рано.

Леля пожала плечами, мол, выспалась, налила себе горячего крепкого чая и села напротив.

– Фили очень не хватает, – вздохнув, сказала Леля.

– Я тоже его вспоминал. Хороший был пес…

Воцарилась тишина.

– Папа, – позвала Леля.

– Слушаю.

– Когда умерли твои родители, как… как ты жил дальше? Ты же остался совсем один. Во всем мире один. Ну не считая тети Тани.

Андрей Петрович помолчал, вспоминая.

– Я приходил каждый день к ним на могилу и плакал.

Леля почувствовала, как от удивления немного шевельнулись ее уши, когда она вскинула на отца глаза. Он плакал? Ее стойкий и сдержанный папа?

– Было очень тяжело, – продолжил Андрей Петрович. – Чувство тотального одиночества и ненужности. Даже Татьяна Николаевна не спасала, потому что она все-таки не была моей мамой.

– Когда это прошло?

– Постепенно. Ты в этом живешь-живешь, потом еще живешь и вдруг замечаешь, что это тебя не убивает. А вот все трудности воспринимаются уже легче, и в принципе все в мире кажется решаемым. Было много ситуаций, которые показали, что у меня нет оснований чувствовать себя одиноким и незащищенным, потому что я всегда себя защищу и всегда могу использовать свои ноги и рот, чтобы дойти до друзей и попросить помощи, если не справляюсь. Но важнее всего, конечно, было понять, что я тоже могу быть себе опорой. В этом, наверное, и есть основное отличие ребенка от взрослого. Ребенку надо на кого-то обязательно полагаться. И поэтому людям так трудно взрослеть, большой дискомфорт и боль приносят иногда мысль, что единственный человек, который всегда будет рядом и всегда готов помочь, – это ты сам. Счастлив тот, у кого есть возможность становиться взрослым постепенно, плавно поднимаясь по ступенькам взрослости. Мне вот пришлось быстро…

Леля обдумала то, что сказал отец, и ей вспомнились слова Ильи во время похожего разговора. Как же он тогда выразился? Верить в стол и в чашку чая, потому что мы их видим и не можем отрицать… Леля потрогала пальцем сначала свою левую руку, потом щеку, а потом вдруг увидела себя в отражении в окне: сонную, простоволосую, взъерошенную, немного растерянную и испуганную – но все же увидела. Разные чувства и события не уничтожили ее, не стерли, как ластик карандашный набросок. Вот ведь она! Сидит смотрит на себя. Внезапно Леле захотелось улыбнуться своему отражению и пожать правой рукой левую, как пожимают руки, подписав удачный договор.

– Я сегодня выступаю, пап. Пьеса Шварца. Ты смотрел? По ней еще старый фильм есть: «Обыкновенное чудо». Я Принцессу играю, – сказала Леля.

– Хорошо. Я помню.

Леля хотела обидеться. Что значит это «хорошо», сказанное таким спокойным тоном?! Неужели отец не понимает, с какой целью она вообще завела этот разговор?.. А вдруг не понимает на самом деле, подумала Леля. Папа приземленный материалист. Для него кипящая вода горячая, а лед холодный. Иными словами, он прост и прям, и обращаться с ним стоит так же.

– А ты придешь? – спросила Леля. – Я приглашаю.

– С удовольствием.

Леля улыбнулась.

– Я еще маму позвала. Но она уехала, сказав, что не сомневается, что я буду хороша. Я немного обиделась на нее.

Леля посмотрела на отца. Он ответил ей серьезным взглядом.

– Понимаю, что должна быть взрослой, опираться на себя. Но ведь мне еще шестнадцать. Считаю, что вы обязаны быть родителями, раз уж родили меня. Я рада, что мама нашла себя, но вычеркивать при этом меня, игнорировать важные для меня моменты… Я считаю, что она неправа. И ты тоже неправ. Ты часто вел себя точно так же.

Папа нахмурился и задумчиво кивнул, но ничего не сказал.

Леля сжала губы и посмотрела на стол.

– А если… Если ты снова женишься и у вас появятся дети, ты вообще забудешь про меня?

Андрей Петрович никогда еще не видел Лелю такой трогательной и уязвимой, как сейчас. Вдруг он почувствовал, что его с ней будто что-то соединяет, не нить, а что-то неуловимое, но важное и крепкое, и он сумел почувствовать весь страх и всю неуверенность, которые владели дочерью.

– Я тебя очень люблю, – услышала она.

Отец говорил еще много важного, трогательного, полного большой любви – то, что так нужно было услышать Леле три года назад. Но из-за опоздания слова не стали менее ценными, менее целительными. Леле показалось, что кто-то внутри ее проткнул иголкой целлофановый пакет, наполненный водой, и через эту дыру стали медленно вытекать все страхи, которые мешали Леле спокойно и глубоко дышать.

За кулисами царила суматоха. Девочки в пышных платьях толкались, стараясь уместиться около выхода на сцену, чтобы подсматривать за действием.

Сейчас перед залом стояли Маша и Федя. Вот они обсуждают магические шутки волшебника, вот жена волшебника сокрушается, что он не живет как обычный человек. Вот… Все за кулисами затаили дыхание.

– Ну что там? Что? – шептались ребята.

– Да подождите, еще только идет к нему!..

– Ну-ка тихо там! Вас в зале слышно!

Когда Маша без всяких финтов поцеловала Федю, а тот от нее не отпрыгнул, как на репетициях до этого, все дружно выдохнули и с трудом удержались от аплодисментов.

Леля ждала своего выхода. Ладошки ее похолодели. Она посмотрела на свои руки – они показались ей слишком прозрачными, кожа словно стала тоньше, обнажив вены.

Подводить нельзя и позориться тоже. Там, в зале, папа и тетя Таня. А все ее одноклассники так старались, ставя эту новогоднюю пьесу!

Пора, деваться некуда. Леля помотала головой, собираясь с силами, и снова потрогала указательным пальцем левую руку, чтобы ощутить тепло кожи. Вот же она, Леля! Никуда не делась, а значит, пока она есть у себя, она справится.

Леля сделала шаг из-за кулис.

Когда Волшебник произнес последнюю реплику пьесы: «Мы верим, верим. Любите, любите друг друга, да и всех нас заодно, не остывайте, не отступайте – и вы будете так счастливы, что это просто чудо!» – а занавес опустился, скрывая десятиклассников от грома аплодисментов, ребята переглянулись и весело засмеялись.

В каморке за актовым залом стоял гул. Девочки делали селфи, мальчики что-то обсуждали, сбившись в кучку, Маша меняла туфли на кеды, Сонечка стояла около стены и обводила всех радостным взглядом, Леля и Илья стояли напротив нее у другой стены и улыбались ей. Отдельно от всех, в самом углу, сидел только Федя. В классе его не обижали, просто игнорировали, а у него не хватало сил и смелости, чтобы осознать свою подлость, поэтому он считал одноклассников предателями, лицемерами и продолжал настаивать на том, что поступил правильно.

В кармане у Лели брякнул телефон. Писала мама:

«Лелик! Папа мне по видеосвязи твое выступление показывал. Я не все смогла посмотреть, но успела очароваться твоей Принцессой!»

Леля поняла, что родители стараются как могут. Уже по привычке дотронулась до своей руки, ощутила свое собственное тепло и выдохнула.

– Ну что, десятый класс, молодцы! – громко сказал директор, протискиваясь в каморку.

Его тут же облепили:

– Правда, мы были хороши, Сергей Никитич?!

– А кто лучше всех играл?

– А я слова забыла, незаметно было?

– Вам точно понравилось, Сергей Никитич?

Директор жестом попросил всех о тишине.

– Евгений Васильевич, заносите подарки!

Запыхавшийся учитель физкультуры кое-как затащил в каморку огромный красный бархатный мешок.

– Пока вы выступали, заходил Дед Мороз, сказал, таким чудесным ребятам положены сюрпризы.

Директор достал из мешка сладкие подарки и начал раздавать каждому лично в руки.

– Как же вы с Дедом Морозом не поспорили, Сергей Никитич, – хитро улыбнувшись, спросила Маша, – мы же так чудили под конец года! И прогуливали, и контрольные воровали, и чего только не делали.

– А зачем мне спорить с Дедом Морозом? Я согласен с ним, замечательные ребята: своих не выдают, несут ответственность за совершенное, борются со своими предубеждениями, дают шанс друг другу… Двор чистят прекрасно.

Все засмеялись. Леля крепко прижала к себе сладкий подарок, который не получала со времен младшей школы.

Эпилог

Леля открыла дверь.

– Погода, кажется, наконец нашла себя. Метели нет, снег на солнце блестит. Я, правда, чуть не ослеп, но хоть не сносит ветром, как раньше, – по-доброму ворчливо сказал Илья, переступая порог и стряхивая с плеч белые хлопья.

Он снял куртку и обнял Лелю. Она глубоко вдохнула, уткнувшись носом в его теплый зимний свитер.

– Как твоя мама? – спросила Леля, вглядываясь в его лицо.

Вчера Алену Александровну увезли в роддом. Илья пришел к Леле бледный и уставший, и они вместе ждали звонка от его мамы.

– Чудесно! А сестренка меньше куклы и сморщенная вся… Мама все сокрушалась, что я один на Новый год, потом обрадовалась, когда я сказал ей, что твоя семья меня пригласила… Чем так вкусно пахнет?

– Тетя Таня колдует. Совет хочешь? Лучше убери ремень из штанов, после застолья пара лишних килограммов тебе обеспечены, – весело говорила Леля, за руку ведя Илью на кухню.

На кухне стояла жара. Работала духовка. Румяная тетя Таня в смешном переднике сосредоточенно нарезала картошку для оливье и иногда бросала взгляды на экран телевизора.

– Теть Тань, у нас уже есть первый гость.

Тетя Таня вытерла руки о передник и резво подскочила к ним.

– Илюшенька, здравствуй! Ты голодный, наверное? Как твоя мама? Такой стресс, бедный мальчик! Хочешь, я тебе быстренько заправлю какой-нибудь салатик? Поешь… Бедный ребенок! Леленька, а ты бы переоделась! К тебе гость пришел, нужно же красиво выглядеть!

Илья качал головой и улыбался. А Леля видела, что ему приятно находиться в их доме, и она радовалась тому, что может подарить ему ощущение тепла.

– По-моему, она все-таки славная женщина, – тихо сказал Илья Леле, когда они стали подниматься на второй этаж, убедив тетю Таню, что до общего застолья не умрут с голоду. – Не понимаю, чем она тебе не нравится.

– Нравится уже. Я недавно пришла к мысли, что надо смотреть на мотивы поступков, а не только на сами поступки. Меня бесили ее неуместные советы и полное непонимание важности личного пространства, но она ведь не назло. Просто такой человек. Имеет она в конце концов право быть самой собой или нет? А если обидеть меня она не хочет, зачем сердиться? Можно просто не воспринять на свой счет – и все, – а затем без перехода сказала: – Твоя сестра родилась тридцать первого декабря, вот это да! Как она, бедная, будет жить с такой датой? У нее праздник, а все к Новому году готовятся…

– Надеюсь, что это будет ее единственная и самая большая проблема.

– А я нет! Люди такие ленивые, что только благодаря проблемам могут становиться лучше, поэтому я желаю ей с достоинством и силой проходить все трудности. Кстати, как назовете? Может, Викторией? Победа.

– Я предложу маме, – улыбнулся Илья.

Они вошли в комнату Лели. Илья стал разглядывать фото Фили, которые она распечатала и повесила на стене.

– Вчера мы с папой звонили заводчику, – сказала Леля, тоже разглядывая еще молодую и радостную морду Фили на фотографии. – Щеночки родились недавно. Через три месяца поедем забирать. Надо чтобы подросли.

– Решили снова завести собаку?

– Да. Мы привыкли, что дома есть пес. Одиноко и тоскливо без животного. Филю, конечно, никто не заменит, но нам и не нужно. У нас появится новый друг. А Филю мы будем помнить и благодарить за тринадцать счастливых лет.

Леля подошла к кровати, взяла шуршащий пакет со сладостями, который им вручил директор после выступления, и протянула Илье:

– Хочешь? Я уже, правда, выела тут все конфеты, которые люблю. Но, может, ты предпочитаешь белый шоколад или… – Леля вгляделась в содержимое пакета. – Или вот! С черносливом…

– С черносливом люблю и белый тоже. Их я как раз и съел в своем пакете, – засмеялся он.

Вечером приехал Андрей Петрович. У них с Лелей накануне был серьезный разговор. Он спросил ее, как она отреагирует, если он позовет Анну Романовну к ним на Новый год. Леля долго молчала, а потом призналась, что еще не готова и будет чувствовать себя некомфортно. Отец расстроился. Желая хоть немного смягчить ситуацию, Леля предложила им втроем поужинать в ресторане, познакомиться вне школы. Анна Романовна пришла нарядная, но видно было, что она волнуется и старается лишний раз не обращаться к Андрею Петровичу. Леля тогда искренне извинилась перед ней за то, что влезла в ее личную переписку. Анна Романовна кивала, но не поднимала глаз от тарелки. Леля понимала, что сильно уязвила и оскорбила ее этим поступком, но Анна Романовна согласилась забыть эту историю, за что Леля была ей благодарна. А если в чем-то Анна Романовна была неискренна и все еще злилась, то, Леля была уверена, со временем это пройдет. Она сделает все, чтобы важная для отца женщина стала думать о ней хорошо.

Итак, это был их с отцом последний Новый год без Анны Романовны, Леля это чувствовала.

– Сколько будет гостей? – спросил Илья, пока они спускались на первый этаж.

– Все тот же состав: папа, тетя Таня, ты да я.

– А мама твоя где?

– В Москве с друзьями-актерами. Я помню, она всегда хотела не проводить весь день у плиты, готовя стол. Наверное, очень счастлива теперь.

Вместе с Ильей они вошли в отцовский кабинет. Комната совсем не выглядела темной, как обычно. Из окон лился свет фонарей, а гирлянда, которую Леля все же повесила на стену, несмотря на протесты отца («Работа подразумевает серьезную обстановку!»), весело моргала. Папа стоял у стола и быстро перебирал какие-то бумаги.

– Андрей Петрович, здравствуйте, – сказал Илья, протягивая руку, – спасибо, что пригласили отпраздновать с вашей семьей!

– Здравствуй-здравствуй! Как мама?

– Все хорошо.

– И хорошо! Прими мои поздравления.

Леля стояла рядом с папой и Ильей, с удовольствием наблюдая, как они говорят, как просто и уважительно держат себя. Тетя Таня позвала всех в гостиную, где рядом с огромной елкой стоял длинный стол, на котором едва помещались все приготовленные блюда.

Включив большой телевизор, папа улыбнулся, взял шампанское и бодро сказал:

– Так, ну что! Минута осталась! Последняя минута декабря!

Бахнула пробка. Шампанское, шурша и пенясь, вылилось на несколько салатов. Леля сразу подставила отцу бокалы.

Уже в первые минуты нового года Леля оставила Илью на растерзание болтливой тете Тане и подошла к папе, который смотрел на салют за окном, а перед этим звонил «своей Ане», как он ее в мыслях называл.

– Спасибо, что услышал меня и не пригласил Анну Романовну в этот раз, – сказала Леля.

Отец обнял ее за плечи и со вздохом сказал:

– Изменения все равно неизбежны, Лелька, ты же понимаешь. Вся наша жизнь – одни сплошные изменения и способность влиться в них.

– Знаю. Я буду к ним готова. Просто мне сейчас нужно набраться сил. А потом я справлюсь.

В отражении окна Леля нашла глазами ласковые глаза отца, затем посмотрела на себя, и улыбку ее украсил свет фейерверка.

Бонус. Романтическое воспитание

Боже, какими мы были наивными,

Как же мы молоды были тогда.

Романс

Часть 1. Лето

Июнь, 1

09:00. Сегодня открыла глаза резко: забыла после последнего школьного дня выключить будильник. Сразу зажмурилась – лето всегда приходит в мою комнату вместе с ярким бесцеремонным солнцем. Косой луч жаркой полосой улегся на лицо.

Город шумный и душный, я не выношу разогретый до истерики асфальт. Уехать бы! А вот так уедешь, и уже возвращаться. Всегда берет тоска в первый день лета: миг, другой – и оно закончится.

23:00. Мы все ужинали в ресторане (готовить ни у папы, ни у мамы, как всегда, времени нет), еще были друзья семьи. Разговор шел шутливый, о делах никто (во всяком случае пока!) не говорил. Мама собиралась читать лекцию о постмодерне в четверг, и все за столом принялись донимать ее расспросами. Я про постмодерн знала мало и слушала, открыв рот. Умные женщины прекрасны, невообразимы, озарены своим гением так, что иногда хочется зажмуриться от этого одухотворяющего света. Правда, ум требует амбиций, а амбиции не выделяют времени на общение с семьей…

Я постоянно отпускаю такие шпильки, хотя пора бы уже смириться. Мама вышла из декрета почти два года назад.

Беседа вышла интересной, я даже сказала что-то умное и заслужила одобрительные взгляды родителей.

Потом, конечно, взрослые начали говорить о делах. С тех пор как папу назначили ректором, эти разговоры стали нескончаемыми. Я отгоняла скуку тем, что разглядывала и слушала исполнителей живой музыки.

– Что такое andante? – спросила я, услышав неизвестное слово в песне.

– Таким термином обозначают умеренно медленный темп в музыке, – ответила мама. Она в этот момент говорила с подругой и отвлеклась только потому, что сработал инстинкт преподавателя: задали вопрос.

Andante, andante…

Медленнее, медленнее…

Очень изящно. Я сразу стала представлять: мои пятки шлепают по паркету, когда я кружусь. Кто-то подает мне руку…

– …Маша поедет к родителям Славы, – ответила мама на вопрос крестного о том, как я проведу каникулы.

Я потянулась на стуле. Лето будет таким же, как и всегда: бабушка с дедушкой, юг, море, клубника, апельсины и акварель. Хорошее лето, правда опять без родителей.

Июнь, 4

Мама уже убежала на лекцию. В прихожей я успела увидеть только, как она надевает красные остроносые туфли на маленьком каблуке и исчезает в подъезде. Даже дверь не закрыла – так спешила. Мама последнее время выглядела особенно хорошо. Она всегда как будто молодела, когда шла рассказывать об искусстве. Во время учебного года мама преподавала в институте, а летом маялась без дела, когда заканчивался период сессии, но вот недавно знакомый отца пригласил ее проводить арт-встречи в его ресторане. Мама очень обрадовалась, хотя волновалась, как перед экзаменом. Лекция прошла хорошо, и маму стали приглашать другие арт-пространства, а она всегда с радостью соглашалась, поэтому летом мы видели ее еще реже, чем осенью и зимой.

Лилька еще дрыхла в комнате, так что мы с папой остались наедине. Он не то чтобы спешил, но я видела по его позе, что вот сейчас он сделает последний глоток чая – и огромная суровая пасть «Работа» беспощадно поглотит его.

– Самолет или машина? – ни на что не надеясь, спросила я.

Папа читал новости в телефоне, поэтому не услышал мой вопрос. Я налила кофе в белоснежную фарфоровую чашечку из красивого сервиза, который еще прабабушка в революцию, а потом в период раскулачивания сберегла. Так он у нас и передается из поколения в поколение по женской линии. Только раньше его за семью замками хранили, а мама заявила, что вещь должна жить, отмыла чашки и блюдца и в тот же вечер напоила нас чаем из них.

Громким, бьющим по вискам звуком отсчитывали минуты старые кухонные часы.

Я села напротив папы, наклонила голову, нарочито громко вздохнула. Потрясающая концентрация у человека – ноль внимания!

– Папа!

– Ты что-то сказала? – Он перевел взгляд с телефона на меня.

– Как я в этом году буду добираться до бабушки с дедушкой? Вы отправите меня на самолете или ты меня отвезешь?

– Как и всегда, отвезу сам. А к чему вопрос?

– Просто… Вдруг ты ужасно и страшно занят.

– Занят ужасно и страшно, у нас начинается вся эта суматоха с приемной комиссией, но отвезу.

Меня вмиг охватила радость. Я стала подшучивать:

– Сутки в пути… Папа, а ты идейный человек! Каждый год возить меня к бабушке с дедушкой на машине… Потрясающее упорство! И ведь не лень!

Но он ничего не ответил – уже опять читал новости и вздыхал: «Как быстро все меняется, как быстро…» Так я и позавтракала вместе с папой.

Июнь, 3

Снова ужинали в ресторане. Снова не своей семьей, а с какими-то коллегами родителей. Я опоздала.

– Как ты сказала тогда, Маша, – начал папа, – помнишь, я отчитывал тебя за неорганизованность – что-то вроде того, что, опаздывая, ты приковываешь к себе все взгляды? Мы думаем просто: непунктуальная. А у человека целая философия!

Я пожала плечами. К доброму смеху всех собравшихся отнеслась снисходительно. Как будто кто-то из них знает, как трудно быть девочкой в наше время. Приходится слегка чудить, чтобы не утонуть в забвении многообразия.

Собственно, писать больше и нечего.

Упомяну только то, что в этом году у бабушки с дедушкой будут гости. Кажется, Ма́ковские – папин друг студенческих лет и его сын… У них какие-то дела в тех краях, и папа предложил жилищную помощь. Я мало слушала. Была занята пристальной симпатией молодого официанта. Он не отводил от меня взгляда, а когда принимал заказ, как бы случайно уронил карандаш и, наклонившись, едва ощутимо коснулся моего плеча своим. Это было интересно только первые полчаса, потом я устала. Не захватывает. Неинтересно. Неволнующе.

23:00. Стоим в пробке. Мама склонила голову к папе на плечо, что-то тихо ему говорит. Боже мой, родители еще не разучились общаться! Странно, мне казалось, на неделе они от силы видятся час.

Июнь, 5

Вечер. Душно и тепло.

22:00. Пишу уже почти в темноте, на трассе освещения немного, уже опустились сумерки. Машину трясет, поэтому почерк плохой.

Остановились около придорожного кафе – одноэтажного серого вытянутого здания. Краска уже почти сползла с него, на окнах грязнеют полосы от капель дождя, а на входе надпись: «Туалет за зданием! Ключ даем только клиентам».

– Пап…

– Не поджимай губки, Маша! По пути не попадется ничего, хотя бы близко похожего на рестораны, а я, если не поем, буду злым. Тебе это надо? – Папа вышел из машины.

Я поплелась за ним, тихо пробормотав:

– Отравимся ведь.

– Не отравимся.

– Откуда ты знаешь?

– Смотри, сколько машин дальнобойщиков тут стоит.

– И что?

– А то! Первое правило путешественников: там, где едят дальнобойщики, точно вкусно и даже безопасно. Они проверенными местами друг с другом делятся.

Мягко, как отдаленный рой пчел, жужжали голоса водителей, курящих и разговаривающих тут же, у обочины. Глаза мозолил мигающий свет. Я оглянулась. Яркая красная неоновая вывеска бросилась в глаза.

– Смотри: ночь, улица, фонарь, аптека… – сказал папа.

А мне как-то взгрустнулось. Так бежит время… Начнется ли все снова, как утверждает Блок? Если бы! По-моему, все безвозвратно…

Потом ели вкусный борщ. Я даже отважилась попробовать какую-то самодельную сметану.

Укачало от того, что пишу. Ладно, хватит…

Июнь, 6

Приехали! Нет сил, все потом.

Июнь, 8

Только что с бабушкой и дедушкой проводили папу в обратную дорогу. Я очень долго махала ему вслед, поражаясь своей сентиментальности. Казалось бы, от того, что между нами расстояние, почти ничего в наших отношениях не изменится – общаться будем так же редко, как и всегда, но почему-то меня охватила тоска.

Когда два дня назад открылись автоматические кованые железные ворота, я сразу же увидела две маленькие белые фигурки – бабушку и дедушку. Перед глазами, как пылинки на свету, стали парить добрые воспоминания. Папа выключил музыку, и по гравийной дорожке к дому мы ехали в тишине. Думаю, он тоже вспоминал прошлое.

Тогда меня и охватила глубокая грусть. Пятнадцать лет я приезжаю в этот красивый дом и только сейчас впервые подумала о том, что ничто здесь не вечно. Накатила паника: «Рано или поздно всему придет конец». Может, дом и останется стоять, но будет ли он тем же самым домом, если однажды на крыльце не появятся бабушка и дедушка? Я тут же отмахнулась от мыслей и начала думать о счастье быть здесь. Ненадолго помогло. А потом снова грусть: яркая, как вспышка, старость лиц бросилась в глаза. Бабушка стала совсем колобком и начала по-деревенски повязывать белую косынку на голову, а дедушка сбрил волосы, отрастил седую бороду и обзавелся тростью: с зимы у него болит нога.

Когда мы зашли в дом, я сразу услышала, как сурово и строго отсчитывают минуты старые напольные часы, и почувствовала тепло, которое висит в воздухе, когда весь день на кухне что-то пекли. Было 01:15, ночь, а у бабушки на столе все теплое…

– Как я рад хорошей домашней еде! – сказал папа.

Не могла не добавить, впечатленная тем пригородным кафе:

– А я – санитарии.

За столом у меня слипались глаза. Бабушка обняла меня за плечи и повела в комнату. По лестнице мы поднимались под приглушенные голоса папы и дедушки, которые, как и всегда, остались в столовой пить кофе, курить и разговаривать.

Распустив волосы, я босиком ходила в банном халате по комнате – распаковывала вещи. Бабушка помогала и попутно расспрашивала о родителях, сестрах, новостях.

– Мать все работает?

– Работает.

– Вот зачем, интересно? Муж умница, зарабатывает, ректором стал! А ее вечно дома нет. Она и не готовит, наверное, вон какая ты худенькая!

– Самореализация, бабушка, это очень важно в наши дни.

– Ух, умная какая нашлась. Слова-то какие знаешь – «самореализация».

Бабушка у меня славная ворчунья. Отражается еще то, что всю жизнь она проработала в школе.

Я села в кресло напротив туалетного столика.

– Как в детстве, пожалуйста, – зевнув, деловито попросила я бабушку и протянула ей расческу.

Бабушка улыбнулась и поцеловала меня в макушку. Красные и распухшие от работы по дому и огороду пальцы стали перебирать длинные пряди моих волос. «Как пшено, как пшено!» – приговаривала бабушка, потом стала расчесывать. Разнеженная, слушая, как она тихо напевает:

Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал, и молчали дома.

Белой акации гроздья душистые

Ночь напролет нас сводили с ума, —

я задремала. Бабушка помогла мне перебраться в кровать, укрыла и, потушив свет, вышла.

Спалось сладко.

На следующее утро я обнаружила в столовой завтрак и свежую черешню.

Как только я налила кофе, из своей комнаты бодро спустился папа, сразу следом за ним в столовой появились уже давно проснувшиеся и занятые по дому бабушка и дедушка. Дедушка звонко поцеловал меня в лоб и потрепал нерасчесанные волосы. Бабушка села напротив меня и сказала: «Маша! Что это такое?! Что за колесо?! Ну-ка, немедленно выпрямись!» Я улыбнулась: бабушка-ворчунья.

Взрослые разговаривали о доме; я в это время уже покончила с яичницей и перешла на черешню со сгущенкой; хотела побыстрее все доесть и убежать на море, но разговор повернулся интересной стороной.

– Так когда, говоришь, должен приехать твой друг? – спросила бабушка.

Говорили о тех самых Ма́ковских.

– Точно не уверен, но Дима, кажется, упоминал одиннадцатое июня, – ответил папа, отпивая кофе.

– Ну что значит это твое «не уверен»! Как я, по-твоему, буду гостей встречать? У меня все должно быть готово строго к дате приезда! «Кажется»! Надо же!..

– Мама, не волнуйся, – поморщился папа, – я сейчас же позвоню ему, если хочешь. Вот даже телефон уже достаю.

– Хочу, но позвонишь, когда закончим есть. Даже не доставай при мне этот телефон! За столом мы общаемся!

Я скрыла улыбку – очень уж послушно папа убрал в карман телефон. Как бы мне так научиться уговаривать его не отвлекаться за столом?

– Что там с Сашкой? Неужели женится? – спросил дедушка.

– А кто такой Саша? – вставила я, жуя черешню.

Бабушка покачала головой:

– Прожуй сначала, а потом говори.

– Так кто это?

– Да сын Димкин, ну друга моего студенческого, – ответил папа. – И да, женится, насколько я знаю. Ее зовут Элизабет.

– Англичанка или американка? – удивился дедушка.

– Англичанка. Они познакомились, когда Сашка по обмену в Оксфорде учился. У нее русская мама, она свободно говорит по-нашему. Я видел ее пару раз. На вид хорошенькая. Больше ничего не могу сказать.

– Какой Сашка взрослый уже, – вздохнула бабушка – а ведь старше Маши всего… на сколько? Лет на восемь? Как время идет! Наверное, красавец вырос. Ты помнишь его, Маша?

Я покачала головой:

– А должна?

– Вы пересекались пару раз, ты еще маленькой была, – сказал папа. – Как ей помнить, мама? Не удивлюсь, если и он ее не вспомнит, когда приедет. Его, может, только Таня и помнит, хотя они мало играли вместе.

Сразу же посчитала в уме и расстроилась: ему двадцать три года. Когда мама упомянула о сыне папиного друга, который тоже приедет, я подумала, что он мой ровесник. Уже навоображала себе что-то такое… Жалко, конечно! Еще и жених чей-то.

P. S. Гости приедут 12 июня.

– Ты не дождешься их? – спросил дедушка папу.

– Не могу, работа. И спасибо, что разрешили им у вас остановиться. Я Димке многим обязан. Предложить им жилье на то время, пока он здесь, мне показалось меньшим, что я могу.

– Ну о чем ты говоришь! – деловито сказала бабушка.

Папу мы проводили. Мое лето начинается.

Июнь, 9

Скука, скука, скука… Даже влюбиться не в кого. Вообще, конечно, в школе миллион мальчишек. Но толку-то? Ни один не цепляет. Простые, как пробки. Выглядят, кстати, примерно так же.

Я помню, как в седьмом классе мне нравился Коля Касаткин, он одевался в черное и ходил с синяками на скулах, они хорошо оттеняли цвет его глаз… Говорили, что он участвует в уличных драках. Я ему тоже нравилась. Он всегда внимательно оглядывал меня в коридоре. Правда, дальше этого никуда не продвинулось, но все же жизнь тогда казалась чуть ярче.

Когда мы с девочками разговаривали в раздевалке перед каникулами, выяснилось, что Куземина уже на свидания ходит, у Морозовой и Саниковой случились первые поцелуи. И когда они посмотрели на меня, ожидая ответных признаний, я смутилась и соврала, что не так давно один мальчик из нашей школы украл мой первый поцелуй, но называть его имя категорически отказалась.

Уже вру, докатилась…

Июнь, 10

10:00. Бабушка летает по этажам, как пчела, – готовит дом к приезду гостей. Я убежала к морю, чтобы не мешать.

Вода – чудо! Валяюсь на песчаном пляже уже несколько часов, подставляю свое бледное худое тело прогревающему солнцу. Раз в час ко мне, прихрамывая, наведывается дедушка, чтобы проверить, все ли у меня хорошо.

13:00. Только что приходила бабушка. Она принесла сладких персиков и этюдник.

– Займись рисованием, – говорит, – только практикой можно добиться хороших результатов.

– Может, чуть позже, бабушка. Я совсем разомлела.

– Все хорошо, Маша? Ты не сгорела еще? – она приложила руку к моей макушке.

– Я осторожно. Сижу в косынке, видишь? И солнцезащитным кремом намазалась.

Бабушка немного посмотрела на море, пока я ела персики, потом сказала:

– Мне мама твоя рассказала, что ты из школы искусств хочешь уйти. Что случилось?

Так и знала!

– Мне кажется, тебя дедушка зовет. Вон рукой машет.

– Не вижу…

– Ну вон там!

– Что это случилось, интересно? Ладно… Иду-иду! – крикнула бабушка, встала и уже собралась уходить, но потом обернулась ко мне и серьезно добавила: – Ты не избежала разговора, Маша, ты его просто отложила.

Бабушка ушла, а я грустно вздохнула, перевернулась на спину и положила на лицо раскрытую книгу, чтобы солнце не светило.

И вот что, спрашивается, я должна была ответить? Что я на ножах уже второй месяц с преподавателем в школе искусств? Она отвергла мою идею по поводу выпускной работы, ссылаясь, что это против правил композиции. Но если всю жизнь следовать правилам, то кем тогда станешь? Почему в искусстве вообще есть правила? Причитала как-то в подобном стиле в ванной комнате, пока мама чистила зубы.

– В тебе, – сказала она, – максимализм юношеский сейчас фонтаном бьет. А правила искусству нисколько не противоречат. – И так на меня посмотрела, будто я какой-то котенок, который за своим хвостом бегает.

Ай, да что толку думать! И никуда я, конечно, не уйду из школы искусств. Кто мне позволит?

22:00. Читала «Героя нашего времени». Подружка из школы, Маришка, посоветовала, сказала, что мне обязательно понравится. Там такие страсти, говорит, такие страсти!..

Июнь, 11

Весь день писала этюды. Рисовать я все же люблю не меньше истории искусств. Это такое пение души… Кисточка мягкая, податливая. Бумага сырая, на ней краска плывет, плывет… Южные закаты и рассветы, отражаясь в море, создают видимость бесконечности. И обо всем забывается, даже на время не смотрю.

Написала больше двадцати штук этюдиков сегодня. Специально встала в три утра и писала целый день. Все равно осталась недовольна собой: красоту российского юга я не сумела передать.

20:30. Вернулась с пляжа. В доме царил переполох: бабушка бегала по второму этажу, готовя чистое постельное белье и одновременно с этим причитая, что ничего не успевает приготовить.

Я подошла к дедушке, который с невозмутимым видом читал книгу в своем старом кресле. Из-за больной ноги он теперь много времени сидит.

– О, Маша, уже вернулась? Поздновато… Как твои этюды?

Я достала несколько наиболее удачных и протянула дедушке. Он отложил книгу и внимательно начал изучать их.

– Красиво!

– Да не очень.

– Ой, Маша, ты же знаешь, что я ничего в этом не понимаю. Вот чувствую – красиво! Так и говорю. А может тебе, внучка, художником стать?

– Родители не поймут моего стремления к богемной жизни, разве сам не знаешь. Вот искусствоведение – другое дело, – засмеялась я. – Но я на самом деле сама не против быть искусствоведом. Рисование – это просто хобби. Что за переполох?

– Переполох? – дедушка как будто не замечал суматохи, окружающей его.

Я показала рукой на бабушку, ходящую с простынями в руках из комнаты в комнату.

– А, это… А это наши гости скоро прибудут.

– А разве не завтра?

– Вот и твоя бабушка думала, что завтра, а Дима позвонил, мол, будем через пару часов. Оказалось, Слава напутал с датой. Подождешь их прибытия вместе с нами?

– Я с ног валюсь… Будет некрасиво, если не встречу?

Дедушка потрепал бороду и сказал:

– Нет, ну правильнее-то, конечно, встретить… Но! Думаю, если тебя не будет эти полчаса, пока бабушка их угощает и укладывает в постель, то тебе простится. Познакомишься с гостями завтра. Иди спать, Маша. Ты сегодня рано встала, я видел.

Вот так! Завтра. Интересно, какие они? Будет ли нам удобно жить вместе?

Июнь, 12

06:00. Меня разбудило солнце. Вчера я неплотно задернула занавески, и несколько лучей улеглись на мое лицо. Сейчас побегу на пляж, пока море после ночи тихое, еще не взбаламученное туристами.

10:00. Вернулась. Море теплое-теплое! Красота! Я плыла на спине и смотрела в голубое безоблачное небо. Но потом вдруг вспомнила сцену из фильма, который недавно видела, про морских чудовищ. По коже побежали мурашки, и я поспешила выйти из воды. Дрожа, вытиралась полотенцем и увидела пару. Они шли по берегу, сталкиваясь плечами. Оба были одеты в белое. Расстегнутая рубашка мужчины трепыхалась на ветру.

Неожиданно в голову пришла мысль, что это, наверное, и есть Элизабет и Саша – наши гости.

Они меня не заметили.

Я еще немного побыла на пляже и отправилась домой к завтраку. Бабушка разозлилась бы, если бы я не явилась.

У гаража стояла машина, принадлежащая гостям. На душе разлилось тепло. Сразу вспомнилось, как в детстве родители (еще не обезумевшие от амбиций) часто собирали летом у бабушки и дедушки своих друзей – у гаража было не протолкнуться. Веселое время! Из детей у приезжающих были только сыновья, поэтому все мое и старшей сестры Тани детство прошло на деревьях, в канавах и с многочисленными травмами. Мы с ночи до рассвета отдыхали на пляже, ели шашлыки, прыгали в открытом море с лодки. Хорошо все-таки было, хорошо… Жалко, что сейчас ни у кого нет времени выбраться даже на выходные…

Ой! Опаздываю страшно! А еще морскую соль с себя смывать.

18:00. Наконец осталась одна в комнате.

Утром на завтрак почти все собрались раньше меня. Я вошла в столовую и с широкой улыбкой сказала: «Здравствуйте!» Недавно, увидев себя в зеркале, я удивилась красоте своей улыбки. Теперь часто использую ее, когда хочу понравиться. Нет ничего проще: нужно всего-то растянуть губы, а добро и дружелюбие уже сами начинают обвивать тебя, как теплый кокон.

Думаю, что любым отношениям следует начинаться с улыбки.

За столом сидели четыре человека, не хватало меня и Саши (увидев девушку, я отметила, что на пляже действительно видела наших влюбленных гостей). В ответ нестройно прозвучало: «Доброе утро».

Завтрак прошел скучно. Дедушка общался с Дмитрием Сергеевичем, а бабушка – с Элизабет. Иногда она не понимала того, что тараторила бабушка с примесью просторечных и местных словечек, но, кажется, их диалог вполне удавался, потому что они обе кое-как знали немецкий.

Я хотела быстренько поесть и улизнуть, но желание услышать британский акцент Элизабет победило.

– Ты часто бываешь в России? – спросила я на английском, когда взрослые заговорили о своем.

Языки для меня не самое легкое дело. Помню, как школьная подружка, зайдя в гости, удивилась, что папа на английском говорит с кем-то по телефону, а чуть позже увидела, как мама читает итальянскую книгу без перевода. Мама училась по обмену в Италии в магистратуре, а папа часто ездил в командировки за границу. Я подружке рассказала, что вот моя сестра Таня говорит на трех языках: немецком, итальянском и английском, потому что, когда она родилась, родители еще были молодыми и свободными, времени хватало, чтобы ее обучать. А со мной уже им стало сложнее. У папы как раз пошла в гору карьера в институте, а мама рвалась на лекции к студентам после двух декретов. Вот и получилось, что из всех возможных в нашей семье иностранных языков выдавить из себя что-то более или менее вразумительное я могу только на английском. Остальные языки у меня в зачаточном состоянии. А уж младшая Лилька, учитывая занятость родителей, наверное, вообще за границы родного языка не выберется. Подружка была в культурном шоке. «А я, – говорит, – даже русский плохо знаю». Мы посмеялись, и забылось.

Так вот, Элизабет.

– В России бывала не очень часто, – ответила она.

Я удивилась, что она не стала продолжать, но позже стало ясно, что сдержанность – ее второе имя. Элизабет всегда держала спину прямо, волосы убирала в пучок, а губы сжимала так, будто у нее полный рот воды и она боится, что капля просочится. Собеседницей она оказалась неинтересной.

Очищая апельсин, я тихонько разглядывала ее. Сколько ей лет? Скорее всего, 18 или 19, а она уже почти замужем. Это же я через три года! Представить не могу… И как это романтично – не думая ни о чем: ни о возрасте, ни о разности языков, ни о расстоянии в сотни километров между родными странами, – обменяться клятвами с любимым… Я тоже так хочу!

Наконец я доела апельсин. Сок стекал по пальцам, поэтому, смешно растопырив их и держа руки так, чтобы не накапать на деревянный пол, я выбралась из-за стола и побежала в ванную. Потом немного постояла у столовой, решая, хочу я еще там сидеть или нет. Ум с сердцем в кои-то веки оказались, как говорится, в ладу, и я поднялась по лестнице на второй этаж, намереваясь переодеться в купальник. Вдруг мне показалось, что бабушка окликнула меня из столовой, и я обернулась. А когда поняла, что мне только показалось и резко повернула обратно, то налетела на кого-то очень высокого, потеряла равновесие и чуть не скатилась кубарем по лестнице, но высокий человек придержал меня. Огромными от ужаса глазами я посмотрела на него.

– Ой! – только и смогла сказать. Еще несколько секунд ничего не могла понять, а потом сосредоточила взгляд на лице молодого мужчины: черные глаза, бледное лицо, выступающие скулы и темные волосы.

– А ты, наверное, Маша, – сказал он задумчиво, будто я только что выдернула его из серьезных мыслей. – Здравствуй!

Я взяла себя в руки, но, думаю, что улыбнулась скорее растерянно, чем дружелюбно:

– Здравствуй… те, Саша.

– Говори мне «ты», я не оскорблюсь. И привычнее Алекс, я учился какое-то время за границей.

Он оглядел меня сверху до низу, слегка улыбнулся уголками губ и спустился вниз. Я посмотрела ему вслед. Интересный… И имя такое – Алекс…

Июнь, 13

Приезд гостей мало что изменил. По-прежнему бездельничаю целыми днями на пляже. Изредка беру в руки краски и иногда почитываю «Героя нашего времени». Вообще, как говорят родители, у меня удручающие отношения с «процессом познавания великих мыслей великих людей» – иными словами, с чтением. Это мама любит так закрутить предложение, а мне передалась эта черта, ничего не попишешь. Если перечитать некоторые мои записи, так за голову хватаешься – зачем я так кучеряво выражаюсь! Можно же проще, проще…

Отвлеклась. Так вот, о чтении… Я давно поняла, что заставлять себя не нужно – это насилие над своими вкусами, над самим своим естеством, а значит, и оскорбление того высшего разума, который создал тебя именно таким, какой ты есть. Все равно что сказать модельеру: «Какое некрасивое платье вы сделали, дайте-ка переделаю». Читать я могу и даже получаю удовольствие, просто не от всего и не часто. Я не книжный червь. Зато могу часами изучать контраст цвета и тени на полотнах романтиков, разглядывать прорисовку складок на платье на картинах Брюллова и пытаться хоть немного приблизиться к пониманию, как Айвазовский так писал шторм. Даже специально бесстрашно беру мамино подарочное издание, посвященное художникам-романтикам, за случайную порчу которого непременно последует изощренное, изобретенное мамой наказание. Раскладываю эту огромную книгу на столе и сижу, приблизив глаза близко-близко к картине. Поразительно, что мама, которая вообще-то искусствовед, считает, что я мало тянусь к познанию великих мыслей. В картинах их не меньше, чем в книгах.

Купаясь по утрам, часто вижу Элизабет и Алекса, гуляющих по берегу моря. Алекс всегда улыбается мне в своей излюбленной, как я поняла, манере – уголками губ. Если бы у меня было плохое зрение, я и вовсе его приветствий не замечала бы, честное слово! Элизабет мне сдержанно кивает, хотя это я тоже едва вижу издалека. Элизабет меня забавляет. Я открыла в ней новую черту – педантизм. Мы помогали бабушке приготовить ужин. Она резала овощи для салата. Клянусь, никогда в жизни я не видела, чтобы огурец нарезали на такие ровные аккуратные маленькие кусочки! А неудавшиеся экземпляры Элизабет с жесточайшим отвращением на лице даже не съедала, а беспощадно выкидывала. Было видно, что эти неровные кусочки она ненавидит всей душой, и, когда они скрывались в мусорном ведре, мир для нее окрашивался в цвета радуги, а лицо светлело.

Интереснее оказался Алекс. В первую встречу я думала, что они с Элизабет идеальная пара: оба особенно не проявляют чувств, сдержанны, только Алекс чуть поприветливее, но на ужине душой компании оказался не Дмитрий Сергеевич, а Алекс. Именно он рассказывал забавные истории из студенчества, остроумно поддерживал беседу с дедушкой и улыбался не только уголками губ, а от уха до уха. Я весь ужин только на него и смотрела. Какой он, наверное, глубокий человек, если две такие разные личности уживаются в нем!

А завтра у меня случится радость! Сестра Таня наконец закрыла сессию и прилетает к нам!

Июнь, 14

07:30. Я стала часто замечать, что дневник для меня как наркотик: я не делюсь мыслями с людьми (что, наверное, не очень хорошо), а пишу в свою старенькую потрепанную тетрадь.

Мы встали в шесть утра, чтобы поехать в аэропорт и встретить моего дорогого друга – сестру Таню.

Дедушке за пятнадцать минут до выезда стало плохо: на лбу выступила испарина, он сел и начал тереть ногу. Я испугалась. Нога уже месяц чернеет, а стопа трескается. Родители со мной особо не делятся, но я слышала пару разговоров – дедушке ничего не помогает.

Бабушка уже готова была разбудить Дмитрия Сергеевича, потому что дедушке ехать никак нельзя, а Таню встречать надо, когда в комнату вошел весь мокрый от пота Алекс, похоже, с пробежки (ну и ранняя же пташка!). Я тогда заметила, что глаза у него по утрам еще темнее, чем обычно, а кожа еще бледнее. И сильно выступают скулы. А сам он весь худощавый, но сильный. Очень красивый – будто вампир!

Алекс достал наушники из ушей и спокойно спросил:

– Доброе утро. У вас что-то случилось?

Ему все рассказали, и он вызвался отвезти меня в аэропорт. Бабушка решила остаться с дедушкой на всякий случай.

Сейчас мы едем по скоростному шоссе. Я теперь могу думать только о дедушкином здоровье. Смотрю на окно, за ним – нежное после рассвета небо, а я даже красок его не вижу. Мысли мечутся, как испуганные курицы.

Сейчас вот, прямо только что, встретилась взглядом с Алексом в зеркале заднего вида. Он неожиданно мне подмигнул, чтобы поднять настроение. Я заулыбалась, и даже небо вдруг снова приобрело цвет.

Июнь, 15

Вчера я больше не могла добраться до своего дневника. Таня мне не позволила. В аэропорту сестра подбежала ко мне с радостными криками. Люди оборачивались. Какой стыд! Но с Таней по-другому не бывает. Ей двадцать один, но это почти не ощущается: всем кажется, что мы ровесницы или погодки.

Мы шли в обнимку до машины, как пьяные, позади Алекса.

– Это таксисты такие симпатичные нынче тут? – спросила Таня.

– Да нет, просто у нас гостят Ма́ковские. Это Алекс, то есть Саша.

– А я вот и смотрю, что глазища знакомые! Дежавю какое-то. Теперь понятно. Мы в детстве иногда с ним пересекались. Он тогда был противным мальчиком, постоянно врал.

– Ну это тогда, а сейчас, по-моему, – я стала говорить тише, – он очень даже красивый. И, знаешь, даже немного непонятный. Иногда может быть сдержанным и спокойным, а иногда – задорно смеяться и веселить всех шутками… Между прочим, если бы не он, то топала бы ты пешком до нашего домика.

– Как думаешь, если я поцелую его в щечку в знак благодарности, он растает?

– Он-то – может быть, а вот его невеста навряд ли оценит твой порыв благодарности.

– А кто ей скажет?

– В моей неподкупной честности сомневаться не приходится.

– Разболтаешь?

– Неподкупная честность выше семейных уз.

– Ах ты!.. – Таня ткнула меня в бок, я засмеялась и побежала к машине.

Потом я подумала, что Алекс мог слышать наш глупый разговор. Отчего-то стало неловко, будто впустила его в комнату с очень личными вещами.

Таня утащила меня на пляж на весь день. Мы устроили пикник. Рассказывали друг другу о своей жизни за последние полгода, ели персики и апельсины. По рукам, до самых локтей, и подбородку стекал сок и капал на песок. Чтобы смыть его, мы бежали по раскаленному песку к брызжущему свежестью морю. А потом уставшие, накупавшиеся укрывались огромным полотенцем и, дрожа, сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на плывущие вдалеке яхты.

Уже ночью мы с Таней выбрались на крышу дома через чердак, взяв по чашке какао. Сидели, прижимаясь друг к другу, мечтали.

– Я, – говорила Таня шепотом, – хотела бы побывать в двух самых крайних точках Земли: на самом верху и в самом низу. И там и там будет одинаково трудно из-за давления, но вот в целом высоко в небе и глубоко в океане человек чувствует одно и то же или нет? Почему-то очень хочется, чтобы было по-разному.

– А я любить хочу.

– Любить? А ты разве не любишь? Меня или вот бабушку с дедушкой…

– Я мальчика хочу любить.

– Мальчики-мальчики… – непонятно почему вздохнула Таня.

Я положила голову ей на плечо, и до рассвета мы сидели молча. Каждая думала о своей мечте.

В три часа небо будто одновременно покрылось дымкой, посерело, поголубело и порозовело. А потом показалось солнце. Налюбовались мы рассветом вдоволь.

Сейчас уже 13:05, а Таня еще спит как сурок. Она даже рукой во сне подрыгивала, будто лапкой. Как я скучала по сестре…

18:00. Проснулась-то я сегодня в двенадцать. Немного повалялась, выбралась из постели, прошла через столовую и взяла несколько ягод первой сочной клубники, съела их, смакуя вкус лета во рту, и вышла на крыльцо, намереваясь пойти искупаться, но наткнулась на Алекса с Элизабет.

– Доброе утро, Маша, – слегка улыбнулся Саша. Я вгляделась в его лицо. Интересно, в каком настроении он на этот раз? Кажется, веселый.

– Правильнее сказать «добрый день», – важно заметила Элизабет.

Говорю же, педант. На ее слова я не обратила внимания, помахала в ответ с улыбкой.

– Где Таня? – спросил Алекс.

– Еще спит.

– Не удивлен, судя по топоту на крыше до утра, вы в развлечениях себе не отказывали.

– А что, мы сильно вам вчера мешали?

– Ничего не слышала, – сказала Элизабет.

– У меня слух отличный, слышу даже шепот, – объяснил Алекс.

Я покраснела. Подумала, что он мог слышать, как я назвала его красивым и непонятным или, того хуже, наши с Таней разговоры на крыше. Но последнее я отмела, не супергерой с силой слуха ведь он в конце концов.

– Это любопытно, – добавила Элизабет без всякой заинтересованности в голосе, – спим в одной комнате, а слышим по-разному.

И тут у меня кровь прилила к ушам. Почему-то стала представлять… Нет, все-таки стыдно даже писать. Меня спасла Таня. Растрепанная, в купальнике она подскочила ко мне, и мы убежали на пляж.

Июнь, 16

18:00. Сейчас расскажу о чем-то важном. Или неважном. Не знаю, как это понять.

Пока Элизабет собирала чемоданы, а бабушка с Таней накрывали на стол прощальный ужин (гости уезжали), я решила прогуляться по пляжу. Несколько раз искупалась и шла по линии моря и песка в одном купальнике. Солнце спряталось за тучами, стало прохладно, но надеть платье я ленилась. И тут увидела Алекса. Он стоял в море недалеко от берега и смотрел вдаль, вода доходила ему до лодыжек. Ветер трепал его волосы. И взгляд у него был такой… такой… будто он о чем-то важном и сложном думает. И поза его, и настроение напомнили картину Айвазовского и Репина «Прощание Пушкина с морем».

«Как хорош… Наверное, у него много мыслей и переживаний!» – подумала я.

Видимо, он тоже успел искупаться, потому что рубашка намокла и облепила его здоровое сильное тело.

Я резко остановилась, не зная, как лучше поступить, даже уже развернулась, чтобы уйти, но он меня увидел и окликнул. Я помахала ему рукой и быстро натянула платье поверх почти обнаженной худобы.

– Маша, ты когда-нибудь чувствовала, что море может лечить душу? – спросил он задумчиво, все еще глядя вдаль, когда я подошла. Я пожала плечами, а он уже заговорил о другом: – Послушай, папа просил узнать, что тебе привезти на день рождения. Ты выглядишь такой удивленной… Не знала, что мы не навсегда уезжаем? Твои родители нас пригласили вернуться, как только с делами разберемся, и провести отпуск здесь, с ними. Короче говоря, подарок… Так как шестнадцать лет – это большое событие, то папа просил передать, что ограничений нет. Можешь просить, что душа пожелает.

Я, конечно, стала вежливо отказываться и лепетать, что буду рада любому знаку внимания.

– Ты доиграешься сейчас до того, что мы тебе набор кастрюль заграничных привезем.

– Важен не подарок, а внимание, – упрямо продолжала я гнуть ту вежливую линию, которую в мою голову намертво вбили родители.

– Если бы был важен не подарок, а внимание, – добавил Алекс, – то тогда все ювелирные магазины перестали бы существовать.

Чуть-чуть цинично, но мне понравилось. Я хохотнула. Мы стояли близко друг к другу. Я смутилась и, притворившись, что хочу что-то достать со дна, сделала пару шагов вперед.

– Серьезно, Маш, обнаглей до нужной степени и выдай, что бы хотела получить.

– Собаку.

– Собаку?

– Всегда хотела.

Он молчал. Видимо, я действительно перешла черту в просьбе. Он-то думал о какой-нибудь побрякушке, а я тут выдала… Стало стыдно за свою несдержанность.

– Да я не настаиваю, – снова начала я лепетать. Да, в присутствии Алекса я только и делаю, что выдаю что-то несвязное и тихое, как взмах крыла бабочки. – У нас была собака, когда я была маленькой. Она умерла. Родителям больше не хочется вставать по утрам и выгуливать, а я помню, как приятно обнимать пушистого дружочка. Ну и хочется какой-то безусловной привязанности. Это же абсолютно по любви будет, без задней мысли. Собаки очень искренние.

Алекс молчал. Щеки горели, я не знала, куда себя деть, что сказать и нужно ли уходить, поэтому продолжила быстро изливать душу. Уф! Я находка для шпиона.

– Прошлым летом крестный пообещал мне на день рождения щеночка. Так прямо, знаешь, железно пообещал. Серьезно поговорил со мной об ответственности, поставил в известность родителей. Они, конечно, против были, но он ничего, обработал их. Я весь год ждала, прочитала много про ретриверов (он мне именно эту породу обещал). Всю ночь перед днем рождения не спала. Писала Тане: «Представляешь, уже вечером буду обнимать дружочка». Придумала кличку, кстати, даже. Выбирала ответственно. Смотрела значение имени в переводе с греческого и римского, потому что, как корабль назовешь… А получила букет роз и какое-то украшение, даже не помню: сережки или браслет. Столько было разговоров об ответственности за живое существо, а на деле… Ответственности за свои слова так мой крестный нести и не научился. Теперь я его не выношу.

Алекс молчал. Я подумала: «Бедный! А ведь он просто спросил, что подарить».

– В общем, – я перекатилась с пяток на носки пару раз, – подарок на ваше усмотрение. Я понимаю, что собака – это что-то за гранью…

– А первый пес у вас какой был?

– Овчарка. Но очень добрая, ручная девочка, ласковая. Ее оставляли со мной маленькой. И мухи не обидит. Папа подарил ее маме сразу после свадьбы. Им тоже обоим родители не разрешали, и они решили, что, как вступят во взрослую жизнь, так и…

– Иногда ожидание чего-то слаще самого момента достижения этого чего-то, – сказал Алекс и снова посмотрел на море. Я им залюбовалась. – А ты не хочешь тоже подождать? – Он посмотрел на меня, я не успела отвести взгляд и смутилась. – Встретить любимого человека, создать семью и завести хоть десять собак?

– Ну так я всю жизнь могу прождать.

Глаз мы друг от друга не отводили.

– Я не люблю ничего обещать, – сказал Алекс, – никогда не связываю себя словом, потому что черт знает, как жизнь повернется.

– Кроме Элизабет.

– Что?

– Свадебная клятва, это ведь тоже в своем роде «связать себя словом». Значит, она исключение…

– Очень милое размышление. Так вот о собаке. С отцом поговорю. Он обсудит все с твоими родителями. Если будет чем обнадежить, тогда дам знать.

Внутри будто фейерверк взорвался. Я запрыгала прямо в воде и даже обрызгала Алекса. Он улыбнулся снова только уголками губ и помахал рукой, мол, все нормально, а потом снова задумчиво посмотрел вдаль, будто и забыл про меня. Все-таки что-то гложет его…

– Наверное, ужин уже готов. Я пойду, и ты тоже приходи!

Я побежала к дому по пляжу. И пятки жгло от мысли, что он, может быть, смотрит на меня. И, когда мы разговаривали, смотрел – не мимо, не вежливо куда-то в лоб, а искренне, в глаза. Сейчас пишу и снова все прокручиваю в голове. Чувства напомнили эпизод из детства, когда родители мне запрещали смотреть чересчур откровенную для моего возраста телепередачу, но я пряталась по комнатам, искала любые возможности, чтобы насладиться выпуском, а когда мне это удавалось, чувствовала прилив такого большого счастья, что не могла спокойно сидеть на месте, хоть сердце и колотилось от мысли, что родители узнают и что все это неправильно.

Хотя о чем я, боже! Что неправильно? О чем узнают? Напридумывала. Всегда я так.

22:30. Когда гости укладывали чемоданы в багажник, я помогала, и случайно наши с Алексом локти столкнулись. Я посмотрела на него, а он, казалось, совсем не обратил внимания. Обрадоваться бы, ведь правда – напридумывала. Но все равно… не знаю. Видано ли, что я в своей родной тетрадочке мысль выразить не могу! Ладно. Напридумывала, поверила – и оттого грустно.

Часть 2. Уехали…

Июнь, 19

Мир ощущается странно. Как утро после бессонной ночи. Или как семь вечера в ноябре в четверг – неустойчиво, непонятно, будто залезла на стол и смотришь на комнату, а все предметы уже выглядят иначе и даже кажутся не твоими совсем.

Я три дня избегала Таню и бабушку с дедушкой. Почему-то хотелось быть одной. Уходила утром после завтрака гулять по городу и слушала в наушниках «Героя нашего времени». Кстати, буду его тут сокращать просто: «ГНВ», а то с ума сойти, какое длинное название.

Сегодня будто отпустило, как после болезни, когда, пережив мучительную ночь, просыпаешься и чувствуешь, что началось выздоровление.

Не знаю, в чем причина меланхолии. Со мной иногда бывает… Я просто устаю от внешнего мира и ухожу в себя, но в этот раз было как-то совсем сурово. Думаю, что если бы я была дворянином XIX века, то во время подобных приступов уезжала бы на Кавказ. Мама говорит, что во всем виноваты мои активное правое полушарие и ленивое левое, что делает меня «загадочной творческой личностью». А Таня вообще как-то сказала, что в дни своей меланхолии я выгляжу как рыба, которая только что задохнулась и смотрит своими пустыми выпуклыми глазами, смотрит…

Июнь, 20

Нет, все-таки еще не отпустило. Облегчение оказалось ложным.

15:00. Киплю от возмущения. Ходили с Таней в кофейню, а там девушка за соседним столиком говорила подружке:

– Никак не могу понять, сколько он зарабатывает. Вроде и юрист, а вроде и государственный юрист, не частный. Это же ужас тогда будет! Три месяца зря потратила, получается. Еще он мне вчера кольцо подарил, я уже весь интернет облазила, пыталась узнать, сколько оно стоит.

– Нашла? – спрашивала подруга с искренним беспокойством.

– Нет! Нигде нет!

– А по картинке пробовала?

– Ой, нет. А это идея!

Дальше я уже не знаю, чем закончилось, потому что девушки допили кофе и вышли на улицу. Я посмотрела на Таню.

– Слышала?

– Ага, – ответила она.

– Кошмар, да?

– Не суди.

А как я могу не судить, когда они не правы? Так и сказала Тане:

– Это кошмар, самый настоящий кошмар! Деньги и любовь… Какая вообще может быть связь? Это же… ну как…

– …две вещи несовместные? – подсказала Таня с легкой улыбкой. Сейчас вот пишу, и фраза звучит знакомо. Надо посмотреть, откуда она. А Танина улыбка меня злила во время всего диалога. Она будто снисходительно слушала меня!

– Да! – продолжила я. – Вот если ты купишь породистую собачку, чтобы разводить щенков, вырастишь ее, а потом выяснится, что щенков она по какой-нибудь причине родить не может и, значит, никакого дохода от нее не будет, ты что же, выкинешь ее на улицу?

– Я? Нет.

– А вот и любовь так же! Без денег принимает.

– А если эта собачка все-таки родит щенков? – сказала Таня. – А ты их продашь хорошим заботливым людям. Это плохо?

– Ну… Нет…

– Так какая ситуация лучше? И там и там – любовь.

– Обе хорошие.

– А лучше все-таки та, где родились щенки и ты их продала.

– Это почему?

– А так любви больше в мире стало. – Таня откинулась на спинку стула. – Люди обрели верных друзей, а щенки заботливых хозяев.

– Допустим.

– Видишь, все-таки какой-то процент совместимости у любви и денег есть. Просто вся фишка в искренности чувств.

Я сразу размечталась:

– Да… Вздрагивать от взгляда, краснеть, когда локти соприкасаются. Я за то, чтобы много не думать, лишь бы чувства трогали сердце. Вообще папа как-то подсунул мне «Отверженных», я так и не дочитала, но там была мысль одна, мне понравилась. Дословно не помню. Суть такая: писатели стали так часто использовать в своих произведениях магию первого взгляда, что в нее перестали верить. Вот!

Таня снова как-то снисходительно улыбнулась. Я разозлилась:

– Что?

– Смотрю на тебя, ты такая славная пятнадцатилетняя девочка. И такая приятно наивная. Это прекрасно, в пятнадцать такой и надо быть. И писателей-романтиков читать. Сразу вспомнилось, как я тоже на мир смотрела глазами мировой романтической литературы. Безмятежное время.

Тоже мне, нашлась умудренная опытом женщина…

Июнь, 21

Лают бешено собаки

В затухающую даль,

Я пришел к вам в черном фраке,

Элегантный, как рояль.

Быть элегантным, как рояль, это каким? Попросила дедушку ради интереса прочесть его любимое стихотворение и вот думаю теперь про элегантность рояля этого…

Почему-то еще сразу вспомнился Алекс.

Читала «ГНВ» вечером. Все-таки Печорин очень неординарная личность, и столько всего его гложет!..

Июнь, 27

Подумать только, через неделю мне шестнадцать, а я ничего не ощущаю. Ну куда же, куда делось это детское предчувствие праздника? Вернись! А все из-за крестного. Как я тогда ждала собаку, если бы кто знал!

И странно писать такое, но у меня есть ощущение, что ничего хорошего от этого дня рождения тоже лучше не ждать.

Еще гроза сегодня эта… Я пишу, а за окном: «Бах! Ба-бах!» Даже бушующего моря не слышно.

Июнь, 28

Только что звонила мама, видимо, заметила, что меня нет (упс, шпилька прорвалась!). Они уже собирают чемоданы. Обещали приехать к моему дню рождения. Я, конечно, по-прежнему обижаюсь на родителей и их занятость, но очень жду их приезда. Хорошо, что они выкроили неделю на отпуск.

Июнь, 29

22:00. Сегодня снова подумала об Алексе. Сидела на большом камне на берегу моря поздно вечером. Ночь еще стояла такая… приятная, нежная, теплая, Таня купалась, а я ждала ее. Вдруг испугалась: а если Таня сейчас утонет? Ну мало ли что произойдет! Устанет и не доплывет до берега. Как я буду без нее? От любви и страха разрывалось сердце. А потом как-то сами мысли перекинулись на Алекса. Что будет, если они все же решат не возвращаться и не проведут с нами отпуск? Я больше уже, наверное, и не увижу его никогда. Вдумалась в слово «никогда» и даже будто ясно увидела его перед собой. Буквы стали вытягиваться вверх и соединяться концами до тех пор, пока слово не превратилось в бесконечную дорогу среди унылого выгоревшего пейзажа, как на картине «Апофеоз войны». Никогда. Никогда не будет встречи.

Стало невыносимо.

Я, кажется, все-таки влюбилась.

Июнь, 30

Всю ночь не могла уснуть. Ложилась в кровать, вставала, ходила по комнате, садилась в кресло, потом снова ложилась, и все повторялось сначала. А о чем думала? Боже мой, о чем я думала! Только о том, что он приедет уже через несколько дней. И я увижу его. И «никогда» не случится с нами.

Июль, 2

19:30. Рассказала все Тане за ужином. Терпеть не было сил.

– Дела… – только сказала она.

– А, как думаешь, может ли быть, что и он?..

Таня пожала плечами:

– У него невеста есть, Маша, и скоро свадьба… Нет, я не думаю, что и он. Более того, ты все-таки еще маленькая для него.

Показалось, что вот прямо сейчас я умру от горя. Ничего… вроде пережила.

– Только, знаешь, мне кажется, что он мог все понять, – сказала Таня.

– Как!

– Просто определенный опыт, который имеет он и которым не располагаешь ты, делает тебя чуть уязвимее и, как бы сказать, обнаженнее, что ли.

– Надеюсь, нет! Стыдно!..

Ужинали мы с сестрой вдвоем. Дедушке нездоровилось, все так же болела нога, и он лег спать раньше, бабушка унесла ему чай и несколько бутербродов.

– Как думаешь, как мне с ним общаться?

– Легко и непринужденно, как и раньше. Ты, кажется, избегала его всю неделю, пока он гостил здесь, продолжай в том же духе.

– Легко сказать!

– А что еще посоветовать? Не бороться же за свою «любовь» в самом деле! А вообще, ты мне одну Танюшку напоминаешь.

Я ничего не поняла:

– Какую Танюшку? Тебя?

– Вот уж нет. Другую. Ты ее тоже знаешь.

– Не знаю я других Танюшек.

– Как же! А Ларина Танюшка? Ее знаешь?

– Знаю.

– Ну!

– Таня! – тут я уже разозлилась. – Говори яснее!

– Да мне просто тебя, как и ее, хочется спросить, с чего вдруг такая любовь. Ты с ним от силы три раза поговорила, неделю за завтраками и ужинами его понаблюдала – и все!.. Любовь! Хотя что-то мне подсказывает, что ответ, что в твоем случае, что в ее – будет одинаковым. Ох уж эта твоя любовь к эпохе романтизма! На какого героя похож Саша…

– Он Алекс!

– …что ты вдруг сразу прониклась к нему симпатией? Погоди-ка… Ты же «ГНВ» читаешь, да?

– И что?

– А вот теперь мне стало ясно, откуда ноги растут! Могу найти в Саше твоем черты Печорина. Привлекательный, весь такой непонятный, чуть-чуть будто инфернальный, загадочный… Образ наложился на живого человека, солнце, в этом твоя проблема. Просто потерпи, само пройдет. Все через это проходят.

– С чего ты взяла, что…

– Что образ наложился? Я ведь тоже вижу его задумчивые взгляды вдаль и позы впечатляющие, хоть картины пиши. Шутки у него хорошие, и вообще умный он парень. Но мне только улыбнуться хочется из-за этой его чрезмерной загадочности, а ты еще иммунитет не выработала.

Я надулась на сестру и ничего не ответила на все те глупости, которые она сказала. Через пару минут она протянула мне мизинчик, а я, конечно, свой в ответ. Больше мы этой темы не касались, строили весь вечер планы на мой день рождения.

Когда вошла бабушка, я посмотрела на нее, она улыбалась нам приветливо, но одна только мысль, что она все-таки могла слышать наш разговор, приводила меня в ужас.

Июль 3

Все мои мысли только об Алексе.

Как мне себя с ним вести? Быть холодной, веселой или такой, какой была в первый его приезд?

А если он догадался обо всем? А чего мне стыдится? Хотя… нет, все же стыдно. Это такое же мучительное ощущение, как и медосмотр, когда врач – мужчина.

Уже завтра все будут здесь.

23:30. Проснулась от того, что бабушка, по-старчески вздыхая, спускалась на кухню за обезболивающими для дедушки. Врач пару недель назад прописал ему кучу сильнодействующих таблеток, потому что от боли в ноге дедушка перестал спать. Невыносимо смотреть, как весь день он ходит, будто в полудреме, настолько влияют на него лекарства. С ним сложно говорить, он отвечает очень медленно, словно минуты три не может понять суть слов. Безумно страшно. И я никак не могу помочь!

За эти пару недель у нас перебывало уже десять врачей: из государственной поликлиники и частные, знаменитые профессионалы, которых приглашали родители. Я, как пес, заглядывала каждому в глаза, когда они после осмотра покидали дом, в надежде, что хоть кто-то улыбнется ободряюще и скажет: «Ничего-ничего! Вылечим!» Не улыбнулись.

Июль 5

Бедный мой, любимый мой дедушка! Спустилась в столовую рано утром, а там уже дедушка. Значит, опять не спал всю ночь от боли в ноге.

– Доброе утро, дедулечка! – с улыбкой сказала я.

Он посмотрел на меня, казалось, стараясь сосредоточиться и понять, кто перед ним.

– Доброе утро, Маша, – наконец ответил он.

– Как ты сегодня? Не легче?

– Хорошо, Маша, хорошо. Иди спать, поздно…

Сковало душу:

– Дедушка, сейчас семь утра. Не ночь…

– Да, правда, как это я не заметил. Однако быстро время летит, Маша…

Улыбнулась ему и убежала на пляж. По дороге плакала. Видеть дедушкино состояние и понимать, что я никак не могу помочь, – это так же страшно, как плавать ночью в океане, забыть, в какой стороне берег, и не видеть никаких огней; когда темное небо и не менее темный океан слились в одно целое…

Через пару часов приедут родители с Лилькой и станет не так страшно. Папа с мамой всегда собранны. Они придумают, что делать.

А через шесть часов в аэропорту приземлится самолет с ним.

23:40. Через двадцать минут мой день рождения.

Час назад все собрались под большой крышей нашего дома. Алекс с отцом тоже здесь. А Элизабет не приехала…

День рождения обещает быть веселым. Теперь мы редко приглашаем кого-то, кроме членов семьи.

За обеденным столом царила дружеская атмосфера. Смеясь, я не могла удержаться от того, чтобы не бросить на Алекса быстрый взгляд. Он сидел прямо рядом со мной! Мы сталкивались локтями, плечами, коленками. И каждый раз набегала на тело такая горячая волна, что в глазах темнело.

Я захотела спать и вышла из-за стола самая первая, все с улыбками пожелали добрых снов, а он приподнял уголки губ, глядя мне прямо в глаза. Господи, какие у него лаковые, блестящие темные глаза!..

Но в голове все равно, как легкая ткань на ветру, бьется настырная мысль, что он несвободен и что мне всего пятнадцать (хотя завтра мне будет уже шестнадцать). И отчего-то очень стыдно от мысли, что родители могут узнать…

23:59. Писала слишком долго. Нужно лечь спать. Интересно, какой подарок меня ждет? Я обыскала комнату родителей и машину, но ничего не нашла.

Часть 3. Ромашки

Июль, 6

08:00. Я родилась!

И все-таки, что ни говори, а день рождения – чудесный праздник!

Семья за завтраком вручила подарки. Всю зацеловали! Даже дедушка поднялся с кровати, чтобы обнять. А я, радостная, посмотрела на его похудевшее лицо и складку на лбу, которая из-за боли стала еще глубже, и вдруг погрустнела. Подумалось сразу: «Они все будут не всегда, они будут не всегда…» Рано или поздно не станет бабушки и дедушки, потом родителей, потом и сестер…

Не признавалась себе весь год, но все еще лелею надежду о щенке. А вдруг кто-нибудь подарит? Но Алекс никакого знака не подал, значит, не судьба.

Чуть взгрустнулось. Зарядил мелкий дождь. И это на юге! В июле! Спрашивается, есть совесть у погоды?

22:33. Что случилось! Не могу дышать, потом!

Июль, 7

Вчера не было ни времени, ни сил.

По порядку…

Мы с Таней устроили пикник на крыше. Накупили сладостей, нашли многоэтажку в городе и залезли наверх по ветхой лестнице. Лестница была привинчена не к стене, а к перилам последнего этажа, поэтому подниматься и спускаться я ужасно боялась, но ничего, это того стоило! Лилька хотела с нами, мы не взяли. И к лучшему, переживать еще за нее…

Мы попали на закат. Вид ослеплял красотой, но ветер… бр-р-р!

Потом застолье с семьей. Шумное и жизнерадостное. Такое ощущение, что взрослые радовались моему дню рождения больше, чем я сама. Да, пожалуй, так и было.

Подарками завалили с ног до головы. Особо тронул Танин маленький конвертик. На нем была надпись: «6 причин, почему я люблю тебя». Внутри наши совместные фотографии, на обороте каждой было написано по одной причине.

Родители и гости решили искупаться вечером после застолья, и мы все пошли на дикий пляж. Дома остался только дедушка. Он выпил обезболивающие и сразу лег спать.

Я стояла в море по колено, когда Алекс остановился рядом со мной и со знакомыми задумчивыми нотками в голосе сказал:

– Есть что-то слишком возвышающее себя в праздновании дня рождения, очень эгоцентричное, не находишь? Я ни в коем случае тебя не обижаю, я скорее об этой традиции.

Я растерялась. Не знала, что ответить. Какой он умный, и какая глубокая мысль!

Он хотел что-то еще сказать, но папа и Дмитрий Сергеевич обрызгали нас с ног до головы и потащили в море. Я так громко и долго смеялась, что у меня заболели щеки и живот.

Меня отправили в дом переодеться, чтобы я не захворала. Алекс составил мне компанию. Шли молча. Собиралась гроза. Дул сильный ветер. Воздух стал влажным. Было трудно дышать. Накрапывал дождь, кое-где небо освещала молния, а потом донесся гром.

– А как ты хотела назвать собаку?

У меня забилось быстрее сердце. Ведь не просто так он спросил?

– Брюллов.

– Как художника?

– Он мне очень нравится. Такие контрасты света и тени, этот драматизм красок на картинах…

– А если бы подарили девочку?

– Пачини. Знаешь, откуда это?

Я посмотрела на Алекса и, признаться, испугалась. Такое раздражение увидела на его лице… Неужели из-за того, что он не знал Пачини.

– Это очень заковыристый вопрос! – поспешила объяснить я. – Любой нормальный человек и не обязан знать ответ, это я чуть-чуть сумасшедшая фанатка искусства Брюллова. Все картины у него пересмотрела и истории создания прочитала. Знаешь «Всадницу»? – И, чтобы не ставить его снова в неловкое положение, быстро продолжила описывать картину: – На ней девушка в красивой светлой амазонке на черном коне. А с балкона на нее смотрит девочка. Это Брюллов писал с сестер Пачини. Мне нравится картина, поэтому я выбрала имя для собаки такое.

Опасаясь увидеть все то же раздражение, я снова посмотрела на Алекса, но он уже совладал с собой и стал совершенно спокоен.

– Отлично, – сказал он, – всегда приятно узнать что-то новое. Теперь буду знать, с кого писалась «Всадница». По поводу клички я не просто так спросил. У меня для тебя несколько… личный подарок. Надеюсь, что смогу удивить тебя. Только подожди немного, осталось утрясти некоторые нюансы.

Сверкнула молния. Мы уже почти подошли к дому. Дождь усилился.

«Родители тоже сейчас вернутся», – подумала я.

Наши с Алексом комнаты были по соседству, и поднимались по лестнице мы вместе под глухое мягкое тиканье старых напольных часов. Из-за грозы не включили свет, шли по коридору второго этажа на ощупь, иногда путь нам озаряла вспышка молнии. Я чуть не оступилась, но успела схватиться за Алекса.

– Осторожнее, – послышалось сдержанное замечание.

– Спасибо.

Мою ладонь он почему-то не отпускал. Я застыла.

– Маша, я хочу, чтобы у нас с тобой были хорошие отношения.

– Да у нас они и так неплохие…

Он водил большим пальцем по моему запястью. У меня горело лицо, не хватало воздуха.

– Да, Маша, неплохие, но… но…

Ба-бах! Это молния и гром соединились. А Алекс наклонился и едва заметно прикоснулся своими губами к моим. Почти ничего не помню! Я отступила на шаг и влетела в свою комнату ни жива ни мертва. Прислонилась спиной к двери и сползла по ней. Сердце билось очень сильно, руки вспотели и тряслись. Вот он – первый поцелуй… Я улыбалась и прижимала ладони к груди, как будто так могла успокоить сердце.

Сегодня мы с ним еще не виделись. Утром я подскочила раньше всех, потому что из-за волнения так и не уснула, только проваливалась в дремоту на полчаса, и убежала плавать в море. Оно оказалось каким-то неприветливо холодным. Таня принесла мне на пляж сэндвичи, мы перекусили и сразу оттуда пошли бродить по набережной, а сейчас заглядываем во все антикварные магазины города в поисках какой-то интересной вазы, которую вдруг захотелось Тане. Жду вечера и боюсь одновременно.

18:00. Вернулись к ужину, но в доме пусто: дедушка спит, а родители оставили записку, что вместе с гостями и бабушкой укатили в ресторан (ничего необычного). Похоже, сегодня мы с ним не увидимся.

Июль, 8

07:00. Проснулась рано. Сил почти нет, словно и не спала. В горле першит, кости ломит. Похоже, все-таки захворала из-за неприветливого вчерашнего моря. Позвала папу. Он умеет ободрять и легко переносит мои капризы, когда я болею.

15:00. Температура – 38,5. Папа сидит на краю кровати с градусником, смотрит на меня, улыбается и говорит:

– Ну все, отдохнула… – А потом на весь дом: – Надо же как-то лечить ребенка! Таблетки срочно!

– Дай ты ее организму самому справиться, – мама стоит в дверях, держит в руках кружку с молоком и медом, – зачем ты сразу за лекарствами бежишь? Пусть отлежится немного.

– Да мы твоим естественным самолечением угробим Машу.

– Мы ее желудок угробим, если дадим все те таблетки, которые ты сюда притащил. Что она, в первый раз болеет, что ли? Она в свой день рождения еще и перекупалась, а потом под ливень попала. Полный набор.

Пока родители спорили о методах лечения, я смотрела на папу и думала, знает ли он о том, что моих губ совсем недавно касались губы мужчины. А если узнает, что скажет?

Мне кажется, я брежу.

Хочется увидеть Алекса, но я боюсь.

Июль, 11

Два дня была в бреду. Сейчас ручку держать сложно. Температура подскочила так высоко, что даже обычно непробиваемая мамина броня спокойствия треснула. Позвонили доктору. После осмотра он объявил, что у меня банальная простуда, просто в усиленной форме, и опасаться нечего.

Я только и делала, что хныкала и капризничала. Ничего не могла с собой поделать, хоть и мысль, что пора уже взрослеть, мелькала где-то на задворках сознания.

17:00. Если я умираю, хочу, чтобы мне сообщили прямо… Температура снова подскочила до 38. Так я никогда не болела! Горло – как раскаленная сковородка, голова чугунная, нос не дышит, даже на другой бок перевернуться сил нет.

20:00. Кажется, полегчало. Мама и бабушка все это время приносили мне еду в комнату, папа целый мешок сладостей купил. Таня вслух читала (толку, правда, никакого, я не вслушивалась). Даже дедушка нашел в себе силы посидеть со мной пару часиков.

Хоть я и была почти в бреду, все же ужаснулась, как изменился дедушка. Мощный, сильный, здоровый мужчина иссох. Кажется, подуй на него – он разлетится, как сухой песок. Лихорадка усилила все мои переживания, и, когда дедушка ушел, я заплакала, уткнувшись в подушку.

Снова закончились силы. Лягу.

Июль, 12

Что только что случилось!

Впервые за последние дни я проснулась не от жара и не от заложенного носа, а от того, что почти выспалась. Температура спала до 37,5. Пижама промокла, как будто я бегала под дождем: за ночь сильно вспотела. Волосы слиплись, я не мыла их уже неделю. Вот она – ничем не прикрытая прелесть выздоровления!

В мокрой пижаме было прохладно даже под одеялом, я позвала маму, но горло так саднило, что ничего, кроме писка, не получалось выдавить. Попыталась встать, но за пять дней ноги совсем забыли о своих прямых обязанностях, и я не упала только потому, что схватилась за стул.

Дверь открылась, в комнату вошел Алекс. Я ужасно растерялась.

– У тебя все хорошо? Я услышал шум, решил проверить.

Я смотрела на него, а он глядел равнодушно, словно и не целовал меня рядом с этой дверью. А еще ни разу не навестил меня. В периоды, когда температура спадала, это понимание ранило меня, но потом я поняла, что он просто не хочет вызывать лишние подозрения. Конечно, он осознает, сколько трудностей у меня будет, если родители все узнают!

– Позови маму или папу, пожалуйста. Мне нехорошо.

Он подошел и помог вернуться на кровать. Я оперлась на его руку, вспомнила, как он водил большим пальцем по моему запястью и почувствовала, что жар возвращается. А еще вдруг поняла, что с высоты своего роста он видит мою грязную макушку. Ну за что?!

Алекс громко позвал маму, потом шепнул мне на ухо: «Выздоравливай!» – и вышел.

Мама пришла, потрогала лоб, дала лекарство, помогла переодеть пижаму. Я просила ее лечь со мной и уснула в маминых теплых объятиях. Давно у нас такого не было. Жалко, что их отпуск заканчивается.

19:00. Стало легче. Проснулась, а на тумбочке рядом с кроватью стоит букет диких ромашек. Губы сразу же растянулись в улыбке. Кое-как дотянулась до записки:

«Рад, что ты проснулась. Я нашел ромашковое поле недалеко от дома. Как только выздоровеешь, обязательно прогуляемся там». Без подписи, но и так все ясно. Мамочки!

Июль, 14

Наконец-то отпустило окончательно. Сопли и кашель никуда не делись, но жить можно.

Алекс уехал на пару дней в другой город встретиться с друзьями. А мне так хотелось снова увидеть его. Все думаю и думаю о поцелуе, о ромашках, о любви.

15:00. Пробовала читать «ГНВ», но невозможно! В голове маячит лицо Алекса с глубокими черными глазами, перекрывая текст.

Июль, 15

Дедушке совсем плохо. Папа с мамой повезли его в больницу, мы с сестрами собрались у меня в комнате. Сидим на кровати и молчим.

17:50. Родители вернулись. Папа мрачный, мама расстроенная. Оба неразговорчивые.

23:30. У дедушки гангрена, и ему, возможно, будут отнимать ногу. Бедный мой дедушка! Я не смогла сдержать слез, когда узнала.

Родители ищут сиделку и продлевают отпуск.

Июль, 16

Вернулся Алекс. Мы кивнули друг другу в коридоре.

А дедушке завтра после полудня отрезают ногу. Боже, была еще надежда, что обойдется… Никак не могу поверить.

15:00. Только что звонила дедушке. Кое-как сдержала слезы. Папа строго сказал: «Не смей плакать, лучше ободряй. Ему тяжелее, чем тебе». Дедушка молодец, держится, даже шутит. Не показывает страха, но я слышу его в дедушкином голосе.

Словами не передать то, что происходит в нашей семье.

Июль, 17

13:00. Дедушку увезли на операцию. Мы все сидим как окаменелые в гостиной. Ждем. Каждое тиканье часов – каждая минута – будто дает щелбан по одному и тому же месту, под конец уже невыносимо.

18:00. Позвонили… Операция прошла успешно, но у дедушки больше нет ноги.

Родители сходили его проведать. Мама вернулась с красными и опухшими глазами. Папа злится от безысходности.

Июль, 18

Папа мрачный. Бабушка и Таня целыми днями плачут. Не так, что из комнат не выходят, а просто между делом. Готовят завтрак, вроде разговаривают спокойно, а потом вдруг бабушка всхлипывает: «Как там мой дорогой?!» И Таня тоже начинает плакать. Или гуляем мы с Таней по пляжу, а она вдруг скажет: «Как же я сочувствую дедуле!» – и утирает слезы ладонью. Мама старается всех поддерживать. Обязанности по дому она взяла на себя. Бабушка много спит из-за успокоительных. Дмитрий Сергеевич старается помочь родителям дружеским участием, он договорился со знакомым врачом в больнице, чтобы дедушке дали хорошую палату. Алекс в основном молчит, днем уходит куда-то, вечером за ужином я иногда ловлю на себе взгляд его черных глаз и начинаю волноваться, но сил на внутренний взрыв нет. И на любовь нет.

15:20. Сбежала из дома. Сижу на пляже. Нет сил… Как дедушка будет жить без ноги?

20:50. Столкнулась на пляже с отвратительными мальчишками! Они разожгли костер и сидели вокруг, выпивали. Один окликнул меня, дурацки пошутил и заржал, как конь. Я не знала, куда себя деть! Побыстрее убежала с пляжа. Сижу в кофейне.

Июль, 19

Занималась рисованием. Что угодно, лишь бы не думать о беде дедушки. Нарисовала портрет Алекса. Это получилось как-то само, случайно… Хотела нарисовать только губы и глаза по отдельности, а потом поймала себя на том, что уже заштриховываю темные участки на его лице и шее. Особенно мне нравится, как получились глаза: полны спокойствия и глубокой загадочной задумчивости. Я заштриховывала их особенно усердно, чтобы выделить их темноту на контрастно светлом лице.

Думаю о нем все чаще и чаще. Когда кто-то рядом произносит его имя, вздрагиваю. Так сильно влюблена, что иногда больно от избытка чувств и невозможности их выразить. Кажется, что в моей душе сейчас властвуют только два сильных чувства: любовь и горечь. И оба всепоглощающие.

Июль, 20

Любить очень приятно. И я счастлива, что люблю, что имею в своей душе такие могучие силы для ощущения этого большого чувства. Алекс иногда улыбается мне уголками губ, как и всегда, но ничего не упоминает о подаренном букете ромашек и поцелуе, прекрасном нежном поцелуе. Я понимаю, что Алекс невероятно чуток. Он видит, как нашей семье тяжело сейчас, и не хочет добавлять трудностей. А эти трудности, конечно, появятся, ведь придется оправдывать нашу любовь в глазах моих родителей и отца Алекса. И страшно! Боже мой, как страшно, выстою ли?.. Никогда не думала, что такая трусиха, никогда.

Июль, 21

20:50. Руки трясутся. Как в страшном сне. Возвращалась с пляжа домой, шла по пустым улицам и нарвалась на хулиганов. Им около восемнадцати. Сейчас вдруг поняла, что видела их на пляже. Они еще костры жгли…

Один из них отделился от компании и вразвалочку подошел ко мне.

– Девушка, не хотите присоединиться?

Руки вспотели. Ничего особенного в мальчике не было, кроме дурацкой манеры говорить, но страх не уходил. Я вся собралась, готовая в любой момент начать кричать, и положила руку на телефон, пытаясь разблокировать его незаметно, чтобы позвонить папе.

– Не хочу.

– А что такое? Может, передумаете? Мы парни хорошие, не обидим. А, девушка? Может, передумаете?

– Извините, мне нужно идти.

Я попыталась пройти, а он схватил меня за руку. Я совсем перепугалась. Задрожали коленки. Будь на улице хоть кто-то, я бы чувствовала себя в гораздо большей безопасности.

– Ну подождите, девушка. Куда вы так спешите?

– Отпустите!

Такой безнадежности я никогда не испытывала. Помощи ждать не от кого! Телефон, не видя экран, разблокировать не могу. В голове сразу встали все ужасы, которые могли случиться со мной из-за этих дураков. Я посмотрела с мольбой в глазах на других мальчиков в компании. И ведь не скажешь, что такие мерзавцы! Все прилично одеты. У одного даже очки и глаза большие и добрые, как у ребенка.

– Темыч! – это сказал как раз тот, у кого очки и глаза, как у ребенка. – Хв-ватит! Перегибаешь! Вон, де-девушку переп-пугал.

Заикающийся хулиган. Если бы не умирала от страха, улыбнулась бы.

Тот, который Темыч, чуть помедлив, отпустил мою руку, и я была бы рада со всех ног убежать оттуда, но уронила дневник. Быстро наклонилась, подняла, проклиная себя за минуты промедления, потом со всех ног припустила из этого переулка.

Домой вернулась на ватных ногах, колени тряслись, я плакала от страха, но родителям рассказывать не хотелось. Зачем им еще и эта проблема? Ничего страшного не случилось. Быстро пробралась наверх и сразу набрала ванну. Сейчас вот жду, когда наполнится. Капнула в воду несколько капель лавандового эфирного масла, чтобы успокоиться.

Июль, 22

Ой, какие чудеса сегодня случились! Ходили с Таней и Лилей на пляж (гулять одной после вчерашнего совсем не хочется). Загораю и вдруг слышу отчаянный визг. Тут же подскочила, в воде же Таня и Лиля. Вдруг что! Смотрю – около людей кружит плавник, подозрительно похожий на акулий. Я чуть с ума не сошла! Думаю, ну все, сейчас кровища будет! А спасатель на вышке крикнул в рупор: «Не бойтесь! Это дельфины! Они не кусаются!»

Дельфин заплыл в прибрежную зону!

Слышала, как женщины рядом на пляже обсуждали:

– Говорят, увидеть дельфина – к счастью!

Счастье… Было бы очень кстати.

Июль, 24

В понедельник дедушку выпишут из больницы. Я боюсь его увидеть. Ни разу так и не навестила после операции. Родители не брали меня, а я не рвалась. Только по телефону говорила…

Нужно принять новую реальность. Нужно принять новую реальность…

Как прежде уже не будет. Мне жаль младшую сестренку. У Лили уже не будет того дедушки, который был у меня.

Июль, 25

11:00. Плакала в ванной. Включила воду, чтобы никто не слышал. Дедушку выписали. Не могу держать себя в руках, когда вижу пустующую правую штанину. Кажется, вот-вот появится стопа – и дедушка поднимется из кресла… Спальня бабушки и дедушки превратилась в больничную палату.

Почему страшный сон все никак не заканчивается?

Дедушка похудел, стал совсем маленьким, как будто съежился, все мышцы обвисли и, что самое страшное, глаза помутнели. Он больше даже почти не говорит. Лежит, глядя в потолок.

В доме смеется только Лиля. Она маленькая, ничего не понимает. Да и хорошо, что так.

15:00. Сидела на скамейке под старым дубом в саду. Вспоминала, что когда-то давно дедушка делал мне здесь качели, а теперь это такое далекое, призрачное прошлое… Как туман. Не схватить, не подтащить поближе. Только смотреть. Сжимала кулаки и кусала губу, чтобы хоть как-то сдержать слезы. Кто-то сел рядом. Я подняла глаза: Алекс. Прижалась к нему. Совсем забыла про стыд и робость. Он обнял меня и сказал: «Ничто, кроме конца света, не конец света, Маша».

А потом мы поцеловались.

Июль, 26

21:50. Удивляюсь жизни. Всю неделю я ощущала ее как перемотку старой кассеты – медленно, кадр за кадром, в смиренном ожидании чего-то… И вот вдруг ощутила себя так, будто добралась до момента, ради которого вообще взяла кассету. Алекс позвал меня прогуляться на то самое ромашковое поле. Только вернулись.

Столько ромашек я не видела за всю свою жизнь ни разу! Море белых лепестков и желтых серединок! Мы шли через это поле к горизонту, задевая друг друга плечами, и я вздрагивала от этого. Почти не говорили.

Дошли до берега моря. Алекс встал напротив меня, лицо его на фоне яркого моря казалось особенно бледным, глаза чернели и проникали глубоко-глубоко ко мне в душу. Сегодня он не был сдержанным и отстраненным, как обычно, в нем ощущалось какое-то тепло. Он сказал:

– Знаю, что день рождения уже давно прошел, но, как сама помнишь, у нас не было удобного случая для этого разговора…

Алекс достал из кармана маленькую темно-синюю бархатную коробочку и открыл ее. Его подарком был тонкий красивый золотой браслет с шармом в форме круга. На нем с одной стороны было выгравировано «Брюллов», а с другой – «Пачини».

– Щенка твои родители не согласовали, но я подумал, что сделаю тебе подарок на будущее. Когда заведешь собаку, сними шарм с браслета и прикрепи к ошейнику. Это специально предусмотрено, видишь, застежка есть. Если мальчик, то стороной с «Брюлловым», если девочка, то наоборот.

Подарок великолепный… Но разочарование поднималось внутри, как кипящая вода. Что скрывать, конечно, я мечтала о щенке и робко верила, что Алексу удастся как-то уговорить моих родителей… А когда он заговорил о кличке, я совсем поверила, что, может быть… Как тогда, с крестным. А все-таки щенка-то нет. Подарок для будущего, которое еще даже не представляется.

Но все-таки это очень мило. Он меня поцеловал, а я ответила. Потом Алекс сказал:

– С Элизабет у нас все сложно. После нашего отъезда я думал только о тебе.

– Наверное, нам нужно рассказать родителям? – Мне казалось это самым правильным решением. – Пусть все будет открыто. Врать смысла нет, если вы с Элизабет уже не вместе.

Алекс нахмурился.

– Давай мы пока ничего не будем афишировать. Оставим наши чувства только для нас, как считаешь? Не хочется чужого вмешательства.

Я не люблю врать родителям, но Алекс был убедителен. У него состоялся сложный разговор с невестой. Конечно, ему сейчас не хочется никому ничего объяснять. Да и в тайных встречах так много романтики! Иногда представляю, что я барышня, которая ночью садится в карету к любимому. И они мчатся в церковь, чтобы обвенчаться! Даже Тане пока не расскажу, потом…

Июль, 27

Зашла сегодня в комнату дедушки пожелать доброго утра. Сначала я подумала, что он улыбается, а потом поняла, что плачет. Он плакал с невыносимой горечью, рот искривился, лоб в глубоких морщинах. Дедушка показал на культю – единственное, что осталось от правой ноги и сказал: «Смотри, Маша, что со мной стало».

Я собралась с силами. Мои слезы в тот момент были бы свинством. Ущипнула свою руку, чтобы не разреветься, и обняла дедушку:

– Ну что ты, ну что ты! – сказала. – Ничего страшного не произошло! Ты жив, ты с нами! А что ноги нет, так это беда разве?! Да никакая это не беда! Я так сильно люблю тебя, дедушка! Мы все! И папа, и мама, и бабушка, и Таня. Лилька вообще от тебя без ума! И ты жив… Ничего больше не нужно. Ты жив!

И пока твердила это дедушке, сама поверила в то, что говорю. Страшно перечитывать предыдущие записи. Вот тряпка я была! И правда, не конец света все, что не конец света. Дедушка придет в себя, соберется с силами и продолжит радоваться жизни. Рано или поздно он снова возьмет книгу в руки, посетит пляж, улыбнется, присоединится к нам за ужином. А если бы не операция, он бы уже лежал под землей.

Как я счастлива, что эта операция случилась!

Часть 4. Ромашковые извинения

Июль, 28

Все сериалы, книги и фильмы показывают, как легко могут разойтись человеческие дороги и не случиться какая-то важная встреча, а жизнь почему-то всегда доказывает, что фильмы, книги и сериалы врут, и сталкивает тех, кто встретиться даже и не должен был.

Когда мы с Таней вернулись с пляжа, в гостиной сидели люди. Мужчина, молодой человек и женщина.

– Девочки, это Сергей Викторович Волков. Мы с ним со школы дружим, только я после восьмого класса ушел работать, а Сережа даже аспирантуру окончил, – сказал дедушка. – Это Анастасия Дмитриевна, его замечательная жена, и их внук Юра. Они сняли ту синюю дачу, помните? Какое у нас будет хорошее соседство! Сережа, Настенька, Юра, это мои внучки старшие. Самую младшую вы уже видели, она унеслась играть.

Сначала я залюбовалось оживившимся дедушкой. Он сидел в своей коляске и улыбался. Я сразу до глубины души полюбила этих людей, еще даже не зная их, за то, что они навестили дедушку и отвлекли его от переживаний. После быстрого и самого любезного приветствия, на которое мы с Таней были способны, я с улыбкой оглядывала лица гостей. Открытые, видно, что добрые, интеллигентные… А потом мой взгляд прыгнул на молодого человека. Еще совсем даже и не мужчина, скорее мальчик лет семнадцати, старшеклассник, вероятно. Но я это вот так описываю, чтобы оттянуть наименее приятное узнавание. Мальчик этот оказался одним из тех, кто приставал ко мне на улице. Он, правда, за меня заступился, попросил этого, как его… Темыча меня отпустить. Но все-таки! А ведь сидел напротив меня весь такой интеллигентный, из порядочной семьи, даже немного ссутулился. Очочки свои пальчиком поправил и, чуть заикаясь, поздоровался со мной и Таней. Так и не скажешь, что бандит и злодей! С какой компанией водится!..

Я и хотела бы уйти, но невежливо. Сидела, буравила его взглядом, а он будто не видел. Только глазами своими светлыми моргает и над шутками взрослых смеется.

А ведь с какой компанией водится… Ужас!

Июль, 29

12:00. Звонок в дверь. Я открыла и обомлела. Наконец выдала:

– Привет!

Юра немного нахмурился:

– М-м-маша, да? Маша же? Маша, меня п-п-послали передать клуб-бнику. – И он действительно протянул мне огромную корзину ягод.

– Спасибо.

Появилась бабушка:

– Юрочка! Здравствуй-здравствуй! Клубника! Поблагодари бабушку от моего лица. Вот как здорово, Маша, у нас-то в этом году какой-то неурожай! Теперь сварю варенье! Юрочка, проходи, чай, кофе?

– С-с-спасибо, но я п-п-пойду. Бабушка с дедушкой х-х-хотели уехать по делам, а я ключи не взял.

– Ясно, ясно. Маша, проводи, пожалуйста, гостя до ворот.

Что делать, пошла. Весь этот короткий путь мы, разумеется, не говорили. Я летела впереди, он плелся чуть позади. Только у самых ворот вдруг сказал:

– М-маша, это твое. В-в-выпал там, в переулке, когда ты ур-ронила блокнот…

И он протянул мне портрет Алекса. Я схватила свой рисунок, свернула его несколько раз и быстро убрала в карман брюк. И надо же было! Калитка открылась и вошел герой портрета.

– Добрый день! А вы кто?

– Да так, сосед.

– А, еще раз добрый день! – Алекс пожал Юре руку.

Поймала Юрин взгляд, скользнувший сначала по лицу Алекса, а затем – по моему карману. Так и хотелось изогнуться, как ребенок в детстве в истерике может изгибаться, и крикнуть: «Да! Это его я рисовала! Молодец, что догадался!»

Август, 2

Мама утром за завтраком похлопала в ладоши, чтобы привлечь наше внимание, – мы все молчали, думая о своем.

– Так, дорогие мои, предлагаю сегодня устроить хороший веселый ужин с шашлыками, весельем и костром! Возражений не приму. Мужчины, можете выезжать за мясом.

Я обрадовалась и развеселилась. Какое-то время атмосфера в доме была гнетущая, а теперь будто свинцовые тяжелые тучи рассеялись!

13:00. Сейчас узнала, что дедушка и Волковых пригласил. В общем-то Юра меня мало волнует, но без него я чувствовала бы себя комфортнее. Мне вот другой вопрос покоя не дает: если он общается с такими хулиганами, значит, его доброжелательность и вежливость, которые я наблюдаю сейчас, когда он в кругу семьи, – ложь? Ох, не люблю двуличность!

23:30. Весь вечер мы с родителями и гостями просидели в дальнем уголке нашего сада. Жарили сосиски и зефир, наслаждались дедушкиным шашлыком. У него какой-то свой, особый рецепт.

Без забавных эпизодов, конечно, не обошлось. Папа стал играть на гитаре «Александру» – единственную песню, аккорды которой, по его признанию, он примерно помнит спустя столько лет после выпуска из института. Всем взрослым вздумалось станцевать прямо тут, на траве у костра. Таня в шутку кружилась с Лилей. Бабушку пригласил Дмитрий Сергеевич, а маму – Алекс (меня он не пригласил наверняка, чтобы не вызывать подозрения). Итак, мне пары не досталось. Я пододвинулась ближе к костру с намерением что-то записать в дневнике, но рядом со мной оказался Юра. Он поднес ладони к костру, потом сцепил их, положил на колени и посмотрел на меня. Его глаза были такими светлыми, что пламя от костра сделало их яркими, как глаза кошки в темноте.

– Ч-что ты все время пишешь? – спросил он с интересом. – Я думал, что раз отсюда в-выпал рисунок, значит, альбом, но в альбоме обычно не с-строчат ручкой… Так что?

Вопрос мне показался слишком личным.

– Это не альбом. – Я хотела остановиться на этом, но грубить я все-таки не люблю. – Это личный дневник, я тут иногда рисую.

Юра помолчал, потом сказал:

– Вообще-то я х-хотел извиниться перед тобой за ту нашу в-встречу. И за Темыча из-звини тоже… Честное слово, ничего п-плохого тебе никто не сделал бы. Они ш-шумные, но не плохие.

– Мне было очень страшно. Но не парься, я не расскажу никому, я не стукачка.

Он нахмурился и серьезно добавил:

– Нет, Маша. Я п-подошел именно для того, чтобы из-звиниться за наше поведение, а не ради своей безопасности. И я хотел бы действительно загладить… загладить н-нашу… с-свою в-вину…

Юра потер лоб, а потом еще сильнее сцепил пальцы, будто действительно мучился из-за случившегося. Весь он какой-то несуразный, да еще заика… Даже мило. Я смягчилась и улыбнулась. Он улыбнулся мне в ответ. Оказывается, у него есть ямочки на щеках.

Август, 3

09:00 утра. Проснулась раньше обычного. Весь дом еще спал после вчерашнего. Хотела сбегать к морю. Вышла на крыльцо, а там букет ромашек. И записка: «Прими еще раз искренние ромашковые извинения. Юра».

Чудо какое…

Август, 5

Грели спины на пляже с Таней.

– Ой, смотри, разве тот мальчик не Юра Волков? – Таня потрясла меня за плечо.

Я сонно разлепила глаза и скосила их в ту сторону, в которую указывала Таня.

– Да, он.

– Давай поздороваемся! Его ведь Юра зовут, я правильно помню?

– Ага… Но мы можем ему помешать.

– Как? Он один.

– Ну здоровайся тогда, только отстань.

Таня подскочила и помахала рукой: «Юра! Привет! Ты меня узнаешь? Я Таня!» Через несколько минут солнце заслонила какая-то туча, а на палец правой ноги капнула вода. Я перевернулась на спину и разлепила глаза.

Юра стоял прямо надо мной. Ну и скала! Волосы мокрые, на теле капли. Видимо, только что из моря. Без очков. Какие все-таки у него добрые глаза.

– П-привет, – он улыбался.

Таня – настоящая болтушка, поэтому весь день мы провалялись на пляже в компании Юры. Я думала он будет стесняться и отмалчиваться, как и подобает по всем канонам заикающемуся мальчику в очках, а он так забавно шутил! Я вообще-то не особо хотела участвовать в разговоре, но над шутками смеялась громче всех. А Юра так искренне удивлялся тому, что мы смеемся, будто и не пытался быть остроумным. Может, так и есть. Не то чтобы он сыпал анекдотами каждую минуту, он просто что-то рассказывал, но получалось хорошо, с юмором.

Вечером мы все вместе пошли домой. Таня тут же впорхнула в прохладные комнаты, а я осталась на крыльце вместе с Юрой.

– Ромашковые извинения приняты, – я улыбнулась. – Спасибо…

– За ч-что? – отозвался он.

– За то, что я в тебе ошиблась.

Так и сказала. Хороший ведь все-таки парень, зачем зло таить.

Август, 9

Сегодня тихонько плакала в кровати, чтобы никто не услышал. Алекс уезжает через десять дней к Элизабет. Почему он не отменил свадьбу, я не понимаю. А спросить страшно, робею. И обидеть подозрением его не хочется, ведь наверняка у него все под контролем, а я тут со своими переживаниями глупыми.

Мы постоянно целуемся. То за углом дома, чтобы никто не видел, то погулять вместе ненадолго ходим. А в остальное время очень серьезно играем свои роли простых знакомых.

16:00. Открыла входную дверь, а там Юра. Через плечо у него перекинуто белое полотенце.

– Как насчет п-поплавать перед ужином?

Я согласилась. Таня убежала на свидание с каким-то парнем, поэтому мы решили идти вдвоем, но мама попросила взять еще Лилю. Неловкости в общении не было – на пляже мы почти подружились.

Лилька накупалась, объелась персиков и отрубилась. Мы с Юрой сидели на краешке его полотенца, которое он великодушно сделал пледом, и смотрели на море.

– Слушай, а ты что, правда с теми ребятами дружишь?

Юрка ответил совершенно спокойно:

– С Темычем. Остальные – его п-приятели. Они иногда на Т-темыча так д-действуют, что он с-становится таким, каким ты его в-видела. Но вообще, все они неп-плохие ребята. Ты, п-пожалуйста, не суди меня и их по этому с-свинскому эпизоду.

22:10. Вернулась вот только что к «ГНВ» моему, а то как-то забросила. На уроке в прошлом году нам рассказывали, что император считал настоящим героем романа не Печорина, а Максима Максимовича. Я так думаю: «Как можно скучного, понятного и хорошего М. М. предпочесть загадочному Печорину?»

Август, 10

Случился мой страшный кошмар! Рука трясется даже, поэтому пишу так криво.

Устроили в доме киномарафон. До конца последней картины дожили немногие – ушли спать. Последним сдался Дмитрий Сергеевич. Мы с Алексом остались вдвоем. Свет был потушен, единственные источники освещения – экран телевизора да торшер в дальнем углу гостиной. Я сидела на одном краю дивана, Алекс – на другом. Но я все равно ощущала его, будто он совсем-совсем близко. Что-то еще такое в воздухе было… И все чувства словно шиворот-навыворот.

Конечно, о фильме уже и думать забыла. Экран потух. Мы встали, чтобы разойтись по комнатам, но в дверном проеме я к нему обернулась и поцеловала. Первая! Сколько прошло времени, я не знаю, а потом вдруг, как сквозь толщу воды, я услышала, что скрипнул деревянный пол.

Тут же отскочила от Алекса и огляделась. Дедушка! Он, видимо, приходил выпить лекарство, потому что стоял, опираясь на костыли, прямо напротив нас, у входа на кухню. Захотелось закрыть лицо руками и сжаться.

Убежала, ничего так и не сказав.

Непередаваемый стыд! Невыразимый стыд! Что дедушка обо мне подумает? А если он расскажет родителям?

Не усну теперь, не усну!

И Алекс ведь все еще ничего мне не сказал о том, что свадьбы не будет. Что заставляет его медлить? Вот бы понять, чтобы чувствовать себя увереннее…

Август, 11

08:30. Я не могу собраться с силами, чтобы спуститься к завтраку. Рассказал ли дедушку все маме и папе? Если рассказал, как поведут себя родители? На понимание вряд ли приходится надеяться. У всех взрослых есть какая-то невероятная способность сразу думать самое страшное, неприглядное. Как им объяснить, что у нас любовь?

09:30. Пережила самый сложный завтрак в моей жизни. Нет, родители мне ничего не сказали. Целый час я всматривалась в их лица, а они смеялись и шутили как ни в чем не бывало. Тогда я набралось храбрости и перевела взгляд на дедушку. Он смотрел в окно и думал о чем-то. Я боялась представить, о чем. Стыд жег щеки и уши. На Алекса я так и не взглянула.

15:00. Все еще тишина. Я думала, будет серьезный разговор, но нет… Ничего не понимаю. Убежала на пляж с Юрой и Таней, надо будет вечером пригласить его на ужин. Возможно, атмосфера разрядится.

19:45. Занавес.

Зачем, боже, зачем я пригласила Юрку на ужин?! Сначала затея казалась удачной. Он сидел напротив меня за столом, вежливо отвечал на вопросы родителей, а потом вдруг мама его спросила:

– Юра, а вы с семьей в Москве живете?

– Да, я т-там учусь. В одд-инадцатый класс перешел. А вы т-тоже все из Москвы?

Все сидящие за столом кивнули.

– Пока что выбивается только Саша, – улыбнулся Дмитрий Сергеевич, – он у нас почти женатый англичанин. Даже Алексом просит называть себя.

Юрка посмотрел на меня. Он выглядел растерянным. Еще бы, мы не обсуждали портрет, который выпал из моего дневника. Наверное, Юра думал, что мы с Алексом пара. Пригласила на свою голову… Теперь и он знает!

23:00. Дедушка со мной так и не поговорил, но за ужином он игнорировал Алекса, а если и вынужден был ему отвечать, то делал это резко. Все подумали, что у дедушки снова фантомные боли, поэтому он в плохом настроении.

Август, 12

Сегодня с Таней ездили на выставку картин XVII–XVIII веков. Дедушка зачем-то к нам присоединился. Он ведь не любитель… Но какая разница, если он наконец захотел выйти из дома! Радостно видеть, что дедушка оживает. Я все еще робею говорить с ним, поэтому трещала только Таня. Но, когда она отлучилась в буфет, дедушка встал рядом со мной напротив одной из картин.

– Как тебе, Маша? – спросил.

– Неплохо. Но все-таки не шедевры. Не люблю региональные экспозиции из-за того, что часто выставляют только наброски или картины не особо ценные с художественной точки зрения. С Третьяковкой не сравнится.

– Да?.. А я ничего в этом не понимаю. Смотрю прямо – нравится, влево смотрю – нравится меньше, направо смотрю и думаю, что девушке грудь бы прикрыть.

– Если грудь прикрыть, то недостаточно драматично.

– Вон оно как… Помню, как в семьдесят четвертом в Музее Пушкина показывали «Джоконду». Я ходил. Целое событие!

– И как? Понравилась?

– Да как тебе сказать… Девчонка неплохая, даже симпатичная. Все ходят охают: «Красота какая! Красота какая!» А я стою и не знаю… Не влюбился бы. Наша бабушка, по-моему, в тысячу раз лучше. Но я это как человек, далекий от искусства говорю.

– А как же ее улыбка?

– Улыбка? А что с ней?

– Про нее столько работ написали. Загадочная очень, много чего в себе содержит.

Дедушка пожал плечами.

– Да нормальная вроде улыбка была. Не влюбился бы… Ты говоришь, работ много ей посвящено. Научных? Наверное, да. Вот придумают же люди себе идею, образ, мечту… Живут и не видят больше ничего. И ведь годы тратят на то, что сами придумали вдруг. Им вот скажи: «Улыбка неплоха, но стоит ли ее с лупой рассматривать», – они же побьют еще. Да… Иногда из-за охватившей идеи можно утратить здравый смысл, потерять самого себя. Даже если на первый взгляд кажется, что нет ничего плохого в этом: «Подумаешь, пятую статью про губы пишу», а все равно нужно спросить себя, не ошибаешься ли ты нигде, не упускаешь ли из виду, например… глаза! Или там брови, или уши!..

Он еще много всякого в таком духе говорил, но ясно ведь, ради чего разговор затевался. Оказывается, и мой добродушный, как ретривер, дедушка может кусаться, пусть и деликатно, не в полную силу.

Но я, честное слово, не понимаю, о чем мне стоит подумать. Меня точно никто не обманывает. Чувства мои искренние и большие. Алекса, уверена, тоже. Иногда я боюсь, что мы с ним, как герои какой-нибудь великой трагедии, которые созданы друг для друга, но волею судеб разлучились и всю жизнь обречены страдать.

И только одно меня мучает: почему он ничего не предпринимает относительно свадьбы.

Август, 13

Семь дней до его отъезда.

Август, 14

22:20. Только что вернулись из театра. Были Волковы. Ходили на пьесу «Гроза».

Папа отказался ехать. Вроде отпуск, а он последнее время не выходит из кабинета. Там так накурено теперь! И рявкает на каждого, кто входит. Даже Лильку до слез довел, а она, бедная, просто ему фруктовую тарелку принесла со всей любовью.

В театре места распределили так, что я сидела между Алексом и Юрой. Назвать это можно только мучением. Теперь, когда Юра догадался о моих чувствах (а не сложить два плюс два он, конечно, не мог!), мне было страшно неловко за то, как соприкасаются наши с Алексом колени и незаметно ласкают друг друга руки. Еще спектакль этот со своим подтекстом… Мне казалось, что все зрители стали свидетелями нашего с Алексом разоблачения.

Август, 16

Погода испортилась. Уже несколько дней температура не поднимается выше 18 градусов, ветер холодный. Весь день сидели дома.

В гостях были Волковы. Дедушка всегда рад их приходу: они помогают ему забыть про фантомную боль в культе.

С опаской общалась с Юрой. Боялась, что он заговорит о портрете и об Алексе. Но нет, обошлось. Поразительная тактичность. А может, Юре просто все равно? Или он и не обратил внимания на эту историю…

22:00. Спустилась на кухню за теплым молоком с медом, а там бабушка сидит сгорбившись. Чай ее уже остыл. Я решила составить ей компанию, она подняла на меня глаза, а там – бездонный колодец любви. Я смутилась.

– Ох, Маша, а ведь скоро нас не станет, – лицо бабушки покраснело, она заплакала.

Я так и застыла. Бабушка никогда не плачет. Мама всегда в шутку (ну или не совсем в шутку) называла ее железной леди. Любовь бабушка проявляла исключительно через ворчание и заботу о нашем здоровье, осанке и питании. Долгие годы работы в школе наложили на нее отпечаток – и потрясающая выдержка всегда была одним из его признаков.

– Какие мы когда-то были молодые, Маша! Вот как ты, такие же молодые. Как годы пролетели! Как сон. И с жизнью уже прощаться скоро.

Отмерла:

– Ну что ты, да вам же еще жить и жить! Бабушка, не плачь!

Поколебавшись, я встала и обняла ее. Чувствуя, как содрогается от рыданий бабушкина спина, я сама едва не расплакалась.

– Смотрю на тебя, – продолжала бабушка, – и понимаю, как много твоей жизни мы с дедушкой не увидим. Дай бог до свадьбы дожить! А уж до Лилькиной свадьбы точно не…

– Доживете, бабушка, доживете!

– Ты слышишь, как часы тикают?

Я прислушалась. Да… старые, напольные…

– Слышу.

– И я слышу. И разбить их уже который год хочу, а толку?.. Невыносимо! Понимаешь, Маша, я стараюсь держаться. Дедушке сейчас тяжелее, чем мне, но у меня так суставы болят. Я тоже ломаюсь потихоньку, как старая игрушка: вся на соплях держусь. Иногда даже по лестнице подняться сложно. А дом… Раньше я его за пять минут оббегала, теперь и за час не обойду, хотя он ведь совсем небольшой. Как быстро прошел наш век! Вот ты сейчас не понимаешь меня, а потом будешь вспоминать бабушкины слова. Нет, Маша, нет! Немного уже нам осталось. Вот только умирать, знаешь, как не хочется! Как же не хочется умирать! Хочется еще с вами побыть…

Я обняла ее еще крепче и прижалась головой к ее голове. Вдруг мироустройство, казавшееся раньше таким правильным и незыблемым, показалось мне каменным, бездушным, лишенным всего человеческого. Ведь были раньше герои, которые воровали у богов огонь для людей! Когда же найдется тот, кто отвоюет для людей время? И разве справедливо, что то, что начиналось цветением, заканчивается упадком, умиранием? Почему точка ставится именно разрушением, а не созиданием? И если непременно нужно умереть, то почему бы не умирать на вершине своего сознания, а не тонуть в пучине страданий и доживания?

– Все, больше не буду! – решительно сказала бабушка, утирая слезы. – Что это я нюни распустила при тебе! Еще перестанешь к нам приезжать, скажешь, что на драму ты и в театре можешь посмотреть.

Я несмело улыбнулась.

– Знаешь, как мы радовались всегда вашему приезду, – продолжила бабушка, собирая со стола чашки, – и гостей полный дом! Смеются все в гостиной, и я тиканья часов не слышу. Смех заглушает… Будто время смилостивилось над нами и дало возможность укрыться в одеяло молодости, даже если и на несколько месяцев, а не навсегда. – Вдруг бабушка застыла, перестала бренчать посудой, повернулась ко мне и сказала проникновенно, как просят волонтеры на благотворительность: – Пожалуйста, Маша, не бросайте нас… Мы так вас любим. Единственные наши родные люди! Ты не подумай, что я, как вампир, хочу высасывать молодость… А то знаю я тебя, романтичная ты моя натура! Просто мы вас любим сильно, а любовь тоже побеждает время.

– И я… Мы все тебя и дедушку любим. Даже мама без тебя жить не может, каждый день вспоминает.

Бабушка хмыкнула:

– Представляю, каким словом.

Мы засмеялись.

Вот тут и поставлю точку. На созидающем. На смехе. Больше не хочу писать и вспоминать.

Август, 17

Я давно заметила, что папа стал плохо выглядеть. Под глазами появились такие большие, выпуклые мешочки, что казалось, будто там точно можно найти пуговичку или конфетку. И хотя папе зимой исполнилось пятьдесят, он держал себя в форме: непременно делал по утрам зарядку, по выходным уезжал в лес на велосипеде и катался не меньше двух часов, не имел вредных привычек (хотя иногда покуривал). Никто никогда не давал ему больше сорока! А сейчас каждый вечер он обязательно выпивает по сто граммов, безвылазно сидит в кабинете, редко ужинает с нами и даже не плавает. Возраст стал отчетливее, будто кто-то протер камеру и навел на него.

А сегодня все выяснилось. Пока Алекс с Дмитрием Сергеевичем были на пляже, родители собрали семью в гостиной.

– Сейчас у меня есть некоторые проблемы на работе, – объявил папа, – начались проверки.

Я не понимала, что в этом страшного. Ну подумаешь, проверки… Так папе и сказала.

А он устало прикрыл глаза:

– На мне очень большая ответственность, Маша, за весь университет. И ответственность эта в любой момент может стать уголовной.

– Что ты такое говоришь! – испугалась мама.

– Проверка эта, я думаю, не случайность. Кто в здравом уме будет устраивать ее, когда человек только осваивается на новом месте? А вот проверить того, кто покидает пост, – мысль умная, но она никому в голову не пришла.

– Думаешь, – спросил дедушка, – кто-то пытается убрать тебя с поста?

– Да черт его знает… Ну да ладно! – Папа весь подтянулся и улыбнулся нам устало. – Прорвемся как-то. Я просто предупредил вас, чтобы вы понимали, почему я такой загруженный.

Мне очень неспокойно.

17:30. За ужином Алекс держит себя со мной так, словно я его младшая сестра. Я понимаю, что конспирация, но сердце сжимается. Все эти игры в равнодушие хороши, когда через минуту в ласковой улыбке или в теплоте взгляда улавливаешь любовь, а он и не смотрит на меня. Будто стоит мне исчезнуть из его поля зрения, как он забывает обо мне.

21:30. Вечером Таня зашла ко мне в комнату с теплым молоком. Я расчесывала волосы у туалетного столика, а она сидела на моей кровати и болтала ногами – я видела ее отражение в зеркале.

– Мы с тобой давно не говорили, – сказала она. – Ты кажешься какой-то отстраненной.

– Тебе показалось.

– Сказала она отстраненно, – улыбнулась Таня. – Как твоя первая любовь? Все еще большая и чистая?

Я промолчала.

– О, «ГНВ», – Таня взяла книгу с прикроватной тумбочки. – Ты дочитала, кстати?

– Нет еще. Переключилась на книгу про московских коллекционеров картин. Купила, когда мы в музей ходили, помнишь?

– Слушай, солнце, ты все-таки какая-то не такая. Сегодня посмотрела на тебя за ужином, а у тебя не глаза, а глазища – огромные, как у олененка. И такие же грустные, будто ты олениху потеряла. Я еще подумала, может, зря я над тобой смеялась. Может, ты с виду маленькая, а сердце у тебя уже на большие чувства способно. В этом случае мне жаль, если у тебя случилась безответная любовь. Хочешь, обниму?

И так мне вдруг грустно стало, что я заплакала.

Таня ко мне подлетела, я уткнулась лбом ей в живот и вволю настрадалась. Потом мы залезли под одеяло и обнялись.

– А у тебя было такое, чтобы из-за мальчика очень больно?

– Было, конечно, как без этого, – сказала Таня.

– И что? И как?

– Да, знаешь, как все… Страдаешь себе, страдаешь, а потом проходит, будто кипяток остывает. Даже с определенным ностальгическим удовольствием потом все вспоминается.

– Я не знаю, – недоверчиво протянула я. – Мне кажется, я буду любить его всегда.

– А вообще, солнце, очень хорошо, что ты безответно любишь. Сашка хоть подальше от тебя держится. Я вот узнала его за это лето, и, честно скажу, правда чем-то Печорина напоминает, только он еще немного позер, как Грушницкий. Ужас! Так и жду от него какого-то страшного поступка, который разрушит чью-то жизнь. Хорошо, – повторила она, – что ты его только на расстоянии любишь. Хотя лучше бы твоей первой любовью был Юрка.

– Почему? – удивилась я.

– Хороший парень. Славный. Понятный, добрый, с юморком.

– Да он простой, как вода в луже.

– Ничего-то ты не понимаешь. И переубеждать тебя бесполезно, вот в чем соль. Тебе самой переболеть надо. Остыть вот к таким никчемным печориным и полюбить юр.

– Он не никчемный.

– Все, солнце, пойду! Спокойной ночи!

В общем, она ушла, а мне не спится. Совершенно не спится.

Август, 18

Боже мой! Я не понимаю, совсем ничего не понимаю! Сегодня Дмитрий Сергеевич обсуждал с мамой свадьбу Алекса. Но ведь Алекс с Элизабет расстались. Или как он сказал мне тогда? Я не могу вспомнить, что он мне об этом сказал! Я перечитала запись от 26 июля, но ведь я и ее писала по памяти… Что же он сказал про Элизабет? И спросить не могу, он ушел прогуляться по городу. Да и что я ему скажу? «А ты меня не обманываешь?» Позор какой! Он обидится и будет прав!

Август, 19

22:00. Меня уже ничего не спасает. Сегодня он отвел меня в сад, встал против ветра (и так у него волосы сразу красиво затрепыхались), глубоко вздохнул и сказал, глядя вдаль:

– Маша, понимаешь, я должен. Я буду любить тебя всю жизнь, ты глубоко в моем сердце. Я тронут твоей искренностью. Я тебя никогда не забуду, но я должен. Это моя обязанность – сдержать слово.

Я весь день как вареный овощ. Даже слез нет.

23:50. Боже!

Август, 20

Он уехал.

Август, 21

Он уехал…

Он приходил за ночь до отъезда ко мне в комнату. Я страшно смутилась, когда открыла дверь в одной ночнушке, а там он…

– Какая ты бледная, Маша, неужели из-за меня? Ты правда так любишь меня?

Он стал крепко целовать меня. Я думала только о любви, о том, что хочу, чтобы он был счастливым, чтобы ничего не мешало ему в жизни, даже я.

Он стал целовать шею:

– Маша, я завтра уезжаю, это последняя ночь…

Я замерла и отстранилась. Он смотрел на меня так серьезно и грустно. И черные глаза в темноте комнаты совсем не терялись, а будто поглощали, втягивали всю мою волю. И сердце билось… Но только не радостно, а неспокойно, как будто я бежала по улице ночью, а фонари не горели нигде.

Билось, билось, билось… Комната стала невыносимо крошечной, потолок нависал, будто заглядывая в глаза. И душно, воздух сгустился. Частое дыхание пугало громкостью – вдруг услышат. Боже мой! Боже мой!

Пришлось встать рано, чтобы проводить гостей (хотя все равно не спала). Я разбила две тарелки, помогая бабушке накрывать на стол. Мама недовольно на меня посмотрела и велела отстать от бедного сервиза. А я ничего не могла поделать – тряслись руки и колени.

Мы проводили их.

Всю ночь плакала.

Август, 25

Собираю вещи. Скоро едем домой. Мама радуется. Конечно, ведь скоро снова будет проводить лекции!..

Видела папу вечером одного на кухне с полупустой бутылкой водки. Уныло мигала лампочка. Захотелось подойти и обнять, даже уже сделала шаг, а потом вдруг сжалась – нет у меня сейчас ни единой лишней силы, не могу никого поддержать. Я сама как полупустая хожу.

Август, 26

Уезжаем. Пока родители укладывали чемоданы в машину, мы с дедушкой вдвоем остались в прихожей.

– Что он, просто уехал? – вдруг спросил дедушка сурово.

– Он объяснил, что должен.

– Должен! Должен он был не целоваться с шестнадцатилетней девчонкой, имея невесту. Я еще думаю, может, зря от твоих родителей утаил, понадеялся на вашу взрослость. Думал… Не знаю, что думал. А сейчас, глядя на тебя, испугался, вдруг что-то серьезное было, а я так спустя рукава…

Я сжалась. Дедушка увидел и раскрыл руки для объятия, балансируя на костылях:

– Ладно, Маша, все в прошлом уже. Ты умная девочка. У тебя вся жизнь впереди. И хотя тебе сейчас бесполезно это говорить, ты не поймешь, но все к лучшему.

К лучшему…

Не знаю, что к лучшему… Как мне теперь без него к лучшему? Только будто к чему-то страшному.

Август, 30

Таня уже уехала, так я ей ничего и не рассказала. Ни о чем. Она не поняла бы, обязательно стала говорить снова об этом Печорине дурацком и моем чрезмерном романтизме, а потом рассказала бы родителям. Обойдусь и без нравоучений.

Меня сегодня подружки вытащили пробежаться по магазинам, присмотреть пару блузочек для школы. Я хотела отказаться и позвать маму (почему-то очень захотелось рассказать ей о переживаниях, пусть и в самых общих, безличных чертах), но у нее скоро лекции, она вовсю готовится. Даже головы от книг не поднимает. Папа тоже в кабинете заперся, как только мы вернулись. Началось…

23:55. Он еще не женат. Свадьба назначена на 31 августа. Все надеюсь, что что-то изменится. Может быть, он кинет камешек в мое окно…

Август, 31

Вот теперь женат.

Часть 5. Лужа

Сентябрь, 1

18:30. Как-то совсем ужасно начался учебный год!

Было солнечно. В школе девочки сказали, что я как шоколадка, а мальчики пошутили, что с таким загаром я не в школьной форме должна ходить, а как папуас – в поясе. Гормональный взрыв у них, что ли?

Отпустили рано, почти сразу же после линейки. Как удачно, что я даже ручку сегодня не взяла, не то что тетрадки. Шла домой пешком и всюду: слева, справа, спереди, сзади, – девочки в черных юбках и белых блузках и мальчики в пиджаках и брюках.

В уличном киоске купила себе молочный коктейль, а пока ждала, когда приготовится, смотрела на носки туфель и думала об Алексе. Почему он должен был жениться? Что такого держит его в отношениях с Элизабет? Потом испугалась: а если она ждет ребенка, и он, как честный человек, не мог оставить ее?

А если дело во мне? Может, ему было скучно со мной? Без опыта совсем. Только о картинах дурацких и школьных подружках лепетать могу… И зовут меня Маша – примитивнее уже некуда. А вот если бы я была Амелией или на худой конец просто Мери, как княжна в «ГНВ», то явно ко мне хотелось бы присмотреться.

Покрутила головой, чтобы перестать об этом думать, и в толпе заприметила Юрку. Он шел в компании парней. Все одеты в черное и белое – прямо каноничные старшеклассники. Обрадованная, что сейчас поговорю с другом и убегу от своих переживаний, я быстрым шагом, почти бегом, направилась навстречу Юре.

– Привет! – помахала рукой на расстоянии шагов десяти.

Парни удивленно и даже насмешливо меня оглядели. Конечно, девочка тут к таким важным одиннадцатиклассникам подошла! Посмотрела на Юру с улыбкой, он держал каменное выражение, потом вдруг приподнял одну бровь (так и хотелось сказать: «У тебя круглые очки! Бровь твою едва видно даже приподнятой!»), улыбнулся противно, будто я на него вешаюсь, и сказал:

– Салют, м-малышка…

Все засмеялись. Они прошли мимо, а я застыла на месте. Вроде пустяк, зачем из-за него слезы лить, но по дороге домой не могла остановить рыдания. Даже заикала.

Юрка хороший, простой, славный! Как же, Таня! Как же!

А Алекс женат. Женат. Женат.

Сентябрь, 3

Кажется, я понравилась новенькому. Весь день он искал повод для разговора со мной. А вот мне он нисколько не приглянулся: с земельным цветом лица, желчно-насмешливый, глаза глубоко утопают под бровями – не разглядишь. Весь урок он смеялся над бедной Алевтиной Ивановной, у которой повязка, как у пирата, на левом глазу. Она рассказывала, что пару лет назад упала прямо на ветку. Совсем этот мальчик не такой, как Алекс… Злой, и все с ним ясно. А Алекс… в нем столько глубины, что дна не увидишь, даже если с лупой заглянешь.

Женат. Алекс женат.

Сентябрь, 4

23:30. Ложусь спать и снова думаю об Алексе. Женат. Женат. Женат. Я все боюсь, что кто-то заметит, что я сама не своя, что глаза грустные (хотя вроде усердно делаю вид, что все в порядке).

Да что я в самом деле! Кто может заметить? Таня далеко. Мы с ней почти не видимся во время учебного года. Лильке вообще наплевать на взрослые трудности. А родители пропадают на работе в институте с утра до вечера. Ужинаю я теперь тоже в одиночестве. Позвонила сегодня маме, чтобы пригласить ее какао попить в новую кофейню около дома, а она говорит:

– Машка, занята! С коллегами чаевничаем!

И в другие дни она будет занята, я точно знаю.

Сентябрь, 5

Я заработала двояк по геометрии. Никогда такую оценку не получала. И самое главное, из-за ерунды. Вчера после ужина дома было так одиноко (Лилька ушла к соседке-подружке), что я прилегла подремать. Открыла глаза где-то в одиннадцать. Спать уже не хотелось, но и вставать… Из меня будто все силы выкачали – так кровь берут на анализы, втыкают иголку, и она льется, льется, льется… У меня так силы и вылились. Даже пошевелиться на могла, лежала и смотрела в стену. Ногу отлежала, а перевернутся все равно не могу. Уснула где-то около двух часов ночи, домашнее задание не сделала.

Сентябрь, 6

Пытаюсь дочитать «ГНВ».

Ходила исправить геометрию – все равно двойка. Да и черт с ней. Как будто это имеет какое-то значение.

Сентябрь, 8

Иногда есть стойкое ощущение, что мир – маленькая квадратная коробочка, в которой все ходят по периметру и постоянно налетают друг на друга.

Ходили в кино с одноклассниками, и Маришка привела своего молодого человека… Юрка! Ни за что бы не подумала, что яркая Маришка с белой кожей и кудрявыми черными волосами обратит на такого внимание. Хотя она себе не изменяет – еще с восьмого класса заводит отношения на год и непременно с каким-нибудь классным одиннадцатиклассником. Только при чем тут Юрка?..

А вот сейчас я подумала, что ничего ведь в сущности не знаю о его социальном статусе в его школе. Может, кто знает, там он круче всех. Хотя что же это за школа, в которой такой популярный старшеклассник. Кажется, всегда самыми-самыми были спортсмены. По крайне мере у нас – точно.

Но я все равно сначала обрадовалась, когда увидела Юрку, а потом как вспомнила его «Салют, малышка!», так и захотелось что-нибудь плохое ему сделать…

Он ко мне так осторожно подошел и улыбнулся:

– П-привет, Маша.

Светлые глаза за очками так и сияли добротой. У-у-у! Обман!

Я ответила:

– Салют, малыш! – И отвернулась.

Глуповато, конечно, но злость иногда бывает выше меня.

Сентябрь, 11

15:00. На последнем уроке пришло сообщение:

«Маша, ну давай хотя бы обсудим произошедшее».

Я проигнорировала.

«Маша!»

Снова молчу. Юрка больше не писал, я думала, угомонился, а потом телефон снова тренькнул. Тут меня уже учительница отругала, и до сообщения я смогла добраться только в конце урока.

«Мне очень жаль, что я себя так повел. Я весь извелся, хочу извиниться».

Минутой позже еще одно:

«Ты не отвечаешь, ну ладно! Значит, извинюсь лично».

И через двадцать минут:

«Я у школы. И знаю, что у тебя закончились уроки».

Вот же! Как неудобно, что мы с Маришкой одноклассницы. Посижу пока в раздевалке, может, уйдет…

17:40. Он упорный.

Я просидела в школе час, а когда надоело, осторожно высунула нос на улицу – проверить, ушел ли Юрка. Он зорко следил за входом и, стоило ему увидеть меня, как вихрем оказался около дверей. Я думала юркнуть назад и придержать дверь изнутри, но охранник рявкнул: «Марш домой!» Пришлось выйти.

Юрка сказал:

– Я х-хочу объясниться. П-повел я себя уж-жасно. Но я…

– Это не ужасно, а мерзко, это свинство, если хочешь знать! Так пренебрежительно отнестись ко мне! А ты еще и посмеялся с ними потом.

– Ты п-права, во всем п-права. П-просто ты п-подвернулась в не-неподходящий м-момент. Каждый из нас х-хотел чуть выпендриться перед другими, и мы приукрашивали свои л-летние п-приключения. На самом деле я не знаю, как остальные, но вот я т-точно. А потом вижу, ты идешь. Ну и п-подумал, что скажу им, что ты в меня безответно в-влюблена, бегаешь, всюду п-подкарауливаешь. Вот и п-поздоровался т-так, как п-поздоровался.

– «Салют», – передразнила я. – Если ты так извиняешься, то я готова уже наступить тебе на ногу и уйти.

– У тебя так л-лицо изменилось, что м-мне сразу стало стыдно. Я т-такой никчемной тряпкой себя еще н-никогда не ощущал. П-подумал тогда: «Нет, если я в-всю жизнь буду ради других м-менять себя, то д-далеко не уеду». Почти сразу во всем п-признался одноклассникам.

– А они?

– П-постебались, но ничего с-страшного. А вот т-ты не отвечала ни на звонки, ни на с-сообщения с того дня.

И тут он достал из-за спины букет белых хризантем.

– Ромашек для ромашковых извинений уже не найти, но хризантема же очень похожа на ромашку, поэтому вот…

– Ромашково-хризантемовые извинения?

Я потянулась за цветами. Он поднял букет в воздух. Я бы ни за что не дотянулась.

– Друзья? – он протянул мне ладонь.

Я сомневалась.

– Обещаю, к-когда мы в следующий раз встретимся и я буду с-со своими одноклассниками, я тебя п-поцелую в обе щеки.

Я засмеялась, кажется, впервые за осень и пожала ему руку.

Сентябрь, 12

Сижу в столовой, ем булочку с чаем и грущу. Следующий урок геометрия. Ненавижу геометрию. Ту тему, за которую двойку получила, так и не поняла. И дальше задачи уже решать трудно. А разобраться совсем нет сил. Прихожу домой и ложусь спать.

Вот скажите мне кто-нибудь, на кой мне сдались эти подобные треугольники, плоскости и синусоиды! Мама говорит: «Когда твои дети будут учиться в школе и спросят тебя, как доказать, что треугольники подобны, вот тогда и блеснешь знаниями». Очень мотивирует… Будто моя мама хоть раз находила время, чтобы вот так блеснуть знаниями передо мной.

Уже прозвенел звонок на урок, а я почему-то продолжаю писать в дневник. Родителей и Лили сегодня не будет дома до ночи… К черту эту школу. Что-то я совсем распоясалась.

12:00. Идем гулять с Юркой.

Сентябрь, 15

Настроение паршивое. Я снова поцапалась с преподавательницей рисунка из-за выпускной работы. Художку бросить мне, само собой, никто не позволил. Родители сначала пытались быть демократичными и разговаривали со мной, уговаривали, потом папе надоело, и он снова заперся в своем кабинете, а мама продолжила уже совсем в другом тоне. Поражает, как у человека, не имеющего времени даже на то, чтобы попить со мной чаю, находится время, чтобы до мелочей продумать мое несчастливое будущее (несчастливым оно, разумеется, будет, если я не окончу художку), потому что «нечего делать в искусстве, если хотя бы примерно не понимаешь, как пишутся картины и создается скульптура». Я пыталась ей говорить, что за семь лет рисования все-таки что-то усвоила, а она мне: «Без диплома все эти слова – пустой звук!»

Это уже смешно и неинтересно. Я не хочу ходить в художку и не буду. На привязи, как козу, они же меня не потащат! Хотя мама может…

Сентябрь, 17

Дочитала «ГНВ». Вот как раньше было славно и удобно! Проблемы появились, прыгнул на лошадь и уже оп – и на Кавказе! А там горы, солнце, офицеры. Если повезет, то можно и на балу станцевать. Или, если совсем грустно станет, сплясать на черкесской свадьбе. Какая все-таки у Печорина была насыщенная жизнь! В школе мы проходили, что тот факт, что глаза Печорина не улыбались, когда улыбался он, говорит о том, что он глубоко несчастный человек. И ведь правда, как трагически сложилась его судьба! Никто не понимает, все отвергают. А ведь натура незаурядная, загадочная…

И как я понимаю княжну Мери (и Бэлу, и Веру, и всех-всех), я бы в такого влюбилась – не раздумывая!

Сентябрь, 18

Мама недавно сказала, что либо я окончу художку и получу диплом, либо сама себя уважать перестану за то, что бросила за полгода до выпуска и не доучилась. Ну не знаю… Аргументы у нее так себе. Лично я для себя уже все взяла из художки. И если искусство таким, каким вижу его я и хочу воплотить в дипломной работе, не принимается, то и я принимать их условия не буду. Заявить это маме в лицо у меня смелости не хватило, но для себя я решила, что в художку больше ни ногой. Теперь каждый день после школы просиживаю в кафе или пекарнях – пью сладкий чай (с тремя ложками сахара!) и ем по две или три булочки. Потом пешком по самой длинной дороге возвращаюсь домой. Мама могла бы что-то заподозрить, если бы оторвалась от своих студентов и обратила на меня внимание, но я не жалуюсь – булочки очень вкусные.

Сегодня снова отправилась в любимую пекарню с большим окном и деревянной мебелью и увидела там Юрку. Подошла со спины и громко сказала: «Привет».

Он вздрогнул, а потом схватился за голову.

– М-маша, тш-ш-ш-ш…

Я обошла его, села напротив и внимательно осмотрела. Выглядел он, как обычно, взъерошенно.

– А ты чего такой?

– Да м-мы вчера с классом на п-пикник ходили.

– И? Говоришь так, будто в крестовый поход, а не на пикник.

– Ну п-потом п-пошли к другу на квартиру, у него родители уехали. И там уже б-была вечеринка. Я п-перебрал. Голова трещит.

Я ушам своим не поверила. Заика Юрка пьет на вечеринках! Хотя нет, даже не так – скромный заика Юрка приглашается на вечеринки? Вот это, конечно, открытие… Я даже как-то с интересом на него посмотрела. Будто Америку-Юрку открыла.

Перед ним стоял стакан:

– Там что?

– К-кофе…

– Класс! Как раз хотела глоточек. Можно? У тебя там виски не подмешан.

– З-зачем? – трогательно испугался Юрка.

– А кто ж тебя знает! Может, ты великий кутила всея… В какой школе ты учишься?

Со вздохом:

– В од-диннадцатой.

– Великий кутила всея одиннадцатой школы.

– Господи, если бы к-кто знал, как ты меня с-сейчас бесишь.

Я подумала: «Оу, ну тогда держись!» – набрала воздуха в легкие и громко начала:

– Ла-а-а-ла-ла-ла-ла-ла-а-а-а, ве-е-ертится быстре-е-ей…

Он сморщился и потянулся через стол, стараясь закрыть мне рот ладошкой.

– Я п-понял, грубость не украшает м-мужчину. Только п-прекрати, ты меня без ножа р-режешь.

– Пойдем в кино? – говорю.

– Не с-сегодня, сегодня я с-способен только дойти до к-кровати.

– На неделе?

Он кивнул:

– Напишу т-тебе.

Я обрадовалась и заказала себе четыре сосиски в тесте. Одной угостила Юрку. Благодаря ему мне не так одиноко после отъезда Тани.

Сентябрь, 25

16:00. Пришла домой немного разбитая. Школа выматывает. Не представляю, как устает Юра, бегая по этим нескончаемым репетиторам. Мне еще везет, у меня год перед экзаменами свободный, а он, бедный, выпускник.

20:00. Лилька порвала мой браслет. Браслет, который Алекс… Играла и дернула случайно. Рассыпался он воспоминаниями по моей комнате. Так глупо вышло. Родители в ужасе прибежали и видят, что мы обе плачем на полу, да я еще и горше Лильки. Она-то от страха… Наврала я им что-то неубедительное: споткнулась и больно ударилась – и они поверили, потому что плохо меня знают. Таня все сразу поняла бы.

Сентябрь, 26

Сегодня после школы подружки забегали. Мы вместе делали доклад по Лермонтову, а потом на кухне заболтались – рассказывали, кто с каким литературным героем хотел бы любовь закрутить. Все трещали: «Печорин! Печорин», а меня даже будто ревность охватила. Разве переживали они все те же чувства, когда читали «ГНВ», которые пережила я?

Потом хлопнула входная дверь. Я удивилась и даже испугалась, а это мама пришла пораньше с лекций. Сказала, у них свет в институте отключили, а как преподавать историю искусств без визуальной демонстрации этого самого искусства, она не представляла.

Подружки мамой давно очарованы. Они мне не раз говорили, какая она у меня интересная, творческая вся такая, небанальные лекции в популярных арт-пространствах читает (кто-то из девочек, кажется, Катя и Света, даже ходили). Как только они ее увидели, сразу попросили чай с нами попить. Спрашивали про картины (с чего такой интерес?!), про независимость и саморазвитие женщины. Мама блестела от восторга. Как будто ей ее студентов мало. Уверена, в период сессии они тоже ей много-много хорошего говорят.

Уходя, девочки, толпясь в прихожей, говорили мне:

– Вот это у тебя мама!

Потом Мариша зашептала:

– А вот с моей мамой ни о чем, кроме пеленок, поговорить нельзя. И без детей она вообще ни дня не проводит.

Эх, Маришка, подумала я, да с тобой мама хотя бы говорит. Мы с моей иногда и пятью словами за неделю не перебрасываемся. Она ничего обо мне не знает, ничего…

Сентябрь, 29

Папа злой и расстроенный ходит. Как раненый волк, которому и больно, и хочется помощи, но людям он ни за что не доверится, а в стаю не пойдет – загрызут как самого слабого. Я пыталась его спросить, хочет ли он чаю, а он мне так обидно крикнул: «Боже мой, ну неужели непонятно, что я занят!»

Мама тоже сидела со своими книгами по искусству, а Лилька к подружке убежала. Дома хоть вешайся. Позвонила Юрке. Он шел от репетитора (бедный, в субботу!), голос у него так устало звучал. Кое-как уговорила в кино сходить. Потом, когда уже возвращались, меня осенил вопрос:

– Юр, а тебя Мариша не ревнует?

– К к-кому? – он так удивился, что мне, честно, стало чуть обидно.

– Ко мне.

– Мы же д-друзья.

– Ну все равно: я девочка, ты мальчик… Какие-то конфликты это должно провоцировать.

Он безмятежно пожал плечами:

– Не знаю, к-какие конфликты. Она мне н-нравится, я ее обманывать не собираюсь. Если вдруг разонравится (так б-бывает, ты ведь знаешь), я честно ей с-скажу. Так что ревн-новать как-то г-глупо, по-моему.

– Так уж прямо и честно скажешь, если понравится другая?

– Т-так прямо честно и с-скажу.

– Честно-честно?

И здесь вдруг Юра весь нахохлился, как кот, которого вымочили в садовой бочке, а потом еще и погладили против шерсти.

– Если у тебя п-перед глазами был другой п-пример, это не значит, что все такие п-подлые.

Я так и замерла. Круглыми глазами посмотрела на Юрку, мечась между тем, чтобы разорвать с ним дружбу навсегда и попросить, чтобы он извинился. Но вместо этого решила быть умнее:

– Не каждый сможет, выбирая между большой любовью и долгом чести, выбрать долг.

Гордая своим ответом, я пошла вперед. Остановил меня смех за спиной:

– Да где ты этого п-понабралась?

– А что?

– Мы же не в кн-нижке какой-нибудь. И иногда так бывает, что если человек пп-лохой, то он не герой ром-мана. Он просто п-плохой.

– Да что ты знаешь!

– Да к-кое-что н-наблюдал.

Мы разошлись обиженные.

Октябрь, 5

Результаты контрольной по математике: у меня только два балла из двадцати. Написала хуже всех в классе. Алевтина Ивановна попросила остаться после урока и сказала: «Объясни мне, Маша, почему люди, у которых в голове знаний в бесчисленное количество раз меньше, чем у тебя, пишут гораздо лучше, чем ты! Я ведь вижу, что ты можешь. Ты все это знаешь. Почему ты не заставляешь себя работать?»

Почему все думают, что знают меня лучше? И вообще, думают, что все знают лучше. Да кто сказал, что я умница-разумница? Нет у меня в голове ни знаний, ни опыта. Пу-сты-шка. Да еще и некрасивая. Посмотрела сегодня на себя в зеркале в полный рост – бочка стали больше, руки пополнели. Все булки эти! Не нужно прогуливать уроки в пекарнях.

Из всей этой ситуации больше всего волнует факт, что классная руководительница обязательно доложит родителям. Уже представляю, какой будет скандал. Как дочь таких умных людей, ректора и профессора, может получать двойки? Где это видано?

Не хочу сегодня идти домой. Вот бы родители куда-нибудь уехали.

Октябрь, 6

Скандал был. Но я успокоила маму, сказав, что просто пропустила немного материала в начале учебы и скоро все нагоню. Видимо, ей проще поверить в эту легенду, чем признать, что умом я не блещу.

20:00. Папа пришел с работы поздно. Попросил меня, маму и Лильку собраться на кухне.

– Проверки жестче, чем я думал, – устало начал он, – если меня посадят, знайте, пожалуйста, что я никогда не воровал.

– Милый, боже мой! Что такое? – мама положила свою ладонь поверх папиной.

– Все будет хорошо, – папа вымученно улыбнулся, – просто знайте, что я честный человек. Не сомневайтесь во мне, пожалуйста, если вдруг…

Дрожу. Не могу согреться под двумя одеялами. Еще часы эти дурацкие на кухне спать мешают – очень громкие.

Октябрь, 16

Ходили с классом в пиццерию – мальчики выиграли в футбол у другой школы и получили сертификат. Многие были парочками. Маришка пригласила Юру, само собой. Весь вечер мы не смотрели друг на друга, но явно ощущали присутствие.

Через пару часов все уже перемешались, поменялись местами и разделились на группы. У меня настроения болтать не было, поэтому я сидела одна и сердито доедала последний кусок мясной пиццы, хоть и обещала себе сегодня, трогая себя за бока, что буду сдержаннее в еде.

Юрка подсел рядом. Сначала смотрел перед собой, потом взял кусок пиццы с морепродуктами и тоже стал жевать. Так и сидели, как голодные хомяки: сосредоточенно уминали остатки пицц.

– М-мириться будем или как? – спросил Юра сердито.

– Будем, – так же зло ответила я.

– От-тлично.

– Прекрасно.

– М-маша!

– Юра!

И тут он вдруг как запоет на всю пиццерию:

– Ла-а-а-ла-ла-ла-ла-ла, ве-е-ертится быстре-е-ей…

Ребята на нас обернулись. У меня от стыда покраснело все: уши, волосы, щеки, даже пальцы на ногах.

– Да мир у нас, мир. Только не пой больше никогда.

Наконец замолчал.

– Дурак…

– Опять грубишь? Учт-ти, у меня репертуар об-бширный…

– Я не грублю.

– И мы не в ссоре?

– Мы не в ссоре.

– Ромашковая клятва.

– Ромашково-хризантемовая клятва.

Октябрь, 20

08:00 Сегодня я проснулась рано утром и без будильника, как летом. Просто открыла глаза. Даже улыбнулась себе в зеркальце, когда причесывалась. И что я так из-за пары килограммов переживала? Очень они мне даже к лицу. Как щеки округлились!

Октябрь 21

Папа звонил Дмитрию Сергеевичу, чтобы проконсультироваться по какому-то делу, а потом они заговорили об Алексе.

Женат. Он женат.

Октябрь, 23

Заболела.

Октябрь, 28

Утром был жар. Осталась дома.

Весь день спала. Мне снилось лето… Ромашковое поле. Душная вязкая ночь. Громкое дыхание. Потолок, который смотрит, на все смотрит… Даже во сне я повторяла: «Женат, он женат». Проснулась в слезах.

Октябрь, 31

Все еще болею.

Приходили навестить школьные подружки. Минут пятнадцать посидели со мной в комнате, а потом убежали к моей маме – пить чай с тортом. Из столовой до меня доносился их смех. Когда девочки ушли, мама заглянула ко мне.

– Хочешь чаю? – говорит.

А мне уже не надо. Отвернулась к стене.

2 ноября

Кашляю страшно. Врач, вызванный на дом, напугал всех воспалением легких. Поехали срочно в больницу на обследование. Ничего. Обошлось. Просто такая простуда хваткая – вцепилась и не отпускает. Да и пусть не отпускает…

Дома обычно забиваюсь в дальний угол кровати, смотрю на портрет Алекса.

Еще я стащила у мамы огромное подарочное издание с картинами художников-романтиков. Сплю с ним, как с мягкой детской игрушкой. Мама хотела возмутиться, но, к счастью, папа каким-то чудом мимо моей комнаты проходил и дал «добро» на такую фамильярность с искусством. А мне правда хорошо. Я положу щеку на прохладную обложку, представлю, как там, под щекой, бьется море на картинах Айвазовского или как пытается успокоить сильного коня хрупкая всадница, так мне сразу спокойно становится и даже сон мирный…

3 ноября

Отпросилась у мамы подышать воздухом с Юрой. Температуры все равно не было. Родители до последнего упирались, даже Юра мотал головой и, заикаясь от волнения перед папой и мамой, пытался выговорить «нет». Все-таки все сдались, кроме меня.

Силы я свои, как и предсказали родители с Юрой, не рассчитала. У подъезда ноги стали подкашиваться. Юрка затащил меня в лифт и осторожно ввел в квартиру. Всю дорогу причитал:

– Я же г-говорил, что идти г-гулять – п-плохая идея, но нет, М-маша знает лучше, М-маша настаивала, видите ли, у Маши не было т-температуры с ут-тра…

Я молчала и смотрела на разозлившегося и взволнованного Юрку. Алекс меня даже проведать не зашел тогда, летом… Все из-за конспирации. Но зачем вообще нужна была эта ложь? Юрка сказал бы все честно. Не врал бы.

5 ноября

Выздоровела. И все, что с таким трудом наедала в пекарнях, прогуливая художку, испарилось из-за болезни.

10 ноября

Стала совсем бесстыдно и много прогуливать. Прямо сейчас не пошла на два первых урока, соврала родителям, что мне к третьему. Не знаю, в чем дело. Нет сил сидеть на уроках, слушать учителей, что-то делать, стараться… По геометрии ничего не получается…

12 ноября

10:00. Алевтина Ивановна попросила меня сегодня остаться после уроков.

16:00. У меня выходит тройка по геометрии. Я думала, что меня больше не волнует учеба, но холодок по позвоночнику пробежал, когда она это объявила. Что же будет? Дело не в оценке, наплевать на нее. А вот какой разнос устроят мне родители? Как перетерпеть? И что вообще хорошего меня ждет дома? Только ссоры эти бесконечные…

Учительница предложила мне приходить после уроков к ней, решать задачи, а на обычных уроках почаще выходить к доске. «Тогда, – говорила она, – и только тогда, когда я увижу, что ты действительно учишься, я исправлю тебе оценку! У тебя же на носу экзамены! Ты как математику писать собираешься?! Нет, Маша, так не годится! Учиться, учиться и еще раз учиться!»

А я все думала, какой же разнос мне устроят родители за эту тройку!.. А что будет, когда они узнают еще, что я в художке почти два месяца не была?

13 ноября

От родителей пока скрываю тройку. Удалила все сохраненные пароли с папиного и маминого ноутбуков, чтобы они не могли посмотреть электронный дневник. Вообще у родителей потрясающее безразличие к моей личной жизни и такая же потрясающая заинтересованность в моих оценках. Что за люди?..

Но спится все равно плохо. Расстраиваюсь. Что мне со своей жизнью делать, если даже с геометрией справиться не могу… Может, я правда дура непроходимая? Геометрия ведь легкотня, помни только правила. Что я буду делать с плохими оценками, в какой институт поступлю? А если вообще не поступлю? Буду трудиться на какой-нибудь изматывающей тяжелой работе и закончу свою жизнь озлобленной и одинокой?

Я даже некрасивая. На физкультуре сегодня в раздевалке обратила внимание на грудь девочек. Они у них плотно помещаются в лифчике, отчетливо через свитер проступают, а у меня… даже чашечки толком не заполняют. Жердь я какая-то тощая, особенно после болезни… Куплю завтра лифчик с пушапом. Ну кому я такая нужна? Ничего не стою, если Алекс из-за меня не стал рисковать.

17:00. Шла из магазина нижнего белья. Купила лифчик. Он грудь больше делает. На набережной увидела Юрку. Хотела разбежаться и прыгнуть на него сзади, но застыла. Он целовал Маришку. Я на них смотрела как-то даже завороженно, не могла оторваться. Очень страстный поцелуй, я Юру таким не видела. Я помню, что как-то назвала его скучным, как вода в луже, но вот в этот момент, когда даже языки виднелись и немного слюны, когда они чуть меняли положение голов…

Боже, забыла мысль! Прокручивала в голове увиденное.

Но еще больше меня заинтересовало то, что случилось чуть позже моего подглядывания. Когда поцелуй стих, Маришка заулыбалась, они обнялись, и мои глаза встретились с ее. Я испугалась, что она догадается по взгляду обо всем, что кипело во мне в тот момент, но потом вспомнила, что у Маришки близорукость и отчетливо она меня видеть не может. Хотя по силуэту узнала и помахала. Я тоже ограничилась бы только этим жестом, но мне нужно на остановку, которая находится как раз в нескольких метрах от них.

Я шла медленно, стараясь быстро вернуть себе самообладание и, похоже, играя в сдержанность, перестаралась:

– П-привет! – весело сказал Юрка.

А я только угукнула и сразу отвела глаза. Его лица я не видела, но почувствовала, как изменилось его настроение – он не мог себе объяснить, почему я такая злая. И я не понимала, почему даже не попрощалась с ним и с Маришкой, хотя самообладание уже вернулось. Видимо, доигрывала роль…

14 ноября

Крестный заехал к папе вечером. Они сидели на кухне за столом, когда я проходила мимо и случайно услышала их разговор.

– Как там твоя девушка из Казани? Все еще?.. – спросил папа.

Крестный что-то ответил, но я не разобрала. Интуитивно я догадывалась, кем эта знакомая является и о чем шла речь. Потом крестный заговорил уже более разборчиво:

– Она для меня как зарядка, понимаешь? В быту батарея, как у телефона, садится, а я бам! И заряжаю аккумулятор. Да и потом, такая хорошенькая, ну как мимо пройти?

– Это плохо, – со вздохом сказал папа.

– Я Леночку твою очень уважаю, умная, красивая, но, скажи, неужели ты никогда?..

– Нет.

– И не думал?

– Голова забита работой всю жизнь была, тратить силы еще и на тайную жизнь, вот поверь, не хотелось. Может быть, если бы было большое какое-то чувство с кем-то (ну вот вдруг вспыхнуло бы, человек ни от чего не застрахован) я бы и… Но все равно не тайно. Что в этом красивого? Развелся бы и строил новые отношения честно.

– Как у тебя на работе, кстати? Все еще проверка зверствует?

Папа отмахнулся хмуро и выпил рюмку водки.

Чувствуя озноб, отошла от двери кухни.

А что, если и я для Алекса просто как зарядка? И не любил он меня нисколько? Конечно! За что меня любить, ну вот за что? Некрасивая, тощая, ребра в теле торчат так, как палки в пластиковом пакете. Дура непроходимая! Как я могла поверить, что такой, как он…

16 ноября

Вчера приехала Таня!

Звонок в дверь. Я выползла из ванной комнаты (где придирчиво рассматривала себя), чтобы открыть, потому что родители были заняты счетами.

Таня была насквозь промокшая из-за проливного осеннего дождя. С коротких волос струйками стекала вода, дополняя существенную лужу под ее ногами. Огромный бесполезный зонт сестра держала в руке.

На минуту я не поверила, что вижу ее. А потом большая волна счастья затопила.

– Кто там, Маша? – спросила мама из глубины квартиры.

– Таня приехала! – крикнула я.

Удивленные мама и папа вышли на шум. Следом, словно их хвостик, принеслась Лиля. Она первая стала прыгать около Тани, как щенок.

Родители растерянно медлили. Сюрприз большой! Таня не бывает дома в разгар семестра обычно. Наконец мама крепко обняла Таню:

– Здравствуй, моя хорошая! Почему не позвонила? В такую даль… Одна! Жива, здорова? Ну слава богу!

– А что случилось? – озабоченно спросил папа. – Кто-то обидел? В институте проблемы?

– Да я просто соскучилась, пап, – сказала Таня искренне. – Решила, что пропущу пару деньков, ничего страшного.

– Прогульшица! – недовольно покачала головой мама.

– Ну что вы, выгоните, что ли? – хитро прищурилась Таня.

– Не выгоним.

– Пойдемте за стол! – скомандовал папа.

Я стояла, улыбалась и вдруг подумала, что все-таки у нас хорошая семья, есть в нас любовь. А любовь – это как несущая стена: ничего без нее стоять не будет. Когда мы сели вместе на кухне, вокруг нас будто вырос надежный, светлый, теплый щит, за которым остались все переживания, проблемы и – что интересно – даже вечно спешащее время. Я совсем перестала слышать тиканье часов, хотя в квартире их полно, а на кухне они особенно звонкие и громкие. И папино лицо, с застывшим на нем страхом, расслабилось, и моя тоска успокоилась, улеглась…

23:30. Вечер прошел в суматохе. Мама заказывала еду из ресторана, мы сидели и ели допоздна. Когда папа ушел в кабинет дальше разбираться с делами, а мама – застилать кровать в Таниной комнате и укладывать Лильку, мы с сестрой переместились в мою комнату.

– Грустная ты, солнце, – сказала Таня, – и по телефону голос какой-то не такой, и сейчас вижу, что-то с тобой не так.

– Это я после болезни похудела!

– Да я не о худобе! Я про твое настроение. Какая-то ты не такая. Будто сломленная.

Я быстро пожала плечами:

– Да нет, такая же. А как ты считаешь, если талия прямоугольная, ничего уже не поможет, да?

– Маша, при чем тут талия?

Я быстро подняла майку:

– Смотри! Талия не сужается! Просто прямоугольник. И грудь маленькая, я даже лифчик с пушапом купила.

– Все у тебя гармонично. И почему вдруг?.. Откуда это взялось? Ты же всегда себя устраивала.

– Но других не устраивала…

Таня, немного погодя, спросила:

– Ты мне расскажешь?

– Потом.

– Хорошо. Но, Маша, я переживаю. Все-таки ты не такая. Ты мне березу напоминаешь, которую сильный ветер гнет, гнет, гнет… Она гибкая, но все-таки переламывается.

Я не знала, что сказать сестре. Мы разошлись в тишине.

18 ноября

Таня уехала. Так я и не решилась ей ничего рассказать. Она меня хорошо чувствует, поэтому тоже не расспрашивала. Знала, что бесполезно.

Почему не решилась? Не знаю… Так тонко, лично. Страшно. И не хочется снова слушать про то, что я люблю образ, который взяла из книги. Я просто люблю.

19 ноября

Нет сил писать…

20:00. Немного отошла. Вот.

Воскресенье. Вернулись с Юрой с прогулки. Мама позвала нас пить чай. Юра уже стал совсем своим. В столовой сидели крестный и папа.

Сначала мне было хорошо. Я пила горячий чай и ела торт с мыслями, что сейчас наберу пару килограммов – и, может, грудь подрастет.

А потом крестный сказал:

– Кстати, вы знаете про Сашку?

Я похолодела.

– Женат парень… – отозвался папа задумчиво. Видимо, думал о работе.

– А что? – спросила мама. – Неужели уже прибавление? Быстрые они!

– Все ровно наоборот.

– То есть как? – не поняла мама.

– Разошлись молодожены. Не сложилось. Так сказать, не сошлись характерами. Вчера с Димой говорил и узнал.

Заметила, что Юра бросил на меня взгляд. Я замерла. Вдруг почувствовала себя куклой – мир видела, но осмыслить ничего не могла.

– Жалко как… – протянула мама. – Но так бывает. Слав, – это папе, – а тебе Дима не звонил?

– Звонил вообще-то… Упомянул, что Саша прилетает в Москву на днях, но я как-то, признаться, не сопоставил факты.

Тут я не выдержала. Сказала, что выйду на секундочку, и заперлась в туалете. Сидела на полу и не могла заставить себя встать. В голове носилось: «Больше не женат… Приезжает в Москву! А зачем приезжает? Неужели из-за меня?.. Все-таки любит! Приезжает… На днях… И все-таки любит! Все-таки не обманул!»

Сейчас уже легла в кровать. Новость выбила меня из колеи. Но уснуть не могу. Пытаюсь придумать, как объяснить родителям нашу любовь. Страшно.

20 ноября

Нарочно осталась сегодня дома. Алекс может прийти в любой момент, надо быть готовой. Как мы себя станем вести при встрече? Я буду смущена, но, уверена, мы обнимемся, а потом, может быть, он меня поцелует…

23:00. Не пришел.

21 ноября

Снова обманула маму, что голова болит, и не пошла в школу, хоть сегодня дополнительные уроки по геометрии. Не до этого.

Чувствую, что сегодня он точно придет! Сердце с утра колотится так, будто я два километра на физре пробежала. Даже потихоньку стащила у папы из кабинета корвалол. Потом вернула.

23:30. Не пришел.

22 ноября

Не пришел.

23 ноября

Это конец.

Родители говорили между собой, а я подслушала:

– Звонила Саше, пригласила его к нам на ужин, – сказала мама.

– А он?

– Поблагодарил, но отказался. Знаешь, чем мотивировал отказ?

– Чем?

– Сказал, что Маша летом была в него влюблена и он не хочет бередить ее рану. Все-таки хороший парень, чуткий.

– Да, неплохой.

– Жалко, что с женой у него не сложилось.

– Бывает. Найдет еще свою любовь.

– Конечно, молодой, красивый…

Дальше я уже не слушала. Сижу в комнате, никуда не хочу выходить. Стены давят, опускается потолок, будто снова хочет заглянуть в глаза и насмешливо сказать: «Ну что, получила! Видишь, никому ты такая не нужна».

24 ноября

12:00. Снова школу пропустила, соврала, что ко второму уроку, и, когда родители ушли, опять легла. Постоянно плачу, но приходится слезы скрывать. Как родителям это объяснишь?

13:00. Какая я дура, что поверила, будто он все-таки любит меня! Грудь маленькая, талия не пойми какая, в голове ничего, кроме каких-то холстиков с красочками да еще и зовут Маша. А он Алекс! Маша и Алекс… Дура! Уже напредставляла себе свадьбу, детей. А он просто жалел меня. Видел, как я влюблена, и пошел навстречу.

20:00. Родители вернулись с работы рано, я быстро намотала шарф до самых глаз, чтобы они не поняли, что я плакала, и пошла гулять по набережной. Бродила, бродила и наткнулась на Юрочку. Посмотрела ему прямо в глаза. Мои – красные от слез, его – светлые и зеленые. Но зеленые, не как трава на детском рисунке, а как залитая солнцем ель…

– М-маша! Ты д-дура, что ли? – как-то уж очень зло сказал он. – Почему пальто н-нараспашку, где твоя ш-шапка? – Он застегнул мне пальто, затянул туго пояс, стянул с себя шапку и тут же неуклюже натянул ее на меня. Толку-то… Я так промерзла, что не отогреть.

Я молчала.

– Это из-за него ты так, д-да? Из-за этого п-павлина?

Ни слова. Юра взял меня, как ребенка, за запястье и потащил в ближайшую кофейню.

– Какая же ты д-дура, Маша, – повторил по пути, – ведь н-недавно две недели с п-простудой валялась.

– Не обижай меня, пожалуйста.

Он замолчал. Видимо, стало стыдно. Юра купил сразу три стакана чая и, пока я пила, сказал:

– Уж извини, но т-ты будто с-слепая. Не можешь сложить два плюс два. Д-дай угадаю – он не приехал? А т-ты ждала… Знаю, что ждала, даже в ш-школу не х-ходила. Марина упомянула, что ты болеешь, и я сразу понял. А он не п-приехал, д-да? А все только п-по одной п-причине: он не захотел. Не за-хо-тел, – повторил Юра еще раз по слогам. – Все п-просто. Вот я хочу и вожусь с тобой, п-поддерживаю, а он не хочет. Сложи уже все тебе из-звестные факты, в-выкинь из головы романтическую дурь про п-препятствия на пути истинной л-любви и сделай очев-видный вывод. Ты ему не нужна. Он п-просто развлекался. К-курортный романчик с д-девчонкой п-перед свадьбой… Даже не удивлюсь, если он п-получил все, что хотел.

– Знаю, что не любит. Слышала, как он родителям сказал, что не приедет, потому что я в него летом влюбилась и он не хочет бередить рану.

– П-прогресс!

– Но ты не прав, он не подлый. Он пожалел меня. Понял, что влюбилась в него такая уродина тощая с ребрами торчащими, носом недостаточно тонким, без талии и еще дура к тому же. Вот и пожалел…

– Да что же это т-такое! Не в т-тебе дело, п-понимаешь? Не в т-тебе! Он очень даже н-наслаждался игрой. Я ведь видел, Машка. Т-томные фразочки говорил, вздыхал п-постоянно. Как выдаст что-то типа: «Иногда мне к-кажется, что я единственный, кто все п-понимает о жизни, а все остальные слепы», так со смеху п-покатиться хочется. А на тебя действовало, да? Ты п-прониклась?

Я не захотела дальше говорить с ним. Встала и пошла домой. Он не догнал, хотя я не оборачивалась, может, сзади плелся.

Глаза на мокром месте. И, как назло, родители будто посвободнее стали, дома ужинают постоянно. Пришлось соврать, что ездила в художку и хочу спать.

27 ноября

Обрезала волосы до середины шеи.

Мама ахнула. Все остальные сказали, что мне идет. Как будто это имеет значение…

28 ноября

Сегодня все выяснилось. Мама позвонила в школу, чтобы восстановить пароль к электронному дневнику, и ей все рассказали про мои прогулы. Потом она бросилась звонить учительнице в художку и узнала, что я там почти два месяца не появлялась.

Мама позвала меня в столовую. Папа сидел, развалившись в кресле, пил чай и читал книгу. Я поймала себя на мысли, что к нему, похоже, возвращается его бодрость. Значит, проблем стало меньше.

Когда мама стала ругать меня за безответственность и безалаберность, папа удивленно оторвался от книги.

– Она уже вторую неделю в школу не ходит! Художку тоже игнорирует. Обе ее учительницы сказали, что долги она уже вряд ли успеет закрыть. Ты полюбуйся на нее! И сказать ведь нечего в свое оправдание! Где была? Я тебя спрашиваю!

Папа внимательно посмотрел на меня и будто впервые увидел за последние три месяца. Испуг мелькнул на его лице:

– Что происходит с тобой, Маша? – спросил он.

Мама, удивившись страху в папином голосе, тоже внимательно меня оглядела, нахмурилась, подошла ко мне, обняла за плечи и усадила на стул. Потом заварила мне чай.

Я просидела на том стуле час, опустив глаза в пол. Родители спрашивали, предполагали, молили рассказать о том, что происходит.

Я никогда не расскажу им.

Я устала…

22:00. Родители пришли в мою комнату. Мама присела на край кровати и положила руку поверх одеяла.

– Все-таки вот так учиться – это не дело, Маша, – сказала она.

Я зарылась поглубже в одеяло. Нельзя оставить меня одну? Вот взять и отстать!

– Если что-то случилось, то почему бы тебе не рассказать, – откашлявшись, добавил папа.

Я молчала. И тогда они решили, что все понимают, поэтому мама добавила:

– Да, первая любовь – это сильно. Особенно если безответная. Но надо же как-то держать себя в руках, не падать духом и не падать на дно жизни.

– Гробить из-за детских чувств аттестат и шанс получить достойное образование – это по меньшей мере непрактично, Маша, – поддержал папа. – Страдай, но не забывай о будущем.

Я громко захрапела, будто сплю.

Родители разозлились, сказали, что я могу как угодно портить свою жизнь, если меня это устраивает, и закрыли дверь.

29 ноября

Я пила чай, уставившись в одну точку, когда мне позвонила Таня.

– Маша, ты в порядке?

Я сразу поняла, что родители уже доложили и попросили повлиять.

– Да, со мной все хорошо.

Таня мне не поверила. Повисло молчание.

– Маша, у меня в институте была психология. Один семестр, – по голосу я поняла, что она улыбнулась, – но была! Я что-то понимаю в душе и хочу узнать, что чувствует твоя душа. Когда я приезжала, ты почти не улыбалась. Ты выглядишь так, будто само существование причиняет тебе боль. Родители тоже заметили. Скажи мне, Маша! Скажи! Что тебя беспокоит? Ты все еще из-за Саши переживаешь?

Алекс! Его зовут Алекс! А может… и Саша…

– Все со мной хорошо, – сказала я еще раз и даже добавила в голос улыбку. – Серьезно! Просто загруженные дни в школе. Я подустала, поэтому прогуливала. Собираюсь все нагнать.

Таня продолжала молчать. Наверное, понимала, что я вру.

30 ноября

08:00. Плохо спала. Всю ночь мне снилось что-то холодное в руке. Я не могла разжать кулак, только сильнее напрягала руку и чувствовала, как ладонь пытается отдалиться от этого чего-то острого и металлического, а оно, как на веревке, тянет ее к себе, тянет… Проснулась разбитая.

10:00. Услышала голоса на кухне. Подкралась. В открытых дверях вижу большой стол, родителей и Юру.

У него, как и всегда, какой-то трогательно-нелепый вид. Его стул находится прямо напротив дверного проема. Если бы он чуть повернул голову, то встретился бы со мной взглядом.

Это такое странное ощущение. Я стояла там. Мое сердце билось, я дышала. У меня было все, чтобы войти в комнату. Я имею в виду, физически я бы могла это сделать: руки, ноги при мне… Я могла пить кофе со сливками и есть бутерброды с сыром. Могла смотреть на Юру и слышать, как он спотыкается на глухих согласных. Нужно было просто войти в комнату. Я видела свой пустующий стул. Вот он – сделай шаг. Папа улыбнулся бы мне, а мама принялась бы накладывать океан еды в тарелку, делая вид, что вчерашнего разговора не было.

Но я сижу у своей двери, пишу эти строки и вспоминаю свой неприятный сон. Мне стало жаль родителей. Я сделаю их несчастными. От меня вообще толку никакого. Ни-ка-ко-го – как тиканье часов, в том же ритме можно сказать.

Почему-то вспомнился дедушкин любимых стих:

Выстрел, дым, сверкнуло пламя,

Ничего уже не жаль.

Я лежал к дверям ногами —

Элегантный, как рояль.

Мне сейчас не страшно. Я утомилась. Хватит уже.

Часть 6. Забытая варежка

15 декабря

Сегодня наконец получила свой дневник. Папа его передал Юре, а Юра привез сюда. Он торчит со мной здесь почти все время.

«Здесь» – это на нашей даче в Подмосковье. Люблю этот дом. Он небольшой, хотя двухэтажный, и полностью деревянный. Достался маме от прабабушки. Даже мезонин есть. Рядом небольшой участок. Я гуляю по нему целыми днями. Теперь землю уже не видно, одни сугробы, будто кто-то снизу подул на белое покрывало.

Юра приехал сегодня, внимательно посмотрел на меня и достал из кармана мою тетрадь. Я уже несколько дней умоляла привезти ее. Когда я протянула руку, он посмотрел недоверчиво.

– Я в порядке, – улыбнулась. – Я стабильна. Знаю, что увижу там.

Все-таки отдал. При нем я открыла дневник, взяла Сашин портрет и, даже не взглянув на рисунок, бросила в камин.

– Видишь? Глупо это все было. И вот это тоже, не стоило… – я кивнула на свои запястья, перемотанные бинтами.

Мы посидели у камина. Мама принесла нам какао, а потом Юра уехал. Первое время после выписки он не отходил от меня ни на шаг. Между нами было много серьезных разговоров. Странно, но после того случая он будто почти и не заикается. Только иногда еще проскальзывает. Я читала, что если человека сильно напугать, то он избавляется от заикания… Клин клином. Значит, он тогда напугался до чертиков.

Думаю, записывать или нет. Все же запишу, это важная часть моей жизни…

Я тогда, когда сделала то (буду называть это так, иначе еще не могу), не смогла просто ждать. Чем больше вытекала кровь, тем ярче в голове билась мысль: «Жить! Зачем я это?.. Жить! Хочу жить!» Когда помутнело в глазах, вдруг, будто ударной волной, накрыли все чувства мира разом. И страх. Большой, животный страх был главным. Едва переставляя ноги, я добралась до столовой, где сидели родители и Юра. Последнее, что помню, как побелело папино лицо, когда он увидел меня. И темнота… Очнулась в больнице. Из-за того, что я сама передумала и попыталась себе помочь в последний момент, папе удалось договориться, чтобы нигде не записывали о моей попытке, а основная часть реабилитации, если позволяло мое состояние, проходила дома. На родителей первое время я боялась смотреть, не поднимала глаз выше груди. Ждала того дня, когда они выскажут мне все, не стесняясь в выражениях, но они только часто обнимали меня, а по вечерам мама не читала книги по искусствоведению, а плакала.

На даче уже несколько дней я живу с Лилей и мамой. Она взяла отпуск за свой счет, но парочку книг по искусству все же привезла, хотя почти их не читает – не отходит от меня. Папа звонит каждый день, спрашивает, как я себя чувствую, и извиняется, что мы не сможем увидеться раньше выходных – он занят в институте. Таня от папы не отстает – утром и вечером мы общаемся по телефону, а в течение дня она написывает сообщения и очень волнуется, если я не отвечаю сразу.

В школе меня пока перевели на домашнее обучение, а про художку родители, к счастью, и думать забыли.

Целыми днями я дышу свежим воздухом, много гуляю в лесу и по участку. Раз в неделю ко мне приходит психиатр, мы долго говорим, потом он хвалит меня за мой оптимизм, прогресс в лечении и уходит.

Саша. Саша. Саша. Саша.

Пишу намеренно его имя, чтобы доказать: все в прошлом. У меня создалось впечатление, что жизнь состоит из высот. И пока не поднимешься над какой-то проблемой, пока не встанешь повыше, то она, проблема, кажется огромной, даже больше тебя. А потом вдруг решительно встаешь на табуретку, оглядываешь уровень, на котором был раньше, и думаешь: «Это все почти незначительно!» Вот я будто встала на стол и еще табуретку на него поставила, на которую и взобралась. Высоко от пола! И все, о чем мне твердили дедушка, Юра и Таня, стало до смешного маленьким, понятным и очевидным – бери в руки да крути и рассматривай. Захотелось обнять себя.

Кстати, дедушке и бабушке родители решили ничего не рассказывать. Я с ними согласна. Ни к чему это. Меньше всего хочу, чтобы дедушка винил себя хоть в чем-то.

17 декабря

Огромными хлопьями падал снег. У нас в гостиной на даче большое окно. Мы с мамой встали около него, смотрели. Казалось, что всего минут десять простояли, а нет – около часа. Деревья торжественно тянули ветки к снежинкам и надевали их на себя, как теплые варежки.

Потом в дверь постучали. Юра пришел. Я схватила дубленку и сразу потащила его за дверь.

– Ты чего? – удивился он.

– Ангелов снежных давай делать!

Я думала, он откажется. А он постоял в нерешительности какое-то мгновение, перепрыгнул с ноги на ногу, потом пожал плечами, будто вел сам с собой диалог, и осторожно опустился в сугроб рядом со мной. Я плавно повозила руками и ногами по снегу. Остановилась. Потом еще повозила. Чувствовала, как рядом шевелится Юра.

Выдала:

– Мы с тобой, как дураки какие-то.

Рядом послышался вздох.

– У меня спина замерзла, – сказала я. – Какое небо мрачное, хоть и снег. Вот бы солнце…

Я села в сугробе, а Юра вдруг с особой силой стал шевелить руками и ногами.

Удивилась:

– Ты чего?

– Да круто все на самом деле. Ты почувствуй только… У меня ЕГЭ на носу, я ни фига не готовлюсь, и то гармонию только что обрел. Так что давай, осознай счастье.

– Чего это ты гармонию обрел?

– Потому что круто все, Маша! Смотри, над нами небо, и оно не падает. Каким-то чудом весь мир продолжает работать на честном слове. И ни разу слово свое это честное мир не нарушил, прошу заметить. На порядочности, получается, строится жизнь. И я как-то… очень рад это понять. Приятно стало. Рисуй давай ангела, украшай землю.

Я улыбнулась – до того мне понравились Юрины слова.

Вечером, когда Юра уже ушел на электричку, выглянула во двор. Снег к этому времени почти засыпал наши глубокие – а мы старались от души – отпечатки в сугробе, но как-то все равно очень хорошо на душе стало. И Юра славный. Мой славный Юра…

19 декабря

Я стала очень придирчива к еде. Мама сегодня немного возмутилась:

– Что ты там высматриваешь в тарелке? Пюре морем не станет. Ешь.

Я, конечно, послушалась и зачерпнула ложку, но тщательно пережевала то, что ела. Не смогу вспомнить день, когда у меня это появилось: вдруг – вот прямо совсем вдруг! – стала бояться увидеть под слоем вкусной еды волос или еще что более неприятное.

И я пытаюсь говорить себе, что это ерунда, что еду готовит мама и что прошлым летом я даже ела в придорожном кафе с папой, когда мы ехали к бабушке и дедушке, и ничего – выжила!.. А страх все равно не уходит. В выходные папа привез целую коробку пирожных, типа «Анны Павловой», так я с каждой соскребала крем и рассматривала, чтобы под ним ничего не было.

Психиатру я об этом не говорила, потому что глупость, а вот Юре не соврала, когда он спросил, почему я так серьезно настроена прошерстить торт, украшенный сверху взбитыми сливками.

– Ну съешь ты что-нибудь противное, пусть даже таракана. И что? Прикол не в том, чтобы разглядеть гадость, хотя это, конечно, было бы хорошо, а в том, чтобы ее переварить и не травануться. Да даже травануться… Тоже ничего страшного, организм в любом случае оклемается.

Я решила признаться:

– Юр?

– А?

– Я ведь знаю, откуда у меня этот страх.

– Я понял. Это не отменяет всего того, что я сказал. И, Маша…

– А?

– Расскажи родителям. Я не знаю всего, но расскажи то, что готова им рассказать. Нельзя, чтобы все просто так для него…

Я кивнула, а сама еще не знаю. Может, забыть? Просто как страшный сон.

22 декабря

19:00. Провожала Юру на электричку. Когда поезд подъехал к перрону и двери открылись, Юра обернулся ко мне, чтобы попрощаться, а я привстала на цыпочки и поцеловала его в холодную щеку. Оправа его очков чуть-чуть вдавилась в мою скулу. Я раньше так никогда не делала, обычно мы кивали друг другу – и он прыгал в электричку, поэтому сейчас оба самым натуральным образом зависли.

– Если что, электричка только две минуты стоит, – сказала я просто, чтобы не молчать.

Юра выглядел очень уж серьезным, будто четырехзначные числа складывал в уме.

– Ты знаешь, – сказал он со вздохом, – а я ведь больше не с Мариной.

– Да, девочки обсуждали в беседе.

– Ты что-то об этом думаешь?

– Нет, почему я должна?..

– Не знаю, просто… Может, я того – сдвинулся просто. Мне просто казалось иногда… Ладно, забудь, знаешь, как сложно к экзаменам по пяти предметам готовиться? Тяжела и неказиста жизнь современного лицеиста… Я уехал.

Прыгнул в электричку и оставил меня наедине с трепетными вопросами.

23 декабря

Юрочка приезжал. Весь вечер мы держались друг от друга подальше: если я сижу на диване, так он обязательно около подоконника стоит, а если мне нужно пройти мимо подоконника, чтобы зайти на кухню, то он торопливо перебирается на диван. Разговор тоже не клеился, и очень хотелось смеяться с высокими нотами.

Все-таки, видимо, не договорили мы что-то важное друг другу вчера. А как договорить, если оба смущены?

24 декабря

Я днем прилегла поспать, очень захотелось, а когда проснулась и неспешно, тихо спустилась вниз, услышала разговор Юры и мамы на кухне. Мама подливала Юре чай, а он уплетал торт.

– Ешь-ешь, – приговаривала мама, – каждый день мотаешься туда-сюда на электричке, силы нужны.

– Да ладно, несложно…

– И все-таки, Юра, я… да и не только я, мой муж тоже… мы оба хотели поблагодарить тебя за то, что ты остаешься Машиным другом. Это были очень сложные полгода, ты вообще единственный за пределами нашей семьи, кто знает о случившемся…

– Мне нравится ваша семья, и я хочу, чтобы у Маши все было хорошо.

– Ты меня извини, если я задам очень личный вопрос, но мне все-таки нужно знать, потому что один раз уже из-за несчастной любви Маша…

– Спрашивайте, ничего страшного.

– Вы с Машей ведь дружите, да? Или вы симпатизируете друг другу? Я ни в коем случае не хочу как-то жестоко рушить тайну нежных чувств, но ведь сам понимаешь… – мама совсем сбилась, – просто понимать, чтобы не так беспокоиться…

– Мы дружим и… Можно честно? Я боюсь Машиной симпатии. Вы ведь знаете, она очень романтичная девочка. А я в романтичности жить не хочу, это очень обязывает. Вы ведь знаете о ее большом чувстве к этому Саше?

– Знаю, да. Саша, очень благородный мальчик, рассказывал мужу, что Маша в него влюблена, но мы не придали значения… В конце концов, в шестнадцать лет с кем не бывает, а потом это все случилось. Мы же не знали, что так ей тяжело… Ходит себе, молчит, обычный ребенок.

Юра поморщился, услышав мамины слова, за что я была ему благодарна.

– П-по-моему, при всем уважением к вам, – начал он осторожно, видимо, разволновался, раз заикание снова появилось, – так с-снисходительно к этому относиться нельзя. Саша делал многое н-нарочно, чтобы очаровать Машу. Я всего не знаю, но все-таки кое-что видел…

– Ты, Юра, говоришь страшную вещь! Взрослый мужчина, который влюбляет в себя девчонку. Зачем это Саше? Он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Он друг семьи. Извини, не понимаю и не верю.

– Дело ваше. Зачем – понятия не имею. Надо встать на его место, а я не могу. Я его ненавижу. А вот Маша влюбилась. И самое ужасное, что при всей надуманности романтизма образа этого Саши, при всей его неестественности, Машино чувство было большим и искренним. Меня этот парадокс в ней восхищает. Влюбиться в иллюзию по-настоящему… Я сначала к Маше и этой ее влюбленности снисходительно тоже относился, как вы, а потом… потом понял… Не знаю… Как она поступила, так делать нельзя, конечно, но чего вы ожидали от романтических рельсов, по которым она ехала? Поступок тоже, знаете, в духе всех этих героинь вот таких картин, романов…

– Очень страшные вещи говоришь, Юра! Она чуть не умерла, а ты про рельсы, про картины… Господи, как вспомню тот день!.. – мама закрыла лицо руками.

– Вы меня извините, пожалуйста. Я просто много думал обо всем. И мне показалось, что надо сказать. Извините. И вот после того, что я сказал, вы сами понимаете, что страшно видеть ее симпатию. А если я у нее в голове тоже как образ какой-то… Я не хочу играть роль. Я Машу четко вижу и хочу, чтобы меня четко видели.

– Очень здраво, – мама кивнула. Она выглядела уставшей и уязвимой. Кажется, вот так ткнешь в нее пальцем, и место тыка уйдет внутрь, будто мама очень мягкая и полая изнутри.

– И вы… – он замялся. – Вы еще у Маши все-таки спросите про этого вашего, который благоприятное впечатление произвел…

Я нарочито громко потопала ногами на лестнице, даже кашлянула и вошла в кухню. Мама налила мне чай, отрезала кусок торта и оставила нас с Юрой, окинув меня внимательным взглядом.

– Выспалась, соня-засоня? – улыбнулся он.

Мы недолго почаевничали, потом Юра засобирался домой. Он настойчиво отнекивался от того, чтобы я его провожала, но меня было не остановить.

Шли под хлопьями снега, которые были такими большими, что походили на березовые листы и так же медленно, как упавшие листья, опускались на землю. Мы молчали. Даже глупо, я выбралась с ним, чтобы сказать правду обо всем, и вот так бездарно не нахожу никаких слов…

Вдруг послышался шум электрички. Стало страшно, будто сейчас он уедет и я его больше никогда не увижу. В голове заметались мысли.

– Юр!

– А?

– Я ваш с мамой разговор слышала.

Он молчал и настороженно смотрел на меня.

– Я, знаешь, что хотела сказать? Когда мы познакомились, ты мне сначала не понравился, а потом я считала тебя скучным, как лужа. Представляешь, так и говорила! – Юра недовольно кашлянул. Грохот электрички усиливался и приближался, поэтому я, забыв обо всем, отбарабанила следующее: – Зато потом я разглядела очень важное: ты добрый и порядочный, Юр. Ты – как Земля, которая вертится и не предает нас, землян. Я это в тебе ценю, Юр. И если это твой образ, то тогда я не знаю, тогда грустно жить. А если не образ, значит, я вижу тебя четко, вот!

Он молчал. Я робко подошла к нему поближе и коснулась руки: тронула мизинцем его ладонь. Его пальцы тоже дернулись, но осторожно, как ресницы.

«Тебе тоже надо сделать шаг, я одна не могу», – думала я и смотрела на него.

С оглушающим грохотом около нас остановилась электричка. Несколько бабушек с большими сумками вышли.

Юра убрал руки в карманы, покрутил головой, будто решая, что делать, а потом все-таки запрыгнул в электричку. До того как двери закрылись, я успела запустить в него небольшой ком снега. Попала в спину. Он удивленно обернулся. Я показала ему язык, он улыбнулся.

Электричка уехала.

25 декабря

Папа привез огромную живую елку. Новый год мы будем встречать здесь, на даче. Таня и бабушка с дедушкой скоро прилетят.

И еще радость: папа сегодня сказал, что проверки прекратились. Теперь он в безопасности. Как хорошо!

20:00. Юра не приехал.

27 декабря

Таня, бабушка и дедушка вчера прилетели!

Сегодня украшали елку всей семьей. Интересное чувство. Раньше родители непременно проводили предновогодние дни на работе, с коллегами: корпоративы там всякие, встречи со студентами, сессии. И елку мы с сестрами всегда украшали в одиночестве. Родители могли даже до самого тридцать первого не замечать, что дома появилось что-то зеленое и колючее. А сейчас вот чудеса… Папа с мамой даже перессорились из-за украшений:

– Нет, не нужно сюда этот шарик! Он испортит картину! – возмущалась мама и пыталась отобрать у папы игрушку.

Папа левой рукой держал маму на расстоянии, а правой упрямо надевал шарик на ветку, приговаривая при этом:

– Я могу даже свой носок повесить, и это не испортит картину…

В конце концов мама смирилась, но уверена, что ночью она все переделает. Мы с сестрами смотрели на них и хихикали.

Огорчало только волнение, что кто-то: папа с мамой или Таня – проговорятся случайно при бабушке и дедушке о произошедшем. Очень не хочется, чтобы они знали и волновались.

Вечером все разошлись по комнатам, а мы с Таней пили какао около елки.

– Что-то Юра за эти два дня ни разу не приехал. Он что, на Марс улетел? – спросила Таня.

– Почему на Марс?

– Мама сказал, что он к тебе как на дежурство ходил, ни разу не пропустил. Вот я и удивилась, что его нет. Не могу представить, что еще, кроме космического расстояния, могло помешать ему приехать к тебе.

Я и сама расстроена, поэтому промолчала.

– Неужели ты мне так не доверяла? – вдруг с тоской в глазах сказала Таня, посмотрев на мои запястья. Я тут же натянула на руки рукава свитера.

– Дело не в этом. Я не смогу объяснить. Для меня это в прошлом, от которого и ключа-то нет.

– Мне страшно отвечать на мамины звонки теперь. Все кажется, что она скажет, что тебя больше нет…

– Это правда в прошлом.

Таня кивнула и отпила из кружки.

– Я очень рада, что я старшая из нас троих. И больше всего мне жаль Лильку, но я ей и завидую.

– Почему?

– Потому что я умру от старости раньше вас с ней. А она, к сожалению, останется без нас с тобой с наибольшей вероятностью.

– Боже, что за мысли… А почему завидуешь?

– Потому что у нее этой раны не осталось. Мы все: мама, папа, я, ты… даже Юра, будем помнить и бояться. А Лилька не понимает ничего. Она душевно здорова. Ты не подумай, что это упрек! Я тебя люблю безумно и виню себя за то, что не была достаточно хорошей сестрой, ты даже не смогла поговорить со мной…

– Таня, нет… Не вини себя! Я тогда ни с кем бы не стала говорить, просто потому, что… романтические рельсы…

– Что?

– Юра так выразился обо всей этой ситуации.

– Юра? Как-то цинично для него.

– Цинично? Ты считаешь? Просто он в чем-то прав, я вот сейчас вспоминаю. Тому, что случилось со мной, это описание подходит. В больнице я лежала с девочкой, Асей, с ней творилось совсем другое… страшное! Она третий раз уже в этой больнице лежала. Надеюсь, больше не попадет, потому что не попробует снова. Но вот она правда… У нее жизнь тяжелая, у нее мать замуж второй раз за настоящее чудовище вышла, он, знаешь, он…

– Я поняла. Если тяжело, можешь не договаривать.

– Хорошо. И вот у нее совсем не романтические рельсы. У всех разные ситуации. И пусть кажется, что какие-то менее тяжелые, другие – более. Но вот на деле… У всех ведь разная душевная выносливость. Тяжело-нетяжело… Так сравнивать все-таки нельзя. Все равно что ребенку дать тяжелый пакет с продуктами, а взрослому шкаф в руки. У кого тяжелее? Конечно, у взрослого, ведь шкаф! Но надо принять во внимание еще и то, что ребенок слабее и ему пакет этот несчастный тоже тяжело держать. Я зареклась говорить, что у кого-то более уважительная причина, а у кого-то менее. Мне было тяжело, я иначе не могла. Но самое страшное признать, что я действовала не совсем свободно. Я думала тогда, ну а как иначе, ведь во всей культуре: в истории, в книгах, на картинах, – поступали многие так… И я тоже так поступила. А потом стало страшно, и меня будто водой холодной окатили. Очень не хотелось умирать. Я только тебе об этом говорю (больше ни с кем не делилась), чтобы показать, какая ты хорошая сестра и как я тебе доверяю.

Мы долго еще говорили, обнимались, потом разошлись по спальням.

28 декабря

Я написала Юре: «Ты жив вообще?»

Он ответил: «Да».

Я: «Сегодня набралась смелости рассказать родителям о Саше».

Он сразу же: «Они??????»

Я: «Были в ужасе. Папа потом пил».

Он: «Как ты?»

Я: «Хорошо, что рассказала. Папа сказал, что не оставит это просто так. Даже звонил Дмитрию Сергеевичу, потому что номер Саши был недоступен».

Он: «А потом?»

Я: «Не знаю. Наверное, родители с Дмитрием Сергеевичем перестанут общаться. Я попросила их просто жить дальше. Не хочу больше возвращаться к этому болоту».

Он: «Рассказать – это очень смело».

23:00. Приходила мама. Долго меня обнимала.

30 декабря

Мама с Лилей писали сегодня письмо Деду Морозу. Мне тоже в шутку захотелось.

«Дорогой Дед Мороз, я знаю, что не ты кладешь подарки под елку, но ведь то, что ты не летаешь по домам с мешком сюрпризов, еще не доказывает, что тебя нет, верно?

Начну с самого главного, пожалуйста, пошли много здоровья моим бабушке и дедушке.

А папе и маме понимание, что время идет. И работа будет у них всегда, а вот мы с сестрами повзрослеем и не захотим украшать елку вместе с ними. Потеря и для нас, и для них.

И не думай, я не буду просить у тебя Юриной любви. Не хватало еще, чтобы ее, любовь, тащили, как упирающуюся козу, на веревочке.

А еще, пожалуйста, помоги Асе, пусть она увидит счастье в жизни.

А тебе, Дед Мороз, желаю счастливого Нового года».

Эпилог

Тридцать первого декабря Маша открыла глаза, лениво отбросила одеяло, повертелась на кровати и неспешно встала. Внизу, на кухне, что-то шумело. Наверное, бабушка готовит… Маша еще раз потянулась у окна, глядя на заснеженные елки, а потом с довольным вздохом легко бросила руки вниз.

Внимательно оглядела себя в зеркале: лицо, припухшее после сна, губы сухие, надо попить. Груди нет, но, наверное, уже и не предвидится… Маша посмотрела на себя, прикрыв сначала один глаз, потом другой. Да вроде и так хорошенькая, ладненькая, как говорит бабушка! Надо учиться не переживать, а принимать.

Одевшись, Маша задумчиво посмотрела на потрепанную толстую тетрадь, которая лежала на тумбочке около кровати. Обычно она всегда рвалась что-то записать туда. Да вот хотя бы свой вывод относительно внешности – «Ладненькая!» А сейчас не хотелось. Тетрадь вдруг представилась Маше клеткой, в которой сидит жестокий монстр. Только откроешь – он набросится и растерзает. «Надо бы дневничок убрать уже куда-нибудь и начать новый», – решила Маша и спустилась на кухню. Румяная бабушка повторяла Тане, что нужно докупить в магазине:

– Так, яйца, кукуруза, шоколад мне для крема на торт, изюм туда же… Я прошу тебя, ничего не забудь!

Таня устало кивала. Видимо, не первый раз топает в магазин. Тут же рядом сидела в пижаме сонная мама – она раньше двенадцати в выходные редко поднималась и сейчас всеми силами старалась увильнуть от хлопот по кухне.

Повсюду стояли вазочки для салатов, а в духовке уже что-то запекалось.

– О, Маша, – бодро сказала бабушка, – долго спишь! Завтрак с мамой наколдуйте себе сами, а потом быстренько помогать! – И она с энтузиазмом принялась нарезать вареную картошку.

Маша с мамой налили себе горячего чая, взяли по куску торта из холодильника и устроились у камина за елкой. За окном было мрачно, поэтому уже с утра по всей комнате расположились небольшие острова света от торшеров и настольных ламп.

– Где папа и дедушка? – спросила Маша, делая глоток сладкого травяного чая.

– На улице с Лилькой снеговика лепят.

– Папа и снеговик? Да снег зимой растаять должен.

– Я думаю, мы все за эти полгода многое пересмотрели, – сказала мама как бы невзначай, но все-таки серьезно.

– Ты злишься на меня? – спросила Маша, набравшись смелости.

– За что?

– Не знаю, за что-нибудь из произошедшего.

– Нет, Маша. Ты мой ребенок, я тебе просто желаю счастья и здоровья.

– И не злишься даже за то, что из-за меня пришлось отказаться от работы почти на месяц?

– Даже от работы? – переспросила мама. – Да что ты, боже мой! Работа вообще ничто! Какая-то пылинка там, внизу. Да еще пятьсот этих сессий и лекций у меня будет. А вот второй тебя у нас уже никогда не будет. К тому же ясно, что сейчас я нужна тебе больше, чем мне нужна самореализация. Так что амбиции чуть-чуть подождут. Приоритеты – вот секрет гармонии.

– А вы купите мне щенка?

Мама хотела резко отказать: Маша увидела это по ее лицу, – но потом сдержалась, задумалась и сказала немного погодя:

– Если ты правда так хочешь, давай обсудим. После праздника сядем вместе с папой и серьезно поговорим. Хорошо?

Маша кивнула.

Допили чай, и как раз открылась входная дверь. Лилька в мокрых валенках уселась чуть поодаль и стала стягивать с себя варежки и шапку, на которых налип снег. Папа завез дедушку на коляске в дом и быстро сбросил с себя куртку. Все запыхавшиеся, румяные.

– Боже ты мой, – воскликнула мама, оглядев Лилю, – сейчас снег по дому растащит! Будем потом по лужам ходить.

Маша принялась помогать маме раздевать сестру, а потом повела ребенка мыть руки. Лиля забавно перепрыгивала с одной ноги на другую, подставляя руки под теплую воду. Когда Маша протянула ей полотенце, Лиля попросила ее нагнуться.

– Ну чего тебе? – спросила Маша.

– Как думаешь, что мне принесет Дед Мороз? – шмыгая носом с мороза зашептала сестра. – Хоть бы ту куколку… Или лучше пони? Маша, – вдруг таинственно сказала Лиля, – а Дед Мороз ведь есть?

– А кто, по-твоему, желания исполняет?

Лиля призадумалась – так и зависла с полотенцем в руках. Снова шмыгнула носом:

– Я тоже думаю, что есть. А Вовка говорит, что нет, что это родители подарки под елку кладут. Я его ударила, и меня отругали. Ты не скажешь маме?

Маша улыбнулась, поцеловала сестру в пухлую, прохладную с мороза щеку и сказала:

– Вовка просто очень несчастный мальчик, поэтому в его мире Деда Мороза нет. А мы с тобой и еще Таня счастливые, поэтому в нашем мире он есть.

Вечером Маша волновалась. Она услышала, как дедушка упомянул, что пригласил Волковых заехать после курантов. И Юрка-Юрочка, наверное, будет с родителями, бабушкой и дедушкой. Затаился! Не приезжал! Только один раз написал: «У тебя все нормально?» – и, получив положительный ответ, снова исчез. Маша тогда ужасно расстроилась. Вспомнились слова Тани, что все будут всегда помнить о случившемся. А если Юра не сможет перешагнуть и любить ее уже настоящей, не той прошлой Машей, а вот такой, какая она сейчас? Будет всегда осторожничать, бояться…

Маша покрутила головой и стала выбирать платье. Она вдруг смело и отважно решила для себя, что даже если любовь с Юрой затопчется страхами и прошлым, то ничего губительного не случится. Значит, будет другое большое чувство с другим человеком. Маша многое передумала, пока лежала в больнице, и решила для себя, что глупо думать о своей судьбе в единственном числе. Судеб много, они переплетаются, как нитки в наборе для вышивания. Если не получается использовать одну тоненькую ниточку, не надо выбрасывать все начатое, берешь другую и вышиваешь себе дальше красивый узор. Хотя хотелось бы, конечно, чтобы Юра… Юра… Маша тяжело вздохнула.

Вылетела пробка шампанского, и бурлящий пенящийся напиток вылился на салаты. Взрослые засмеялись, а Лиля прижалась к Тане, боясь, что папа захочет открыть еще одну бутылку: «Так громко, так громко», – пищала она и все поглядывала на елку, где уже лежали подарки, завернутые в праздничную бумагу.

Маша отпила немного шампанского из своего бокала, и тут же пришло сообщение на телефон: «С Новым годом». Маша не успела прижать ладонь к ускорившемуся сердцу, как телефон снова завибрировал: «Мы к вам сейчас приедем. Не ложись спать».

Уснешь тут!

Накинув на плечи белую шубку, Маша вылетела из дома, чтобы подождать гостей у ворот.

– Шапку, Маша, надень! – успела только крикнуть бабушка.

Маша нехотя прихватила шарф, замотала его на голове. Ночью стало совсем морозно. Снег, чуть подтаявший днем, заледенел. То и дело поскальзываясь, Маша пританцовывала и вглядывалась в темноту. Ну почему же не едут? Разве так долго от города до дачи? Так, километров тридцать… На машине, кажется, можно за полчаса доехать ну плюс минут сорок на пробки. А сколько прошло времени с тех пор, как он прислал сообщение? Десять минут? Всего десять?! Как медленно идет время! Как блаженно и мучительно медленно.

Маша с тоской посмотрела на теплый дом. Пальцы на ногах совсем закоченели. В свете фонарей на участке блестел снег.

А сейчас уже сколько прошло? Пять минут… Кошмар какой! Время – как жвачка. Может, в доме все-таки подождать? Нет, там все-все, неловко будет уйти, а поговорить нужно обязательно наедине.

Не выдержав холода, Маша все-таки забежала в прихожую и сунула ноги под обогреватель, но в окно внимательно поглядывала.

– Юру ждешь, да? – Таня подошла к Маше и поднесла к ее рту ложку с салатом.

Маша с удовольствием прожевала оливье и довольно кивнула.

– А что у вас с ним все-таки? Любовь?

– Надеюсь, будущая любовь.

– Это хорошо.

– Долго! – пожаловалась Маша.

– А что ты хотела? Любовь ход времени замедляет.

По стене мазнул веер фар.

– Ой, приехали! – засуетилась Маша. – Я побежала!

– Не волнуйся ты так! – со смехом крикнула Таня. – Волноваться надо, когда ничего непонятно. А у вас все очевидно – любовь.

В калитку уже входила Юрина семья. Маша прилежно поздоровалась с ними, искренне улыбнулась его бабушке и дедушке, которых знала дольше, чем родителей, отступила с тропинки, чтобы дать гостям пройти и, поскальзываясь, подошла к Юре. Они сразу схватили друг друга за предплечья, чтобы устоять.

– Привет…

– Привет.

Маша не смогла сдержать улыбку. Робость куда-то делась, будто улетела вместе с паром из рта вверх, в темное звездное и морозное небо. Она счастливо подпрыгнула, забыв про покрытую льдом поверхность, а Юра, растерявшись, не устоял, и они упали в сугроб рядом. Залились смехом.

– Вы там потише смейтесь, – крикнула Таня из окна. – Даже в доме разговор перекрываете.

Примолкли.

– Холодно лежать, – сказала Маша.

Он поднялся, потом протянул ей руку и вытащил из сугроба. Катясь, будто на лыжах, они добрались до входной двери. В прихожей под смех гостей, доносившийся из гостиной, стали раздеваться, отряхивать куртки от снега. Свои варежки Маша положила на обогреватель.

Вдруг одна из них, тяжелая, мокрая, набухшая от снега, соскользнула и упала. Юра наклонился, поднял и положил обратно на обогреватель. Соскользнула! Юра снова наклонился, поднял и положил на обогреватель. Соскользнула! Юра вздохнул и проделал все те же действия в третий раз. Ни в какую! Едва сдерживая смех, Маша не дала Юре наклониться еще раз, потянула его за руку, разворачивая к себе. Позабыв про мокрую тяжелую варежку, они крепко обнялись, внимательно вгляделись друг в друга и пошли к гостям.

Content

Зина Кузнецова
175 дней на счастье

Жар-птица

Причины, следствия и чудесные случайности

Бонус. Романтическое воспитание

Часть 1. Лето

Часть 2. Уехали…

Часть 3. Ромашки

Часть 4. Ромашковые извинения

Часть 5. Лужа

Часть 6. Забытая варежка

Эпилог