Марина Крамер

Игра в кубики

© Крамер М., 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Города Хмелевск не существует. События, о которых говорится в романе, произошли в одном из регионов России много лет назад и в наше время. Автор не ставит себе цели с документальной точностью отражать их, потому возможны допущения.

Город Хмелевск, девяностые годы прошлого века

– А не попить ли нам пивка по случаю жаркого дня?

Трое молодых людей сидели в самом углу залитого ярким солнцем двора старенькой двухэтажной «сталинки» с облупившимися балконами и отвалившейся кое-где лепниной. Недалеко от них пожилая женщина в ситцевом халате и белом платке выбивала потертый ковер, в песочнице возились несколько шестилеток – строили крепость и бороздили дороги к ней при помощи пластмассового грузовичка без передних колес. Из первого подъезда вышла, помахивая нотной папкой, худенькая девчушка лет четырнадцати с тугими каштановыми косичками.

– Эй, Светка! – крикнул тот из парней, что предложил попить пива. – Ты на урок, что ли?

Девчонка, чуть притормозив, кивнула.

– Скажи ей, пусть после урока не болтается, там сегодня репинские с котельниковскими стрелку забили, – негромко процедил его приятель – высокий, худой блондин в аккуратных светлых брюках и отглаженной белой рубашке с короткими рукавами.

Парень недоверчиво глянул на него, но крикнул:

– Светка! Домой по Новинкам не возвращайся, поняла?

– Поняла! – девчонка мотнула косичками, показала брату язык и скрылась за углом.

– Совсем маманя твоя спятила, – заметил невысокий, коренастый, в спортивных штанах с красными лампасами и черной футболке. – Лето на дворе, а она девку за роялем держит.

– Это не мамка, а я. Пусть занимается, – отрезал любитель пива. – Она в консерваторию поступать будет, в Москву поедет, у нее талант. Нечего по улицам шляться, пусть играет лучше. Слышь, Глеб… а ты откуда про стрелку узнал?

– Оттуда, – сплюнул под ноги Глеб и многозначительно умолк.

– Ты, Глебася, куда так вырядился, скажи лучше? – не унимался Павел. – Для пивнушки шибко кудряво.

– А я с вами не пойду.

– Чего вдруг? – удивился коренастый. – С вечера ведь договаривались.

– Встреча у меня.

– И с кем? – не отставал он, не переставая жать левой рукой резиновый эспандер для кисти.

– Тебе, Ваньша, знать не надо пока, – отрезал Глеб. – Вернусь – все расскажу.

– Опять к Репе, небось, пойдешь, в «Лагуну»? Так ему вроде не до тебя сегодня, – спросил Павел, вынимая из кармана довольно внушительную пачку купюр и начиная их пересчитывать.

– Бабки убери, слышь, – негромко велел Глеб, оглядываясь по сторонам. – Сдурел? А увидит кто?

– И чего? Пусть видят!

– Ты довыделываешься, Паша, сдаст кто-нибудь участковому – повертишься тогда. И это… никакого пива сегодня, поняли? Вечером можете понадобиться. Все, я поехал, – Глеб надел черные очки и, побалтывая на пальце ключами от машины, ленивой походкой направился к выезду из двора, где была припаркована «девятка» изумрудно-зеленого цвета.

Павел и Иван проводили его взглядами, и, когда машина вылетела со двора на высокой скорости, Павел процедил:

– Тебе не кажется, что кто-то стал сильно заноситься?

– Да по фигу… – вяло откликнулся Иван, не переставая работать кулаком. – Ну, нравится Глебасе корчить из себя делового – кто мешает?

– Да он себя мнит правой рукой Репы, ты не видишь, что ли?

– А Репа-то в курсе? – хохотнул Иван. – Брось, Пашка, ты в последнее время просто как пес цепной стал – того и гляди в горло вцепишься.

– Не тебе же…

– Ну, а Глеб тебе где дорогу перешел?

Павел не стал пускаться в долгие объяснения, да это было и не нужно – все трое дружили с первого класса, и если флегматичному Ивану никогда не было интересно бороться за главенство в их маленьком клане, то между Глебом и Павлом всегда возникали конфликты, порой заканчивавшиеся жесточайшим мордобоем, что, однако, не мешало обоим на следующий день обняться как ни в чем не бывало и вместе бежать в школу или на занятия боксом. А там, в зале и на ринге, уже не было равных Ивану, так что с этим спорить ни Павел, ни Глеб не рисковали.

Ваньке прочили большое будущее в спорте, да так бы и было, наверное, не случись развал страны и резкое обнищание всех и вся. На поездки нужны были деньги, а мать Ивана еле сводила концы с концами, работая на местном ликеро-водочном заводе, где все чаще зарплату стали выдавать продукцией. Ванька забросил тренировки, торговал принесенной матерью водкой на вокзале, рискуя быть пойманным милицией, и ни о каком великом спортивном будущем уже не мечтал. Павел заканчивал железнодорожный техникум, а Глеб, единственный из их троицы, ухитрился поступить в местный филиал строительного института. Но появлялся там крайне редко, предпочитая отираться на рынке в компании ребят из так называемой бригады Репы. Эти крепкие парни в кожаных куртках, все сплошь бывшие спортсмены, поддерживали там порядок, не давая конкурирующей бригаде, возглавляемой бывшим «афганцем» Котельниковым, обирать местных торговцев и «челноков». Постепенно к репинским примкнули и Иван с Павлом, а Глеб к тому времени уже сумел завоевать доверие самого Репы – неоднократно судимого Валентина Репина. Павел и Иван были «пехотой», людьми, которые выполняют всю грязную работу, а Глеб же сидел в ресторане «Лагуна» за одним столом с Репой и помогал тому «решать вопросы». Конечно, самолюбивого Павла такой расклад не вполне устраивал, и он не раз намекал Ивану, что друг детства непростительно зарывается. Но спокойный, уравновешенный Иван только отмахивался – ему дела не было до того, кто и какое место занимает в иерархии их бригады, лишь бы деньги платили.

– Меньше знаешь – крепче спишь, – говорил он неугомонному Павлу. – Мы кто? Пехота, пушечное мясо – с нас и спрос маленький. А вот Глеб, если их прихватят…

– Да кто их прихватит? Вся милиция куплена, начальник за второй зарплатой к Репе ездит по пятницам! А мы, и тут ты прав, друг Ваньша, пушечное мясо, и денег нам дают куда меньше, чем тот же Глеб имеет. А чем он лучше нас с тобой? Ну, скажи? – напирал Павел, раздираемый так явно ощущавшейся несправедливостью жизни.

– А у Глеба, Павлик, мозги, – спокойно отзывался Иван. – Мы с тобой только кулаками махать и умеем, согласись? А Глеб…

– Да что – «Глеб, Глеб»! Заладил, как попугай! Я, может, не хуже Глеба могу схему придумать!

– Ну, рискни.

– А вот и рискну!

И Павел однажды рискнул.

С самого детства он интересовался техникой, умел разобрать, починить и собрать любой бытовой прибор, и теперь эти умения пригодились. Свое первое взрывное устройство Павел опробовал на пустыре и был вполне удовлетворен тем, что вышло. Самым трудным оказалось упросить Глеба свести его с Репой.

Приятель неохотно согласился, всю дорогу ревниво поглядывал на странный пакет, который Павел нес под курткой:

– Что там?

– Сто грамм! – в рифму отшучивался Павел, хотя, по сути, и не шутил вовсе, а говорил чистую правду – в пакете лежало взрывное устройство, эквивалентное по мощности как раз ста граммам тротила.

В «Лагуне» было прохладно, пахло едой, звучала громкая живая музыка – на небольшой сцене играл на клавишных худой патлатый парень в кожаной жилетке, надетой прямо на голое тело, а перед ним извивались с микрофонами две девчонки, исполнявшие в собственной манере модную песенку, звучавшую, кажется, из каждого окна.

Репа и его приближенные сидели в «кабинете» – так назывался здесь специально отгороженный от общего зала импровизированными ширмами угол с двумя сдвинутыми вместе столами.

– Здорово, Митяй, – обратился к Глебу самый старший – лысоватый, в черной футболке, плотно обтягивавшей худощавое тело. На его шее висела толстая золотая цепь, увенчанная крестом едва ли не в ладонь.

– Здравствуй, Репа, – почтительно ответил Глеб, – вот, привел… это мой друг, говорит, у него есть что тебе предложить.

Глеб сделал шаг в сторону и чуть толкнул Павла в бок так неосторожно, что тот едва не выронил пакет:

– Сдурел?! Сейчас бы все тут на воздух… – Договорить Павел не успел – на него оказались направлены сразу пять пистолетов, и только Репа сидел спокойно, чуть прищурив глаза и скрестив руки на груди:

– Стволы уберите. А ты, парень, в другой раз потише с заявлениями, могли ведь из тебя дуршлаг сделать.

Его подручные спрятали пистолеты и как ни в чем не бывало продолжили ужин.

– Ты садись, – Репа толкнул ногой стул, и Павлу пришлось присесть, неловко взгромоздив пакет на угол стола. – И что это у тебя? Машинка адская, я так понял?

– Да.

– Сам сделал?

– Сам.

– Ну, идем, попробуем, – неожиданно предложил Репа и встал. За ним тотчас же поднялись остальные.

– Где… попробуем? – опешил Павел, совершенно не ожидавший такого предложения.

– А тут недалеко, вон тебе Цыпа покажет, – к ним приблизился широкоплечий парень с обритой наголо головой, которую пересекал тонкий белый шрам. – Ты все сделаешь, а мы поглядим.

Павел замешкался – не так он представлял себе переговоры по продаже собственных услуг криминальному авторитету. И уж точно не думал, что придется демонстрировать работу своего изобретения в жилом массиве…

«Так ведь и до кичи недалеко», – нервно облизывая пересохшие губы, думал Павел, машинально шагая следом за Цыпой. Но и отказаться было уже невозможно.

«Принял мяч – фигачь», – билась в голове фраза тренера по футболу, которым Павел несколько лет занимался в детстве.

Цыпа, к счастью, привел его на пустырь далеко за домами, где была устроена стихийная, хоть и как будто бы охраняемая автостоянка. Охрана носила символический характер и была представлена старым глухим дедом, который давно уже спал в своем вагончике на самом краю поляны.

– Видишь серебристый джип? – спросил Цыпа, сунув в угол рта сигарету и щелкая зажигалкой.

Такой джип на стоянке был один, не увидеть его было невозможно, и Павел кивнул.

– Ну, работай тогда, чего встал.

Первым желанием Павла было кинуть машинку в лицо Цыпы и дать дёру, но, трезво оценив шансы, он понял, что пуля из небрежно сунутого за ремень джинсов пистолета догонит его куда быстрее, а потому решительно направился к джипу.

«Вот я дурак, – ругался он про себя. – Зачем я в это полез? Молотил бы дальше с Ваньшей, зато спокойно – съездили на разборки, отвесили всем или сами отхватили, как уж пойдет, получили свою копейку – и спи спокойно, а теперь… Но уже поздно».

Он установил взрывное устройство под правое колесо джипа, все проверил и вернулся к Цыпе, отдал ему самодельный пульт в виде кнопки:

– Вот.

– Чего – вот? Жми давай.

– Как – жать?

– Со всей дури. Да погоди, давай отскочим подальше. Возьмет от домов?

– Должно.

Они отошли почти к самым домам, и Павел под пристальным взглядом Цыпы дрожащими пальцами изо всех сил сдавил кнопку. Раздался взрыв, тут же завыли сигнализации, столб пламени взметнулся вверх вместе с металлическими обломками.

– Работает, – удовлетворенно сказал Цыпа. – А теперь ходу. Нас тут не было.

Они быстро удалились от места взрыва, куда уже начали сбегаться зеваки, и вернулись в «Лагуну».

– Работает, – повторил Цыпа уже для смотревшего с любопытством Репы.

– Отлично, – Репа поднялся, похлопал Павла по плечу и протянул налитый до краев чем-то коричневым стакан: – Вот, держи. Сними напряжение.

Павел, поморщившись, бахнул жидкость из стакана залпом под одобрительный смех подручных Репы.

– Красава! – снова хлопнул его по плечу Репа. – Значит, так. Все, что тебе надо для сборки таких машинок, напиши на листочке и отдай Цыпе, он будет твоим напарником. Оплата по факту, так сказать. Заказы будешь получать тоже через Цыпу. И это… дома лабораторию не устраивай, надеюсь, понимаешь?

– Тогда… место нужно… – заплетающимся языком вывернул Павел.

Репа вынул из кармана пачку долларов и кинул ему:

– Тут тебе за сегодня и аванс, купи какой-нибудь гараж, там и будешь работать. А теперь давай-ка вали домой, Митяй тебя проводит. Как тебя кличут-то, кстати?

– Павел. Никулин Павел.

– Значит, Паша, с сегодняшнего дня будешь ты не Паша Никулин, а Паша Подрывник. Все, валите.

Глеб попрощался, дернул Павла за рукав, и они вышли из кафе в теплую летнюю ночь.

– Слышь, Глебася, – еле ворочая языком, спросил Павел, – а с чего ты Митяй вдруг? Ты ж Глеб…

– Что ж тебя развезло-то так… от фамилии это – Митин, вот и Митяй. Ты ж теперь тоже… того… Подрывник! – фыркнул Глеб, и Павлу даже через накатывавший волнами алкогольный туман послышалась в голосе друга неприкрытая зависть.

На следующий день, мучаясь от похмелья, Павел вынул из кармана джинсов деньги, которые ему дал вчера Репа, пересчитал и тихо присвистнул – их было изрядно, никогда прежде Павел не держал в руках такой суммы.

Хватило на старенький гараж в соседнем районе Каляево – чтобы не привлекать внимания соседей и не объяснять, откуда у студента железнодорожного техникума такие деньги. И еще осталось, чтобы взять сестру и сводить ее в коммерческий магазин, где торговали импортными вещами, и купить модные джинсы, кроссовки и свитер с белыми, бирюзовыми и розовыми полосами.

Наладив производство адских машинок, Павел сразу поднялся в иерархии их группировки, стал человеком незаменимым, и его услуги хорошо оплачивались. Ванька же так и остался «пехотинцем», предпочитая работать кулаками, а не головой, и не видя никаких противоречий в том, что и оплата такого «труда» существенно ниже.

А спустя время Репа смекнул, что вечно трясти мелких торговцев шмотьем не получится, доходы не растут, и взор его упал на находившийся на подконтрольной территории водочный завод – практически единственное работающее предприятие в их регионе.

С этого все и началось.

Город Хмелевск, наше время

Фельдшер

Белая машина с красной полосой на боку и включенной мигалкой неслась по мокрой от дождя дороге.

– Ночью ездить легче – пусто, гони себе, – чуть наклонившись вперед, разглагольствовал худощавый усатый водитель в потертой кожаной куртке.

– Кому легче, а кому и… – глядя в боковое окно, пробормотала молодая женщина в темно-синей спецовке и поправила выбившуюся из туго скрученного узла светлых волос кудрявую прядь.

– Да ладно, Викуля, не дрейфь, может, там ничего ужасного, – ободрил сидевший сзади молодой парнишка.

– Никогда ничего ужасного, это работа. Просто не люблю по ночам на квартиры выезжать.

– Ну, я же с тобой, – самоуверенно отозвался парень, и женщина, повернувшись к нему, насмешливо бросила:

– Вот уж повезло так повезло. Такого защитника подсадили… Твое дело, Сереженька, смотреть и учиться, больше не требуется, а остальное я уж как-то сама. И чтобы больше вот этого не слышала – какая я тебе Викуля?

– Все бы вам, Виктория Павловна, меня как котенка в тапки носом тыкать. Ничего, я вот практику пройду, и не увидите меня до тех пор, пока я не стану главным врачом вашей станции «Скорой помощи», вот тогда и посмотрим, – надулся Сергей, а Виктория рассмеялась:

– Только не это! Судя по тому, с какой подготовкой ты на практику явился, тебе стать начальником грозит только к тому моменту, как я на пенсию выйду. Чему вас там в институте учат, а? Ты ведь ампулу с раствором открыть не можешь, главный врач!

Сергей покосился на свежий пластырь, которым были заклеены большой и указательный пальцы его правой руки, и умолк. На предыдущем выезде он ухитрился порезаться, открывая ампулу, да так, что Виктория не сразу поняла, кому первому оказывать помощь – пострадавшему в ДТП или своему практиканту.

– Ладно, Пална, не грузи мальчишку, научится, – добродушно отозвался водитель, поворачивая во двор трехэтажного дома и упираясь в закрытые ворота. – Ну, ты смотри! Вызовут бригаду, а двор на замке! – но к воротам уже спешил мужчина в спортивных брюках и меховой безрукавке – видимо, ночной консьерж. – В каком подъезде пятая квартира? – спросил водитель в приоткрытое окно.

– В третьем, вон туда, направо, – показал консьерж, и Виктория удивилась:

– Пятая квартира, а подъезд третий? Это ж сколько квартир-то на этаже?

– У нас квартиры в доме двухэтажные, в каждом подъезде – две квартиры, – объяснил консьерж. – Проезжайте, а то я промок весь.

– Люди вроде небедные живут, могли бы платную «Скорую» вызвать, – буркнул водитель, поворачивая направо.

– Богданыч, ты-то чем недоволен? – поправляя спецовку на груди, спросила Виктория.

– Крутись тут… вон машины-то дорогущие какие стоят, не царапнуть бы ненароком…

– Ну, паркуйся тут, мы добежим.

– Не положено, знаешь ведь.

Машина остановилась у третьего подъезда, и Виктория, выпрыгнув под дождь, увидела свет в окнах третьего этажа слева от подъездной двери.

– Сережа, чемодан, – бросила она, направляясь под козырек подъезда.

Стажер с чемоданом нырнул следом, и Виктория набрала на домофоне номер квартиры.

– Кто там? – раздался приглушенный мужской голос.

– «Скорая».

Домофон издал мелодичный звук, и дверь открылась, демонстрируя скрывавшийся за ней просторный холл с мягкими диванами, креслами, теннисным и бильярдным столами.

– Не хило… – присвистнул Сергей, оглядывая помещение. – Живут же…

– Где тут лестница-то? – озираясь по сторонам, спросила Виктория. – А, все, нам туда, – она дернула практиканта за рукав и пошла вправо, где заметила дверь, которая действительно вела на лестницу.

– Да тут везде стерильно, как в оперблоке, – бормотал Сергей, поднимаясь вслед за Викторией. – Интересно, сколько хозяева платят за это великолепие…

– Это не наше дело. Ты не оценщик, не риелтор – ты практикант на «Скорой», будь добр, сосредоточься именно на этом, – отрезала Виктория, останавливаясь перед дверью, на которой увидела цифру «пять». Нажать на кнопку звонка не успела – дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина в спортивном костюме:

– Проходите, пожалуйста… ей очень плохо…

Виктория шагнула в квартиру первой и на секунду нерешительно замерла на пороге, испытав неловкость за мокрые кроссовки, в которых придется идти по светлому паркету.

Хозяин это заметил:

– Перестаньте! Что такое полы? Всего лишь дерево, я потом вытру, проходите, ради бога, скорее!

– Что случилось? – спросила Виктория, проходя вслед за хозяином к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Мне кажется, у жены что-то с сердцем… ей трудно дышать, острая боль в левой половине груди, и рука левая ничего не чувствует.

– Был какой-то стресс?

Хозяин остановился и, повернувшись, тихо спросил:

– Вы что же, телевизор не смотрите?

– Нет, – подтвердила Виктория. – Я работаю сутки через двое.

– И не слышали, что в городе творится?

– В городе многое творится. Как это связано с ухудшением самочувствия вашей жены?

Мужчина, которому на вид было лет шестьдесят, как-то вдруг сгорбился и совсем тихо проговорил:

– У нас в семье горе… сперва погиб мой младший брат, а вчера… – он умолк на секунду, сглотнул судорожно, стараясь подавить слезы, – погибла наша дочь… мы сегодня были на опознании, жена вроде держалась, а к ночи – вот… идемте же…

– Простите, – пробормотала Виктория, вздрогнув всем телом.

– Вы только при ней… пожалуйста…

– Это не мое дело, я не следователь, я фельдшер.

Женщина лежала в темной комнате, где только слева от большой кровати с кожаным изголовьем горел на полу крохотный ночник.

– Включите, пожалуйста, свет, – попросила Виктория, подходя к кровати. – Добрый вечер. На что жалуетесь? – спросила она, обращаясь к женщине. В эту секунду вспыхнул такой яркий свет, что фельдшер невольно зажмурилась, а пациентка тихо охнула и застонала. – Извините, мне нужно вас осмотреть, а делать это в темноте совершенно невозможно, потерпите, пожалуйста.

– Ох… – протянула женщина, медленным жестом перемещая руку с груди на лоб.

– Сережа, ЭКГ сними, – велела Виктория и, пока практикант возился с аппаратом, прослушала сердечные тоны. – Записывай, и будем кардиобригаду вызывать, тут нужен врач и госпитализация в стационар, – она повернулась к стоявшему у стены мужу пациентки: – Приготовьте, пожалуйста, документы и необходимые вещи.

Взяв из рук Сергея ленту ЭКГ, она убедилась в своих подозрениях и вынула из кармана мобильный, чтобы позвонить на подстанцию.

Пока шли гудки, Виктория рассеянно рассматривала висевшую напротив фотографию и вдруг поняла, что лицо мужчины на ней ей смутно знакомо – она определенно видела его когда-то раньше, но никак не могла вспомнить, где и когда. Но шрам между бровей совершенно точно был ей знаком.

Диспетчер приняла вызов и отключилась, Виктория присела к туалетному столику заполнять карточку, а Сергей убирал в чехол аппарат ЭКГ.

– Дина… тебе кофту теплую положить? – спросил хозяин квартиры, вернувшись в спальню откуда-то из глубины квартиры.

– Да… – простонала пациентка. – Так давит в груди… где… где Валя?

– Валя еще не вернулся, он ведь в командировке, – муж взял ее за руку. – Валя – наш сын, он работает в мэрии, – объяснил он Вике, хотя та не спрашивала.

– Давит… – снова простонала пациентка, положив руку на грудь.

– Потерпите, пожалуйста, сейчас кардиолог приедет, – Виктория переместилась на стул у кровати и взяла женщину за запястье.

– Между прочим, сегодня Митин на дежурстве, он же, говорят, едва ли не самый лучший кардиолог в городе, – сматывая провода, вдруг сказал Сергей, не заметив, как изменилось после этих слов лицо Виктории. – Не понимаю только, почему он преподавать не идет, а на «Скорой» время тратит.

– Тратит?! – шепотом взревела Виктория, но вовремя осеклась и взяла себя в руки: – Идите в машину, практикант.

– Я хочу еще кардиологический осмотр увидеть… – начал Сергей, но Виктория жестом указала ему на дверь:

– Я сказала – в машину. Больную я передам без вашего участия. Чемодан оставь.

Сергей прихватил аппарат ЭКГ и в сопровождении хозяина квартиры вышел из спальни.

Виктория, кое-как успокоившись, снова приложила к груди женщины стетоскоп.

Хозяин вернулся в сопровождении кардиобригады – высокого, широкоплечего мужчины в спецовке и молодого парня-фельдшера, совсем чуть-чуть уступавшего коллеге в габаритах.

– Привет, Викуля, – поздоровался фельдшер, плюхая свой чемодан рядом с Викиным.

– Привет. Максим Васильевич, вот данные, – она протянула врачу ленту ЭКГ и подробно доложила о состоянии и своих выводах.

– Понятно. Сейчас сам гляну, и будем забирать, тут инфаркт намечается.

– Я могу ехать?

– Да, Виктория Павловна, можете ехать, – и незаметно для остальных врач улыбнулся Виктории такой улыбкой, что она почувствовала, как краснеет.

«Ну, что за человек, вечно удержаться не может», – подумала Виктория, подхватывая чемодан и направляясь к выходу.

– Я провожу, – засуетился хозяин, но она только рукой махнула:

– Не нужно, собирайтесь в стационар, я помню дорогу.

Она еще раз внимательно посмотрела в лицо хозяина квартиры и вновь подумала, что видела раньше этот шрам между бровей, просто пока не может вспомнить, где именно.

До машины пришлось бежать – дождь усилился, кроссовки мгновенно набрали воды, и Виктория подумала, что не зря оставила в шкафчике на станции старые кеды, выбросить которые не поднялась рука – сейчас переобуется в сухие, а то так и пришлось бы до конца смены ходить в мокрых.

Водитель предусмотрительно включил печку, и в машине было тепло.

Виктория привалилась боком к дверке и, достав планшет, заканчивала заполнение карточки. Обиженный Сергей сопел сзади, выстукивая ногтями на стекле какой-то мотивчик.

– Что, Митина вызывала? – спросил водитель, выворачивая в переулок.

– Угу.

– Понятно, – с намеком протянул он.

– Что вам понятно?

– Да брось ты, Пална, давно всем все понятно, – добродушно отозвался водитель. – Что ж – дело молодое, почему нет?

– Семен Богданович, вы бы лучше за дорогой следили, – посоветовала Виктория неласково.

Водитель пожал плечами и сделал погромче радио.

– …очередная жертва маньяка была найдена вчера в парке микрорайона Каляево, – сказал женский голос. – Тело молодой женщины было обнаружено в кустах недалеко от выхода из парка. В полиции не дают комментариев, но из источников, близких к правоохранительным органам, нам стало известно, что способ убийства и поза, в которой найден труп, соответствуют тому, что был найден в микрорайоне Новинки три недели назад. Напомню, тогда пострадал мужчина средних лет. В карманах одежды обоих убитых были найдены деревянные кубики с буквами алфавита.

Виктория почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она уронила ручку и долго не могла найти ее на полу машины, чертыхалась, светила фонариком, а когда нашла и села прямо, наткнулась на внимательный взгляд Семена Богдановича.

Следователь

Старший следователь Каргополова открыла форточку и помахала рукой, разгоняя сигаретный дым. Без сигареты не работалось, а выбегать всякий раз в курилку утомительно, да и время терялось, потому Полина Дмитриевна, игнорируя запрет начальства, продолжала курить прямо в кабинете.

С досадой глянув на папку, лежавшую на столе, она вздохнула и взяла пачку фотографий, присела на подоконник, едва не свалив на пол горшок с чахлой геранью, и принялась перебирать снимки один за другим.

Фотографии с мест преступлений были словно дубли – абсолютно одинаковые по смыслу, разве что в первом случае труп принадлежал мужчине, а во втором – молодой девушке. Но поза, характер ранений… и эти кубики. Да еще то, что убитые оказались дядей и племянницей.

Полина поднесла один из снимков к глазам, пытаясь получше рассмотреть, но потом подумала, что лучше будет спуститься в камеру вещдоков и убедиться там в том, что ей померещилось при рассматривании снимков.

Кубики эти выглядели настолько странно, что вызывали у Каргополовой сердечные спазмы. Детские игрушки настолько диссонировали с теми местами и обстоятельствами, при которых их обнаружили, что Полине становилось дурно.

– Черт бы тебя подрал… – пробормотала она в адрес неведомого пока убийцы. – С каждым годом эти уроды становятся все более изобретательными. Почерк, видите ли, он вырабатывает, кубики подкидывает… любитель игрушек нашелся…

Она бросила снимки обратно на стол, и они, не долетев, веером рассыпались по полу.

– Ну, что за день-то?! – взревела Полина негромко, но с подоконника не слезла, взяла новую сигарету и закурила.

День действительно не задался с самого утра. Сперва не прозвонил заведенный на половину шестого будильник – Полина совершенно точно помнила, что с вечера перевела стрелку на половину шестого, но противный агрегат не сработал.

Муж, едва растолкавший ее, недовольным тоном спросил:

– И до каких пор ты будешь упираться с этим механическим монстром? Заведи в телефоне, какая проблема?

Проблемы не было, и упиралась Полина скорее из сентиментальности – этот старенький будильник она забрала у матери, много лет он будил на работу ее отца, погибшего три года назад.

– Лёва… – простонала она, отбрасывая одеяло. – Ну, давай не сейчас, а? Проспали же! Надо Инку будить, она в школу опоздает. А я… ох, мать-мать-мать! А я уже опаздываю, у меня встреча назначена на половину восьмого!

Полина вскочила и заметалась по спальне, плохо соображая, что делает.

– Понятно, – кисло заметил муж, – значит, Инку в школу опять везу я. Соответственно, завтрак тоже на мне.

– Лёвушка, милый, я тебя умоляю, – чуть остановившись в своих метаниях, Полина чмокнула мужа в щеку. – Пожалуйста! Ну, только сегодня, а? Обещаю, завтра я все сама!

– Только сегодня, только вчера, только через неделю… – недовольно пробурчал муж и сел, потягиваясь. – Тебе вечно некогда, Полина, ребенок растет сам по себе. Ладно – я, я взрослый человек, но Инка!

– Лёва, ну, вообще не вовремя, а? – взмолилась Полина, выхватив, наконец, из шкафа брюки и белую блузку, которая не нуждалась в глажке.

– А когда? У тебя никогда нет времени на разговоры. Ты опять собрание у Инки в школе пропустила, и мне, кстати, ничего не сказала, я бы сам сходил.

– Ну, так открой хоть раз ее дневник и посмотри, там написано, – скрываясь в ванной, бросила Полина, начиная терять терпение.

Утренние ссоры выбивали ее из колеи на весь день, а сегодня это было совершенно не кстати – к делу об убийстве в парке добавилось еще одно такое же, и эти дела отдали ей, а это значило, что работы будет много.

Льва, конечно, это не устраивало – жена-следователь и так бывала дома мало, и все заботы лежали в основном на его плечах.

Полина понимала, что это неправильно, Лев тоже занятой человек, у него бизнес, он обеспечивает семью, а вынужден при этом еще и готовить ужины, отвозить в школу дочь, возить ее в художественную школу – девочка отлично рисовала и занималась этим серьезно.

«Какого черта я чувствую себя виноватой? – думала Полина, стоя под струями душа. – Ведь Инка такая же его дочь, как и моя. Почему он не должен уделять ей время? Ну, у меня такая работа, и когда мы познакомились, она была точно такой же, и Лёва знал, на ком женится. Я честно отсидела в декретном отпуске, отдала Инку в садик в три года… Я что, не имею права заниматься тем, что мне интересно? Я зря университет с красным дипломом окончила? Почему его работа важнее моей? Потому что он – мужчина? У него больше свободного времени, потому что бизнес собственный, он отлажен, как хороший механизм, и это дает Льву возможность не пропадать на работе сутками. А я на следствии работаю, постоянно что-то случается, и от меня мало что зависит».

– Ма-ам! – раздалось из-за двери. – У меня физкультура сегодня! Где форма?

Полина перевела взгляд на корзину с бельем и увидела рукав спортивной кофты.

– Черт… – пробормотала она, заматываясь полотенцем.

– Ма-ам! Ну, ма-ам!

– Инка, – открывая дверь и впуская дочь в ванную, заговорщицким тоном предложила Полина, – хочешь, я тебе записку напишу, чтобы от физкультуры освободили, а?

– Опять? – дочь вздохнула и принялась накручивать на палец кончик длинной темно-каштановой косы, перекинутой через плечо. – Мне физрук двойку за четверть пообещал…

– Доча… – присев перед ней на корточки, виновато проговорила Полина, – ну, закрутилась я совсем, не выстирала… что делать-то?

– В грязном пойду, – шепотом сказала Инна и потянулась к корзине.

«О, господи… – мысленно простонала Полина, наблюдая за тем, как дочь вынула из корзины костюм и теперь рассматривает его со всех сторон. – Это, конечно, перебор, тут Лёва абсолютно прав. Мать я так себе…»

В кухне муж готовил завтрак, но Полине уже некогда было даже выпить кофе.

Чмокнув в щеки дочь и по-прежнему недовольного супруга, она выбежала из квартиры и на парковке поняла, что застряла – ее машину подпер огромный джип, и выехать не представлялось возможным. Никакие пинки по колесам и отчаянный ор автомобильной сигнализации не заставили владельца джипа выйти на улицу, и Полина, чертыхнувшись, бегом направилась к остановке трамвая.

Вызывать такси показалось ей более безумной идеей, потому что риск попасть в пробку и опоздать окончательно был совершенно лишним.

На встречу она ожидаемо опоздала, человек, ждавший ее, был недоволен и даже не трудился это скрывать. Но информация была нужна, и потому Полина, запрятав поглубже свое желание послать все куда подальше и уехать, вынуждена была сперва выслушать отповедь, а потом уж задавать вопросы.

Словом, разлетевшиеся по полу фотографии стали лишь маленьким дополнением к незадавшемуся с самого утра дню.

Но и на этом неприятности не закончились. Буквально через полчаса в кабинет ввалился капитан Двигунов – оперативник, работавший по делам об убийствах вместе с Полиной.

Она сразу испытала приступ изжоги – отношения с Двигуновым никак не складывались, любые распоряжения он воспринимал в штыки и непременно говорил об этом вслух, совершенно не беспокоясь об авторитете Полины как следователя. Разговаривал он с ней всегда чуть свысока. С другими операми Каргополова общалась вполне нормально, называла их по именам, но к Двигунову обращалась строго по имени-отчеству – Вадим Григорьевич. Иногда ей казалось, что опер обижен на нее за невнимание к нему как к мужчине, но Полина никогда не позволяла себе переходить грань, отделяющую служебное от личного. У нее был муж – и романы на работе никак не вписывались в ее картину мира.

Сегодня лицо вошедшего в кабинет капитана выражало крайнюю степень раздражения.

– Ну, и какого черта вы уговорили руководство объединить дела?

– Никого я не уговаривала. Начальство без моих советов разобралось и решило, что это уже серия, к тому же – они родственники. И вообще – почему вы врываетесь в кабинет и даже не потрудились поздороваться?

– Побегали бы с мое, – огрызнулся Двигунов, усаживаясь на стул для посетителей.

– И как результат? – поинтересовалась Полина, машинально раскладывая перед собой фотографии.

– Эти два убийства никак между собой не связаны, – пробормотал оперативник, метнув в Полину недобрый взгляд. – Вечно вам больше всех надо. Два абсолютно разных дела.

– Да? А поза, в которой нашли оба трупа? А кубики в карманах? А родственные связи?

– Ну, вы серьезно думаете, что у нас завелся маньяк? В нашем-то болоте?

– Вадим Григорьевич, вы препираетесь со мной из принципа? Или потому, что я женщина, а вы считаете, что это мешает мне быть хорошим следователем? – прищурилась Полина.

Двигунов поднял голову от блокнота, в котором что-то чертил карандашом, и непонимающе посмотрел на нее.

– В каком смысле?

– В таком. Мы с вами работаем не впервые, и вы постоянно стараетесь игнорировать мои указания, не слушаете доводов, не принимаете моих версий. Я спросила у коллег – точно так же вы ведете себя со всеми женщинами-следователями, тогда как с мужчинами у вас всегда полное взаимопонимание.

– Не поленились, значит, справки навести?

– Не поленилась, – подтвердила Полина. – Как не поленюсь попросить начальство, чтобы вас к моим делам не привлекали.

– Гонор демонстрируете, Полина Дмитриевна?

– Нет. Просто хочу нормально, продуктивно работать, а не тратить время на никому не нужные свары. Если я говорю, что вижу серию в этих убийствах, то вы стараетесь найти мне доказательства либо моей правоты, либо моих заблуждений. А если не согласны – то передайте это дело тому сотруднику, которому не мешает работать мой пол.

Двигунов смотрел на нее, слегка даже приоткрыв рот от неожиданности. Он действительно не любил работать с женщинами-следователями, но никому из них прежде не приходило в голову поговорить с ним об этом. А Каргополова сделала это сразу, как только заподозрила пренебрежение к своим распоряжениям. И Двигунов вдруг подумал, что уже одно это – то, что не стала за спиной шептаться, а в глаза сказала – мол, не нравится – так и вали с дела, – вполне достойно его уважения.

– Знаете, Полина Дмитриевна, вы, кажется, не так поняли мои слова. Или я выразился не точно. Связь между убийствами, безусловно, налицо, а вот между жертвами… – он почесал начавший лысеть затылок. – Совершенно разные люди, никаких точек соприкосновения. Молодая девушка и мужчина средних лет… ну, дядя и племянница… но я так понял, что они не особенно близко общались – он почти маргинал, не работал, выпивал, а она – благополучная студентка.

– А вы думаете, что в серии всегда есть связь между жертвами?

– Ну, как правило…

– Возможно, мы имеем дело с человеком, для которого единственная цель – убить, – задумчиво протянула Полина, глядя на лежащий перед ней снимок с изображенным кубиком. На его гранях была буква «И».

– Убийство ради убийства?

– Да. А чтобы о нем заговорили, он маскирует это под серию, подбрасывает кубики – имитирует почерк.

– Может, в конце соберем слово? – невесело пошутил Двигунов, тоже бросив взгляд на снимок. – Уже есть «И» и «С». Остается надеяться, что мы успеем поймать его раньше, чем он сложит слово «искупление», например.

– Что-то мне совсем не смешно…

– Да и мне не весело, Полина Дмитриевна. Не представляю даже, за что зацепиться. Связи убитых сейчас отрабатываем, но пока никаких пересечений, кроме родства. Но отец убитой категорически заявил, что и сам видел своего брата в последний раз около полугода назад, а уж дочь точно с дядей в кустах не бражничала.

– Мне кажется, еще рано делать выводы. Давайте попробуем понять, почему именно эти люди. И еще… мне не дают покоя эти кубики, я все утро верчу снимки…

– Я их осмотрел, – сказал Двигунов, перелистывая странички блокнота в поисках нужной записи. – А, вот. В общем, кубики эти явно не современные, не из тех, что сейчас выпускают. Надо бы экспертизу назначить – вдруг что-то поймем.

– А с чего вы решили, что они не современные?

– Сколько лет вашей дочери? – вдруг спросил Двигунов, и Полина немного растерялась.

– Девять… а что?

– А то, что таких игрушек вы ей уже давно не покупаете. Но даже когда покупали, то вряд ли могли найти кубики из настоящего дерева. Сейчас же кругом пластик, а это – куски древесины, цельные, как в советское время делали. У меня такие были – от отца бабушка сохранила. На древесину наклеены бумажные картинки, у которых края быстро обтрепывались, но зато такие кубики вполне безопасны для детей, – объяснил Двигунов. – Так что наши игрушки – как раз из тех времен, когда на детях не экономили.

– И о чем это говорит?

– Пока не знаю. Но чувствую, что тут может быть какое-то послание. Давайте от экспертов отчета дождемся – вдруг я прав?

Полина посмотрела на Двигунова с уважением и впервые подумала, что он не так уж плох, как пытается казаться. Во всяком случае, голова у него работает как надо.

Журналист

Батарея ноутбука совершенно разрядилась. Борис застонал – зарядное устройство осталось в машине, а спускаться с седьмого этажа пешком, а потом возвращаться обратно совершенно не хотелось.

«Кто придумал ремонтировать оба лифта сразу? – раздраженно подумал Борис, глядя в окно и мечтая оказаться сейчас где угодно, только не в редакции. – А может, ну ее, статью эту? Завтра допишу…»

Он уже закрыл погасший ноутбук и даже выдумал благовидный предлог, под которым сможет исчезнуть из редакции на остаток дня, принялся наводить порядок на столе, но тут в кабинет буквально вломилась секретарша главного редактора:

– Борька, тебя шеф требует срочно!

– Зачем? – поморщился Борис, чувствуя, что план побега срывается.

– Хочет, чтобы ты срочно метнулся в Хмелевск и попытался поговорить со следователем, который ведет дела об убийствах в парках.

Пальцы Бориса, сжимавшие карандаш, дрогнули:

– Что?

– Ну, Боря! – заканючила секретарша. – Пожалуйста! Он велел, чтоб через две минуты…

Борис бросил карандаш на стол и поднялся:

– Все, не ной. Иду я.

Кабинет главреда находился на восьмом этаже, в самом конце длинного коридора. В эту часть здания сотрудники редакции всегда ходили с неохотой, «как на расстрел», по меткому определению одного из журналистов – гулкий полутемный коридор напоминал дорогу к месту казни, а кабинет главреда между собой так и называли «расстрельной». Характер у главреда был тот еще…

Секретарша резво обогнала Бориса и успела заскочить в приемную раньше, плюхнулась за стол и нажала кнопку интеркома:

– Николай Николаевич, здесь Нифонтов.

– Пусть заходит, – прорычало устройство.

Борис зажмурился на секунду, несколько раз сжал и снова разжал кулаки и, наконец, толкнул массивную дверь.

Главред стоял у большого окна, заложив руки за спину, и покачивался с пяток на носки, рассматривая что-то на улице.

– Николай Николаевич, вызывали?

– Вызывал, – не поворачиваясь, пробасил главред. Его грубый голос никак не вязался с довольно субтильной невысокой фигуркой и вызывал диссонанс у всякого, кто видел Ник Ника, как за глаза звали его сотрудники, впервые. – Ты, Боря, чем сейчас занят?

– Готовлю статью о коррупции в региональных филиалах столичных вузов.

– Это потерпит, – решительно отрезал главред. – Срочно нужен материал по серийному убийце из Хмелевска.

– А почему я?

– Ну, а кто еще? – вздохнул Николай Николаевич, отрываясь от созерцания улицы. – Ты, Боренька, у меня сейчас самый рейтинговый журналист, к тому же был ведь там недавно, значит, город мало-мальски видел, тебе и карты, как говорится, в руки.

– Вы ведь знаете, убийства – не мой профиль.

– Ну, тебя ведь никто не просит их расследовать или ловить убийцу. Просто напиши о ходе расследования, побольше фактов, что-то такое… – главред защелкал пальцами. – В общем, разберешься. Сегодня же и выезжай, билеты, гостиница – все заказано, срок сдачи первого материала – через два дня.

– Два дня?! – Нифонтов на секунду перестал дышать. – Да я…

– Все, Боренька, все! – легонько хлопнул по подоконнику ладонью главред. – Два дня – это даже с запасом. Свободен.

Нифонтов выругался про себя и в который раз подумал, что название этому кабинету дали не зря – через два дня, если он не сдаст чертову статью, будет стоять у стены перед направленным на него дулом пулемета. Гнева Николая Николаевича в редакции опасались все…

Ехать в Хмелевск совершенно не хотелось, Борис не переносил маленькие города, навевавшие на него тоску, которую можно было разогнать только при помощи алкоголя, а Нифонтов не пил уже больше трех лет. Не закодировался, не подшился, нет – просто прекратил прикасаться к напиткам крепче кофе.

«Но, чувствую, сегодня же вечером мне придется нарушить данное себе слово, – зло подумал он, садясь за руль серебристой «Ауди». – Трястись всю ночь в поезде, потому что самолеты туда попросту не летают, потом идти на поклон к какому-то следователю, который, почувствовав свою власть, разумеется, начнет кобениться и набивать себе цену – не слишком ли это для журналиста моего уровня? Послал бы практиканта какого… На черта мне этот Хмелевск… век бы его не видеть».

Поезд отходил через три часа, у Бориса было еще достаточно времени, чтобы собрать необходимые вещи и добраться до вокзала.

Он ходил по своей новой, просторной квартире на пятом этаже всего полгода назад сдавшегося в эксплуатацию дома и злился, злился…

Нифонтов не любил командировки, ненавидел гостиницы и поезда, его страшно раздражала необходимость оказываться там, где он не хотел. А Хмелевск, в котором он побывал не так давно, не вошел в список его любимых мест на планете.

Но отказаться от командировки он тоже не мог – и так уже сумел сплавить коллегам три предыдущих. Ник Ник, конечно, сделал вид, что не заметил, но эту он ему точно не простит.

С сожалением окинув взглядом безупречно убранную квартиру, Борис закинул на плечо ремень сумки и вышел на лестничную площадку.

Разумеется, тут же открылась дверь квартиры напротив, и оттуда выкатился на велосипеде пятилетний сын соседей Лука – совершенно неуправляемое существо с визгливым голосом и отвратительной привычкой добиваться своего исключительно криком.

– Лука! Лука, куда ты? – раздалось из квартиры. – Вернись! – но Лука, игнорируя зов няни, с размаху врезался в дверь квартиры Бориса – тот едва успел отскочить, а лихой велосипедист, совершенно не смущаясь присутствием хозяина квартиры, чуть отъехал назад и повторил свой маневр.

Нифонтов разозлился – колесо оставило красноватый след на бежевой облицовке двери.

– Так, ну-ка, дуй отсюда! – негромко, но грозно сказал он, и пацан тут же заорал, скривив рот.

На крик соизволила выбежать няня и тут же накинулась на Бориса:

– Вы зачем ребенка пугаете? Я вот в полицию…

– Звоните! – оборвал Борис. – Звоните, я как раз тоже заявление напишу – ваш подопечный мне дверь испортил. Давайте-давайте, звоните – наверняка ваши работодатели будут рады оплатить мне ущерб из вашей зарплаты.

Няня мгновенно оценила ситуацию как невыгодную для себя и обрушилась на умолкшего было Луку:

– Тебе кто разрешил на площадку выезжать? Я вот папе сейчас позвоню, он тебя вечером накажет!

Лука заголосил еще громче, и Борис, не в силах выносить звук его голоса, поспешно направился к лестничному маршу, даже не став дожидаться лифта, чтобы не продлевать свои мучения.

Голова заболела еще на вокзале, и в вагоне Борис прошел в свое купе, молясь о том, чтобы попутчики попались адекватные и не приставали с расспросами. Ему повезло – вошедший почти сразу за ним молодой парень только поздоровался и сразу улегся на свою полку, отвернувшись к стене и вставив наушники. Больше соседей не оказалось, и Борис, выпив пару таблеток, тоже лег и закрыл глаза.

Поезд прибывал в Хмелевск около половины шестого утра, стоял всего четыре минуты, и Борис еле успел выпрыгнуть из вагона – перед ним долго спускала огромные клетчатые баулы какая-то женщина в спортивном костюме.

В Хмелевске моросил дождь, Нифонтов похвалил себя за привычку всегда носить в сумке зонт, потому не промок по дороге сперва от перрона до вокзала, а потом до стоянки такси, где его ждала машина.

– Гостиница «Алмаз», – сказал Борис, забравшись на заднее сиденье.

– Это мигом, тут недалеко, – весело отозвался полный грузин-водитель, поправил кепку и положил на руль огромные ручищи. – В командировку?

– Да.

– Сразу видно, что не местный, – выезжая с парковки, оценил водитель.

– И из чего же это следует?

– А выражение лица у вас какое-то кислое, как у столичного жителя, вынужденного снизойти до простых селян.

– А у вас тут все бодры и веселы и с оптимизмом смотрят в светлое завтра? – желчно осведомился Борис.

Таксист захохотал:

– У нас все теперь живут между выпусками новостей.

– Почему?

– Говорю же – не местный. Маньяк у нас тут объявился, два трупа уже.

– Прямо так сразу и маньяк? Если всего два трупа, может, просто разные убийства?

– Да ни фига они не разные, а очень даже одинаковые – и поза у трупов, и места, где нашли, и кубики еще какие-то. Ясное дело – маньяк. Народ в парках гулять перестал.

– А полиция что же?

– А что они сделают? Никаких улик.

– А вы-то откуда знаете, что нет улик? В новостях о таком говорить не принято.

– А у меня сват в полиции водителем работает, вот и знаю. Он говорит – следачка на этих делах въедливая, непременно разберется, что к чему, но пока вот все никак. Попался продуманный убийца, даже отпечатков не оставляет.

– То есть подозреваемых нет?

– Вроде пока нет.

– Интересно… и что же – в вашем городе все таксисты так осведомлены, или мне просто повезло, потому что у вас сват в полиции? – иронично протянул Нифонтов, которому с утра всегда хотелось говорить гадости первому встречному. А сегодня его утро началось задолго до привычного времени, потому это желание было особенно сильным.

– Слышь, красивый, а ты, похоже, вынюхивать сюда приехал? То-то я смотрю, вопросов задаешь много.

– Ну, почему же вынюхивать? Я журналист.

– А журналист если, так вот вали прямиком в прокуратуру, там тебе и расскажут.

– Так вы мне уже почти все рассказали, – захохотал Нифонтов, увидев в лобовое стекло светящуюся надпись «Гостиница Алмаз». – Так и напишу – со слов таксиста.

– Да я тебе… – зарычал водитель, но Борис вежливо улыбнулся и протянул ему пятьсот рублей вместо ста пятидесяти по счетчику:

– Спасибо вам, – и быстро вышел из машины.

Вслед полетели энергичные высказывания на грузинском языке, такси сорвалось с места и, расчетливо промчавшись по луже, окатило Бориса с ног до головы, превратив светлые модные джинсы почти в камуфляжные брюки.

– Вот козел… – процедил Нифонтов, расстроенно оглядывая испорченные джинсы. – Хорошо, я запасные прихватил.

Ему всегда бронировали только люкс, Борис наотрез отказывался жить в другом – ценил собственный комфорт и покой, это было просто необходимо для продуктивной работы.

Номер в «Алмазе» ему понравился – двухкомнатный, с новой мебелью, с окнами, выходившими не на улицу, а во двор.

Нифонтов раздвинул тяжелые портьеры, впуская в комнату первые лучи весеннего солнца, пробивавшиеся сквозь начавшие рассеиваться облака. Дождь прекратился, и в луже у скамейки купались воробьи, оглашая двор чириканьем.

Сбросив в ванной испорченные джинсы прямо на пол, Борис встал под душ и долго, с наслаждением плескался под теплыми струями, намыливая тело гелем. Обернув вокруг бедер полотенце, он устроился в гостиной, где обнаружил набор для приготовления кофе – пачку всегда возил с собой, оставалось только вскипятить воду и заварить. В этом номере можно было курить – непременное условие, выдвигаемое Борисом, потому что без сигарет писать он не мог, вредная привычка, которая его не раздражала, а потому он с ней и не боролся.

Закинув на край журнального столика ноги, Борис взял блокнот и ручку и набросал первые три фразы будущей статьи. Он всегда писал черновики в блокноте, чтобы иметь возможность делать пометки при необходимости, а затем, перенося в ноутбук, выбирать те обороты, которые казались наиболее удачными. Кроме того, это сокращало время, потраченное на редактуру – при наборе текста можно было сразу и корректировать.

Большие часы на стене показывали половину десятого, когда неожиданно для себя задремавший прямо в кресле Борис открыл глаза.

– Ох ты, черт… – подскакивая, пробормотал он. – Пора идти в прокуратуру.

Фельдшер

Ей всегда нравилось после окончания дежурства оказываться на улице и, стоя на крыльце подстанции, понимать, что впереди двое суток выходных. Можно строить планы, намечать какие-то дела, но сперва как следует выспаться. Половина первого выходного всегда была посвящена этому – принять душ, открыть настежь окно, укутаться теплым одеялом и уснуть.

Сегодня, после лившего всю ночь дождя, утро казалось особенно свежим, а город – умытым. Весна в этом году пришла рано, и сейчас, в середине апреля, установилась очень теплая, хоть и дождливая, погода.

Виктория подняла голову и посмотрела в небо – ни облачка, ни тучки, значит, сегодня дождя больше не предвидится.

«Отосплюсь, потом окна помою, – решила она, поправляя сползающую с плеча ручку сумки, – иначе руки так и не дойдут, а тетка давно волком смотрит».

Мысли переключились на тетку. Светлана Александровна воспитывала племянницу как родную дочь с тех пор, как Виктории исполнилось четыре года. Родителей Виктория не помнила, знала только по фотографиям, но что с ними случилось, тетка никогда не рассказывала. Она удочерила Вику, и ее муж не возражал, дал свою фамилию. Своих детей у них не было, и племянница заменила им родную дочь.

Виктория искренне любила и Светлану Александровну, и Никиту Сергеевича, и очень горевала, когда он разбился на машине, ударившись лоб в лоб с вылетевшим на встречную полосу неопытным водителем. С тех пор они жили с теткой вдвоем в хорошей трехкомнатной квартире, Виктория работала на «Скорой», а Светлана Александровна преподавала в местном музыкальном училище.

Тетку очень огорчал тот факт, что племянница не торопится замуж, хотя годы уже давно перестали быть юными, но Виктория только отмахивалась – мол, не до этого. В последнее время Светлана Александровна стала хуже себя чувствовать, у нее болело сердце, и интервалы между приступами делались все короче. Виктория старалась больше бывать дома, чтобы успеть помочь, хотя тетка и настаивала на том, что прекрасно справится и сама.

– Ты бы своего кавалера хоть на чай пригласила, – говорила она, имея в виду Максима Митина, но Виктория не торопилась знакомить их – Максим был женат, и афишировать связь с несвободным человеком она не хотела. – А то пропадаете где-то вечерами, могли бы и здесь встречаться, у тебя, в конце концов, своя комната есть.

– Мы в разные смены работаем, редко выходные совпадают, – врала Виктория, испытывая жгучий стыд.

Она до сих пор не могла объяснить себе, как вышло, что, всегда так осуждая других за подобные романы, сама ухитрилась влипнуть в историю с женатым мужчиной. Но устоять перед обаянием Максима оказалось невозможным. Он по-настоящему ухаживал за ней, дарил цветы, приглашал в театр, узнав, что Виктория питает страсть к Чехову и его пьесам. Да и просто хотелось красивой сказки на фоне довольно безрадостных и тяжелых рабочих будней, а Максим эту сказку ей дарил. Где-то в другой жизни у него была жена, но в то время, которое он проводил с Викторией, ей казалось, что Митин принадлежит только ей и ничего и никого больше не существует. Она попала в капкан собственных иллюзий и теперь не представляла, как из него выбраться, не отгрызая себе лапу.

Митин, как и все женатые мужчины, закрутившие роман на стороне, разумеется, обещал, что вот-вот разведется, даже подарил Вике кольцо в знак серьезности своих намерений, и оно всякий раз больно кололо свою хозяйку в палец при попытке натянуть на него перчатку, словно напоминало, чтобы не забывалась, не принимала всерьез.

Вика отлично все понимала, но справиться с собой не могла – Максим окружал ее такой заботой и был так нежен и внимателен, что не верить ему казалось просто невозможным. Но знакомить его с теткой Виктория все-таки не спешила.

– Виктория Павловна, вы мне дневник не подписали, – раздался над самым ухом голос Сергея.

Вика от неожиданности сделала шаг в сторону и, оступившись, кубарем полетела с крыльца прямо в лужу. В лодыжке что-то остро заныло, Вика схватилась за травмированную ногу и охнула:

– Пропади ты пропадом со своим дневником! Разве можно так подкрадываться?

Сергей с виноватым лицом сбежал с крыльца, помог ей встать:

– Наступать можете? Это не перелом?

– Только этого мне не хватало!

Вика села на лавку, на которой обычно курили водители в ожидании выезда, ощупала лодыжку – боль не усиливалась, значит, просто ушиб.

– Может, все-таки на рентген, тут ведь рядом? Я помогу, – предложил виновник травмы.

– Хватит с меня твоей помощи на сегодня, – отрезала она.

– Так, что тут за шум, а драки нет? – из дверей подстанции вышел Митин с небрежно закинутой на плечо спортивной сумкой.

– Виктория Павловна с крыльца упала…

– Сама? Или ты помог? – опускаясь на корточки перед Викой, спросил Максим.

– Невольно поспособствовал, – опустив голову, признался стажер. – Я нечаянно…

– Сергей, вам сколько лет? – осматривая лодыжку Виктории, поинтересовался Максим.

– Двадцать…

– Ну, так пора бы перестать произносить глупости вроде «я нечаянно».

– Но я действительно… – но тут вмешалась Виктория:

– Все, давай свой дневник, я подпишу, и выметайся, тебе же на занятия пора.

– Ох ты, елки зеленые! – спохватился стажер, бросив взгляд на часы. – Опаздываю…

– Ну, расскажешь преподавателю, как спасал безнадежного пациента, я всегда в студенчестве так делал, – ухмыльнулся Митин, поднимаясь. – Думаю, тут просто ушиб, Виктория Павловна. Но домой я вас отвезу, пожалуй.

– Вы разве не работаете сегодня? – подняв голову, спросила Вика.

– Нет, у меня двое суток выходных и здесь, и в клинике, – нажав на слово «двое», сказал Максим. – Так что подписывайте своему стажеру дневник, и поедем.

Когда Сергей, сунув дневник в рюкзак, опрометью кинулся к остановке автобуса, Максим нажал кнопку на брелоке, открывая припаркованную неподалеку «Мазду»:

– Прошу, Виктория Павловна. Или помочь?

– Не надо, сама.

По привычке оглянувшись по сторонам, Вика юркнула на переднее сиденье.

Митин сел за руль:

– Ну что – куда едем?

– Домой.

– Викуля… ты не услышала, что ли? У меня два выходных, жена знает только об одном, так что целые сутки у нас есть, – он положил руку ей на колено, чуть сжал пальцы. – Хочешь, в профилакторий поедем? Там сейчас никого…

Это «никого» почему-то как никогда больно укололо Вику. Вот именно – никого. Чтобы никто не увидел.

Вика знала правила этой игры, принимала их, понимая, что по-другому не получится, но иногда испытывала вот такие болезненные уколы – словно бы она не достойна ничего другого, только вот эти унизительные тайные встречи без случайных свидетелей.

– Ну, решайся, Викуль, – настаивал Митин, – просто подумай – целые сутки вдвоем, уснем вместе, проснемся… кофе в постель, то-се… вечерком погуляем. Поедем, а?

– Мне все равно нужно домой заехать, – сдалась Вика, – тетю проверить и вещи взять.

Они уже подъезжали к дому Виктории, когда намертво встали в пробку. Машины еле двигались в три ряда, кто-то наглый пытался объехать затор по газону, ему сигналили, не пускали перестроиться в ряд.

– Вот уроды… – цедил Максим раздраженно. – Ну, куда он лезет, идиот? Неужели непонятно, что никто не пустит?

Вика молчала. Ей не нравилась манера Максима водить машину, слишком нервная и дерганая. Это всегда удивляло Вику – как человек, ежедневно видящий искалеченных людей, может позволять себе быть неаккуратным с собственной жизнью.

– Может, там что-то случилось? – спросила она, чтобы отвлечь Митина от мыслей об автохаме на газоне. – Совсем ведь почти не двигаемся, может, авария?

– А это мысль, – согласился он. – Идем, глянем, может, нужна помощь.

Они вышли из машины и направились к месту затора. Метрах в десяти от пешеходного перехода действительно случилась авария – на асфальте лежал без сознания молодой парень, а рядом на пороге открытой малолитражки сидела девушка с совершенно белым лицом и все повторяла:

– Я не видела… я его не видела…

Митин, опытным взглядом оценив ситуацию, бросил Вике:

– Осмотри девицу на предмет травмы груди – что-то она за правую половину держится, а я к пострадавшему.

– «Скорую» вызвал кто-то? – зычно спросил он у собравшихся вокруг людей. – Или всем телефоны нужны в качестве средства съемки?

– А вы кто? – спросил седой мужчина лет пятидесяти.

– Я врач. Так бригаду вызвали или нет?

– Да, я звонил минут десять назад.

Вика уже осмотрела девушку, не нашла никаких повреждений и сунула под нос вату с нашатырем, запас которого всегда носила в сумке – сама страдала пониженным давлением и довольно часто прибегала к этому средству.

– Что теперь будет? – прошептала девушка. – Я ведь его не видела, он выскочил из-за машины, у меня и скорость-то невысокая была… почему он так странно лежит? Он жив?

– Жив, не волнуйтесь, с ним очень хороший врач, он непременно поможет. Ну, вам лучше? Я тогда пойду, помогу доктору.

– Вика, мою сумку из машины, быстро! – в этот момент потребовал опустившийся на корточки возле распростертого на асфальте парня Митин, и Вика побежала обратно к их машине.

Максим имел привычку возить с собой небольшую спортивную сумку с набором необходимого для оказания первой помощи, и сейчас это очень пригодилось.

Парень не дышал, Митин делал ему массаж сердца и искусственное дыхание, Вика присоединилась, вернувшись.

Максим пролез в сумку, долго рылся в ней и, чертыхнувшись, простонал:

– Скальпель выронил где-то, что ли? Надо трахеотомию срочно…

– Погоди, у меня был, – Вика открыла свою сумку и вынула скальпель в стерильном пакете.

– Спасибо, что ты есть! – рявкнул Митин, непонятно к кому обращаясь – то ли к Вике, то ли к так кстати нашедшемуся скальпелю, и быстро сделал разрез на горле парня.

К моменту приезда бригады «Скорой помощи» пострадавший уже дышал через вставленную в горло трубку, и жизни его почти ничего не угрожало. Девушку-водителя опрашивали подъехавшие сотрудники ГИБДД, она опять плакала и билась в истерике.

– Пешеход всегда прав, но не всегда жив, – сказал Максим, глядя на то, как пострадавшего грузят в машину. – Ну что – мы можем быть свободны? – спросил он у подошедшего к ним сотрудника.

– Можете. Но уехать быстро – все равно не получится, – флегматично заметил тот. – Дальше за поворотом еще авария.

Вика сочувственно посмотрела на Максима – его планы на выходной таяли на глазах. А Митин крутил в руке скальпель и выглядел совершенно расстроенным.

Следователь

– Насколько я понимаю, между жертвами должно быть хоть что-то общее, если уж мы имеем дело с серийником, – Двигунов по-хозяйски расположился на стуле, закинув ногу на ногу. – Иначе какая же это серия? Просто два не связанных между собой убийства. Любящий выпить дядюшка и его примерная племянница-студентка – вам не кажется, что это вообще ничего не объясняет?

– А кубики в карманах? – Полина по привычке курила в приоткрытое окно и задумчиво рассматривала улицу, которую могла уже нарисовать с закрытыми глазами за столько лет работы.

– Ну, кубики… что кубики…

– А вот то. Ну, допустим, в первом случае этот кубик мог принадлежать убитому – мало ли, носил с собой как талисман. Но тогда откуда взялся такой же в кармане второй жертвы? Вы много видели людей с привычкой таскать в кармане детские игрушки? И какова вероятность встретить двух таких людей в городе с населением, как наш? И какова вероятность, что по чистой случайности именно их и убили? – Полина повернулась к Двигунову.

Тот пожал плечами:

– Ну, в принципе, вы, конечно, правы, тут что-то не бьется. Но какая-то связь, кроме кубиков, должна же быть? Ну, там – рост, возраст, социальное положение, пол, в конце концов? Профессия, не знаю… хоть что-то? А тут два настолько разных человека, что вообще кажется – случайность.

– Их должно что-то объединять, кроме родства, тут вы правы, иначе почему убили именно их? Но что? Вот это нам и предстоит выяснить. Мне кажется, как только мы это поймем, станет проще вычислит убийцу.

На столе зазвонил телефон, и Полина, придавив в пепельнице окурок, взяла трубку. Это оказался эксперт-криминалист Зайченко, и у Каргополовой нехорошо заныло сердце.

– Значится, так, Полина Дмитриевна, – сразу начал эксперт, – характер повреждений на обоих трупах совпадает. Перерезана правая сонная артерия, острым предметом, предположительно – медицинским скальпелем.

– Почему – скальпелем?

– Разрезы очень тонкие, уверенные. Сдается мне, что убийца ваш имеет отношение к медицине – рука поставлена.

– Почему тогда крови вокруг тел не было? Ведь из сонной артерии хлещет будь здоров, это кто угодно знает.

– Скорее всего, их убивали не там, где нашли, иначе – вы правы – крови вокруг было бы много, а мы не нашли даже следов. И на обоих телах следов крови нет. Только резаные раны – чистый ровный край. Такое впечатление, что убийца дожидался, пока кровотечение прекратится, приводил тела в порядок и вывозил туда, где их потом находили, – Зайченко вздохнул. – Это ж какая скотина такое делает-то… Отчет я тебе через час пришлю.

– Спасибо.

Каргополова положила трубку и выразительно посмотрела на Двигунова:

– А вот вам еще задачка. Оба потерпевших убиты предположительно скальпелем и, скорее всего, не там, где их нашли. Значит…

– Ничего не значит. Если вы имеете в виду, что где-то поблизости от места обнаружения тел есть помещение, в котором потерпевших убивали, так напомню – это разные концы города.

– И это не мешает предполагаемому убийце, например, снимать квартиру поблизости.

– Специально для того, чтобы кого-то прирезать? А не сложновато?

– Смотря какой мотив…

– Да ну… кто станет заморачиваться съемом квартиры? Ее же потом убрать нужно – не думали? – Двигунов выразительно постучал по лбу согнутым пальцем. – Не оставит же он хату в крови, правильно? Надо отмывать. А отмыть такое количество крови даже от кафеля – ну, прикиньте просто…

– А я бы все равно в эту сторону покопала, – настаивала Полина, и Двигунов окончательно разозлился:

– Ну, еще бы! Это же не вам по квартирным агентствам бегать! А ведь есть еще и те, кто сдают в обход, без посредников. Мне трех жизней не хватит.

– Почему вы все время со мной пререкаетесь, а? Вадим Григорьевич, мне порой кажется, что у вас ко мне личная неприязнь.

– А мне порой кажется, Полина Дмитриевна, что вы совершенно не представляете себе работу оперативника! У меня дел – куча, а вы постоянно хотите, чтобы я занимался только вашими.

– Я хочу, чтобы вы свою работу выполняли, только и всего.

Двигунов надулся и стал похож на взъерошенного воробья – казалось, даже волосы над чуть заметной плешью на затылке топорщились недовольно.

– Вадим Григорьевич, мы так и будем спорить по любому вопросу? – устало спросила Полина, усаживаясь за стол и открывая папку с отчетами. – Может, все-таки объявим перемирие, а? Начальство и так недовольно, сами ведь понимаете – любой намек на появление маньяка приводит к непредсказуемым последствиям, сейчас еще и журналисты раздуют…

Двигунов тяжело вздохнул:

– Лично мне уже влетело – мол, раскрывать надо быстрее, чтобы не давать повода газетчикам всяким. А то, что могут еще люди погибнуть – ну, это второй момент. Главное, чтобы мундиры не забрызгало. А что там Зайченко про медика-то говорил, я не расслышал толком?

– Про медика… да, про медика! – оживилась Полина, вспомнив слова эксперта. – Возможно, тот, кого мы ищем, имеет отношение к медицине – надрез точный, такой, чтобы только перерезать сонную артерию, а не распахать всю шею, например. Нанесен спокойно, без дрожи в руке и со знанием анатомии.

– Не полегчало. Снимающий разные квартиры медик, любящий генеральные уборки и играющий в кубики, – систематизировал полученную информацию оперативник. – По описанию – полный псих. Может, нам специалиста какого-то подключить? Из тех, кто в таких психозах лучше нашего понимает, а?

– Психолога?

– Вы бы со своим начальством на эту тему поговорили. Думаю, подобного рода помощь нам бы пригодилась – хоть понять, что там в голове делается, тогда можно и план какой-то разрабатывать, – Двигунов поднялся, поправил свитер и взял со стола свой потрепанный блокнот с заметками. – Я тогда поеду пока в Каляево, попробую там поискать в агентствах, не снимал ли кто квартиру посуточно за день или два до убийства. На связи.

Он вышел, а Полина с удовлетворением подумала, что при всей ершистости и упрямстве Двигунов иной раз слышит ее версии и выполняет то, что должен. Да, процесс общения с ним ей никак не удается выстроить, она никак не может нащупать подход к оперативнику, но, в конце-то концов, главное, чтобы дело делалось, а уж как оно там в процессе – начальству без разницы.

Журналист

Борис не любил маленькие провинциальные городки. Он не мог объяснить, почему это происходит, но всякий раз, выезжая из столицы, Нифонтов чувствовал себя неуютно, словно оказывался совершенно голым на площади. Ему казалось, что в таких маленьких городках все как на ладони, ни от кого ничего не скроешь, каждый человек на виду и словно находится в рентгеновском аппарате. Это ощущение вызывало у Бориса панические атаки, в чем он, конечно, никому и никогда не признавался.

Как назло, в последнее время ему все чаще приходилось выезжать именно в такие вот места, где пространство, казалось, давило и сжимало, заставляя съеживаться.

«Я как Алиса у Кэрролла – выпил из пузырька, не прочитав этикетку, и стал большим, а как теперь вернуть все обратно, не знаю, – думал Борис, шагая по улице в направлении городской прокуратуры. – И мне срочно нужен другой пузырек с волшебным зельем, чтобы вернуться в прежнюю форму».

В прокуратуру его не пустили. Стоявшая у рамки девица в погонах сержанта уперлась и не отреагировала на обаятельную улыбку:

– Если вам не назначено, то нечего тут делать.

– Но поймите же – у меня редакционное задание, мне нужен материал.

– Запишитесь на прием, – металлическим голосом отчеканила девица.

– Девушка, милая, да у меня сроки горят, понимаете? – Нифонтов внутри уже закипел, но старался держать себя в руках.

– Понимаю. И даже сочувствую. Но помочь ничем не могу – порядок.

Поняв, что ничего не добьется, Борис счел за благо отступить.

– Но хоть скажите, как узнать, кто ведет дело о двух убийствах?

– Тут все ведут дела и о двух, и о трех убийствах, – отрезала девица, и Нифонтову ничего не оставалось, как выйти из здания прокуратуры и позвонить своему главреду.

Ник Ник недовольно спросил:

– Ты что – сам разучился? Непременно я должен начальству позвонить?

– А вы думали, что они мне тут красную дорожку раскатают? Понятно ведь – прессу не жалуют, а в таких делах особенно. Так позвоните?

– Да, сейчас, – недовольно отозвался главред и бросил трубку.

Борис посмотрел на часы, вынул сигареты и зажигалку, закурил и приготовился ждать.

Обычно подобные ситуации разрешались минут за десять – сказывалось довольно громкое имя Нифонтова, хорошо известное и за пределами столицы. Но сегодня что-то пошло не так.

Стрелки часов двигались, а Борис так и оставался на крыльце прокуратуры без возможности попасть внутрь. Мимо него то и дело проходили люди, а Нифонтов так и стоял у металлической урны с пепельницей, полной окурков.

«Придется действовать иначе», – подумал он и стал внимательно прислушиваться к обрывкам разговоров выходивших покурить сотрудников.

Так прошло еще минут сорок, Нифонтов почувствовал, что у него начали мерзнуть руки – день был солнечный, но довольно прохладный.

Время близилось к часу, и Нифонтов решил, что скоро сотрудники прокуратуры потянутся в ближайшее кафе обедать – это показалось ему логичным.

«Ну, пойду и я, – подумал Борис, найдя глазами вывеску кафе через дорогу. – Заодно и сам съем что-то».

С выбором он не ошибся, и кафе оказалось хорошим – ну, по меркам маленького городка, разумеется. Чисто, светло, уютно, пахнет хорошей едой – что еще нужно? Наверняка, имея в клиентах сотрудников прокуратуры, хозяин следил за происходящим в заведении жестко.

Борис выбрал стол у окна, заказал солянку и кофе и принялся осматриваться. Буквально следом за ним в кафе вошли двое мужчин и женщина в форменном кителе под накинутым на плечи легким пальто, потом еще двое мужчин, еще… и вскоре в кафе не осталось свободных столиков.

Борис прихлебывал солянку, оказавшуюся очень вкусной, горячей и ароматной, и внимательно прислушивался к разговорам.

– …не понял даже, почему ей, – донеслось до него из-за столика за спиной. – Нет, она, конечно, девка умная – помните, как в прошлом году раскрутила Рубашкина?

– Рубашкина? Это который жену из окна вытолкнул, а потом симулировал сумасшествие?

– Да, его. Но то симулянт, а то – серийник. Тут опыт нужен.

– Да погоди ты нагнетать – серийник! Всего два трупа еще, может, просто совпадение.

– Слишком уж одинаковый почерк.

– Ну, Каргополова разберется. Начальству-то виднее. Да и дело по первому трупу у нее было, значит, объединили.

Разговор свернул куда-то в сторону предстоящих отпусков, но Борис уже узнал все, что хотел, а именно – фамилию следователя, ведущего дело. Осталось понять, как выйти на нее лично.

Для начала Борис прямо из кафе вышел в интернет, чтобы найти сайт прокуратуры Хмелевска и попытать счастья там.

Разумеется, никакой информации о личном составе там не было, зато на городском новостном портале, куда Борис перешел по ссылке, обнаружилась статья, датированная прошлым годом, в которой говорилось о раскрытии уголовного дела старшим следователем Каргополовой П. Д., и Нифонтов понял, что это, скорее всего, и есть нужная ему персона.

К счастью, статья сопровождалась небольшой фотографией, с которой в упор на Бориса смотрела симпатичная молодая женщина в синей форме.

– Интересное лицо, – пробормотал он, рассматривая снимок. – Не красотка, но мимо такой определенно не пройдешь. Взгляд только слишком прямой…

Поиск в социальных сетях ничего не дал – видимо, у следователя Каргополовой не было времени или желания вести страничку. Но Борис уже видел фотографию, и теперь ему не составляло труда узнать Каргополову на выходе из прокуратуры.

«Весь день насмарку, – раздраженно подумал он, закрывая ноутбук. – Придется ночью работать, если, правда, удастся еще поговорить с этой дамочкой. А что – встанет в позу, скажет – иди к начальству, и привет. А срок поджимает».

Расплатившись, Нифонтов вышел из кафе и направился обратно на импровизированный наблюдательный пункт. Прикинув, что отсвечивать на крыльце явно не стоит – зачем привлекать к себе излишнее внимание, Борис облюбовал скамью на трамвайной остановке наискосок от прокуратуры. Место, конечно, так себе – постоянно снуют люди, останавливается транспорт, но других вариантов не было.

Борис чувствовал, как раздражение внутри нарастает, накатывает волнами, как шторм.

«Надо бы таблетку, – подумал он и уже полез в кармашек сумки, но вспомнил, что флакон остался в саквояже. – Да что ж за день-то такой! – внутренне взревел Нифонтов, сжав кулаки и крепко зажмурив глаза. – Какого черта я делаю в этой дыре вообще?! Век бы не видеть этот городишко! Век бы сюда не приезжать!»

Каргополову он узнал почти сразу, едва та спустилась по ступенькам. Высокая шатенка в сером брючном костюме и накинутом поверх него клетчатом пальто быстрым шагом направилась не к остановке, а куда-то направо, к расположенному неподалеку крытому рынку, который – в этом Борис был уверен – давно уже закрылся.

Спешно вскочив, он кинулся вдогонку и настиг следователя уже за углом прокуратуры:

– Полина Дмитриевна, подождите, пожалуйста!

Она остановилась, резко повернулась и, окинув его с ног до головы пристальным взглядом, спросила:

– Вы кто? Что вам нужно?

– Меня зовут Борис, я журналист, – выпалил он, уловив запах каких-то странных, волнующих духов.

– Из чего это следует?

– Минутку… – Нифонтов полез в карман куртки, потом в карман сумки, в саму сумку – удостоверения не было. – Черт… где же оно?

Каргополова наблюдала за ним с иронией во взгляде, а когда поняла, что документов Борис ей не покажет, пожала плечами:

– В другой раз, Борис, выдумайте повод получше. И легенду разработайте тщательнее. Всего хорошего, – развернулась и быстрым шагом пошла прочь.

Нифонтов попробовал догнать ее, но Каргополова, не останавливаясь, пообещала:

– Если не отстанете, я вас во-он тому наряду полиции сдам, – и указала рукой на противоположную сторону улицы, где действительно медленным шагом фланировали двое полицейских.

Нифонтов вынужден был признать поражение и остановиться, чтобы не попасть в поле зрения наряда, потому что обнаружил отсутствие не только удостоверения, но и паспорта в сумке.

Глядя вслед удаляющейся Каргополовой, Борис едва сдерживался, чтобы не швырнуть сумку в лужу и не начать топтать ее ногами. Впервые с ним случилось такое – чтобы выйти из гостиницы без документов да еще не суметь получить нужную информацию.

«Ведь не хотел я сюда ехать, не хотел! – бушевал Нифонтов, не представляя, что теперь делать. – Как чувствовал – не выйдет ничего! Но нет же – Ник Нику сенсацию подавай, да еще мною подписанную! Два дня! Как вообще можно в таком темпе работать? Как можно набрать достаточно материала без помощи извне? Мог бы прокурору позвонить, между прочим!»

Но в душе Борис понимал, что звонок прокурору не решил бы ничего – в подобных делах вмешательство прессы всегда расценивается как нежелательное. И ведь следователь тоже, скорее всего, откажется от разговора без согласия на то от начальства. Замкнутый круг – а материал нужен, хоть убейся.

«Напиться бы, – с тоской подумал Борис, шагая обратно к остановке в надежде поймать там такси. – Наверное, в таких ситуациях это вполне оправданно, даже если ты в глухой завязке».

Паспорт нашелся в саквояже, в боковом кармане, Борис даже вспомнил, в какой момент сунул его туда, а вот удостоверения не было.

– Но я же не мог без него уехать, что за дичь? – в третий раз перерывая все вещи, бормотал Нифонтов. – Я вообще без удостоверения на работу не хожу, а уж чтобы в командировку укатить – ну, не смешно даже!

Но факт остался фактом – удостоверения нигде не было, и Борис так и не смог вспомнить, когда держал его в руках последний раз.

Фельдшер

– Я очень волнуюсь, когда ты на дежурство уходишь, – Светлана Александровна поставила перед Викой тарелку с драниками и придвинула блюдце со сметаной.

– Мама Света, мне уже не восемнадцать, я взрослая тетка, – Вика поправила тюрбан из полотенца на мокрых волосах и взяла вилку, – и потом – я же не пешком на вызовы хожу, со мной водитель, это как минимум, а теперь еще и стажер.

– Все равно ведь никогда не знаешь, кто вызвал. Вдруг какой-нибудь идиот…

– Тебе обязательно выдумывать эти страшилки? За столько лет работы на меня никто не нападал – и вдруг непременно должен?

– Ты как будто не слышала, что в городе какой-то маньяк объявился, – Светлана Александровна налила себе чай и присела напротив племянницы. – Сегодня опять по радио рассказывали, что труп обнаружили.

– Прямо сразу и маньяк! Кто вообще сказал, что эти убийства как-то связаны? – Вика откусила от драника и зажмурилась: – Все, ничего не хочу слышать, хочу только есть и наслаждаться… между прочим, опять лишний килограмм нажру, ты будешь виновата.

– Ешь, не оговаривайся. С твоей работой вообще надо есть всегда, когда возможность появилась.

– У машины просядет днище, – весело отозвалась Вика, но еще два драника в тарелку положила и залила сверху щедрой порцией сметаны.

Светлана Александровна крутила на блюдце чашку и – Вика это чувствовала – никак не могла начать какой-то разговор, к которому готовилась.

Настроение испортилось – тема для этого разговора могла быть только одна, и имя ей – Максим Митин, который, кстати, был очень недоволен сорвавшимися планами. Вика чувствовала свою вину за это – могла бы согласиться и поехать, но отказалась, сославшись на долгую дорогу и совсем короткий промежуток времени, который им достанется в результате. Максим не стал спорить, но лицо его при этом выражало все, о чем он в этот момент думал.

– Викуля, это, конечно, не мое дело… – аккуратно начала тетка, и Вика внутренне напряглась – такое начало разговора никогда не сулило ничего хорошего, именно этими словами всегда Светлана Александровна начинала воспитательные речи еще в те времена, когда Вика училась в школе.

– Тогда зачем ты об этом заговариваешь? Если не твое дело, и ты сама себе в этом отчет отдаешь?

– Потому что я растила тебя не для того, чтобы ты ошибалась.

– Мама Света, как можно жить, не ошибаясь, а? У тебя есть рецепт?

– Ты не сердись, сперва выслушай, – в голосе тетки явно слышалось нежелание ссориться, и Вика вздохнула:

– Ну, давай, все равно ведь не остановишься, готовилась же.

Тетка пару минут молчала, смотрела в чашку, словно подсчитывала количество чаинок на дне.

Вика напряженно ждала – с самого детства она предпочитала мгновенное наказание за провинность, чем длинные, выматывающие душу воспитательные беседы, на которые тетка была горазда.

– Дело в том, Викуля… словом, мать одной из моих учениц работает в Горздраве, и я не удержалась, попросила ее узнать, кто такой этот твой Максим, раз уж ты категорически отказываешься меня с ним познакомить.

Вика почувствовала, как стали ледяными ладони, а по спине пробежал холодок страха. Ясное дело, тетка узнала и о том, что Митин женат, и теперь выскажет ей свое «фу» – для нее роман с женатым всегда был чем-то максимально неприличным, порочащим.

– Как же ты могла, моя девочка? Как ты до такого дошла, как докатилась? В какой момент я ошиблась? Где проглядела, а?

– Ой, ну, ты еще раскачиваться начни, как ванька-встанька, и причитать в голос, – с раздражением сказала Вика, разрывая вилкой драник на волокна. – Подумаешь – женат… где их, свободных, возьмешь? И где у меня время на эти поиски?

– Вика! – тетка приложила к груди руку, и Вику сразу начала грызть совесть от этого жеста – тетке нельзя волноваться, собьется сердечный ритм, а это значит – препараты, «Скорая», возможно, снова госпитализация, а с момента последней прошло всего полтора месяца…

Виктория отложила вилку, встала из-за стола и опустилась на пол перед Светланой Александровной, положила голову ей на колени и пробормотала:

– Ну, мам Света… ну, что нам делать, а? Мы любим друг друга и понимаем, что поступаем нехорошо… но какой выход?

– Почему же он не разводится? Если любит и жить не может без тебя?

– Ну… там сложно все…

– Да, Вика, там сложно, – поглаживая ее по волосам, согласилась тетка. – Сложно – второй развод.

– Почему – второй? – не сразу поняла Вика.

– Потому, моя девочка, что доктор Митин впервые женился еще на втором курсе института, на пятом уже развелся и почти сразу женился на своей нынешней супруге. А ты не знала?

Вике показалось, что ей в затылок вбили раскаленный металлический прут, и теперь он медленно проходит через все тело, причиняя боль. Она боялась поднять голову, боялась сделать вдох – было ощущение, что в ту же секунду она расплачется и уже никогда не сможет остановиться. Второй развод… Максим никогда не говорил ей о том, что бы женат раньше. И если он умолчал о таком, то о скольких же менее важных вещах он ей не рассказывал? Что еще скрыл? Может, и дети у него есть, просто он не нашел нужным поставить об этом в известность ее, Вику?

Светлана Александровна осторожно поглаживала племянницу по волосам и молчала. Все, что хотела, она уже сказала, теперь наступила очередь Вики говорить и принимать решение. Конечно, тетка понимала, что едва ли это решение будет принято сию минуту, да этого и не нужно – под влиянием эмоций никогда ничего хорошего в голову не приходит, должно пройти время.

«Бедная моя девочка, – думала Светлана Александровна, заметив на макушке Виктории несколько седых волосков, – тебе и так досталось в жизни – ни отца, ни матери, а тут еще и этот хлыщ. Конечно, я все понимаю – где ей еще искать кавалеров, как не на работе, она ведь больше-то нигде и не бывает, времени нет. Но почему из всех она ухитрилась выбрать женатого? Да еще и с таким тестем. И, мало того… как жаль, что я не могу рассказать ей всего, сейчас еще не могу».

О родстве Митина с заместителем мэра города Светлана Александровна на всякий случай тоже решила Вике не говорить. Ей казалось, что именно этот факт и делает развод Митина с женой практически невозможным, и Вике совершенно незачем об этом знать, а то еще, чего доброго, начнет считать себя человеком второго сорта – если ее так и не предпочли дочке крупного чиновника.

– Ну, что ж, – вдруг произнесла Вика глухим от еле сдерживаемых рыданий голосом, – бронзовая медаль – это, наверное, тоже хорошо.

– Это на Олимпиаде хорошо, а не в брачном забеге.

– Ну, как выяснилось, мне бежать уже некуда. А довольствоваться третьим местом – ну уж нет. Мне и второе-то не нравилось, – она заплакала, снова ткнувшись лицом в теткины колени.

Вика рыдала так горько, что Светлана Александровна начала укорять себя за вмешательство, за то, что полезла в жизнь племянницы, что открыла ей глаза на любимого мужчину.

«Может, не надо было говорить? – мучилась она, слушая, как рыдает Вика. – Пусть бы и дальше… а что – дальше? Дальше морочил бы ей голову? Кормил обещаниями? А годы идут… и подвернется более молодая, которой тоже можно будет долго пудрить мозги. Нет уж, пусть лучше сейчас переплачет, перестрадает. Ничего, ничего… От этого семейства вообще лучше держаться подальше, она просто не знает об этом».

Неожиданно Вика поднялась, вытерла рукавом халата мокрые глаза и молча ушла из кухни. Из ее комнаты до Светланы Александровны донесся звук фена, потом стук ящиков комода, а через несколько минут Вика хлопнула входной дверью.

Светлана Александровна встала и на ватных ногах подошла к окну – племянница выскочила из подъезда и опрометью кинулась в сторону автобусной остановки.

«Боже мой, что я наделала?! – с испугом подумала тетка. – Ведь она сейчас что угодно может натворить, что угодно! Зачем я сказала?»

Вика не помнила, как оказалась в этой части города, как вообще добралась сюда, на другой конец, как вошла в этот парк, как села на лавку, а главное – откуда в ее руке появилось эскимо в блестящей упаковке. Она не ела мороженое с детства, не понимала его вкуса, и только сильный стресс мог заставить ее купить и съесть это лакомство.

Судя по тому, что в руке ее оставался довольно маленький кусочек на палочке, ела Вика его уже давно. Осмотрев остаток еще раз, она сморщилась и бросила эскимо в урну. Пугало не съеденное мороженое, не калории, которые неизбежно дадут себя знать, а провал в памяти.

Вика и прежде сталкивалась с этой проблемой, когда, сильно перенервничав, через какое-то время не могла вспомнить, что делала или как попала в какое-то место. Сегодня же она даже не могла вспомнить, с чего вообще все началось.

– Так, Виктория, успокойся и возьми себя в руки, – пробормотала она, стараясь не впасть в панику. – Почему у тебя влажные волосы? Наверное, ты была дома. Что-то произошло, и ты из дома ушла – вернее, убежала, раз волосы влажные. А что могло заставить тебя выйти из дома с мокрой головой? Правильно, скандал или ссора с мамой Светой. Уже легче…

На самом деле легче не стало, потому что причину ссоры Вика так и не вспомнила, как не вспомнила и то, как попала в этот парк.

Заболела голова, в висках словно застучали разом сотни молотков, грозя расколоть череп. Вика сжала голову ладонями, наклонилась к коленям, стараясь удержаться в сознании. Мимо проходили мамаши с колясками, гуляли пенсионеры, но никто даже не поинтересовался, не нужна ли помощь скрючившейся на лавке женщине.

Вика просидела в такой позе до тех пор, пока не почувствовала, что в голове прояснилось. Народа в парке стало заметно больше – через него жителям спального района было ближе добираться от остановки. Вика бессильно сидела на лавке и никак не могла заставить себя подняться и поехать домой. Почему-то не хотелось видеть маму Свету, словно бы она чем-то сильно обидела ее, что-то такое сказала, от чего у Вики в один момент внутри образовалась огромная дыра, такая, что она ощущала ее физически. Но какие именно слова произнесла приемная мать, Вика вспомнить не могла.

«Наверное, так даже лучше, – вяло думала она, разглядывая причудливую кладку тротуарной плитки под ногами. – Мозг блокирует негативную информацию, чтобы организм снова не отреагировал. Какая, собственно, разница, кто и что сказал, когда тут посерьезнее проблема – такие провалы в памяти… Этак я вообще могу невесть что натворить и помнить не буду».

Эта мысль испугала Вику, и она почти машинально сунула руку в сумку, проверяя наличие там футляра со стерильным скальпелем, но его не было.

«О, господи… куда он делся?! Я же помню, как утром, выходя со смены, я взяла новый, а старый оставила на списание… Где он?!»

Лихорадочно роясь в сумке, Вика вдруг четко увидела картинку – ее рука, держащая вскрытую упаковку, но скальпеля в ней нет. И от этого стало еще страшнее.

Следователь

Полина возвращалась домой в половине десятого – заезжала в судебный морг к Зайченко, чтобы еще раз осмотреть трупы потерпевших.

Эксперт оказался прав – разрезы, обнаруженные на шеях потерпевших, были похожи один на другой, даже размеры отличались всего на пару миллиметров. И следов крови на трупах не было.

«Значит, их действительно сперва убили, потом уничтожили все следы… хотя одежда… не голыми же он их резал? – думала Полина, шагая по аллее от автобусной остановки к дому. – Ну, допустим, девушку еще можно как-то в эту схему уложить, в мужчину средних лет? Но рука-то явно одна и та же… Если моя версия с квартирой верна, то, опять-таки, мужчина не укладывается в схему в прямом и в переносном смысле – если убийца – тоже мужчина, то как он его в квартиру заманивал? Чем? Зайченко сказал, что могла быть и женщина. А что, запросто – если хирург, допустим. Но тогда – девушку куда? Черт бы побрал этих психов, никогда в их логике не разберешься. Надо еще заказать экспертизу на предмет наличия препаратов в крови – я только снотворным могу объяснить то, что один из трупов – мужской. А какой кайф резать обездвиженное тело тогда? Горите в аду, граждане психи…»

В квартире было тихо, только в самой глубине, в кухне, шумела вода – очевидно, Лев мыл посуду после ужина.

Полина сбросила ботинки и пальто, сунула ноги в мягкие тапочки и, кинув сумку на полку, прошла в ванную и быстро переоделась в висевший там халат. Одежду сразу сунула в машинку – не могла отделаться от мысли о том, что и блузка, и юбка пропитались запахами морга.

Лев никак не отреагировал на ее появление, даже не поздоровался, продолжая надраивать до блеска дно глубокой сковороды. Полина закурила, налила себе чаю, бросила ломтик лимона, сделала глоток и поморщилась. Муж по-прежнему молчал, только вода шумела да жесткая губка ожесточенно скребла дно сковороды.

«Мы никогда не были такими чужими, как сейчас, – вдруг с тоской подумала Полина, глядя в затылок мывшего посуду мужа и ощущая, как Лев раздражен. – Мы настолько чужие, что даже странно – что вообще мы делаем в одной квартире, как ложимся в одну постель?»

И тут она осознала, что вот уже несколько дней Лев спит на диване, а она, оказывается, этого даже не заметила.

– Лёва… у тебя кто-то есть? – хриплым от ужаса голосом выдавила Полина, боясь, что сейчас получит на свой прямой вопрос не менее прямой ответ.

– Что? – удивленно повернулся к ней муж, и с его руки на пол капнула пена от моющего средства. – Ты совсем с ума сошла?

Полина вскочила, ткнула в пепельницу сигарету и, подойдя к мужу, обняла его сзади, прижалась лицом к обтянутой футболкой спине и пробормотала:

– Ты, наверное, прав… я совсем сошла с ума… я забросила дом, забросила Инку, тебя… я все время работаю… и сейчас у меня такое запутанное дело…

– А когда они у тебя были другие? – со вздохом спросил Лев, не прекращая мыть сковороду. – Я ведь все понимаю, Поля, это работа, ее не выбирают. Но другие-то как-то успевают, а? Ты ведь не единственная женщина в прокуратуре.

Эта мысль никогда Полину не посещала – она мало общалась с коллегами-женщинами, да и когда было общаться, встречались только на совещаниях да в коридорах – «привет-пока». Наверняка у кого-то из них тоже были семьи, но не разговаривать же об этом на работе.

Полина вообще не могла себе представить, как это – разговаривать о том, что творится у тебя дома, с кем-то еще. Ее единственной подругой была сестра Виталина, родившаяся на семь минут позже, а потому считавшаяся младшей. Внешне они были настолько похожи, что человеку, знакомому с ними недолго, бывало трудно определить, кто из них кто. Высокие шатенки со спортивными фигурами – благодаря многолетним занятиям легкой атлетикой в детстве и юности, и только глаза у них были разного оттенка – карие, с желтоватым отблеском, у Полины, и зеленые – у Виталины.

С самого детства их обеих очень раздражала эта похожесть, одинаковость, и сестры всячески старались ее не подчеркивать вместо того, чтобы пользоваться этим преимуществом, например, при сдаче экзаменов. Даже профессии они выбрали разные, как всегда выбирали разных мужчин.

Виталина не стала получать высшее образование, к величайшему разочарованию родителей, а пошла в училище, закончив которое стала весьма хорошей портнихой, со временем открыла собственное ателье, наняла нескольких швей и закройщиц и теперь могла позволить себе не горбатить спину за швейной машинкой, а заниматься тем, что ей нравилось – конструированием одежды. У нее было много клиентов, но самым любимым была, разумеется, сестра, для которой Виталина шила еще в школе, набивая руку.

Но даже с Виталиной Полина никогда не обсуждала свою семейную жизнь и свои разногласия с мужем. А сегодня вдруг она поняла, что срочно должна с кем-то поговорить – иначе разорвется сердце. И Виталина подходила для подобного разговора как никто другой.

– Лёва… – выдавила Полина, не выпуская мужа из объятий, – мне все равно, что там у кого и как… я чувствую, что у нас что-то сломалось. А ты разве не чувствуешь? Мы как будто на льдине, и между нами трещина, а в ней вода уже, и вот-вот льдину вообще разорвет на две части…

– И на одной останемся мы с Инкой, а на другой – ты и твоя работа. И отправитесь вы с ней в обнимку в счастливое плавание, – подхватил Лев шутливым тоном, и Полина разозлилась:

– Я серьезно, между прочим!

– Ну, так и я не пошутил, – вздохнул муж, прекращая, наконец, мучить сковороду и выключая воду. – Погоди, я руки вытру, – попросил он, неловко поворачиваясь в объятиях жены.

– Ты что же – на самом деле так думаешь? – потрясенно спросила Полина, глядя, как он вытирает руки полотенцем, как вытягивает сигарету из ее пачки, закуривает, чуть прикрыв глаза. – Лёва…

– Поля, ты решила поговорить об этом сейчас, на ночь глядя?

– А когда? Скажи, когда нам еще разговаривать?

– Ты меня об этом спрашиваешь? Это ты приходишь домой только ночевать, между прочим. Я в половине седьмого всегда дома, что бы ни случилось, – Лев выпустил облачко дыма. – Ты бы хоть спросила, где дочь.

– А… где? – у Полины вдруг перехватило дыхание от предчувствия чего-то нехорошего, но муж насмешливо посмотрел на нее:

– Что, вспомнила? Спит дочь.

– Ох… Лёва, зачем ты так? Я знаю, что не идеальная мать, знаю…

– Все, Поля, хватит. Эти самобичевания случаются у тебя раз в месяц, но ничего не меняется, и мы оба это понимаем – и я, и Инна. У тебя такая работа, ты делаешь ее отлично, ты вычисляешь преступников и подводишь их к наказанию – кто-то должен делать это. И лучше, если этот человек будет любить то, что делает. Как ты.

– Лёва, ты сердишься? – она смотрела в красивое, словно вылепленное руками талантливого скульптора лицо мужа и не могла понять, есть ли ирония в его словах.

Но Лев выглядел абсолютно серьезным:

– Поля, я когда-то шутил по поводу твоей работы? Я совершенно искренне считаю, что ты на своем месте…

– …но мне не надо было создавать семью, если я хотела ловить преступников, да? – с горечью подхватила Полина, и Лев покачал головой:

– Иди-ка ты спать. Все равно сейчас никакого конструктивного разговора у нас не сложится, а ссоры на ночь – не самая удачная мысль. Приятных снов, дорогая, – он поцеловал ее в щеку и ушел, а через секунду щелкнул замок в двери, ведущей в гостиную.

– Еще и заперся, – пробормотала Полина с горечью, – как будто боится, что я посягну на его распрекрасное тело…

Назавтра сразу после работы Полина поехала на другой конец города, где в новом доме клубной застройки жила сестра с семьей.

Виталина удивилась – сестра нечасто баловала ее такими визитами, а потому, впустив Полину, сразу спросила:

– Случилось что-то?

– Почему? – удивилась Полина, сунув в руки сестре пакет с фруктами для племянников и бутылкой белого вина для них самих.

– Никогда ты не приезжала ко мне среди недели. Тапочки в тумбе возьми, – Виталина повернулась, окутав Полину тонким ароматом какой-то очень знакомой туалетной воды, и пошла в глубь квартиры, где располагалась просторная кухня с огромным дубовым столом, всегда покрытым льняной скатертью.

Полина посмеивалась над этой привычкой – ей казалось утомительным всякий раз приводить дорогой лен в порядок после застолий, но сестра пропускала все колкости мимо ушей:

– Нравится тебе с газетки есть – никто не возражает, а в мой домашний уклад не влезай.

Полина и не влезала, просто удивлялась, как у Виталины хватало терпения и времени на такие вещи, как крахмальные скатерти, выглаженное до идеального состояния постельное белье, ежедневное мытье полов и чистка серебряных столовых приборов. Сама Каргополова считала столовое серебро признаком какого-то дремучего мещанства, и в ее доме пользовались прозаичными вилками и ложками, купленными в посудном магазине, уборку она затевала только в выходной, и то не в каждый, и если бы не муж, непонятно, как вообще справлялась бы с домашними делами.

Виталина же придерживалась мнения, что дети должны с самого раннего возраста привыкать к хорошим условиям, к красивым интерьерам, к удобной посуде и правильно сервированному столу, чтобы в будущем у них появилось желание и самим обустроить свою жизнь подобным образом.

Оказавшись в уютной кухне сестры, Полина сразу уселась возле окна и приоткрыла створку:

– Я покурю, пока детей нет.

– Они еще не скоро, их сегодня Степан забирает, тренировка поздно заканчивается. Кури спокойно.

Виталина начала готовить ужин, попутно выставив на стол перед Полиной два бокала и штопор:

– Давай-ка по чуть-чуть, я же вижу, какая ты напряженная.

– Сильно заметно? – вкручивая штопор в пробку, спросила Полина.

– Конечно. Ну, выкладывай, пока никого нет, за этим ведь явилась.

Полина налила вино в бокалы, взяла свой, покрутила в пальцах:

– Мне кажется, Витка, у Лёвы кто-то есть.

– Что? – удивленно протянула сестра, закрывая холодильник, из которого только что вынула замаринованную рыбу. – У Лёвы? Баба, что ли? Да ты спятила, Полька! У него на это элементарно нет времени.

– Когда надо, время всегда найдется. Веришь – а мне банально ни до чего, у меня опять дело сложное, и зацепок нет почти… Я всякий раз, сдавая очередное, говорю себе – все, хватит, пора что-то менять, и тут же образуется что-то новое, не терпящее отлагательств, требующее меня целиком, без отрыва на семейные дела, понимаешь? – Полина сделала большой глоток и зажмурилась. – А ведь мне тоже иногда хочется все это послать к чертям и заняться семьей – ну, чтобы как у всех, как у тебя – тихая гавань и все такое…

– Ой, да прекрати ты! – сунув в руку сестре только что очищенную морковь, сказала Виталина. – Ну, что такое эта «тихая гавань», «негромкое семейное счастье»? Бред сопливый. И не для твоего характера такие заморочки, Полька. Я тебя знаю, как никто – и как только ты достигнешь этой мифической гавани, тебе там станет так скучно, что ты все тамошние кораблики спалишь к чертовой бабушке. Так что смирись, сестра, – то, что происходит в твоей жизни, вполне закономерно и соответствует твоим потребностям и запросам. Ну, может, стоит слегка подкорректировать собственное поведение.

– А что с ним не так? – хрумкнув морковкой, спросила Полина, удивляясь, как быстро сестра разложила по полкам ее переживания.

– Ты серьезно? – Виталина на секунду перестала шоркать морковкой по терке и повернулась к Полине. – Ты считаешь нормальным, что мужик взвалил на себя все домашние дела? Нет, я не спорю – кто успевает, у кого времени больше, тот и делает, ничего нет в этом ужасного, но, когда муж превращается в домохозяйку на постоянной основе, при этом еще и работая… Ну, знаешь, дорогая, это перебор.

Она снова принялась натирать морковку, а Полина, подперев щеку кулаком, снова спросила:

– Ты думаешь, Лёву это напрягает?

– А то нет!

– Он бы мне сказал.

– Я вот больше чем уверена – говорил, и не раз. Но ты так вечно занята, что могла и не услышать.

Полина округлила глаза:

– Ерунды не говори!

– Ой, перестань! – отмахнулась Виталина. – Это у тебя никогда нет времени на общение с родственниками, а твой муж, между прочим, никогда не пренебрегает семейными торжествами. И там мы с ним, представляешь, разговариваем. Но ты об этом, конечно, ничего не знаешь.

– Ты теперь мне мамин день рождения до старости припоминать будешь? Я дежурила, не могла уйти! А маме вообще все равно!

Виталина ссутулила плечи, оперлась руками о столешницу и проговорила негромко:

– Маме – да, все равно. А мне – нет. И детям нашим тоже – я ведь это для них делаю, чтобы помнили бабушку.

Их мать умерла пять лет назад, сгорела в пожаре, устроенном нетрезвым соседом в их двухэтажке. Тогда погибли все жильцы четырех квартир – кроме самого виновника пожара.

Полина испытала что-то похожее на укол совести – сестра изо всех сил старалась сплотить два их небольших клана в одну большую семью, пыталась наладить связи, сделать так, чтобы ее дети и дочь Полины чаще встречались и чувствовали себя по-настоящему близкими людьми, а она, Полина, не только не помогала ей, но еще и постоянно роняла реплики вроде сегодняшней – «маме все равно».

– Витка… ну, прости меня, родная, – отбросив морковку на стол, Полина подошла к сестре и обняла, чмокнула в щеку. – Я так зачерствела на работе… все понимаю – нельзя так, надо брать себя в руки, но… ты понимаешь, всякий раз, видя очередной труп или очередного урода, по какой-то зверской прихоти лишившего жизни другого человека, я словно теряю что-то, какой-то кусок души, способный сопереживать. Мне никого уже не жалко, я и эмоций-то никаких не испытываю. Да, я знаю, ты скажешь – в семью тащить это не надо, и будешь права… сто раз будешь права, как и всегда. А я просто разучилась…

– Вот уйдет от тебя Лёвка, вмиг обратно научишься, – пробурчала сестра, впрочем, без какой-либо злобы. – Все, не мешай мне, а то не успею ничего, скоро Степка приедет с детьми.

– Как у вас-то с ним, нормально?

Виталина пожала плечами:

– А когда у нас было иначе? Он меня любит.

– А ты?

– С ума сошла? – рассмеялась сестра, высыпая морковь в салатник. – Я без него дышать не могу.

«Интересно, это страшно – завидовать собственной сестре? – мучительно думала Полина, возвращаясь домой. – У них со Степкой так все… как в кино. А я, похоже, давно могу дышать без Лёвы. И он без меня тоже. Но ведь раньше так не было! Или раньше я меньше работала?»

С этими мыслями она вошла в аллею, ведущую к дому, и вдруг услышала шаги за спиной.

Почувствовав, как ее с ног до головы обдало холодом, Полина постаралась взять себя в руки, собраться и ускорить шаг. Ей оставалось всего несколько метров до хорошо освещенного двора, в котором явно кто-то будет – собачники, например, возвращающиеся с прогулки.

– Полина Дмитриевна! – раздался за спиной мужской незнакомый голос, и Каргополова, останавливаясь, обернулась.

Ее догонял высокий молодой мужчина в светлой куртке и синих джинсах, на плече его болталась объемная сумка, а белые кроссовки выглядели так, словно их только что вынули из коробки в магазине. Среди слякоти, оставленной шедшим два дня до этого дождем, подобное казалось фантастичным, и Полина непроизвольно уставилась на эти кроссовки, совсем забыв об осторожности.

– Полина Дмитриевна, подождите, пожалуйста! Еле вас догнал, – тяжело дыша, сообщил незнакомец.

– Остановитесь, пожалуйста, там, где сейчас находитесь, – велела Полина, сунув в сумку руку и нащупывая перцовый баллончик.

Мужчина замер, удивленно глядя на нее:

– Не понял.

– Чего вы не поняли? Стойте смирно и не пытайтесь ко мне приблизиться. Что вам нужно? – баллончик удобно лег в ладонь, Полина положила палец на клапан и почувствовала уверенность – если что, ей хватит времени выдернуть руку из сумки.

– А-а… вы об этом… простите, надо было сразу… я журналист, моя фамилия Нифонтов, помните, я вчера вас у прокуратуры ждал?

Только сейчас Полина поняла, что его лицо кажется ей знакомым – это действительно был тот мужчина, что пытался остановить ее у прокуратуры вчера.

– И как – удостоверение принесли?

– Понимаете, какая штука… не могу найти, все перерыл – нет, как сквозь землю провалилось… Но могу паспорт показать.

– Там не сказано, что вы журналист. Всего доброго, Борис, – она даже вспомнила имя, которое он назвал вчера.

– Постойте! – он преградил ей путь, и Полина вынуждена была достать баллончик и направить его в лицо журналиста:

– Не вынуждайте меня нажимать на клапан. Дайте пройти.

Он поднял руки, признавая поражение, и сделал шаг в сторону, освобождая дорогу:

– Вынужден подчиниться. Но интервью вы мне все равно дадите.

– Только после того, как увижу удостоверение, – бросила Полина, удаляясь к дому.

«Странный какой-то. Ну, что стоит принести удостоверение, если ты действительно журналист? А если нет – зачем так глупо упираться и продолжать настаивать на провалившейся версии?»

Журналист

«Чертова баба! Ну, вот что мне теперь делать? Весь день псу под хвост!»

Борис шагал в сторону трамвайной остановки и еле сдерживал рвущееся изнутри раздражение. Он прекрасно знал, чем закончится сегодняшний вечер – жутким приступом мигрени, снять который уже не получится, потому что он прозевал ауру, предваряющую его.

Любая неудача, любое раздражение, волнение лет с семи сопровождалось у Нифонтова такими вот приступами, во время которых он вынужден был лежать в темной комнате и страдать от малейшего движения воздуха рядом с собой. Со временем он научился распознавать приближение приступа и блокировать его препаратами, но подобное удавалось далеко не всегда.

До гостиницы Борис добрался уже как в тумане, рухнул поперек кровати и успел только подумать, что совершенно зря не задвинул портьеры – утром, если оно, к его несчастью, не выдастся пасмурным, лучи солнца попадут прямо на изголовье и вызовут новую вспышку боли.

Хотелось уснуть, но в промежутках между приступами тошноты все-таки крутились мысли о пропавшем удостоверении и катастрофически тающем сроке для выполнения редакционного задания.

«Черт бы побрал эту следачку… – вяло думал Борис, чувствуя, как боль пульсирует в глазных яблоках. – Как мне уломать ее на интервью? И смогу ли я завтра вообще встать с кровати хотя бы к обеду?»

Однако через час ему стало лучше, и Нифонтов даже смог выйти из гостиницы и прогуляться.

Утром, к собственному удивлению, Борис проснулся с ощущением, что вчера перенес не приступ мигрени, а всего лишь легкую головную боль.

Ощупав виски, лоб и нижнюю челюсть, Борис убедился, что ничего не болит, как бывало обычно в подобных случаях, и пошел в душ. Почувствовав себя даже бодрым, он позвонил в ресторан и заказал завтрак в номер, удобно расположился на диване перед телевизором и включил его, поймав местный канал.

Шла какая-то утренняя программа, которую завершали новости. Молодая диктор взволнованным голосом читала последнюю полицейскую сводку, и Борис прислушался.

– …тело молодого человека было найдено в парке Свободы района Локтево около пяти часов утра. На месте работает полиция, подробности пока не разглашаются, но, как стало известно из надежных источников, в кармане убитого обнаружен деревянный кубик с буквой «Т», что позволяет сделать вывод о причастности к этому убийству так называемого «хмелевского маньяка».

– Как легко люди разбрасываются эпитетами, – пробормотал Борис, переключая канал. – Надо же – и имя уже дали. Похоже, придется снова наведаться в прокуратуру, но сперва… – он взял телефон и позвонил Ник Нику. – Слушайте, патрон, – сразу начал он после приветствия, – тут вот какая штука приключилась… я, кажется, удостоверение свое дома забыл, а следачка местная без него говорить со мной отказывается наотрез. Может, вы все-таки прокурору звякнете, а? Иначе я все задание завалю, а тут уже третий труп нарисовался.

– Борька, ты в своем уме вообще?! – возмутился главный редактор. – Как вообще можно ехать в командировку без удостоверения?

– Ну, так вышло, Николай Николаевич, не ехать же обратно теперь. Виноват, осознал, искуплю. Так позвоните?

– Веревки ты из меня вьешь, – вздохнул тот. – Позвоню, надо же выручать тебя теперь… только смотри – чтоб материал был!

– Обижаете.

Не особенно надеясь на всесильность главреда, Борис сделал еще один звонок в Москву, на этот раз – другу их семьи, у которого имелись связи покрепче и повыше, чем у Ник Ника.

Через полчаса позвонили из прокуратуры и казенным тоном сообщили, что пропуск к следователю Каргополовой выписан и ждет его в бюро пропусков.

– Не забудьте паспорт, – сказала звонившая сотрудница и положила трубку, даже не выслушав слов благодарности. Впрочем, Борис и не собирался особенно расшаркиваться.

Сегодня следователь была настроена менее воинственно, однако недовольство во взгляде Борис все-таки уловил, когда вошел в кабинет и положил на стол пропуск.

– Ну, присаживайтесь, раз уж пришли, настойчивый гражданин, – она сняла большие очки в темной оправе и закрыла лежавшую перед ней папку.

– Моя фамилия, если помните, Нифонтов, зовут меня Борис, – отодвигая стул, сказал Нифонтов. – У меня редакционное задание, я должен написать о вашем маньяке.

– О ком? – удивилась следователь.

– Полина Дмитриевна, давайте сэкономим друг другу время и не станем играть в кошки-мышки. Вы расследуете дело о трех убийствах, одно из которых совершено сегодня ночью, и вы наверняка выезжали на место преступления.

– С чего вы так решили?

– Ночью был дождь, ваши ботинки стоят под вешалкой – на них грязь, и она не слишком засохла.

– В районе, где я живу, не все хорошо с благоустройством, – прищурилась Каргополова.

– Полина Дмитриевна… – мягко произнес Борис, выуживая самую обаятельную улыбку, – ну, не стоит казаться той, кем вы не являетесь. Вам не идет эта маска.

– Знаете, Борис, у меня действительно крайне мало времени и крайне много работы. Никакого маньяка нет, подтверждать или опровергать слухи я не намерена, если хотите – обратитесь с этим к моему начальству. Аудиенция закончена, вот ваш пропуск, – она быстро черкнула что-то на листке и протянула его Борису.

Тот опешил – никогда еще его не выставляли из кабинета вот так, в две секунды, одним росчерком шариковой ручки.

– Вы, наверное, не поняли… я корреспондент крупного столичного издания…

– И даже это не обязывает меня давать вам какую-то информацию. Повторяю – можете спросить об этом у моего начальника, а мне нужно ехать в морг, извините.

– Но я попал сюда по личному распоряжению прокурора… – Борис чувствовал себя каким-то беспомощным младшеклассником, которого отчитал директор школы, и это чувство очень ему не нравилось.

– Ну, значит, у прокурора найдется время, чтобы ответить на ваши вопросы. А у меня его, простите, нет, – Каргополова встала из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена, и этот факт ничто не сможет изменить. – Не вынуждайте меня, пожалуйста, вызывать дежурного полицейского.

Нифонтов окончательно понял, что проиграл, и нет смысла дальше упираться – этим он только сильнее настроит следователя против себя.

– Хорошо… я уйду. Но рано или поздно вам придется ответить на мои вопросы.

Она даже не удостоила его ответом – отошла к шкафу, вынула плащ, и Борису не осталось ничего, как забрать со стола пропуск и выйти из кабинета.

Неудача раздосадовала его, сердце забилось чаще, в висках запульсировало. После перенесенного приступа мигрени, конечно, не следовало ехать сюда, но Нифонтов надеялся на успех, а не на такое постыдное фиаско. Ему редко отказывали женщины – практически никогда, чего бы это ни касалось, работы ли, отношений ли или просто разовой ночи любви без всяких обязательств. Но на Каргополову он, судя по всему, не произвел совершенно никакого впечатления.

Пришлось искать кабинет прокурора. Тот не особенно обрадовался визиту столичного журналиста, пробурчал что-то насчет нежелательной огласки, но Борис не собирался выходить из здания без информации.

– Идемте, я сам поприсутствую при вашей беседе с Полиной Дмитриевной, – тяжело поднялся из кресла прокурор и взял стоявшую в углу трость. – Колено повредил еще зимой, до сих пор после операции никак в себя не придет, – объяснил он, заметив удивленный взгляд Бориса.

Но кабинет Каргополовой оказался заперт. На телефонный звонок она ответила, сказала, что едет в морг и возвращаться пока не собирается.

Прокурор развел руками:

– Она у нас с характером. Будете ждать?

– Она мне пропуск подписала уже.

– Ничего, идемте в наш буфет. Он не столь хорош, как кафе напротив, но чай заварят приличный.

Борис провел в буфете весь остаток дня, но Каргополова в прокуратуру так и не вернулась.

Такого неприятного ощущения у Нифонтова не было, пожалуй, никогда прежде. Он почти на вкус ощущал поражение – ему, именитому столичному журналисту, отказывалась давать интервью какая-то следователь из небольшого городка! Его игнорировали и как профессионала, и как мужчину. Но самое неприятное было даже не это. Ему придется вернуться домой ни с чем, впервые ни с чем, не то что без сенсации, а вообще с пустым блокнотом. Такого никогда не бывало, даже во времена студенческой практики, когда у Бориса вообще не было никакого имени.

Он бесцельно бродил по центру города, мучительно придумывая план по выходу из неприятной ситуации, когда вдруг увидел идущую ему навстречу Каргополову. У Бориса даже дыхание перехватило от неожиданности – теперь-то он не даст ей просто так уйти, пусть хоть полицию зовет.

Он решительно преградил ей дорогу:

– А теперь, уважаемая, вам придется меня выслушать и ответить на мои вопросы. Я не затем приехал сюда, чтобы вернуться с пустыми руками.

– Вы кто? – удивленно, но совершенно не испугавшись, спросила Каргополова.

– Ой, вот не надо только притворяться, а? Знаете, я устал быть любезным. Давайте посидим во-он на той лавке, – Борис бесцеремонно взял ее за локоть и потянул в сторону аллеи.

– Да отпустите же меня! – попыталась вырваться женщина, но Нифонтов усадил ее на скамью и сказал:

– Я вам не причиню вреда, я ведь даже посадил вас в людном месте. Давайте поговорим, пожалуйста. Войдите в мое положение. Ну, нельзя мне вернуться домой без материала – вот как вам нельзя не раскрыть дело, понимаете?

– Теперь понимаю, – вдруг расслабленно засмеялась она. – Вам, похоже, Полина нужна?

Нифонтов опешил. Она что – решила притвориться идиоткой? Разыгрывает сумасшествие? Раздвоение личности? Она психопатка?

– Да не смотрите вы на меня так, я нормальная, – словно прочитав его мысли, снова засмеялась женщина. – Нас часто путают, мы – двойняшки. Меня зовут Виталина, а вас?

– Борис, – машинально выдавил Нифонтов. – Извините меня… мне действительно нужна ваша сестра… неловко получилось…

– Ничего, с нами такое часто бывает. То меня атакуют родственники подозреваемых и потерпевших, то ее – желающие срочно сшить платье к сегодняшнему банкету. Я портниха, – объяснила Виталина, убирая за ухо прядь длинных волос.

– Ничего удивительного… вы настолько похожи…

Повисла неловкая пауза. Борис мучительно придумывал повод, чтобы попрощаться и как можно скорее уйти и забыть очередное фиаско.

– Вы меня извините, Борис, – поднялась со скамьи Виталина, – я вам ничем не смогу помочь. Даже номер телефона Полины не дам, потому что это запрещено.

– Я понимаю. И это вы меня извините, я обычно женщин силой в кусты не волоку.

– Всего доброго, Борис. Я уверена, что Полина на ваши вопросы ответит, как только у нее время свободное появится.

Она удалялась по освещенной аллее, а Нифонтов смотрел ей вслед и испытывал разочарование. Определенно эта поездка складывалась крайне неудачно во всех смыслах. Больше всего на свете ему сейчас хотелось оказаться дома, в идеально убранной квартире, где вкусно пахнет ужином, который приготовила домработница, лечь в собственную кровать, приглушить свет, закрыть глаза и окунуться в тишину, как в море… Но реальность диктовала совершенно другие вещи – гостиничный номер, ресторанная еда, посторонние звуки за тонкими стенами.

Фельдшер

Вызовов не было. Иногда случается чудо, и телефон на подстанции молчит, никому не требуется помощь, и бригады имеют возможность отдохнуть, поговорить между собой о чем-то, что-то обсудить. Сегодняшней темой оказался очередной труп, найденный в парке.

Вика практически не прислушивалась к разговорам, старалась отрешиться от всего и не думать ни о чем, хотя последнее не удавалось. Митин ее подчеркнуто игнорировал, словно считал виноватой в том, что не вышло провести выходной так, как он планировал.

«Почему? Разве он не видит, что даже обстоятельства сложились так, что нам не суждено было поехать в этот профилакторий? Эта авария на дороге – ну, разве же это не знак?» – думала Вика, устроившись в самом уголке дивана и закрыв глаза.

Смех Максима, раздавшийся откуда-то из небольшой кухни, заставил ее встрепенуться – звук его голоса всегда затрагивал в Викиной душе какую-то тонкую струну, которая немедленно начинала вибрировать и цеплять за сердце маленькими, но острыми крючочками, причинявшими невыразимо сладкую боль.

В последнее время Вика и сама отчетливо начала понимать, что все в их отношениях – сплошная боль, если вдуматься. То, что она ошибочно принимает за любовь, всего лишь мимолетное увлечение, страсть, возможность убежать хоть на время из жизни, полной тяжелой работы и неустроенности – что у нее, что у него. Им было хорошо вместе – но и врозь тоже неплохо, и именно это огорчало Вику. Максим же, похоже, не придавал этому особенного значения.

Порой Вике казалось, что он сможет легко заменить ее – не будет Вики, сгодится Лена, Ира, Олеся – кто угодно.

«Почему я так плохо о нем думаю? – снова начиная дремать, подумала она. – Ведь он совсем не такой, я просто обиделась, вот и лезет в голову всякая чушь. Нет, ему совершенно не все равно, кто с ним – ведь он же меня выбрал, он же со мной».

Когда Вика вновь открыла глаза, Митин сидел на подоконнике, а рядом с ним стояла Олеся, молодая врач, работавшая на подстанции всего около двух месяцев.

Максим что-то рассказывал, то и дело посмеиваясь, а Олеся преувеличенно хохотала, откидывая назад голову так, что становилась видна вся ее тонкая шейка до самого выреза надетой на футболку форменной рубахи.

Вика испытала укол ревности – стоило только слегка поссориться, как он уже в открытую флиртует с другой, и даже не пытается скрыть это от нее, Вики. А главное, что все вокруг тоже это видят – или это ей просто так показалось от обиды.

От дальнейшего унижения спас поступивший вызов, и Вика, подхватив куртку, которой укрывалась, поспешила к выходу. Практиканта с ней сегодня не было, и Вика почувствовала облегчение – Сергей ей не нравился, не очень грамотный, ничего почти не умеющий и мало знающий, он больше мешал, чем старался чему-то научиться, и Вике с ним было тяжело.

– Поехали, – сказала она водителю, устраивая в машине чемодан и забираясь сама.

– Тут недалеко, быстро доберемся. На что вызвали? – Семен Богданович всегда интересовался причиной вызова, и Вика, пока ехали, успевала рассказать ему даже примерный план своих действий. Это помогало настроиться на вызов и скоротать время в дороге – ездить молча ей, как и Богданычу, не очень нравилось.

На подстанцию они вернулись скоро – ничего сложного на вызове не оказалось, а больше диспетчер ничего не дал. Водитель припарковал машину, вынул сигареты, закурил, Вика потянулась всем телом, подхватила чемодан и пошла в здание. Навстречу ей попалась Олеся в накинутой на плечи куртке и с чемоданом – спешила на вызов.

Вике показалось, что молодая докторша посмотрела на нее оценивающе и вроде бы даже решила, что фельдшер не стоит ее внимания, потому что остренький подбородок Олеси вздернулся еще выше, а на губах заиграла снисходительная улыбка.

Вика прошла мимо, но неприятное чувство засело где-то внутри.

«Ревную я, что ли? К кому – к Олесе? Вот еще… мы давно с Максимом вместе. Вот именно – мы давно вместе. Может, я ему просто надоела, а сорвавшаяся поездка – просто предлог, чтобы расстаться?»

– Негрич, зайди в диспетчерскую! – крикнул из комнаты отдыха фельдшер кардиобригады Слава, и Вика свернула в коридор.

– Тебе тут записку оставили, – понизив голос, проговорила сидящая за пультом Роза и протянула сложенный вчетверо листок из блокнота.

– Кто? – удивилась Вика.

– Кто-кто… читай – узнаешь, – и Роза сделала жест рукой, веля Вике выйти из диспетчерской.

Записка оказалась от Максима. Он сообщал, что вынужден срочно уехать – у тестя что-то случилось на работе, требуется врачебная помощь.

«Увидимся завтра», – было написано в последней строке, и Вика сразу испытала облегчение – нет, ничего не произошло, все в порядке, завтра они увидятся. И Максим по-прежнему ее любит, а Олеся совсем ни при чем.

Следователь

Разговор с нахальным журналистом слегка выбил Полину из рабочей колеи. Она не любила давать интервью, как некоторые коллеги, терпеть не могла тратить время на разговоры с людьми, которых интересовали только «жареные» истории, а не то, каким образом правоохранительные органы стараются раскрыть или предотвратить преступления.

Сегодня ночью она вынуждена была выехать на труп молодого мужчины, оказавшегося к тому же сотрудником мэрии города, возглавлявшим отдел по работе с молодежью, основательно промокла.

По дороге в морг Полина читала записи в своем блокноте и вдруг с удивлением поняла, что фамилия убитого совпадает с фамилиями двух других жертв – Пострельцев.

Валентин Иванович Пострельцев, погиб сегодня, а ранее – Дарья Ивановна и Антон Михайлович. Выходило, что Дарья и Валентин – брат и сестра, а Антон – их дядя.

– Игорь, разворачиваемся, – сказала Полина водителю. – Поедем в адрес к семье убитого.

Клубный дом, в котором жила семья Пострельцевых, произвел на Полину впечатление. Даже в их относительно небольшом городе люди с деньгами сумели устроиться так, чтобы иметь все блага и комфорт на одной территории.

На открывшем дверь хозяине квартиры в буквальном смысле не было лица – серая кожа, темные круги вокруг запавших, покрасневших глаз, опущенные уголки рта, сгорбленная фигура.

– Примите мои соболезнования, Иван Михайлович, – сказала Полина, показывая удостоверение, – но мне необходимо задать вам несколько вопросов.

На лице мужчины выразилось страдание, он вздохнул, глубоко засунул руки в карманы домашней кофты:

– Ну, что ж… проходите.

Они оказались в просторной светлой гостиной, в центре которой располагался большой круглый стол.

Полина отметила, что он покрыт крахмальной скатертью – почти такой, какие всегда лежали у ее сестры.

– Присаживайтесь, – хозяин квартиры отодвинул массивный стул, и Полина села. – О чем вы хотите спросить?

– Иван Михайлович, вы наверняка слышали, что убийства приписывают какому-то мифическому маньяку. Но теперь, когда… простите, я не могу этого не говорить, но теперь, когда погиб ваш сын, становится совершенно ясно, что дело в другом. У вас есть какой-то недоброжелатель, способный мстить вам за что-то?

– Мстить? – словно пробуя слово на вкус, повторил за ней Пострельцев. – Вы думаете, что таким диким способом кто-то сводит счеты со мной?

– Ослепленный местью человек не выбирает способов.

– Но ведь это дикость… они все убиты совершенно одинаково…

– Да, в этом есть странность, – признала Полина. – Но все же… подумайте, пожалуйста, над моим вопросом.

Пострельцев опустил голову и долго смотрел на скатерть, словно считал количество вышитых явно вручную цветов на ней.

Полина давно привыкла к тому, что у людей, имеющих деньги, недоброжелателей всегда больше, чем у остальных, и причин для этого – тоже. Состояния, нажитые в девяностых, не всегда ковались честным путем, скорее – нет, потому врагов у человека, ухитрившегося выжить тогда, и в настоящее время бывало больше, чем достаточно.

– Кем вы работаете, Иван Михайлович? – спросила она скорее просто из интереса, чем для того, чтобы подтвердить свою догадку.

– Я владею сетью алкомаркетов, – вздохнул он. – Ну, и являюсь акционером нашего водочного завода.

«Бинго, – подумала Полина, делая пометки в блокноте. – Водка всегда притягивала криминал, в любые годы. Надо проверить».

– И дела идут неплохо?

– Вы ведь понимаете… пить люди не перестанут никогда, так уж мы устроены. Хотя это заблуждение, что именно русские являются лидерами по потреблению. Англичан, например, нам никогда не переплюнуть, но кто об этом говорит? Привыкли – русский, значит, водка, ушанка, балалайка.

– Мне придется опросить сотрудников вашей фирмы.

– Пожалуйста, – равнодушно пожал плечами Пострельцев, – не думаю, что это вам как-то поможет. Ни мои дети, ни тем более мой брат не имели никакого отношения ни к магазинам, ни к заводу.

– Как знать… ваша дочь училась в университете?

– Да, в педагогическом. Я советовал ехать в Москву или хотя бы в Екатеринбург, но она категорически отказалась, считала, что учиться можно и тут, было бы желание.

– Надо же… вы ее не избаловали.

– Вы имеете в виду деньги? – криво усмехнулся Пострельцев и вынул из кармана детскую головоломку в виде двух согнутых гвоздей, продетых один в другой. – Не обращайте внимания, – поймав удивленный взгляд Полины, попросил он, – это помогает мне сконцентрироваться. А если не помогает, я делаю вот так, – он вдруг неуловимым движением разогнул один из гвоздей, а затем разогнул и второй, бросил испорченную игрушку на стол. – Не удивляйтесь, я с детства боксом занимался, силенка осталась немного. Когда нервы сдают, могу вот… – он кивнул на гвозди. – Потом снова согну, как было, и буду стараться разъединить по правилам.

– И разряд у вас есть?

– А как же! Первый взрослый. Мог бы и дальше, но… не сложилось.

– Почему же не сложилось?

– Девяностые, – коротко ответил Пострельцев, и Полина подумала, что ее мысли оказались верными – он действительно мог в девяностых быть связан с криминалом, имея спортивное прошлое, да еще в таком виде спорта, как бокс.

«Надо будет его проверить по старым базам, вдруг найду что-то».

– Мы отошли от вашего вопроса, – Пострельцев посмотрел Полине в лицо, и та немного смутилась под тяжелым, словно придавившим ее взглядом. – Так вот. Детей своих я не баловал, это вам кто угодно подтвердит. Валёк с четырнадцати лет работает… работал, – поправился он, – то машины мыл, то рекламные проспекты раздавал, потом в автосервис устроился – не ко мне в магазин, например, а в совершенно постороннее место. Поступил на юридический и параллельно – на экономический, оба факультета закончил, два диплома получил. Пригласили в мэрию, там и работал. И все это – без моей протекции, уж можете поверить. А Дарья… она чуть позже работать начала, все-таки девчонка. Официанткой бегала, пока учиться не поступила. Я-то думал, что в торговый пойдет, а она – в педагогический. Детей любила… И вот остались мы теперь с Диной… это супруга моя, – объяснил он вскинувшей голову от блокнота Полине. – Она в больнице сейчас, я ей даже не сказал еще про Валька… и врачам запретил, она в очень тяжелом состоянии после Дашиной гибели… сердце, понимаете? Не знаю, как теперь сказать…

Пострельцев обхватил руками голову и умолк.

– Иван Михайлович, я понимаю ваши чувства. И постараюсь сделать все, чтобы найти того, кто это сделал. Вы мне только немного помогите, – попросила Полина, решившая не ждать результатов поисков в архивах. – Давайте заглянем в ваше прошлое, согласны? Мне кажется, что…

– Вам кажется, что если меня не шлепнули тогда, то непременно постараются сейчас? – криво усмехнулся Пострельцев. – Поверьте – все, кто этого хотел, давно мертвы. И уж они точно не стали бы связываться с детьми и братом-алкоголиком. Я бы не сидел тут сейчас, это я вам точно говорю, со всей ответственностью.

– А завод… какое отношение имеет бокс к акциям?

Пострельцев странно посмотрел на нее:

– А не догадываетесь?

– Приблизительно. Но хотелось бы наверняка.

И тут Пострельцев вскипел, чего Полина никак от него не ожидала:

– Наверняка?! Что – наверняка?! За что мои дети погибли, а?! За что?! Их тогда и в помине не было! Прошлое мое ни при чем здесь, ясно?! Ищите маньяка, или я сам найду этого ублюдка и кишки его у вашей прокуратуры на деревьях развешу вместо иллюминации к Первому мая, ясно?! Убирайтесь!

Спорить Полина не стала:

– Дорогу я найду сама. В следующий раз вызову повесткой.

Вслед ей понеслась отборная брань.

«Хорошо еще, что ничем тяжелым не швырнул, – механически подумала Полина, выйдя из квартиры и нажав кнопку вызова лифта. – Но вообще занятный тип. Явно есть что скрывать, вот он и бесится. Придется в архив ехать после морга. Опять домой только к ночи попаду, Лёва злиться будет».

Журналист

– Нет, Николай Николаевич, я домой не поеду пока, – Борис курил в приоткрытое окно, положив включенный на громкую связь телефон на подоконник.

Из динамика лился раздраженный голос главного редактора, требовавшего немедленного возвращения Бориса. Но вернуться означало признать, что задание он провалил, а этого Нифонтов позволить себе никак не мог. Его самолюбие и так было уязвлено, а уж вернуться ни с чем он даже помыслить не мог.

– Давайте сделаем так. Ведь просто статья – это ничто, пшик. А тут работы на хорошее расследование.

– Ты не специалист по криминалу, сам ведь говорил! – взвился главный.

– Погодите, Николай Николаевич, – аккуратно перебил Борис, – не надо кричать. Дело же не в специализации. Мне тут пришла в голову одна мысль, и сегодня я ее непременно проверю. И уверяю вас – расследование будет бомба.

– Ох, Борька… опять ты вкручиваешь что-то, – тон главреда стал чуть мягче, и Борис почувствовал, что выигрывает.

– Да вы мне только чуть больше времени дайте, а уж я тут развернусь! – пообещал он, лихорадочно думая, куда теперь бежать, к кому обращаться и что делать.

– Ну, хорошо, командировку твою я продлю. Но смотри, Нифонтов…

– Я понял, не подведу.

Сбросив звонок, Борис ударил кулаком по подоконнику и зажмурился. Теперь придется выкручиваться. Ну, зачем было так упираться, можно ведь было признать, что интервью сорвалось, статьи не будет – и ехать домой, в чистую квартиру, на любимую кровать. Ну, отделался бы штрафом, как у них принято, и все. Но нет! Борис Нифонтов не знает неудач! Борис Нифонтов всегда на коне!

– Идиот… – процедил он сквозь зубы. – Чертов понтовый идиот! Ну, вот и крутись теперь, как хочешь.

После завтрака Борис решил прогуляться, хотя погода вовсе не располагала к таким подвигам – моросил мелкий дождь, небо затянули серые тучи, и ни единого намека на то, что хотя бы к вечеру ситуация изменится, не было. Но Нифонтов натянул кашемировый свитер, темные джинсы и черные массивные кроссовки, обмотал шею шарфом и, прихватив из стойки у вешалки большой гостиничный зонт, направился к выходу.

Будучи человеком довольно предприимчивым, он успел свести знакомство с секретарем прокурора Алисой и теперь надеялся, что не устоявшая перед его обаянием и напором девушка, в свой обеденный перерыв согласившаяся выпить с ним кофе, расскажет ему хоть что-то о ходе расследования.

Этим приемом Борис пользовался довольно часто, обольщая секретарей начальников разных учреждений и выуживая из них необходимую для статей информацию.

Схема почти никогда не давала сбоев – секретари, как правило, знают куда больше, чем остальные сотрудники, а потому Борис с легкостью получал те сведения, которые хотел. Алиса показалась ему довольно легкой добычей, потому Нифонтов с нетерпением ждал обеденного перерыва.

Чтобы не тратить время попусту, он купил несколько местных газет и уселся с ними в кафе напротив прокуратуры – именно там он условился встретиться с девушкой.

Заказав чайник чаю, Борис устроился за столиком у окна и развернул первую газету.

«Так нагнетать панику надо еще суметь, – отметил он после прочтения первого же репортажа. – Растет мастерство, ничего не скажешь. Будь я слабонервной барышней, ни за что бы на улицу после прочтения не выходил. А уж фамилии потерпевших – это вообще ни в какие ворота, это ж прямой повод для судебного иска, неужели они этого не понимают? Или надеются, что убитые горем родственники газет не читают?»

Другие газеты не отставали, и у Нифонтова возникло ощущение, что в этом городе СМИ совершенно не задумываются над тем, в какой форме подают информацию, и вообще не опасаются возможных последствий такой работы.

Складывалось впечатление, что у местных журналистов куда больше выходов на прокуратуру, потому информации они добыли изрядно, чего Борису, к его досаде, не удалось даже при наличии громкого звания журналиста из Москвы.

«Ну, понятно – не хотят сор из избы выносить. А местным писакам руки бы поотрывать за такую подачу эксклюзива», – внутренне бушевал Борис, испытывая желание разодрать газеты в клочки и раскидать их по кафе.

Определенно, этот городишко уничтожал его самооценку на каждом шагу.

В висках застучали крошечные молоточки, и Борис машинально полез в сумку за таблеткой. Пальцы наткнулись на футляр, лежавший на самом дне, и Нифонтов словно очнулся, выдернул руку и жестом подозвал официантку:

– Будьте добры бокал красного вина.

– Вам винную карту принести? – уточнила девушка.

– Нет, принесите на ваш вкус бокал красного вина, и все.

Она отошла к бару и через пару минут вернулась с заказом, аккуратно опустила бокал на столик перед Борисом:

– Ваше вино.

Он сделал глоток – вино оказалось чуть терпким, совсем несладким, и почему-то сразу напомнило о поездке в Тоскану пару лет назад.

Борису на секунду показалось, что он даже ощущает, как пахнет тамошний воздух, как яркое солнце обжигает плечи и лицо, а горячий ветер треплет отросшие на всю длину шеи волосы.

Открыв глаза, Борис нашел взглядом отошедшую официантку и слегка кивнул, давая понять, что ее вкус совпал с его.

Наконец в кафе потянулись сотрудники прокуратуры, и среди первой же группы вошедших он увидел Алису в светлом длинном плаще.

Она растерянно оглядывал зал и казалась совсем молодой и какой-то беспомощной, но Нифонтов знал, что у этой девушки за спиной школа полиции и работа в одном из местных отделений.

Он поднял руку, привлекая ее внимание, и Алиса, улыбнувшись, направилась к его столику.

Борис поднялся, чтобы помочь девушке снять плащ и отодвинуть тяжелое кресло:

– Я очень рад, что вы нашли для меня время.

– У меня обед, но я могу задержаться на полчаса – шеф выехал на какое-то происшествие.

– Сам?

– Да. Он часто это делает, не хочет погрязнуть в бумагах.

– Что вам заказать? – Борис открыл карту меню.

– Только салат, – улыбнулась Алиса, – я на диете.

– Уверен, что вы напрасно изнуряете себя подобными глупостями, у вас отличная фигура.

– Спасибо, конечно, но это как раз результат титанических усилий и многочисленных отказов, – весело сказала девушка. – Я много работаю в спортзале и уже не помню, каковы на вкус пирожные.

– И когда же успеваете? Я лично могу выделить на спортзал всего час-другой в неделю, и то не всегда.

– Провожу там вечера после работы.

– Вот это стремление к цели, – с уважением протянул Борис. – Тогда не буду настаивать, салат так салат, съедим его. Какой предпочитаете?

– Где побольше овощей. Но вы совершенно не обязаны мучиться и жевать траву, если вам не хочется. Я спокойно отношусь к тем, кто ест мясо.

Борис вдруг почувствовал, что ему удивительно хорошо с этой девушкой. Не приходится выдавливать из себя что-то, заставлять натужно шутить или натягивать на лицо неискреннюю улыбку. Алиса оказалась приятной и легкой, кроме того, внешность ее была как раз во вкусе Нифонтова – невысокий рост, аккуратное удлиненное каре платинового оттенка, тонкие запястья, длинные пальцы с бежевым маникюром, неброский макияж, миндалевидные зеленые глаза.

«У мамы такие», – вдруг отчетливо понял Борис и зажмурился.

В последнее время он старался как можно меньше думать о родителях, но в какие-то мгновения всплывала вот такая мелочь вроде цвета глаз – и все, воспоминания возвращались. Нужно было срочно справиться с этим состоянием, иначе…

Борис сделал большой глоток вина и открыл глаза.

– Что-то не так? – вплыл в его сознание голос Алисы. – С вами все в порядке, Борис? Вы побледнели.

– Я прошу прощения… – процедил он сквозь сжатые зубы и встал. – Извините, я на минутку…

В туалете он открыл холодную воду и принялся пригоршнями плескать ее в лицо. Через пару минут его отпустило, Борис поднял глаза и взглянул в зеркало, откуда на него смотрел всклокоченный человек с мокрым бледным лицом и совершенно пустым взглядом.

– Так не пойдет, Боренька, – чужим голосом произнес Нифонтов, глядя своему отражению в глаза. – Не пойдет. Давай-ка, соберись и иди в зал, там тебя ждет очаровательная девушка с кучей информации в накрашенном клювике. Иди, Боренька, надо работать.

Фельдшер

Из комнаты тетки доносились звуки пианино – к Светлане Александровне приходили на дом несколько учеников, чтобы лучше подготовиться к конкурсам или к экзаменам. Виктория давно привыкла к этому, и даже после тяжелой смены музыка не раздражала, а наоборот, настраивала на отдых.

Мама Света, конечно, старалась не назначать ученикам занятия на те дни, когда она возвращалась с дежурства, но это, разумеется, не всегда получалось при гибком графике работы Вики. Вот и сегодня кто-то из теткиных гениев терзал инструмент, пытаясь выдавить из него более-менее гармоничное исполнение Листа.

«Фальшивит, – машинально отметила Вика, направляясь в ванную. – И пальцы неправильно ставит».

Сама она наотрез отказалась учиться в музыкальной школе, и дядя поддержал ее в этом нежелании, так что тетке пришлось капитулировать. Но Светлана Александровна часто жалела об этом, потому что от природы у Вики оказался отменный слух и тонкие гибкие пальцы настоящей пианистки.

– Я нашла им лучшее применение, – смеялась Вика в ответ на сетования тетки.

Стоя под струями душа, она прикидывала, что сможет поспать пару часов, а потом успеет собраться на встречу с Максимом, надо только заранее приготовить одежду и бросить в сумку кое-какие мелочи.

Вика проснулась от небрежного толчка в плечо, села на кровати и не сразу поняла, что происходит.

В комнате находились двое полицейских и мама Света с перекошенным от ужаса лицом и совершенно серыми губами. Одной рукой она держалась за сердце, а другой сжимала на шее ворот блузки.

– Виктория Павловна Негрич? – спросил один из полицейских.

– Да, это я. А в чем дело?

– Собирайтесь, поедем в отделение.

– Что? Зачем?

– Проводится проверка, мы должны опросить вас и задержать до избрания меры пресечения.

– Что?! – до Вики наконец дошел смысл услышанного, но испугало ее совершенно не это, а вид сползающей по косяку на пол тетки.

Вика откинула одеяло и, оттолкнув полицейского, бросилась к Светлане Александровне:

– Мама Света! Мама Света, открой глаза! Да помогите же мне, что вы стоите?! – рявкнула она, и полицейские подхватили худенькое тело женщины и перенесли на Викину кровать.

– Что с ней? – спросил тот, что был помоложе.

– У нее больное сердце, ей нельзя волноваться, сбивается ритм, – роясь в ящике тумбочки, Вика доставала лекарства, шприцы и жгут. – Вызовите «Скорую», пожалуйста.

– Мы должны вас в отделение доставить, – сказал старший не очень уверенно.

– Я потом куда угодно поеду, только вызовите бригаду, ей нужно в стационар! – Вика вошла иглой в вену и ввела препарат.

– Вызови, – бросил полицейский напарнику. – А вы пока собирайтесь, Виктория Павловна.

– Пока не приедут медики, я от тетки не отойду! – заявила она, стараясь собрать волосы в хвост.

– Ви-ка… Ви-ка… – позвала слабым голосом Светлана Александровна.

– Я здесь, здесь, – Вика села на край кровати и взяла тетку за руку. – Тебе легче?

– Что… случилось?

– У тебя был припадок.

– Нет… с тобой?

– Со мной? Ничего.

– Но…

– Так, все! Тебе не надо разговаривать, сейчас бригада приедет, пора в стационар. Я тебе говорила, что ни в коем случае плановую госпитализацию пропускать нельзя, но ты же сама специалист, да? Вот и допрыгалась. И не спорь! – Вика предостерегающе подняла палец, заметив, как тетка сделала протестующее движение головой. – Все, я сказала. Пойду, соберу тебе вещи.

За ней двинулся молодой полицейский, остановился в дверях комнаты:

– Ваша тетя музыку преподает?

– Да, работает в музыкальном училище.

– Можно? – кивнув на открытый инструмент, спросил полицейский и, когда Вика согласно кивнула, подошел и пробежал пальцами по клавишам. – Надо же… – выдвинув табурет, он уселся и опустил обе руки на клавиши.

Посидев так пару секунд, он вдруг заиграл «К Элизе», и Вика удивленно выглянула из-за дверцы шкафа:

– Ого… учились?

– Да, до армии музыкальную школу окончил, думал – отслужу и пойду в училище, потом в консерваторию поеду, если получится. Не получилось.

– Почему?

– Пошел служить в полицию. Так вышло, – коротко ответил он, продолжая играть. – А вы почему не занимаетесь музыкой?

– Кто сказал, что не занимаюсь?

– Вряд ли машины «Скорой помощи» оснащены пианино. Вы же фельдшер?

– Фельдшер. Кстати, об этом… а что проверять собираетесь? Дело ведь явно в моей работе? – Вика сложила белье и халат в сумку, упаковала тапочки и теплую кофту, пару книг, и тут раздался звонок в дверь – приехала кардиобригада.

– На вас поступило заявление.

– От кого?

– Фамилию не помню, но суть в том, что вы во время оказания помощи присвоили себе золотую цепочку с крестиком.

– Что?! – Вика выпрямилась и с негодованием посмотрела на сидящего за пианино полицейского. – Я?! Цепочку?!

– Вы не волнуйтесь, Виктория Павловна, разберемся.

– Ну, так не теряйте времени, ищите – вы же у меня в квартире!

– Нужна санкция, а ее дадут только в том случае, если дело возбудят. Пока проверка идет, – он бережно закрыл крышку инструмента и повернулся к Вике: – Вы не волнуйтесь, разберемся. Я-то лично понимаю, что ничего вы не брали, бред это все, но заявление есть, вы ведь понимаете…

– Понимаю, – бросила Вика и пошла открывать дверь приехавшей бригаде.

– Что, Негрич, сама не справилась? – с порога спросила кардиолог Севрюгина, которую на подстанции все так и звали – кардиолог Севрюгина, без имени-отчества, которые, как казалось Вике, не все даже знали.

– В стационар надо, ритм плохо восстанавливается.

– Ладно-ладно, это ж я так…

Врач прошла в комнату Вики, где лежала Светлана Александровна, и, увидев там полицейского, удивленно спросила:

– А конвой зачем?

– А конвой мне. Сейчас в «обезьянник» поеду, кто-то накатал на меня, – криво усмехнулась Вика.

– Ничего, у нас есть поговорка – пока в райотдел не прокатилась, считай, и не работала. Я на первом году раза три заезжала – то украду что на вызове, то на убийство покушаюсь, то еще какая хрень, – успокоила Севрюгина, надевая на руку Светланы Александровны манжетку тонометра. – Разберутся, не бойся, даже испугаться не успеешь.

– Ну и работа у вас, – сказал молчавший до сих пор пожилой полицейский, – это ж те, кого вы с того света вытаскиваете, на вас же заявления пишут? Хороша благодарность.

– Ой, можно подумать, вы впервые это видите, – отмахнулась кардиолог. – Такие сволочи попадаются – не дай бог! Так-с… ЭКГ сейчас снимем, но тут все показания к госпитализации, так что вещи собери тетушке, – это относилось уже к Вике, и та кивнула:

– Готово все. Тебя доктор довезет, а я сразу, как отпустят, приеду, хорошо, мама Света?

Та только кивнула, закрыв глаза, и Вика заметила, как из-под ресниц потекли слезы.

– Нууу… ты что? Прекрати сейчас же! Вон и товарищ полицейский тебе подтвердит – никто меня не посадит, я ж ничего не брала. Выясним все, и я приеду, – Вика взяла вялую руку тетки в свои, прижалась щекой: – Мама Света… ну, ты ведь понимаешь, да? Так случилось. Я ни в чем не виновата, значит, меня отпустят. А тебе нужно лечиться.

– Все, Светлана Александровна, давайте ехать, – сказала Севрюгина, просматривая ленту только что снятой ЭКГ. – И молодых людей задерживаем, им, поди, еще пару фельдшеров задержать нужно.

– Доктор, не стоит так, – попросил полицейский. – Мы тоже люди и тоже все понимаем. Уверен, что это недоразумение, разберемся и отпустим девушку.

Полицейские оказались настолько любезными, что спустились в машину «Скорой» и взяли там носилки, помогли вынести ослабевшую Светлану Александровну и погрузить в салон.

Вика закрыла двери «Скорой» и повернулась к ним:

– Ну что – мне руки за спину или как?

– Прекратите, – обрезал старший. – Садитесь на заднее сиденье.

Разговор в отделении вышел эмоциональный. Вика вышла из себя, едва услышала адрес женщины, написавшей заявление. Она выехала туда около семи вечера на вызов по поводу отравления лекарственными препаратами, но даже подумать не могла, что там ребенок, диспетчер не сказала – или Вика сама не расслышала.

Пятилетняя девочка лежала на диване и совершенно не подавала признаков жизни. Возле ребенка суетилась молодая неопрятная девица лет двадцати пяти, в замызганном халате и с собранными в пучок сальными волосами неопределенного цвета.

– Что она приняла? – спросила Вика, садясь на диван и беря почти безжизненную ручку ребенка.

– Кажется, снотворные…

– Какие? Есть упаковки? Ищите!

Девица закрутилась по комнате, то и дело натыкаясь то на стул, то на угол стола, и вскоре извлекла откуда-то мятую упаковку от снотворного.

– Сколько там было? – готовясь промывать желудок, бросила Вика.

– Не знаю… не полная вроде…

– Как же можно хранить лекарства там, где до них может дотянуться ребенок? Вы-то где были?

– Спала…

– Что это у нее? – приглядевшись, Вика увидела на левой руке девочки шрам.

– Обожглась в прошлом году… – пробормотала мать. – Кипятком.

– А вы где были? Спали?

– Да…

– Послушайте, девушка, а зачем вы вообще рожали ребенка, если постоянно спите, а? – Вика с трудом сдерживала раздражение. – Принесите тазик и воды побольше.

После необходимых процедур девочка зашевелилась, но в себя так и не пришла, Вика повезла ее вместе с невысыпающейся мамашей в стационар, где ребенка сразу поместили в реанимацию.

– Вовремя привезли, – сказала дежурный врач на ходу, – успеем восстановить.

И после этого мамаша вдруг обнаружила, что на ребенке нет цепочки с крестиком. Ее интересовало не состояние дочери, не возможные последствия, нет – дешевенькая цепочка с маленьким крестиком, которых Вика, как ни силилась, вспомнить не могла.

Опрашивавший ее сотрудник смотрел сочувственно:

– Будь моя воля, я б таких мамань сразу родительских прав лишал. У ребенка к пяти годам ожог руки и отравление, а эта клуша за какую-то ерунду на фельдшера заявление пишет.

– Ничего не поделаешь, – вздохнула Вика, подписывая бумаги. – Я могу быть свободна?

– Да. Я вас еще вызову, если что-то новое будет.

– Что? Она обнаружит нехватку бриллиантов?

– Я вас понимаю, Виктория Павловна, но таков порядок. Всего доброго.

«Да что ж тут доброго, – вздохнула про себя Вика. – Но, наверное, надо было через это пройти, теперь хоть бояться не буду».

Прямо из отделения она поехала в больницу, совершенно забыв, что собиралась встретиться с Максимом, и даже забыв ему позвонить.

Следователь

– Флунитразепам.

– Что, прости? – Полина поправила очки и посмотрела на Зайченко.

Тот курил в форточку, задумчиво рассматривая дорожку, ведущую к зданию морга.

– Говорю – в крови у первых двух потерпевших обнаружены следы флунитразепама, это препарат, обладающий снотворным действием, а при приеме алкоголя еще и вызывает провалы в памяти.

– А алкоголь в крови был?

– Был. У мужчины – изрядно, а вот у девушки совсем немного, но в сочетании с препаратом вполне могло выключить.

– А по третьему трупу что?

– Кровь пока не готова, но характер повреждений тот же. И, заметь, кубик в кармане. Буква «Т».

– Черт… – Каргополова сняла очки, положила их перед собой на стол и прикусила нижнюю губу. – Черт… кто-то вырезает семью Пострельцева, а я не могу понять причину. Хотя чувствую, что кроется она где-то в недалеких годах прошлого века.

– Думаешь, месть?

– Кровная, – подтвердила она. – Сам посуди – человек заманивает куда-то по очереди членов одной семьи, поит их спиртным со снотворным, перерезает сонную артерию скальпелем и вытаскивает трупы в парк – заметь, каждый раз в разный. Будь это маньяк – он бы разные жертвы выбирал.

– А почему ему не могут нравиться члены одной, так сказать, фамилии? Может, это у него фетиш такой, – Зайченко затушил сигарету, сунул окурок в жестянку из-под чая и повернулся к Полине. – Такой вариант ты не рассматривала?

– А что толку? Должна быть причина, понимаешь? Цель. И тут годится только месть. А Пострельцев разорался, едва я попыталась вывести его на разговор о прошлом. Я уверена, что дело в этом. Он акционер нашего водочного завода – чувствуешь, чем пахнет?

– Ну да, – кивнул эксперт, – возле водки во все времена криминалом несло.

– Вот я тоже так подумала, – подхватила Полина. – Но пока нет времени в архив сбегать, там порыться – вдруг что?

– Да, идея хорошая.

– Ладно, Лёнчик, я поеду к себе. А ты позвони, как будет готова кровь третьего потерпевшего.

– Непременно.

До конца дня она так ничего толкового и не придумала, Двигунов не появлялся и не звонил, а в архиве, куда Полина позвонила, чтобы договориться о своем визите, ей категорически заявили, что все дела по водочному заводу засекречены, и допуск к ним она вряд ли сможет получить.

– Да что ж такое… – и тут ей позвонил муж:

– Ты во сколько сегодня заканчиваешь?

– Уже, – бросив на часы взгляд, сказала Полина, понимая, что вполне может идти домой, все равно ничего продуктивного уже не выйдет.

– Я как раз мимо еду, не уходи, сейчас я тебя заберу.

Это было кстати, хоть и удивительно – Лев обычно не приезжал за ней на работу.

«А не забыла ли я о какой-то важной дате? – слегка испугалась Полина и начала лихорадочно перебирать в памяти все, что могло бы подойти. – Нет, вроде ничего… уф… только этого не хватало – забыть чей-то день рождения или еще что-то в этом роде».

Лев ждал ее у машины, и Полина, спускаясь с крыльца, вдруг отметила, с каким интересом поглядывают в его сторону сотрудницы прокуратуры, вышедшие из здания чуть раньше нее.

«А что, собственно, удивительного? Лёва интересный мужчина, красивый даже – но не слащавой киношной красотой, а как-то иначе… по-мужски. И внешность его гармонирует с именем, никакое другое ему не подошло бы».

Она ускорила шаг, подошла к машине:

– Привет.

Лев вдруг взял ее за руку, притянул к себе и поцеловал:

– Привет. Ну что, поехали?

– Поехали… – обескураженно протянула Полина, вообще переставшая понимать, что происходит.

– Я тебя приглашаю в ресторан, – помогая ей сесть в машину, сообщил муж.

– Лёва… я что-то забыла? – на всякий случай спросила Полина, все-таки уверенная, что это не так.

– Вроде нет. У меня свободный вечер, ты тоже рано закончила, Инна у моей матери, а завтра – суббота. Почему бы не пригласить жену в ресторан? Или ты не согласна?

– Почему, согласна. Просто как-то… неожиданно.

– Мы давно никуда вдвоем не выбирались.

– Ты меня на свидание, что ли, приглашаешь?

– А почему нет? В «Черном море» отличные королевские креветки, ты ведь любишь. Да просто вдвоем побудем, раз выпала возможность.

Полина пожала плечами, но внутри у нее разлилось тепло – нет, она напрасно подозревала мужа. Виталина оказалась права, никого у него нет, просто много работы и у него, и у нее.

Они сидели в модном ресторане, Полина пила вино и рассказывала, разумеется, о работе. Лев только улыбался – он давно привык к тому, что жена даже на отдыхе не перестает думать о работе и о делах, по которым работает. Но то, что она рассказывала сегодня, внезапно вызвало у него неподдельный интерес.

– Погоди-ка… ты говоришь о нашем водочном заводе?

– Да. А что?

– Буквально на днях с одним из клиентов обсуждали. Его приятель-автослесарь раньше работал опером, кажется, и что-то такое об убийствах на водочном заводе рассказывал. Не то про директора, не то про кого-то из владельцев, черт их там разбирал в девяностые-то.

Полина напряглась, отставила бокал:

– Ненавижу совпадения, от них всегда только неприятности. Ты какие-то подробности знаешь?

– Нет, но я могу поговорить, если тебе нужно. Только зачем, не пойму.

– Мне кажется, что все нынешние убийства связаны именно с заводом, причем с событиями, произошедшими как раз в те годы. Но никак не могу пока связать одно с другим. И приятель твоего клиента мне бы очень пригодился, если он опером был и по делам вокруг завода работал.

– Я понимаю твое нетерпение, – улыбнулся Лев, – но уже поздно, к тому же – выходные, потому умерь свой пыл, дорогая, и потерпи до понедельника. А сейчас пей вино, ешь креветки и прекрати думать о работе, мы на свидании.

– На свидании?

– А что тут удивительного? Мы так редко теперь бываем вместе, вот так, вдвоем, что даже живем уже как соседи, ты не заметила разве?

Полина опустила голову. Оказывается, Лев думал точно так же, как и она – ведь ей в голову совсем недавно пришла эта мысль о соседстве вместо супружества.

– Лёва, прости меня. Я понимаю, все понимаю… но… дело сложное, трупы все появляются, а к разгадке я ни на шаг не приблизилась…

– Поля, все, все, я же попросил, – перебил Лев. – Работа будет в понедельник, а сегодня… вставай, – вдруг поднялся он и протянул ей руку. – Едем отсюда.

– Куда?

– Увидишь, – Лев положил на стол деньги, жестом показал официанту, что они оплатили счет и уходят, и потянул жену за собой.

– Лёва… куда мы?

– Ты можешь помолчать? И хотя бы раз в жизни довериться мне и идти туда, куда я тебя веду? – помогая ей одеться в гардеробе, спросил Лев.

– Могу.

– Так сделай.

И Полина расслабилась.

Они приехали в недавно открывшийся отель в центре города. Это было, пожалуй, самое высокое здание в их городе – двадцатиэтажное, все в стекле, мраморе и яркой подсветке.

На стойке администратора Льву без слов выдали карточку-ключ, и муж повел Полину к лифту. Номер находился на предпоследнем этаже, это оказался люкс для новобрачных, украшенный цветами и белыми матовыми шарами.

– Ты с ума сошел? – ахнула Полина, переступив порог номера.

– Могу себе позволить, – скромно улыбнулся Лев. – Тебе нравится?

– Ты спрашиваешь… мне как будто снова двадцать три, как тогда – помнишь? – она упала на огромную кровать, раскинула руки и мечтательно уставилась в потолок.

Лев прилег рядом, подпер кулаком голову и заглянул Полине в глаза:

– Конечно, я это помню. Мы были знакомы полгода, гуляли, держась за руки, и вызывали этим недоумение у всех друзей. Никто не верил, что между нами ничего нет, кроме вот такой романтики. А потом мы поехали в Москву, и там у нас все случилось. В тот день я сделал тебе предложение, и ты согласилась.

– И это был самый умный поступок в моей жизни, – перевернувшись на живот, сказала Полина. – Я тебя очень люблю, Лёва, и очень тебе за все благодарна.

– Осторожнее. Звучит так, словно ты со мной из благодарности.

– То есть первую часть фразы ты не расслышал?

– Нет, – весело подтвердил Лев, – повтори.

– Я тебя очень люблю, – обнимая мужа, повторила Полина.

– Это уже лучше…

Утром Полина проснулась в номере одна. В ванной не шумела вода, на стуле не было ни рубашки, ни пиджака, а в прихожей отсутствовало пальто мужа и туфли.

– Интересное дело… – протянула она, пытаясь найти в сумке телефон. – Куда это он утром в субботу? Даже не разбудил…

Однако на столе в соседней комнате обнаружился завтрак и записка:

«Никуда не уходи, жди меня. Номер оплачен до завтра, а я непременно вернусь. Твой Л.».

Полина взяла поднос с завтраком и вернулась в постель, блаженно вытянулась во весь рост, зажмурила глаза и пробормотала:

– Лёва, ты лучший…

В это время Лев ехал на другой конец города в автосервис, название которого успел выудить у своего клиента с самого утра, пока жена сладко спала. Он надеялся, что нужный человек окажется на месте – клиент заверил, что тот всегда на работе, без выходных и праздников. Так и оказалось – навстречу ему из распахнутых ворот вышел худощавый мужчина с абсолютно седыми волосами, одетый в синюю спецовку.

– Вам кого? – спросил он, профессиональным взглядом окидывая дорогую машину Льва.

– Вы – Чумаченко?

– Ну, допустим, – прищурился автослесарь. – И что?

– Позвольте представиться. Бык, – протянув руку, произнес Лев, и на лице Чумаченко появилась растерянная гримаса:

– Погоняло, что ли?

– Ну, зачем же? Лев Валерьевич Бык, если так понятнее.

Чумаченко совершенно беспардонно хмыкнул, но его собеседника это, похоже, никак не взволновало:

– Да, вот такая странность была у моей мамы, назвала сына Львом при фамилии Бык.

– В детстве, небось, здорово выхватывал? – почти сочувственно спросил Чумаченко.

Вместо ответа Бык продемонстрировал внушительные бицепсы и широкую грудную клетку:

– Ну, я и от природы не лилипут. А потом – качалка, железки, то да се…

– Ясно. Ну, а от меня что нужно?

– Один из моих клиентов сказал, что вы в прошлом – оперативник.

Чумаченко напрягся:

– И кто ваш клиент?

– Да это не важно, Алексей Максимович. Моя жена сейчас расследует дело о хмелевском маньяке – ну, вы наверняка слышали о трех убийствах?

– А при чем тут я?

– Мне нужно, чтобы вы с ней встретились.

– Пусть вызывает повесткой.

– Да вы не понимаете… – Лев взлохматил волосы, снова пригладил их ладонями. – Как вам объяснить… словом, Полина узнала, что вы принимали участие в расследовании дел об убийствах семьи директора водочного завода, а потом и новых владельцев. Ну, как узнала… я сказал, что это, вероятно, так и было, – поправился он. – Полина считает, что маньяк как-то с этим связан. Ну, в смысле, что он как-то причастен к тем событиям. Дела почему-то засекречены, а ей позарез нужна информация. Вот я и подумал…

– Слушай… как там тебя… Лёва Бык… я давно автослесарь, а никакой не опер, и говорить тут не о чем, – отрезал Чумаченко, бесцельно натирая куском ветоши разводной ключ.

– Неужели вам не хочется помочь людям? Ведь он убивает и не остановится сам.

– Любой маньяк рано или поздно останавливается сам – или его останавливают насильно.

– Да, но вопрос в количестве жертв.

– И я сейчас должен типа усовеститься? – насмешливо спросил Чумаченко, хотя глаза его не смеялись. – А ты знаешь, Лёва Бык, за что меня погнали из органов?

– Знаю. За пьянство.

– Ну, и как думаешь – при слове «водка» я какие эмоции испытываю?

– Но ведь сейчас вы не пьете?

– Сейчас я выпиваю, а не пью. Но ты знаешь, чего мне это стоило? – у Чумаченко начали заметно подрагивать руки, державшие разводной ключ.

– Алексей Максимович, я догадываюсь, что подобное далось вам непросто, но знаю и то, что вы – человек с большой силой воли, раз сумели победить свое пристрастие и взять его под контроль. Вы ведь не скатились на дно, вы работаете, у вас свое дело, – осторожно произнес Лев. – И я абсолютно уверен, что вы смогли сохранить ясный ум и память.

– Что, конечно, пригодится твоей жене при расследовании, да?

– Ну, вы ведь все понимаете…

– Кто из оперов с ней работает?

– Кажется, капитан Двигунов.

– Ого, Вадька до капитана дослужился уже. А был зеленым сопливым младшим лейтенантиком, только-только в отдел пришел, когда меня с треском вышибли, – усмехнулся Чумаченко. – Я ведь неплохим опером был, Лёва.

– Ну, так а я о чем? – с энтузиазмом подхватил тот. – Мастерство же, как известно… – и он осекся, поняв, что едва не сморозил бестактность. – Словом, Алексей Максимович, я вас очень прошу – поговорите с моей женой. Я вам адрес оставлю, можете прямо к нам…

– Так не пойдет, – решительно отрезал Чумаченко. – Хочет поговорить – пусть сюда приезжает, в сервис. Если не боится.

– Чего ей бояться? Ведь не вы же этот маньяк.

Чумаченко как-то странно глянул на Льва, отложил ключ и потянулся к мятой пачке сигарет:

– Тогда давай так… сегодня, часов в шесть вечера – годится?

– Годится. Вы не будете возражать, если я тоже приеду?

– Приезжай, – кивнул Чумаченко, закуривая, – но говорить мы все равно будем наедине.

– Я не претендую, могу в машине посидеть.

– Валяй, сиди, если нечем заняться. И на твоем месте я бы развал-схождение проверил у модной тачки, – хмыкнул Чумаченко. – Как жену зовут, говоришь?

– Полина Дмитриевна Каргополова.

– Что, зажал свою фамилию?

– Нет, она сама не захотела, а я не возражал. У меня и дочь Каргополова, так благозвучнее. Но вот сын мою фамилию носить будет, – рассмеялся Лев и сел в машину. – До вечера, Алексей Максимович.

– Ну-ну… а сына Тигром назови, для равновесия.

В зеркало заднего вида Лев увидел, как автослесарь, чуть сгорбившись, пошел обратно в ворота, помахивая разводным ключом.

Журналист

Сведений от Алисы он получил не то чтобы много, но это было уже кое-что.

У следствия есть версия о связи потерпевших с водочным заводом, погибшие – члены одной семьи, глава которой является акционером. Именно это натолкнуло следователя на версию с заводом. Но пока было непонятно, что именно имела в виду несговорчивая Каргополова, и узнать пока тоже не представлялось возможным.

«Ничего, буду поддерживать связь с Алисой, она что-то да узнает», – успокоился немного Борис, шагая к гостинице после того, как проводил девушку до прокуратуры и условился встретиться с ней вечером.

Но вдруг ему пришло в голову поехать к дому, где жили две жертвы из трех, и посмотреть, что там и как. Адрес он получил в адресном бюро, ехать нужно было в противоположную от гостиницы сторону, но это Нифонтова не испугало. В движении к цели он никогда не обращал внимания на мелкие препятствия.

Но попасть к дому не удалось, это оказалась закрытая территория, для входа на которую требовался либо пропуск, либо звонок от того, к кому пришел.

– Обложились, как в Средние века, рва не хватает, – благодушно пошутил Борис, обращаясь к охраннику, и тот охотно подхватил:

– И не говори! Но понять можно – люди живут состоятельные, к чему им тут проходной двор да любопытные? Да и горе у одного из жильцов, у Ивана Михайловича.

– Это у Пострельцева-то? – продемонстрировал осведомленность Борис.

– У него. Сперва брат, потом дочь, теперь вот сын… и супруга в больнице с сердечным приступом, сын-то уж после того, как ее увезли, погиб.

– Да… в самом деле, горе… – неопределенно протянул Нифонтов, размышляя, как вывести охранника на более предметный разговор. – Большие бабки просто так не даются…

– Да какие тут бабки! Тут маньяк, не слышал, что ли?

– Маньяк?

– Ты, парень, как нездешний. Весь город гудит, люди в парки ходить перестали.

– Так убитые-то все родственники.

– Ну и что? А у всех горло одинаково перерезано, а в карманах – кубики.

– Это кто сказал? – прикинулся несведущим Борис.

– Да как – кто сказал?! Весь город говорит!

Борис вынул пачку «Мальборо», протянул охраннику:

– Угощайся, – и когда тот, вытянув сигарету, полез за зажигалкой, спросил: – А сам Пострельцев ничего об этом не говорил? Ты, я вижу, мужик осведомленный.

– Да тут жильцов-то не так много, я про всех почти все знаю. А Иван Михайлович человек хороший, – встрепенулся ободренный похвалой охранник. – Он раньше боксом занимался, показал мне как-то пару ударов. Жалко его… и дети у него нормальные были, и Дашка, и Валёк.

– Это тот, что в мэрии работал? – недоверчиво хмыкнул Борис. – Там-то одни святые, ага…

– Ну, может, и не святые, да только Валёк парень простой был, не вознесшийся. Всегда поздоровается, и сигареткой, когда попросишь, не обидит, да и вообще… вот знаешь, есть люди такие – просто мимо идет, а тебе приятно. И эти такие были, Дашка особенно. Светлая девчонка, царствие ей небесное… жалко.

– При таких бабках у папаши-то?

– Ты, мужик, видно, никогда хороших людей не видел, – вздохнул охранник, выбрасывая окурок в стоявшее у крыльца ведро.

– Да, все больше сволочи попадались, – процедил Борис, раздув ноздри.

– Ты вот что… иди-ка отсюда, а то увидят, как я разговоры на рабочем месте разговариваю, оштрафуют, – спохватился охранник, заходя в свою будку и закрывая дверь. – Иди-иди, нечего тут, раз пропуска нет.

Нифонтов насмешливо улыбнулся, раскланялся, как актер в финале спектакля, и пошел в сторону трамвайной остановки, до которой оказалось изрядно.

Впервые за долгое время Борис не знал, что ему делать. В голову не приходило ничего толкового, ни единой строки, ни одного верного слова.

«Я с этим не справлюсь, – думал он, шагая по центру города в неопределенном направлении. – Сейчас я даже не могу понять, куда иду и зачем. Надо было отказаться от этой поездки, наотрез отказаться, уволиться, в конце концов, но не ехать сюда. А теперь уже поздно».

Он свернул в первое попавшееся кафе, так как почувствовал, что голоден, заказал какой-то салат и пиццу, чашку кофе, быстро расправился со всем этим, даже не успев понять вкуса, и снова оказался на улице.

Уже стемнело, зажглись фонари, и Нифонтов вдруг подумал, что вот так, в их неярком свете, город даже начинает казаться привлекательным, словно приглушенный свет тщательно маскирует все изъяны, так бросающиеся в глаза днем.

Выходные он провел в номере, пытаясь набросать хоть какое-то подобие начала своего расследования, однако, перечитав очередной вариант, безжалостно удалял написанное, закрывал ноутбук, нервно курил, измеряя номер шагами от стены к окну и обратно.

К вечеру воскресенья Борис опомнился и понял, что за два дня ничего не съел, только пил кофе и воду. Из зеркала в ванной на него смотрел всклокоченный безумец с ввалившимися глазами.

– Так не пойдет, Боренька, – укоризненно сказал своему отражению Нифонтов, – ты ведь заболеешь, а у тебя еще столько незаконченных дел. Нет, дорогой, давай-ка собирайся, брейся, приводи себя в порядок, пойдем в ресторан, съедим кусок мяса. Да, это отличная идея – огромный стейк с овощным салатом, например, или просто с овощами на гриле.

К счастью, ресторан при гостинице был на уровне, и уже через двадцать минут после заказа Борис с наслаждением впился зубами в кусочек стейка, чувствуя, как рот заполнился нежным вкусом хорошо промаринованного в специях мяса.

– Вам понравилось? – спросила официантка, забирая пустую тарелку.

– У меня нет слов, – честно признался Нифонтов. – Даже в столице не приготовили бы лучше.

– Наш повар учился во Франции, – с легким оттенком снисхождения в голосе сказала девушка, – и его уже раз сто приглашали в Москву, но он никуда не уезжает.

– Похвальный патриотизм, – иронично улыбнулся Борис, – видимо, тут ему хорошо платят.

– А вы, видимо, во всем ищете второй смысл? – не осталась в долгу официантка. – Человек не может просто любить город, где родился и вырос, он непременно должен мечтать о переезде?

Борис поднял вверх руки, давая понять, что признает поражение:

– Все-все, я понял.

Девушка ушла, а Нифонтов, допив кофе, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

«Провинциальный пафос, – думал он, прокручивая в голове неожиданный диалог. – Какие же они все-таки примитивные, люди в маленьких городках. Ни за что не сознаются, что хотели бы уехать, просто не смогли. Да, не смогли – не хватило ума, таланта, пробивной способности, денег, в конце концов. И потому провинциальный пафос – защитная реакция».

По давно укоренившейся привычке он оставил хорошие чаевые, но потом ругал себя за это – словно бы пытался при помощи денег извиниться перед официанткой за свою злую иронию.

«Надо пройтись перед сном, – думал он, шагая по тротуару вдоль проезжей части и удивляясь, что практически нет машин – в Москве воскресным вечером трафик не сильно отличается от будней. – Все-таки тишина настраивает на правильные мысли, пойду-ка, пожалуй, во-он в тот сквер».

Следователь

Уже давно Полина не испытывала к кому бы то ни было такой благодарности, как сегодня испытала к собственному мужу.

Лев вернулся, когда она, позавтракав, снова забралась в постель и даже задремала, решив, что в сложившихся обстоятельствах глупо не воспользоваться шансом и не «доспать» все, что не успела за последнее время.

Услышав сквозь сон, что дверь номера скрипнула, Полина сунула голову под подушку. Муж неслышно разделся и нырнул к ней, обнял за талию, уткнулся лицом в волосы.

– У тебя руки холодные! – сонно пожаловалась Полина.

– Ну, я же на улице был, там не жарко. Ты как – хочешь еще поспать или хочешь хороших новостей?

– Не хочу новостей, они хорошими не бывают, – пробормотала она, – спать хочу.

– Ну вот… а говорила, что без работы жить не можешь, – весело поддел Лев, и Полина встрепенулась, сбросила с лица подушку:

– Что случилось?

– Ничего. А должно было?

– Лёва! Говори!

– Ты же спать хотела…

Полина извернулась, выбралась из объятий мужа и села на него верхом, сжав руками запястья его рук:

– Бык! Немедленно выкладывай все, что собирался, иначе…

– Что – иначе? – с любопытством спросил он.

– Ну, Лёва… перестань издеваться…

– А я-то всегда считался человеком жестким, бескомпромиссным и умеющим держать себя в руках… – притворно вздохнул Лев. – Ладно, меня никто не слышит, к счастью. В общем, дорогая, я тебе нашел помощника. Ну, не помощника в прямом смысле слова. А человека, который из первых, так сказать, рук расскажет все, что тебя интересует по водочному заводу.

– Не поняла…

– Ты иногда бываешь подозрительно туповата, Поля. Кто вчера сокрушался, что не может найти никакой информации по делам девяностых годов? Не ты ли? Ну, так я нашел человека, который по этим делам работал, и он готов с тобой встретиться сегодня вечером.

Полина скатилась с мужа снова на кровать и спросила, глядя в потолок:

– Так ты за этим ездил?

– Да.

– Ты сумасшедший, Лёва, знаешь? Но я тебе так благодарна, не представляешь.

– Это было несложно. Все трудности достанутся тебе – этот Чумаченко тот еще тип, разговаривать с ним трудно, к тому же он бывший алкоголик, собственно, за это его и погнали из органов в свое время.

– Погоди… – Полина села, забросила волосы за спину. – Это что же – ты Чумака нашел?! О нем же давно никто не слышал ничего.

– Да прямо там! – фыркнул Лев. – Не искали – вот и не слышали, не нужен был. Он работает в автосервисе на окраине, числится хорошим мастером. Меня видеть был не особо рад, похоже, что воспоминания его не очень-то греют. Но обещал, что поговорит с тобой и на вопросы ответит. А почему Чумак-то, кстати? От фамилии?

– Нет. Говорят, он имел привычку шевелить губами и при этом внешне напоминал экстрасенса, который воду через экран заряжал – помнишь?

– Помню, – усмехнулся Лев, закидывая руки за голову. – Бабуля моя не пропускала эти сеансы, выставляла перед телевизором банки с водой и кремы для рук.

– И как – помогал?

– Ты шутишь? Конечно, нет, но силу внушения же никто не отменял.

Они посмеялись, и Полина спросила:

– А что ты ему вообще сказал, Чумаченко этому?

– Ничего конкретного, только что ты дело о маньяке расследуешь.

– Вот это называется «ничего конкретного»? С ума сошел?

– Поля, да это уже давно не секрет, меня и в фирме мужики спрашивали. Газетчики-то трубят.

– Да это ж запрещено!

– Кто-то в вашей конторе сливает, – пожал плечами Лев, – там и поищи.

– Меня уже пару дней достает какой-то московский хлыщ с хорошими связями, аж через прокурора пытался подъехать, я отказала. А местным, значит, кто-то слил…

И тут вдруг Лев странно на нее посмотрел, сел, сложив ноги по-турецки, и серьезно сказал:

– А ведь тебе теперь охрана нужна.

– Что?! Какая еще охрана?

– Он знает твою фамилию, как я сразу не обратил на это внимания…

– Кто? Чумаченко?

– Да какой Чумаченко! Маньяк этот знает, кто ведет дело, понимаешь?

– И что?

– Ты домой возвращаешься одна и всегда поздно – не страшно?

– Вот теперь, когда ты сказал, стало, – Полина обхватила себя руками за плечи и почувствовала, как по телу действительно пробежала дрожь.

– Я буду тебя встречать, – решительно заявил муж. – И не возражай!

– И не буду, – заверила она, потому что на самом деле, наверное, впервые за все время работы в прокуратуре по-настоящему испугалась.

Чумаченко встретил их не особенно приветливо, но Полина и не ждала объятий и красной ковровой дорожки, прекрасно понимая, что уволенный из органов человек вряд ли рад бывшим коллегам, даже если они по делу.

– Извините, дамочка, кресел у меня нет, но табуретка найдется, – ногой он придвинул к стене старую табуретку, явно сколоченную вручную. – Вы вот сюда присядьте, а то у двери сквозняк.

Полина вошла в помещение сервиса, раньше, судя по интерьеру, бывшее простым ангаром, села на указанное место и спросила:

– Алексей Максимович, муж сказал, что вы можете мне помочь, так?

– Помочь? – удивился Чумаченко. – И чем же, позвольте полюбопытствовать, простой автослесарь может помочь следователю?

– Алексей Максимович, а давайте сделаем так, – решительно сказала Полина, понимая, что надо сразу объяснить ему суть и пресечь попытки упражняться в остроумии, – я излагаю вам суть дела – кратко, разумеется, а вы, как бывший оперативник, стараетесь выложить мне ту информацию, которая у вас есть по делу об убийствах на водочном заводе. И мы вместе попробуем понять, есть ли связь у нынешнего убийцы с теми, кто действовал тогда. Идет?

Чумаченко слегка растерялся, это было видно по чуть опустившимся уголкам губ и немного растерянному выражению лица. Но он быстро овладел собой и уже серьезно сказал:

– Да, извините, привычка. Чаю хотите?

– Не откажусь, – улыбнулась Полина, поняв, что лед тронулся.

Чумаченко приволок откуда-то из глубины ангара небольшой столик, из навесного шкафчика вынул две кружки и сахарницу, принес большой старенький термос с таким крепко заваренным чаем, что у Полины от первого же глотка заскребло в горле.

– Так почему же вы решили, что нынешний убийца связан с заводом? – усевшись напротив Полины на раскладной стульчик, спросил Чумаченко.

– Все пострадавшие – родственники Ивана Пострельцева, владельца акций водочного завода. Других жертв нет.

– Тю… тоже мне – выводы. Это может быть простым совпадением.

– Я так не думаю. Это было бы совпадением, если у жертв был бы какой-то другой общий признак, кроме фамилии. Но его нет. Зато есть брат, дочь и сын Пострельцева.

– Все равно не факт. Но Пострельцев, тут вы правы, действительно в девяностых имел отношение к заводу и по делам об убийствах проходил, однако там что-то такое произошло, и никаких доказательств в деле неожиданно не осталось. Пожар в прокуратуре, – криво усмехнулся он. – Ну, вы ведь понимаете, как тогда все подобное решалось? Ну, вот… Потом он вообще из страны уехал, а объявился здесь уже в конце нулевых, открыл сеть алкомаркетов. Про акции не скажу, не знаю, но, скорее всего, он их еще тогда успел перевести на кого-то другого, а вернувшись, восстановил, так сказать, справедливость. Но я не уверен, что остался кто-то, кто мстит ему теперь. Его подельники мертвы давно. Похоже, вы ищете не там, хотя не скрою, ваша версия очень даже интересная.

– Почему дела засекретили?

– Подумайте хорошенько, – Чумаченко закатил глаза к потолку и указательным пальцем сделал несколько движений вверх-вниз. – Так понятно?

– Так понятно, – вздохнула Полина, ощутив разочарование почти на вкус.

– Не огорчайтесь, Полина Дмитриевна, вы девушка с головой, новую версию выдвинете, – успокаивающе произнес Чумаченко.

– Спасибо вам, Алексей Максимович, – со вздохом произнесла Полина и встала. – И за чай, и за науку. Я слишком, пожалуй, увлеклась версией о заводе, не вижу другого, а оно явно есть. Ну, буду думать. Спасибо еще раз.

– Не за что. Не помог ведь особо. И Двигунову привет передавайте, из него хороший опер должен был вырасти.

– Опер он хороший… – уклончиво сказала она, и Чумаченко хмыкнул:

– Отношения не складываются? Ничего, это бывает. Меня следаки тоже не жаловали. А опер я был хороший. Удачи вам, Полина Дмитриевна.

– Спасибо. Мне, похоже, она здорово пригодится.

Садясь в машину, Полина вдруг почувствовала, что сейчас расплачется. Это было новое ощущение – никогда прежде она не плакала от неудач, но сейчас почему-то было чертовски обидно за так бездарно пропавшую версию, за потраченное время, а главное – за полное отсутствие результата при наличии трех трупов.

Лев начал было заводить вопросы, но Полина, боясь разреветься, отрицательно покачала головой, и муж все понял, замолчал и направил машину в сторону центра.

Фельдшер

– У тебя вообще совесть есть? – голос Максима в телефонной трубке звучал раздраженно. – Я тебе что – мальчик? Сижу, понимаешь, жду звонка, а у нее даже телефон выключен! Ты где вообще была?

Вика не хотела ни ссориться, ни оправдываться, у нее не было для этого ни физических сил, ни моральных – тетке стало хуже, ее поместили в кардиореанимацию. Разумеется, Вике было не до звонков, она даже не сразу вспомнила о том, что телефон выключен, когда опрометью неслась из отделения полиции в больницу.

– У меня неприятности, Максим, – коротко сказала она, – прости, пожалуйста, я не смогу сегодня с тобой увидеться.

– Это что же за неприятности, что ты даже телефон отключила?

– Мама Света в реанимации, был сильный приступ, а на меня малахольная мамаша заявление в полицию написала. Достаточно?

– Вполне. Моя помощь нужна?

– Я не представляю, что бы ты мог сделать в этой ситуации, – устало проговорила Вика, присаживаясь на край подоконника в холле больницы. – Разве что не говорить со мной таким раздраженным тоном, я ведь не виновата в том, что сорвалось свидание.

– Ладно, не бери в голову, – примирительно произнес Максим. – Если что-то надо, ты пиши мне, не стесняйся.

Она положила трубку и вдруг поняла, как больно оцарапало ее вот это «пиши». Не «звони», а «пиши», потому что сообщение можно прочитать незаметно от жены, а вот за звонок придется оправдываться.

«Как же это отвратительно, – думала Вика, машинально водя ногтем по стеклу. – Неужели я начала трезво смотреть на ситуацию, потому и вижу, как на самом деле выглядят наши отношения? Да и какие это отношения? Он украдкой бегает ко мне, а я не могу набраться смелости и сказать ему, что меня такое больше не устраивает. Я сама загнала себя в эти рамки, сама сделала так, что заговорить на эту тему не могу. Максу-то проще, его все устраивает. А что делать, если меня – перестало?»

День уже почти закончился, плавно перейдя в весенний вечер, можно было ехать домой – в реанимацию все равно не пускали, но Вика все оттягивала момент, когда придется выйти из больничных стен и оказаться совершенно одной. Пугала пустая квартира, пугала перспектива возвращаться после дежурств туда, где тебя никто не ждет. В такие моменты Вика остро чувствовала, что у нее никого, кроме тетки, больше нет в этой жизни. Она не помнила детский дом, где оказалась после гибели родителей, она даже не знала толком, что с ними случилось – эта часть жизни словно бы выпала, стерлась из ее памяти, и порой Вике казалось, что так даже лучше – меньше травм. Она не расспрашивала тетку о случившемся, не выясняла причин, по которым та не родила своих детей, а удочерила ее. Ей не хотелось лишней информации, которая – и в этом Вика была совершенно уверена – не принесет ей ничего хорошего, только боль.

Но остаться ночевать в больничном холле, конечно, ей никто бы не позволил, потому в семь часов, когда начали закрывать двери, Вике пришлось ехать домой.

Едва она дошла до остановки, как возле нее остановилась машина, и из нее вышел Митин:

– Садись, подвезу.

– Ты как здесь?..

– Хотел убедиться, что ты мне не врешь, – весело улыбнулся он, но Вика мгновенно углядела за этой улыбкой правду – он действительно приехал проверять, не выдумала ли она историю с заболевшей теткой. Это ее даже не обидело – разозлило:

– Ты в своем уме?! Как я могу пустословить в таких вопросах?!

– Ладно-ладно, не кипи, – добродушно отозвался Максим, – садись, поехали.

– Я никуда с тобой не поеду.

– Точно?

– Абсолютно.

Она развернулась и пошла в противоположную сторону, обиженная настолько, что было больно дышать, однако в душе все равно надеялась, что Митин ее остановит.

Шла, считая в голове шаги: «Раз, два… ну, окликни же меня… три, четыре, пять… неужели ты так и позволишь мне уйти?.. Шесть, семь, восемь…»

Досчитав до пятнадцати, Вика поняла, что ждать бессмысленно – ее никто так и не окликнул. Потому что никто и не собирался ее останавливать, возвращать.

Завернув за первый же дом, она прислонилась спиной к стене и заплакала, вдруг почувствовав себя маленькой девочкой, от которой в один день отказались все – родители, тетка и любимый человек, пусть некоторые сделали это не по своей воле, а в силу сложившихся обстоятельств.

– Тетя, вам помочь? – раздался рядом детский голос, и Вика, открыв глаза, увидела девочку лет десяти с маленькой собачкой на поводке. И на собачке, и на ее хозяйке были красные курточки.

– Нет, моя хорошая, спасибо, все в порядке.

– Но вы же плачете.

– Уже все, не плачу. Ты беги, а то темно.

– Я ж не одна, я с Мотей, – заявила девочка, и собачка, словно подтверждая, что на нее можно положиться, задорно гавкнула.

Вика почему-то вдруг испытала такое облегчение от этого наивного детского участия и от смелости крошечной собачки, что невольно улыбнулась и повторила:

– Спасибо тебе, ты мне на самом деле очень помогла. А теперь беги все-таки домой.

Девочка пожала плечами, чуть дернула поводок и вместе с Мотей направилась к ближайшему подъезду. Вика проводила их взглядом и вернулась на остановку, рассудив, что Максим вряд ли стоит и ждет ее там.

Проведя следующий день в больнице и узнав, что Светлане Александровне стало чуть лучше, Вика немного успокоилась. Она понимала, что совершенно напрасно бесцельно сидит в холле у справочного, потому что в реанимацию все равно не пустят, но ей казалось, что так тетка чувствует, что Вика рядом. Она пыталась что-то читать, но буквы сливались, пыталась отвлечься на интернет, но тоже тщетно – ничто не могло вытеснить из ее головы единственную мысль – а что будет, если мама Света в этот раз не сможет справиться с болезнью? Что тогда будет делать она, Вика?

Когда умер дядя, они с теткой поддерживали друг друга, и им было вроде бы легче, но теперь…

Теперь, в случае чего, Вика останется абсолютно одна. Ей уже тридцать лет, а у нее ничего нет. И никого, как выяснилось, потому что на Максима, как и предупреждала мама Света, надеяться совершенно бесполезно.

– Идите уже домой, закрываем, – недовольно буркнула мывшая полы санитарка, и Вика поняла, что давно вечер, семь часов, завтра на дежурство.

Был соблазн позвонить на подстанцию и подмениться или вовсе отдать смену, но Вика все-таки решила выйти.

– Еще не хватало, чтобы Митин думал, будто это из-за него, – пробормотала она, садясь в трамвай. – Много чести.

Мысль о том, что на работу не хочется из-за Максима, разозлила ее.

«Как вышло, что я подчинила свою жизнь ему? Человеку, который не относился ко мне всерьез и не видел никакого будущего? Ведь он ни за что не развелся бы с женой, ни за что! Как я не видела этого столько лет? Не хотела просто, потому что любила. Но ведь и он меня любил, я же знаю! Не настолько же он гениальный актер, чтобы играть на каждом свидании… Надо перестать вообще о нем думать, чтобы не думать плохо, это ведь меня саму унижает. Нет, надо перестать, перестать…»

Утром на летучке Митин ее проигнорировал, не ответил даже на сдержанное приветствие – просто отвернулся и сделал вид, что не услышал.

Вика проглотила обиду, но любопытные взгляды коллег до такой степени жгли затылок, что она не выдержала и вышла из здания на улицу, села на лавку. Внутри все тряслось от напряжения, в голове долбила стая дятлов, вбивая в мозг одну-единственную мысль: «Я не выдержу. Я этого не выдержу».

Впервые за все время Вика отчаянно жалела о том, что завела роман на работе и теперь вынуждена терпеть вот эти любопытно-злорадные взгляды.

– Негрич, на выезд! – крикнула ей из двери диспетчер. – Почему я тебя должна искать?

Вика взяла адрес, подхватила чемодан и села в машину, уже поданную к шлагбауму Богданычем.

– Волнуешься? – спросил водитель, бросив на нее взгляд в зеркало.

– С какой радости?

– Ну, мало приятного, когда в полицию дергают.

– А-а… вы об этом. Да чушь собачья, разберутся.

– Разобраться-то разберутся, а нервов вымотают.

– Севрюгина тоже так сказала.

– Ну, она-то знает, баба тертая, – хохотнул Богданыч.

Работа отвлекла от мыслей о Митине и даже немного от мыслей о Светлане Александровне, хотя в больницу Вика позвонила до вечера три раза.

– Хочешь, заскочим? – сочувственно предложил водитель после очередного звонка, но Вика отрицательно покачала головой:

– Нет смысла. Она в реанимации.

– Ох ты ж… но ничего, Пална, выкарабкается твоя тетя, вот помяни потом мое слово.

– Хорошо бы…

…Вернувшись с очередного вызова около четырех часов утра, Вика, у которой заболела голова, решила прилечь, чего обычно на дежурстве не делала, зная, что потом поедет на вызов так, словно вернулась из космоса – с головокружением и слабостью. Но сегодня ноги не держали, сказывалось нервное напряжение последних дней.

В полной темноте она вошла в комнату отдыха и на ощупь нашла пустую кровать, повалилась на нее, сняв только кроссовки и куртку.

Когда глаза привыкли к темноте, она поняла, что в комнате, кроме нее, спит еще кто-то на кровати у самой стены. Не придав этому значения, Вика отвернулась и попыталась задремать. Спустя какое-то время до нее донеслись какие-то звуки – вроде скрипа кровати.

«Встает кто-то», – равнодушно подумала Вика, стараясь не прислушиваться, но скрип сменился вполне различимыми ритмичными звуками, а потом сдавленным стоном – женским.

«Совсем сдурели! – ахнула про себя Вика, поняв, что происходит. – Места другого не нашли?»

– Что ты наделал? – послышался негромкий женский голос.

– Ты не возражала, – ответил мужчина, и у Вики внутри все оборвалось – голос принадлежал Максиму Митину…

– Ой… а там спит кто-то! – наконец заметила присутствие Вики женщина, голос которой она так и не могла узнать.

Повернуться же и посмотреть мешало жгучее чувство обиды и стыда, которое просто пригвоздило ее к кровати.

– Да и пусть… мы ведь тихо… – и тут из динамика раздался голос диспетчера:

– Двадцать восьмая, на выезд.

Двадцать восьмая бригада была кардиологической, значит, сейчас Митин пойдет мимо ее кровати и непременно увидит, что это Вика лежит здесь.

«Господи, ну зачем я вообще сюда пришла?! Никогда не ложилась, никогда за все годы работы!» – грызя костяшку пальца, думала Вика, изо всех сил зажмурив глаза, словно это могло помочь вычеркнуть из памяти произошедшее.

Но Митин даже не взглянул на лежащего человека, снял с вешалки у двери свою куртку и вышел. Женщина осталась, и Вика боялась дышать, чтобы не привлечь ее внимания – не хватало еще устроить разборки на работе.

Когда же из динамика прозвучало «Четырнадцатая, на выезд» и женщина направилась к двери, Вика почувствовала, что ее вот-вот вывернет наизнанку – это была Олеся.

Когда за ней закрылась дверь, Вика сорвалась с кровати и еле успела пересечь коридор и оказаться в туалете. Выворачивало ее долго, так, словно организм старался избавиться от негативной информации, от переживаний, от стыда и внутренней раздавленности.

«Как же мне теперь быть? – думала Вика, умываясь холодной водой. – Как завтра встретиться и с ним, и с ней, с каким лицом? Как сделать вид, что я ничего не слышала и не видела? У меня не получится… Как же это унизительно, оказывается, узнать об измене… Я хотела на место жены Митина? Вот я на нем и оказалась, и это очень больно, просто невыносимо».

Однако все оказалось еще хуже…

Вика до самого конца смены ловила на себе взгляды коллег, бросаемые исподтишка, и понимала – все обо всем знают, не только она. Еле дождавшись возможности уйти, она выскочила из здания подстанции и опрометью кинулась в сторону остановки. Ехать к тетке в больницу в таком состоянии Вика не решилась, оставалось только вернуться домой и постараться уснуть.

Журналист

Ночью опять шел дождь. Белые кроссовки превратились в два куска грязи, пришлось долго отмывать их в ванной, но они все равно выглядели ужасно.

«Какого черта я в них поперся? – думал Борис, ожесточенно оттирая грязь, которая, казалось, намертво въелась в белую кожу. – Ведь есть нормальные черные кроссовки, так почему было в них-то не пойти?»

Борис любил качественные вещи – дорогие, но неброские, не кричащие о своей стоимости, и с большим трудом расставался с ними, когда подходил срок. Но кроссовки, похоже, придется выбросить прямо здесь, не везти же испорченную вещь в Москву.

– Простите, любимые, что местом вашей гибели стала земля города Хмелевска, – печально произнес Борис, перестав оттирать грязь. – Ничего не поделаешь.

Он убрал мокрые кроссовки в пакет и положил его у двери, чтобы завтра вынести к ближайшей мусорке.

Нужно было поработать, написать хоть пару строк – а там уже пойдет быстрее, это всегда было его проблемой. Пустой белый лист вызывал у Бориса паническую атаку, но стоило появиться на нем первым буквам, словам, строчкам – и все, Нифонтов уже не мог остановиться, писал быстро, почти не редактируя написанное. Это он делал позже, перенося текст из блокнота в ноутбук.

«Так, Боренька, давай-ка соберемся, сядем и поработаем, – уговаривал он себя, доставая блокнот из сумки. – Сейчас вот кофейку выпьем для бодрости…»

Часы показывали половину четвертого утра, но Борис совершенно не чувствовал желания спать. Адреналин захлестывал, срочно нужно было сублимировать это состояние во что-то продуктивное, и работа в таких случаях – лучшее, что возможно сделать.

Нужные слова появились сами собой, Борис едва успевал водить ручкой по листу, записывая так и лившиеся мысли. К утру в блокноте появилась полноценная статья, открывавшая цикл об убийствах в Хмелевске – Борис ухитрился обработать слухи и те крохи информации, что смог добыть, в интригующую завязку, способную заставить читателя ждать продолжения.

Не став перечитывать, Нифонтов закрыл блокнот и неверными шагами направился к кровати, рухнув на которую мгновенно уснул, провалился в забытье.

Глаза открылись сами собой около двух часов дня. Сквозь шторы пробивались лучи солнца, и Борис зажмурился. Ощутив голодные спазмы, он лениво выбрался из постели, принял душ и, чувствуя себя свежим и бодрым, отправился в ресторан.

После обеда Нифонтов набрал телефон Ник Ника и сообщил, что начало положено, статью пришлет ночью.

– Ну, слава богу, – обрадовался главред, – а то я уж и не знаю, что думать, ты какой-то странный стал, Боренька.

– Да ну, шеф, ерунда… просто нужна была встряска. И не люблю я маленькие городишки, они меня давят, вы ведь в курсе.

– Что поделать, Боренька, не всегда новости в столице делаются, кто-то должен и на периферию выезжать, а тут ведь не пустяк, дело-то громкое.

– Настолько, что местные успевают информацию получить, а мне даже на порог прокуратуры вход воспрещен.

– Так и не удалось со следователем поговорить?

– Пока нет. Но я не теряю надежды, ищу пока другие источники.

– Ты талантлив, Боренька, помни об этом.

– Вы мне льстите, патрон, но это приятно. Все, побегу редактировать.

Никуда, конечно, Борис не побежал, неспешно вышел из гостиницы и пошел по улице совершенно безо всякой цели. В голове было пусто, как всегда после напряженной работы, не хотелось ни о чем думать, ничего решать, хотелось просто идти по улице, подставив лицо солнечным лучам.

В кармане завибрировал телефон, Борис недовольно поморщился, вырванный противным звуком из охватившей его эйфории. Звонила Алиса:

– Борис, добрый день. Вы можете встретиться со мной сегодня вечером?

Голос девушки звучал взволнованно, и Борис насторожился:

– Что-то произошло?

– Да. Но я не могу по телефону…

– Хорошо. Я заеду за тобой к концу рабочего дня, так пойдет?

– Да. Только, пожалуйста, к самой прокуратуре не подходите, хорошо?

– Как скажешь. Буду ждать в сквере на первой от входа лавке.

– До встречи, – Алиса бросила трубку так поспешно, словно чего-то испугалась.

«Интересное дело, – подумал Борис, убирая телефон в карман. – Что же там случилось?»

До вечера он гулял по городу, стараясь найти в нем что-то мало-мальски привлекательное, но с каждой улицей, с каждым сквером в нем крепло убеждение, что жить можно только в столице. Здесь даже воздух кажется каким-то не очень застывшим желе, его можно толкнуть – и он заколышется, задрожит волнами. Нет ритма, все как-то медленно, нечетко – люди, машины, события. Борис привык к другому – к четкому расписанию, к тому, что день его загружен, что вокруг люди, которые тоже живут по расписанию и спешат куда-то. И только в том ритме ему было легко. Здесь же все угнетало.

Алиса шла по аллее быстрым шагом человека, который еле сдерживает рвущиеся эмоции. Борис, увидев ее, поднялся со скамьи и сделал несколько шагов навстречу. Алиса с ходу взяла его под руку – слегка бесцеремонно и как-то очень уж резко перейдя грань простого знакомства.

– Идем отсюда быстрее, тут часто наши к остановке ходят.

– Да что произошло-то? – удивленно спросил Борис, послушно направляясь с ней в боковую аллею.

– В общем, так. Приказом прокурора строжайше запрещено общение с журналистами – с любыми, даже с местными. Вплоть до увольнения.

– Да что произошло-то?

– Утром нашли еще один труп. Но, Боря, я тебя умоляю – чтобы никто не узнал, откуда у тебя эта информация! Меня с работы выкинут, а я в этом году институт заканчиваю, надеюсь, что оставят в прокуратуре.

– Не волнуйся, я никому не скажу. Ты вот что… подробности есть какие-то?

– Да все как всегда. Убит мужчина, сонная артерия перерезана скальпелем, но на этот раз вокруг кровь. И кубик в кармане, буква «М».

– А следы? Дождь ведь шел ночью, следы должны быть.

– Этого я не знаю, только то, что на планерке утром Каргополова докладывала, она на место выезжала.

– А связь с другими трупами? Ну, кроме характера ранений?

– Говорю же – только то, что Каргополова доложила, больше ничего. И про связь не знаю.

– Ты что дрожишь-то вся? – Борис крепко взял ее за руку. – Боишься кого-то?

– Я домой возвращаюсь через парк, теперь, наверное, придется ездить на такси, чтобы мама не волновалась.

– Я тебя провожу.

– Это сегодня… а потом – ты ведь скоро уедешь…

– Но пока-то я тут. Пойдем в кафе, ты ведь голодная? – предложил Нифонтов, увидев впереди неоновую вывеску.

– Кусок в горло не лезет с утра, – пожаловалась Алиса. – Прокурор боится паники в городе, потому и запретил с журналистами общаться, чтобы не раздували.

– Да куда уж тут раздувать – четыре трупа за такой короткий промежуток.

– У полицейских усиление, патрули в парках и скверах, может, он угомонится хоть на время… – бормотала Алиса.

– Ну, тем более – чего бояться, раз усиление объявили? Поймают, – успокоил Борис. – Но ужинать все-таки надо. Идем. А потом… покажешь мне спортзал, в котором занимаешься? Просто посмотрим, а завтра, может, и сходим вместе, а? Ты как?

Разговор о спортзале, похоже, немного сбил девушку с истеричных мыслей, она отвлеклась, начала рассказывать об оснащении спортивного зала, даже немного улыбнулась.

«Ну, слава богу, а то не хватало еще истерику выслушивать, – думал Борис, делая вид, что внимательно слушает болтовню Алисы. – А вот запрет на общение с журналистами – это очень плохо. Очень».

Следователь

Прокурор орал так, что шея над воротничком мундира сделалась багровой.

– Ничего не делается! Ничего! Ты о чем вообще думаешь, Каргополова?! Какие действия предпринимаются?! Четвертый труп! Две недели – четыре трупа, вы что, с ума посходили, а?!

– Я, что ли, их режу? – огрызнулась Полина, уставшая стоять по стойке «смирно». – Еще когда просила – свяжитесь с полицейским управлением, пусть усилят патрули в районах парков и скверов, пусть задерживают всех подозрительных!

– Да?! А по какому, стесняюсь спросить, признаку считать людей подозрительными? У тебя что – хотя бы фоторобот имеется, а?

– Свидетелей нет, вы ведь знаете…

– Ах, нет?! И что патрулям делать? Зашел в кусты по нужде – поехал в отделение?!

– А даже если и так…

– А извиняться потом ты будешь?! Ты – за ошибочное задержание, а?!

– Валерий Васильевич, вы бы полегче, а? – попросила Полина, с опаской глядя в пошедшее пятнами лицо прокурора. – Может, попросить, чтобы Алиса таблетки принесла?

– Какие, к чертям, таблетки, когда вот-вот голову снимут? – чуть успокоился прокурор, буквально повалился в кресло и расстегнул две верхних пуговицы. – Ты присаживайся, Каргополова, в ногах правды, как известно, нет. Ты вот что мне скажи… кого мы вообще ищем, а?

Полина вздохнула. Они с Двигуновым сломали головы, разрабатывая портрет убийцы, но так ни к чему определенному и не пришли.

– Я считаю, что это может быть как мужчина, так и женщина, скорее всего, медицинский работник, умеющий обращаться со скальпелем и знающий анатомию.

– Ну, погоди… почему женщина-то? Трое убитых – мужчины, причем физически хорошо развитые.

– Снотворное. Флунитразепам. Правда, по последнему трупу экспертизы еще нет.

– Погоди, погоди… но там ведь и обстоятельства другие – кровища кругом, явно на него напали прямо в парке. Может, это совершенно другое убийство, не имеющее отношения к первым трем?

– Характер повреждений и кубик в кармане.

– Ну и что? Имитатор – нет?

– Нет, Валерий Васильевич, – вздохнула Полина, покручивая в пальцах ручку. – Кубик точно такой же, как первые три, из того же набора, это не может быть совпадением. Так что и четвертый – «мой». Я собираюсь ехать по его месту работы, можно? – осторожно спросила она, мечтая оказаться сейчас где угодно, лишь бы подальше от этого кабинета.

– Да, иди, – махнул рукой прокурор. – И не забудь – с прессой никаких контактов, особенно с этим столичным пижоном Нифонтовым.

– Ну, вы ведь знаете, что я сразу отказалась с ним общаться.

– Знаю-знаю, молодец. Все, поезжай, куда собиралась.

На подстанции «Скорой помощи» еще никто ничего не знал. Полина не любила быть вестником несчастий и прихватила с собой Двигунова – тот был мастером сообщать плохие новости и попутно выуживать необходимую информацию. С утра он уже успел побывать в квартире убитого и поговорить с его женой, но она ничего толком сказать не могла – похоже, муж много работал, часто уходил из дома, не объясняя причин. Женщина плакала, и ничего больше Двигунову вытащить из нее не удалось, кроме списка мест, где работал убитый – их оказалось три.

– Как же фигово платят медикам, что кардиолог высшей категории вынужден вести частный прием и еще на «Скорой» кататься, – сказал капитан, обернувшись к Полине с переднего сиденья машины.

– Да уж… вы у жены не спросили, что он мог делать совершенно в другом районе ночью?

– Она, пока в истерику не впала, говорила, что он иногда алкашам капельницы делал – ну, разумеется, тем, кто мог за это заплатить. Своя клиентура была, может, и вчера к кому-то на дом ходил.

– Почему пешком? У него вроде машина имеется? – просматривая полученные данные, спросила Полина.

– А шут его знает… я про машину у жены не спросил, запарился, – с оттенком вины в голосе произнес Двигунов.

– Ладно, разберемся… кстати, надо патрульным в том районе ориентировку на машину дать, вдруг где-то стоит.

– Да, правильно.

Полина только головой покачала – Двигунов все еще пытался доказать ей, что мужской ум имеет преимущество перед женским.

На подстанции они сразу прошли в кабинет старшего врача и объяснили причину своего визита.

Средних лет женщина растерянно заморгала глазами:

– Погодите… как? Ему на смену завтра…

– Придется найти замену. Мы бы хотели понять, что представлял из себя доктор Митин, – сказала Полина, – пообщаться с коллегами, с начальством.

– Да-да… конечно… – все еще не могла прийти в себя старший врач. – Это так… так неожиданно…

– Смерть почти всегда явление неожиданное, особенно когда речь идет о молодых, здоровых людях, ведь так? – вмешался Двигунов. – Вы ведь врач, сами все понимаете. Кто-то из тех, кто знал Митина близко, сегодня на смене?

– Если только… погодите… да, Вика Негрич подменилась, должна была завтра выйти, но у нее тяжело заболела тетка, так что… пойдемте, спросим в диспетчерской, если она не на выезде, то сможете хоть сейчас поговорить.

Полина с Двигуновым прошли вслед за женщиной в диспетчерскую, выяснили, что машина фельдшера Негрич должна вот-вот вернуться на подстанцию, и решили дождаться ее на улице.

– Вы пока шума особенного не поднимайте, хорошо? – внушительно посоветовал Двигунов старшему врачу, и та согласно кивнула:

– Конечно… а… когда можно будет объявить?

– Объявить можете когда угодно. Постарайтесь только не допустить слухов и домыслов. Я понятно выразился?

– Вполне.

На крыльце Полина закурила, обнаружив у скамейки большую урну с окурками. Двигунов нацепил на нос черные очки, сел на скамью и, скрестив на груди руки, как показалось Полине, задремал.

– Извините, пожалуйста, – раздался негромкий женский голос из двери подстанции, и Каргополова обернулась:

– Вы мне?

– Да, – в проеме стояла женщина лет тридцати в накинутой на плечи форменной куртке. – Я вам кое-что хочу сказать. Вы же следователь, да?

– Следователь. О чем вы хотите поговорить?

– Давайте отойдем, чтобы меня из окон видно не было, – попросила женщина, оглянувшись через плечо.

– Вы кого-то боитесь?

– Нет… просто не хочу, чтобы кто-то подумал… ну, что я сплетни… понимаете?

Они отошли за угол здания, и женщина, назвавшаяся Ириной, сказала:

– Я думаю, его Вика убила.

– Вика? Это фельдшер Негрич?

– Да. Понимаете… у них с Максимом Васильевичем три года был роман.

– Он ведь женат?

– Да. Можно подумать, для таких, как он, это препятствие, – фыркнула Ирина. – Наверняка Вика у него не первая была. Но суть не в этом. В последние несколько недель их отношения на глазах стали ухудшаться…

– Погодите… – перебила Полина, – то есть на подстанции знали об их романе?

– Конечно! Попробуйте тут что-то скрыть, когда даже комната отдыха общая, все вповалку – и мужики, и бабы? Конечно, все знали про Вику и Максима Васильевича. Так вот… отношения у них испортились, это было заметно – он ее избегал и прямо демонстративно так игнорировал, словно мимо стенки проходил.

– А Виктория не говорила, в чем дело? Не делилась с кем-то?

– Нет. Она вообще замкнутая, ни с кем особенно близко не сходилась. Да и когда ей? Тетка больная, то в стационаре, то дома лежит, Вика все сама… ну, и с Митиным, опять же, надо время проводить. В общем, на подстанции подруг не было, а так… не знаю.

– Но почему тогда вы решили, что именно Вика убила Митина? Потому что они поссорились?

– Вы мне не дали дорассказать, – Ирина вынула из кармана спецовки мятую пачку сигарет, закурила и продолжила: – Они дежурили двое суток назад, и Вика, и Митин. Так вот… Вика его застала в постели с одной тут… ну, словом, с другой женщиной, так скажем. А ведь это ж очень маленький коллектив, и к утру все, кто дежурил, об этом узнали. Представляете, каково Вике было? Она, кажется, даже не переоделась после сдачи смены, так в спецовке и уехала.

– Это очень интересно, спасибо вам, Ирина. Напишите мне вот тут номер вашего мобильного, пожалуйста, если мне вдруг что-то нужно будет уточнить, – Полина протянула ей ручку и блокнот, и Ирина с видимой неохотой написала номер телефона.

– Я могу идти?

– Да, спасибо вам за информацию.

Когда Полина вернулась на крыльцо подстанции, Двигунов по-прежнему сидел в той же позе, скрестив на груди руки, и дремал.

– Что-то интересное узнали? – спросил он неожиданно, и Полина даже подпрыгнула:

– Черт! Я думала, вы спите.

– Ну, какой опер спит на задании, а? Просто глаза прикрыл, но поляну-то секу. Что вам эта девица наболтала?

– Негрич была любовницей убитого Митина.

Двигунов резко сменил позу, снял очки и уставился на Полину:

– А вот это уже кое-что… Смотрите, что получается… рана в области сонной артерии, нанесена скальпелем – годится? Да, Негрич – фельдшер, анатомию знает, скальпелем тоже владеть обучена.

– Это ни о чем не говорит. А вот то, что буквально накануне она застала Митина в постели с другой женщиной, вполне может явиться мотивом. Но три других трупа мы ей не предъявим, – возразила Полина.

– Да погодите, Полина Дмитриевна! Если эксперт даст заключение, что характер ран одинаковый…

– …то все равно не получается. В крови трех первых жертв – снотворный препарат, трупы чистые, а труп Митина буквально в луже лежал. Его убили там, где нашли. И если это Негрич, то здесь чистое убийство в состоянии аффекта. И три остальных трупа ни при чем, – упиралась Полина, и тут Двигунов достал из кармана козырь:

– А кубики?

Полина ошарашенно молчала, глядя на оперативника, и понимала, что он прав. В кармане куртки Митина тоже лежал кубик, и об этом она сама сегодня говорила прокурору, отрицая наличие имитатора.

– Вот черт… – пробормотала она, защелкав пальцами. – Но тогда непонятно, зачем она убила трех предыдущих.

– Могла планировать убийство Митина заранее, вот и обставилась под маньяка.

– Нет. Во-первых, женщины убивают импульсивно, крайне редко вынашивая планы, и уж тем более не обставляют убийство как серийное. И, во-вторых, поймала его на измене Негрич только сутки назад. Не получается.

– Я чувствую, что должна быть какая-то связь, должна! – Двигунов ударил себя кулаком по колену и поморщился от боли.

– Должна. Но пока ее нет. Будем ждать.

В это время под шлагбаум вошла «Газель» с номером «7» на борту, припарковалась в ряду других машин, а из салона вышла молодая женщина лет тридцати в серо-синем форменном костюме и с большим чемоданом в руках.

– Обработка не нужна, – крикнула она, повернувшись к водителю, который тоже вышел из машины и сразу закурил.

– Хорошо, Пална, иди хоть чаю попей.

Она приближалась к крыльцу, а Полина рассматривала ее, не отрывая взгляда. Невысокая, плотная, с длинными волосами, забранными в хвост и замотанными в шишку, с миловидным круглым лицом, Виктория Негрич не производила впечатления человека, только накануне хладнокровно перерезавшего шею своему любовнику.

Когда она поравнялась с Полиной, та чуть отступила в сторону, но дорогу Негрич перекрыл Двигунов:

– Негрич Виктория Павловна?

– Да, это я, – спокойно, без тени удивления отозвалась она.

– Капитан Двигунов, Уголовный розыск. А это следователь Каргополова. Мы должны задать вам несколько вопросов.

– Пожалуйста, – и снова ни тени удивления, ни намека на страх. – Давайте в холле сядем, там нам не помешают.

Она аккуратно обогнула Двигунова и вошла в здание. Тот недоуменно посмотрел на Полину, пожал плечами и пошел следом.

В просторном холле было темновато, но Виктория отдернула штору на окне, возле которого стоял диван:

– Присаживайтесь.

Сама она устроилась возле журнального столика, на котором валялись какие-то журналы:

– О чем вы хотели поговорить? Нашлась цепочка?

– Какая цепочка? – не понял Двигунов.

– Как – какая? С крестиком, что с шеи девочки пропала.

– Погодите, Виктория Павловна, ни о какой цепочке я не знаю, мы тут вообще по другому вопросу. Вы знакомы с Максимом Васильевичем Митиным?

– Да, знакома, – спокойно ответила Негрич, но от Полины не укрылось, что этот вопрос ей неприятен.

– А когда вы его видели в последний раз?

– Вчера утром на летучке после смены. А почему вы об этом спрашиваете?

– А где вы были сегодня ночью?

– Дома, – и вот тут Полине снова показалось, что вопрос женщине опять неприятен, а уверенности в голосе слегка убавилось.

– И подтвердить это никто, конечно, не может? – продолжал Двигунов.

– Моя тетя лежит в больнице, у нас больше никого нет. Я была в стационаре до семи часов, там меня видела администратор в справочной, я провела там время с двух часов дня.

– Сидели в холле? – удивился Двигунов, делая в блокноте пометки.

– В кардиореанимацию не пускают родственников. Я сижу в холле, и каждый час мне сообщают состояние.

– Ну, допустим. А после больницы куда вы поехали?

Негрич недоуменно уставилась на оперативника:

– Как – куда? Домой… – но это прозвучало, скорее, как вопрос.

«Она что же, не знает, куда из больницы пошла? – подумала Полина. – Или пытается скрыть? Выходит, есть что?»

– И после из дома не выходили? – напирал Двигунов, и Полина, внимательно наблюдавшая за женщиной, увидела, что она становится все более неуверенной, теребит рукав куртки, смотрит поверх головы оперативника.

– Н-нет…

– Но это не точно, да?

– Почему? Точно…

– Погодите, Виктория Павловна, я сейчас не очень понимаю… вы поехали домой, но не помните, оставались ли там до утра или куда-то выходили?

Негрич затравленно оглянулась на Полину:

– Я помню, помню…

– Ну, так скажите четко.

– Да, помню.

– Тогда, значит, помните и то, как убили Максима Митина?

Она вдруг вскочила и бросилась к дверям, но Двигунов, хорошо тренированный и обладавший отличной реакцией, в один прыжок догнал ее и повалил на пол:

– А вот это зря, Виктория Павловна. Сейчас нам придется в отделение проехать.

На шум откуда-то из глубины помещения выбежали несколько медиков, один из мужчин решительно шагнул к корчившейся на полу Виктории, но Двигунов вынул удостоверение:

– Спокойно, граждане медработники, Уголовный розыск. Виктория Павловна задержана.

– За что? – спросил мужчина, бросив взгляд на удостоверение.

– В интересах следствия не разглашается. Поднимайтесь, гражданка Негрич.

Она с трудом встала на ноги, окинула коллег мутным взглядом:

– Я не виновата…

– Да в чем, Вика? – спросил все тот же мужчина.

– Ни в чем…

– Разберемся, – пообещал Двигунов, крепко взяв ее за локоть. – Поехали, Полина Дмитриевна. Или вы тут пока останетесь?

– Нет, мне тут все понятно.

Полина хотела допросить Негрич как можно быстрее, пока та ошарашена задержанием и находится в прострации.

Все, кто в этот момент находился на подстанции, высыпали на крыльцо и провожали Негрич сочувственными взглядами. От Полины не укрылось, что в этой толпе абсолютно нет злорадствующих лиц, наоборот – чувствовалось желание поддержать, помочь.

– Когда ее отпустят? – спросила старший врач. – И в чем обвиняют?

– Пока ни в чем, – ответила Полина. – Разберемся и, если все в порядке, отпустим. Прошу вас не устраивать суд Линча, хорошо? До предъявления обвинений человек невиновен.

– Конечно-конечно… а адвокат? Адвокат ей нужен?

– Пока нет.

– Ей же совершенно некому помочь… – расстроенным тоном проговорила старший врач. – И с теткой такое… что же будет теперь?

– Разберемся, – повторила Полина и села в машину.

Задержанная сидела на заднем сиденье, уткнувшись лбом в подголовник переднего кресла.

– Виктория Павловна, с вами все в порядке? – спросила Полина.

– Нет. Со мной вообще все не в порядке, – механическим голосом отозвалась она. – Я не помню, где была вчера вечером.

– А доктора Митина вы вчера вечером не видели случайно?

– Видела, – вдруг сказала Негрич, выпрямившись. – Мы встречались в парке, в Новинках.

Фельдшер

«Мы встречались в парке, в Новинках», – произнесла она, потому что вдруг четко вспомнила, как в половине десятого едет в другой район на такси. Максим позвонил ей сам, предложил поговорить. Вика этого не хотела, она вообще предпочла бы больше никогда не видеть и не слышать Митина, даже успела позвонить на подстанцию и поменяться сменами, чтобы работать в другой день. Но он настаивал, пришлось согласиться.

Но самое странное, что она не помнила больше ничего – ни обстоятельств этой встречи, ни темы разговора, ни как добралась обратно – просто обнаружила себя в постели около трех часов ночи.

С трудом уснув, едва не пропустила звонок будильника и не опоздала на смену. В коридоре стояли совершенно мокрые и грязные кроссовки, Вика удивилась – не могла вспомнить, где и как ухитрилась так вымазаться.

А потом за ней приехали. Вика даже не сразу поняла, в чем дело – думала, что это все еще разбирательство о цепочке с крестиком, но тут оперативник начал задавать ей какие-то странные вопросы, и Вика почувствовала в них подвох. Но самое ужасное прозвучало неожиданно – он спросил, помнит ли она, как убила Максима. От ужаса Вика сорвалась с места и кинулась бежать, даже не осознавая, что делает и зачем, ее догнали, повалили на пол… И вот она едет в машине со следователем и оперативником, и женщина задает ей вопросы, на которые у Вики нет внятных ответов, потому что она не помнит.

«Я так и знала, что рано или поздно эти странные провалы доведут меня до беды, – думала Вика, сжав пальцами виски. – Надо было к специалисту, ведь со мной подобное происходило не раз и не два».

А женщина-следователь, повернувшись с переднего сиденья, внимательно изучала ее спокойными карими глазами, и в лице ее было что-то такое, отчего Вика вдруг напряглась:

– Почему вы так смотрите?

– Как?

– Как будто думаете, что я на самом деле убила Максима.

– А вы этого не делали?

И это был тот вопрос, четкого ответа на который Вика дать не могла, хотя была уверена, что Максима не убивала, это ведь глупо и совершенно невозможно.

Они приехали в отделение полиции, и после ряда положенных мероприятий Вика оказалась в комнате для допросов. За столом напротив нее расположилась та же следователь, представившаяся Полиной Дмитриевной Каргополовой. Она записала данные Вики, задала несколько вопросов о семье.

– Я своих родителей не помню, они погибли, когда мне было года три. Я оказалась сперва в детском доме, потом в семье моей родной тети. Она меня удочерила, своих детей у них не было.

– И вы вообще ничего о родителях не знаете?

– Нет. Я как-то не спрашивала, а тетя сама этих разговоров не заводила. Скажите, мне можно хотя бы позвонить в больницу?

– Хотите справиться о состоянии? Напишите фамилию, имя и отчество, я попрошу, чтобы дежурный связался и узнал, – следователь протянула ручку и листок.

– Спасибо.

– Расскажите о своих отношениях с Митиным.

Вика долго молчала, не зная, как начать. Ей никогда не приходилось с кем-то, кроме мамы Светы, обсуждать Максима, и теперь она не знала, что говорить.

– Мы встречались… около пяти лет.

– Вы были любовниками, ведь так?

– Называйте как хотите.

– Вы знали, что Митин был женат?

– Был? Почему – «был»?

– Потому что теперь он мертв.

Вика уронила голову на стол и зарыдала. До этого момента она не осознавала, что Максима больше нет, что все это происходит на самом деле, и – что хуже всего – ее обвиняют в его смерти, а она ничего не помнит. И Максим мертв, мертв…

– Я не убивала его… – прорыдала Вика, не поднимая головы.

– А кто его убил?

– Не знаю! Я не знаю! Но я этого не делала!

В это время откуда-то вернулся оперативник и попросил следователя выйти.

Когда Каргополова вернулась, лицо ее было строгим и сосредоточенным.

– Скажите, Виктория Павловна, это ваша сумка? – спросила она, поставив на стол перед Викой ее сумку.

– Моя.

– Тогда как вы объясните это? – Каргополова выложила на стол скальпель во вскрытой упаковке.

– Это скальпель. Я всегда ношу с собой, многие так делают – инструменты носят.

– Для чего? Колбаски порезать при случае?

– Нет, но… мы недавно с Максимом по дороге домой аварию увидели, и вот тогда пригодилось – он сделал трахеотомию… разрезал горло, чтобы человек не задохнулся, – сбивчиво объяснила Вика, вспомнив пешехода.

– А что вы вскрывали этим скальпелем?

– Ничего, – не совсем уверенно произнесла Вика, потому что не могла воскресить в памяти эпизод, в котором бы она держала в руке этот скальпель.

– Тогда почему упаковка вскрыта?

– Но он ведь чистый…

– Вы могли его вытереть. В любом случае, экспертиза покажет. А сейчас я задерживаю вас по подозрению в убийстве Максима Митина и граждан Пострельцевых – Дарьи, Валентина и Антона, – отчеканила следователь, и Вика почувствовала, как из-под ног уходит пол.

– Но я их даже не знаю!

– Чтобы убить, необязательно спросить паспортные данные.

– Я их не убивала, понимаете?! Не убивала! И Максима! Я его любила… – Вика снова заплакала.

– Накануне вы застали своего любовника в постели с другой женщиной, – произнесла вдруг следователь, и Вика вздрогнула. – Я понимаю, насколько это ударило вас по самолюбию, да и вообще – крайне неприятная ситуация, в курсе которой оказалась вся подстанция. Я вам по-женски сочувствую, Виктория Павловна, но это мотив. Вы назначили Митину свидание и убили его так, как убили до этого Пострельцевых. Просто у вас не было времени, чтобы сделать все аккуратно, как прежде, и вы надеялись, что дождем смоет хотя бы часть улик, да? К вам на квартиру поехали сотрудники с ордером на обыск, думаю, найдут что-то, имеющее отношение к произошедшему.

«Кроссовки, – с ужасом вспомнила Вика. – Грязные кроссовки в прихожей… если совпадет состав почвы – мне точно конец. Но я не убивала Макса! Я не могла!»

– Я не знаю никаких Пострельцевых… и никогда не знала… – и тут в памяти всплыл какой-то фрагмент диалога об убитой девушке.

Вика умолкла и начала лихорадочно вспоминать, где и с кем она об этом говорила. Память понемногу подбрасывала картинок – огороженная территория клубного дома, лифт, две квартиры в подъезде, дорого обставленные комнаты… мужчина со шрамом… женщина с сердечным приступом… но фамилию вспомнить она, как ни силилась, не могла, хотя очень старалась.

«Вот если бы мне показали карточку… я бы даже по адресу сориентировалась… диагноз помню, а ни имени, ни фамилии…»

– Что же мне делать теперь? – негромко спросила она, глядя заплаканными глазами в столешницу.

– Самое лучшее – признаться.

– Как у вас все просто!

– А вы думаете иначе?

– Как я могу признаваться в том, чего не совершала?! – выкрикнула Вика, вскакивая.

– Вернитесь на место, Виктория Павловна, – спокойно и негромко велела следователь. – Не усугубляйте ситуацию, она и так не самая лучшая. Вы хоть представляете, что вас обвиняют в серии жестоких убийств? Представляете, какой срок вам дадут? В ваших интересах начать немедленно сотрудничать со следствием, и это зачтется при вынесении приговора.

Вике казалось, что она попала на сцену третьеразрядного театра и вынуждена участвовать в пьесе, сплошь состоящей из банальностей и штампов. Но, к сожалению, все это происходило наяву, и вместо сцены был обшарпанный кабинет, стол и следователь с карими глазами, прожигающими ее, Вику, до самых костей.

Она вернулась на стул и снова обхватила руками голову:

– Я не понимаю…

– Что именно вы не понимаете?

– Почему вы обвиняете меня? Именно меня, а не кого-то другого?

– Потому что пока все улики против вас.

– Да какие улики?! Скальпель? Это же смешно!

– Не думаю. У вас находят орудие, которым совершены четыре убийства, у вас есть мотив для убийства как минимум одной жертвы – какой тут смех?

– Серьезно?! – выкрикнула Вика, выпрямляясь. – Серьезно?! Ну, ладно, даже если допустить, что это я – хотя, конечно же, это не так – убила Макса… но остальных-то я даже не знала!

– Вы думаете, Чикатило знал всех своих жертв?

– Чикатило?! – задохнулась Вика. – Да как вы смеете… вы что же, сравниваете меня с ним?!

– Разве я так сказала? – в голосе следователя, казалось, вообще не появляется никаких эмоций, словно она бесчувственный автомат для задавания вопросов, а не миловидная женщина. – Я пытаюсь до вас донести, что этот факт не исключает вас из списка подозреваемых.

– Иными словами, если будет нужно, вы мне все-таки пришьете эти три трупа?

– Виктория Павловна, я считала, что вы умнее. Я хочу найти настоящего убийцу, а не посадить в тюрьму первого мало-мальски подходящего.

– Но вы ведь обвиняете меня!

– Если не найду никаких подтверждений, извинюсь и выпущу. Но что-то подсказывает, что я их найду, – твердо сказала следователь, и Вика поняла, что все хорошее в ее жизни практически закончилось.

У нее нет влиятельных знакомых, нет богатых покровителей, нет возможности нанять хорошего адвоката, который сможет доказать, что она невиновна. И это значит только одно – она проведет в местах заключения очень много лет, возможно, максимально из того, что положено по подобной статье.

– Сейчас вас отвезут в следственный изолятор, – сказала следователь, заполняя какие-то бумаги. – О вашей тете я все узнаю и вам сообщу до того, как вас увезут. Могу попросить адвоката, которого вам предоставят, чтобы он взял на себя эту миссию.

– «Миссию»! – усмехнулась Вика криво. – Как только мама Света узнает, где я, беспокоиться будет уже не о чем и не о ком. Но вас ведь это не волнует, правда? Вы ведь убийцу поймали.

Следователь пропустила ее слова мимо ушей и вышла из кабинета, куда тут же вошел полицейский и встал у двери.

«Так вот как это на самом деле выглядит, – подумала Вика. – Действительно, как в кино. Только я никогда не мечтала оказаться в главной роли».

Из глаз снова полились слезы, Вика вытирала их рукавом спецовки, всхлипывала и никак не могла успокоиться. Вернулась следователь, сказала, что мама Света по-прежнему в реанимации, но состояние стабильное. Вика неопределенно кивнула.

Когда двое полицейских вели ее в спецмашину, а затем захлопывали за ней металлическую дверь, она думала только о том, что может никогда больше не увидеть женщину, заменившую ей мать.

Журналист

Снова болела голова. Сколько Борис себя помнил, столько и страдал мигренями, порой выключавшими его из жизни на сутки-двое. Сперва ему не верили – мол, откуда у семилетнего мальчика мигрени, но когда он впервые потерял сознание на уроке, школьный врач настойчиво порекомендовала обследовать его. И начались бесконечные больницы, санатории, врачи, обследования. Точного диагноза так и не было, зато было сказано, что «мальчик нервный, впечатлительный, истеричный, к нему нужен особый подход». Эта фраза очень понравилась Борису, и он понял, что такое состояние делает его особенным, не таким, как другие. У него есть Тайна, которую он скрывает от всех, и это тоже выделяет его из массы одноклассников.

Со временем Нифонтов превратился сперва в красивого подростка без свойственных этому возрасту «подарков» в виде прыщей, лоснящейся кожи и сальных прядей волос, а затем в не менее красивого парня, по которому сохли практически все девочки в школе.

Борис выглядел неприступным, чуть отстраненным, смотрел на всех свысока – он подавал большие надежды, учился в Школе молодого журналиста, писал заметки в популярный молодежный журнал. Он всегда был модно и дорого одет, родители не жалели денег и покупали все, о чем Борис только задумывался. Но головные боли никуда не ушли, наоборот – с каждым годом они становились все более интенсивными, а периоды между припадками порой критически сокращались.

В такие дни Борис был вынужден лежать в зашторенной комнате, куда не входила даже мать, потому что любое движение воздуха только усиливало боль.

Мать… он так и звал ее – мать. Не мама, не как-то еще, только мать, словно она была виновата в том, что с ним случилось. Отца он не звал никак вообще, обращался обезличенно, старался избегать контакта. Как будто винил и его тоже.

Сегодняшнее утро началось с предвестников – сперва потолок номера расцветился радужными пятнами, а затем перед глазами замелькали мушки.

Борис чувствовал себя невероятно уставшим, болели все мышцы, но необходимо было срочно принять лекарство и попытаться купировать приступ.

Пошатываясь, словно пьяный, Борис дошел до валявшейся в кресле сумки и вынул таблетки, закинул три штуки в рот, запил водой прямо из бутылки и снова лег.

Зазвонил телефон, но Нифонтов не хотел нарушать едва улучшившееся состояние и трубку не снял. Звонок повторился, потом еще раз, и Борис, мысленно проклиная звонящего, нажал кнопку ответа, даже не взглянув на экран:

– Слушаю!

– Борис, это Алиса, – зазвучал в трубке веселый женский голос, – хотела напомнить про спортзал сегодня. Ты не передумал?

«О, черт, спортзал… совсем вылетело из головы. Может, сказать, что заболел? А вдруг у нее какая-то информация появилась? Нет, надо идти».

– Ну, что ты, конечно, я помню, – сказал он вслух. – Говори, где встретимся. Или от прокуратуры тебя забрать?

– Нет-нет, – испугалась девушка, – не надо. Давай лучше на остановке, в семь.

– Хорошо, жду тебя в семь.

«Ну, вот зачем я согласился? – с досадой подумал Борис, положив трубку. – Надеюсь, что эта девочка расскажет что-то интересное? Наверное, да. Но, похоже, она слишком боится потерять свое место, чтобы откровенничать со столичным журналистом, имея запрет на подобные разговоры. Хотя… разве я разучился очаровывать женщин? Уж такую глупышку точно смогу разговорить так, чтобы она даже не заметила этого».

Он бросил взгляд на часы – оставалось еще достаточно времени, чтобы продумать, как вести себя с Алисой, на какие кнопочки нажать, чтобы та выдала хоть какую-то информацию.

«Хорошо, что я прихватил спортивную форму, надеясь, что… да ни на что я не надеялся, просто сунул в сумку, всегда так делаю, как будто фанат здорового образа жизни. Но тут пригодится, даже не ожидал».

За обедом в ресторане Борис снова просмотрел свои заметки, сделал несколько исправлений, посмеявшись мысленно над забавными опечатками, и остался доволен написанным.

Выпив еще таблетку, чтобы уж наверняка не оказаться застигнутым врасплох навалившейся головной болью, он отнес в номер ноутбук и решил прогуляться по городу, пока есть время.

Его почему-то потянуло в район, где располагался Хмелевский водочный завод – старинной постройки здание, которое за прошедшие годы хорошо отреставрировали, сохранив, однако, колонны из красного кирпича на проходной. Их, правда, тоже слегка облагородили, кое-где подлатали, что бросалось в глаза только при очень близком рассмотрении.

Борис ходил вдоль проходной, не понимая, зачем вообще приехал сюда.

Из больших ворот правее проходной выезжали грузовики с эмблемой завода, и Нифонтов подумал, у владельца, наверное, бизнес идет неплохо. Водка – это то, что востребовано при любой власти, при любом порядке мироустройства.

Воспоминания о напитке вызвали не самые приятные воспоминания. Было время, когда Борис крепко пил, ощущая какую-то внутреннюю тревогу и напряжение, и только водка помогала хоть на время забыться. Все едва не закончилось трагически, когда сильно нетрезвый Нифонтов сел за руль и врезался в торговый павильон. Ему повезло – никто не пострадал, а отец молча оплатил штраф и даже помог вернуть права, которых Бориса лишили. Но именно в тот момент он понял, что больше не прикоснется к бутылке, что судьба дала ему шанс осознать это, подсунув на пути не человека, а всего лишь ветховатый павильончик, торговавший какой-то ерундой. Родители никогда не заговаривали с ним об этом, и на семейных праздниках, которые Борис не любил, но посещал по обязанности, никто никогда не предлагал ему выпить хотя бы рюмку.

Время близилось к шести, из дверей проходной начали появляться люди, и Борис решил, что пора отсюда уходить. Но напоследок он зачем-то еще раз обошел административное здание и, задрав голову, долго смотрел на три окна второго этажа, те, что были расположены на углу.

Алиса бежала через дорогу, торопливо перепрыгивая через небольшие лужицы, полы ее красного плащика развевались, как полотнища на демонстрациях в старое время, напоминая Борису раскрашенные фильмы о революции или ударниках первых пятилеток.

– Привет! Давно ждешь? – спросила она, чуть запыхавшись.

– Нет, сам только что подъехал.

– А где был?

– Так… гулял, – уклончиво отозвался он.

– Тебе, наверное, здесь все кажется маленьким после Москвы?

– После Москвы здесь все кажется сонным. Такое ощущение, что здесь никто никуда не спешит. Разве что вот ты сейчас бежала.

– Меня шеф немного задержал, у него завтра прессуха, я готовила сводку.

– Что-то новое о вашем неуловимом маньяке?

– Нет… просто ежемесячная пресс-конференция.

– Понятно, – протянул Борис, отметив, что девушка слегка замешкалась с ответом.

– Наш трамвай, – Алиса шагнула к обочине, и Борис последовал за ней.

По дороге она весело болтала о спортзале, рассказывала, как много ей приходится работать над фигурой, чтобы держать себя в форме, жаловалась, что особенно тяжело ей дается отказ от сладкого.

– Да еще мама взялась дома пирожные на заказ печь, представляешь? Это же каторга – возвращаешься с работы, а тут в квартире пахнет то корицей, то ванилью, то еще чем-то! И ведь не скажешь ей – мама, меня это раздражает, я потом злая хожу, сладкого ведь хочется! Она старается заработать хоть что-то, а тут я со своей вечной диетой… вот твоя мама печет дома?

Борис живо представил свою мать, жену крупного чиновника, у которой, сколько он себя помнил, всегда была домработница, у плиты и даже поморщился:

– Моя мать певица, она, кажется, даже яичницу жарить не умеет.

– Ух ты! – восхитилась Алиса. – Певица? Известная?

– В узких кругах. Она в оперетте поет, – неохотно ответил Нифонтов, злясь на себя, что вообще завел об этом разговор.

Валерия Федоровна Нифонтова всю жизнь стремилась исполнять первые партии, но увы, тут не помогал даже высокий пост мужа – больших вокальных данных у нее не было, но вторые партии она исполняла и иногда даже первые, но в дублирующем составе. Ее имя было известно столичным любителям оперетты, но, как говорится, лавры «примы» ей никогда не доставались.

– Наверное, здорово вырасти в Москве, в такой семье… не приходилось пробиваться?

– Родительские таланты и столичная прописка, моя дорогая, вовсе не гарантируют наличие журналистских данных. Но, к счастью, у меня они есть, потому публиковаться я начал еще в школе. Справедливости ради скажу, что отец составил в свое время некую протекцию, и меня взяли в приличное издание. Но и там нужен талант и работоспособность, одной протекции, сама понимаешь, маловато.

– А ведь я нашла твои статьи в интернете, – призналась Алиса, продвигаясь к выходу, – не удержалась, стало любопытно. Шеф назвал тебя столичной «акулой», вот я и хотела понять, что это значит.

– И что же это значит? – выходя из трамвая первым и подавая девушке руку, спросил Борис.

– Только то, что тебе лучше на язык не попадаться. Вернее, на карандаш, – засмеялась она. – Ты очень жестко пишешь, Борис, безжалостно.

– Зачастую тех, о ком я пишу, жалеть вообще не за что.

– Наверное… но все равно жестковато.

Разговаривать в спортзале, конечно, не получилось, Алиса относилась к спорту серьезно и отрабатывала так, что пот хлестал ручьем. Борис же немного «потягал железки», как сам это определял для себя, и решил, что с него хватит.

– Может, в кафе зайдем? – предложил он, когда они оказались на улице.

– По-твоему, я для того уродуюсь в зале, чтобы после него в кафе заходить? – устало улыбнулась Алиса. – Давай лучше просто пройдемся, воздухом подышим, сегодня хоть дождя нет.

«Бесцельно потраченное время, – с сожалением констатировал про себя Нифонтов. – Надо как-то ее разговорить».

Он начал рассказывать забавные случаи из своей практики, надеясь, что в ответ Алиса тоже коснется работы, и он сможет вырулить тему на то, что ему интересно, но девушка только заливисто смеялась над его рассказами и не говорила ни слова.

– Слушай, Элис, – пошел ва-банк Борис, – скажи мне как другу, а не как журналисту – есть хоть какие-то новости?

– Никаких, – твердо сказала она, и это было похоже на правду, но Нифонтов давно привык никому до конца не верить.

– По-моему, ты что-то скрываешь, это нечестно.

– А честно пытаться выудить информацию под грифом «секретно»? Я же тебе сказала – не разглашается. Да и нечего там разглашать, все по-прежнему. Четыре трупа… – и она осеклась, поняв, что сболтнула лишнее. – Боря! Боря, я тебя очень прошу – не пиши об этом, слышишь?! – вцепившись острыми ноготками в его руку, попросила она.

– То есть трупов уже четыре? – пропустив мимо ушей ее мольбу, уточнил Нифонтов. – И что же не чешется полиция? Совсем никаких мер?

– Да не знаю я! Правда, не знаю! Шеф теперь двери на ключ запирает, когда к нему Каргополова приходит, совещаются шепотом, что ли…

– А кто четвертый, не знаешь?

– Кажется, какой-то врач.

– Опасная профессия…

– Все, Боря, я тебя прошу, давай прекратим этот разговор, меня на полном серьезе могут уволить за разглашение, об этом вообще мало кто знает.

– Ладно-ладно, молчу. Не бойся, я никогда не разглашаю свои источники, это некрасиво.

– Я тебе не источник! – Алиса вырвала свою ладошку из его руки и быстро зашагала в сторону остановки.

Нифонтов догнал ее, остановил, обнял за плечи, развернул к себе лицом:

– Ну, что ты, в самом деле? Я ведь просто сказал, что ты можешь не волноваться, я тебя не подставлю. Я пока даже писать об этом не стану, все равно нечего. Придется ждать, когда твое начальство расщедрится и само обо всем расскажет.

Девушка недоверчиво на него посмотрела, но Борис смотрел ей в глаза прямо и открыто, и Алиса немного успокоилась.

Он проводил ее до дома, подождал, пока она войдет в подъезд, и только потом позволил себе думать о том, что узнал.

Следователь

После первого допроса Виктории Негрич Полина чувствовала себя обманутой. Казалось бы, должна испытывать торжество и удовлетворение – убийца задержана, и доказательства, в принципе, есть… Но вот это «в принципе» и не давало ей покоя. Даже по убийству Митина улики пока были только косвенные, не говоря уже про Пострельцевых. И нужно ждать экспертизу, без этого вообще никак. Да и, если уж совсем честно, убийство Митина не очень укладывалось в схему предыдущих трех. Как будто его убили в спешке, не имея возможности тщательно спланировать, как в первые три раза, убили там, где смогли, оставив повсюду кровь.

«Плохо, что четких следов не осталось из-за дождя, – думала Полина, вспоминая кроссовки, изъятые у Негрич. – Подошва рифленая, возможно, в ней сохранилась земля. Если, конечно, это те самые кроссовки».

Она позвонила Двигунову, уехавшему на квартиру Негрич, и попросила тщательно осмотреть всю имевшуюся обувь.

– А что ищем?

– Кроссовки или что-то еще – мокрое, свежевымытое, грязное – любое.

– Понял. Она не созналась?

– Нет. И я на это особенно не рассчитываю. Если она все тщательно продумала, то вряд ли не понимала, что ее рано или поздно задержат. Но сознаваться… не думаю, скорее – нет.

– Ничего, камера и не таких ломает, особенно в первый раз.

– Посмотрим, – уклонилась Полина и положила трубку.

Можно было ехать домой, но ее что-то удерживало, и она в который уже раз перечитывала протокол допроса, который, казалось, успела выучить наизусть.

«Митин, Митин… доктор Митин, женатый на дочке заместителя мэра… что же ты нашел в неприметной молодой женщине? Неужели только то, что она всегда под рукой? Не думаю… Но что-то мне все-таки не нравится в этом деле, понять бы еще, что именно. Если Негрич – убийца, то почему она в случае с Митиным отошла от своего сценария? Была в шоке? Ее так поразило увиденное, что она не смогла с собой справиться? Вряд ли. Аффект не держится сутки, она могла сделать что-то сразу, еще ночью. Но она убила его на следующий день, каким-то образом заманив в эти чертовы Новинки. И он пошел. Не знал, что она видела? Вся подстанция знала, а он нет? Ерунда. Тогда зачем? Нет, Негрич должна была действовать по схеме. Как правило, серийные убийцы от нее не отходят, им же не факт убийства важен, они, как правило, все «миссионеры», видят в том, что делают, некую миссию, которую должны выполнить, чтобы спасти мир и установить справедливость, например. А что? Митин – мерзавец и изменщик, вполне укладывается в эту схему. А остальные? Пьющий безработный, юная девушка, о которой никто слова плохого не сказал – ни друзья, ни однокурсники, молодой мужчина, добившийся всего без чьей-то помощи… их-то как сюда пристегнуть? Или я не там ищу просто?»

Голова стала напоминать котел, наполненный разрозненными овощами, которые кипели, шкварчали, но не желали становиться гармоничным рагу. Сколько ни вари, а все рано каждый отдельно.

– Пора домой, – произнесла Полина вслух.

Собирая со стола мелочи, она вдруг наткнулась на листок с номером телефона Чумаченко, долго вертела его в пальцах, чувствуя, как в голове зреет какое-то решение, не совсем еще оформившееся, но совершенно точно жизнеспособное. Она решительно взялась за телефон и набрала номер.

– Здравствуйте, Алексей Максимович, это Каргополова.

– Здравствуйте, мадам, – хрипловато отозвался Чумаченко. – Чем обязан?

– Вы не могли бы со мной встретиться прямо сейчас?

– Что за спешка?

– Хочу посоветоваться.

Чумаченко долго молчал, Полина слышала его дыхание в трубке, но не торопила, надеялась, что и так не откажет.

– Хорошо, – произнес он, – можем и встретиться. Вы на машине?

– Нет, но я могу взять такси и приехать, куда вы скажете.

– Не нужно, я приеду сам минут через десять.

– Я в прокуратуре.

– А вы думаете, я забыл, как выглядят ее телефонные номера? – усмехнулся Чумаченко, и Полина покраснела:

– Извините…

– Ничего. Через десять минут выходите.

«А ведь я так и не знаю, что именно от него хочу, какого именно совета, – думала Полина, сбрасывая в сумку телефон, пару ручек и блокнот, в котором делала записи. – Почему мне кажется, что Чумаченко может чем-то помочь? Он ясно сказал – к водочному заводу убийства отношения не имеют, хоть фамилия потерпевших фигурировала в уголовном деле. Но я все-таки хочу об этом поговорить, хочу сама убедиться, что эта версия не годится, только тогда смогу ее отвергнуть».

Старая, но ухоженная машина Чумаченко припарковалась у здания в тот момент, когда Полина спускалась с крыльца.

Забравшись на переднее сиденье, она повернулась к водителю:

– Алексей Максимович, не сердитесь, но… мне все-таки нужно, чтобы вы вкратце описали мне дело об убийствах на водочном заводе.

– Опять снова-здорово! – вздохнул бывший опер, заводя двигатель. – Я ж вам русским языком сказал…

– Я помню, – перебила Полина, – но мне почему-то кажется, что причина в этом.

– Я слышал, нашли еще труп?

– От кого? – удивилась она.

– Да какая разница… так нашли?

Каргополова только молча кивнула, отметив, что приказ прокурора для кого-то вовсе не препятствие, а это значит, что поползут слухи.

– И кто он? Да ладно, не мнитесь вы, Полина Дмитриевна, я ж не бабка у подъезда. Тем более что вы консультироваться хотели.

– Врач «Скорой помощи» по фамилии Митин.

Лицо Чумаченко сперва скривилось, затем пошло красными пятнами. Он вцепился в руль обеими руками так, что побелели костяшки.

– Я надеялся, что никогда больше не услышу этих фамилий, – процедил он сквозь зубы.

– Каких?

– Пострельцев, Митин, Никулин.

– Последнюю я вам не называла и даже не слышала.

– Поверьте, будет лучше, если не услышите. Правда, он давно мертв, как, собственно, и Митин, а ваш покойник, скорее всего, младший брат Митина.

– Погодите, Алексей Максимович… то есть из троих фигурантов сейчас в живых только Пострельцев, верно? – Полина лихорадочно рылась в сумке, пытаясь найти в ее недрах блокнот и ручку.

– Верно. Не понимаю только, как у него хватило смелости, наглости или черт его знает чего там еще, чтобы вернуться сюда спустя столько лет.

– А он уезжал?

– Он сбежал. Хватило бабла, чтобы обстряпать все так, будто он свидетель, хотя я практически доказал, что он убийца, и следователю неопровержимые доказательства в клювике принес! – раздувая ноздри, процедил Чумаченко. – Но на суде, видите ли, откуда-то всплыли свидетели, якобы видевшие Пострельцева в момент убийств совершенно в других местах. И вуаля – он уже не обвиняемый. И я не смог добраться до этих свидетелей, они как в воду канули сразу после судебных заседаний. Ну, а Пострельцев сгреб в охапку молодую супругу с отпрыском и отвалил куда-то не то на Кипр, не то на Крит, хрен его разберет, я их со школы не отличаю.

Полина сделала несколько пометок в блокноте и спросила:

– А кого он убил?

– Сперва директора завода с женой, тот не соглашался платить дань местному авторитету, некому Репе, а спустя несколько лет зачистил подельников – Митина и Никулина. И вот представьте, что при этих вводных его участие в убийствах оказалось недоказанным. А опер Чумаченко просто оговорил несчастного, совершенно безвинного, как агнец, Пострельцева – в прошлом боксера-разрядника, который и голыми кулаками мог забить кого угодно насмерть.

Полина молчала. Она хорошо понимала чувства, обуревавшие собеседника. Собрать доказательства, иметь на руках все, чтобы довести дело до суда, и на выходе получить оправдательный приговор, потому что у фигуранта полно денег и тот смог купить и свидетелей, и – не исключено – судью…

У нее, к счастью, еще не было подобного опыта, но она хорошо знала объем работы, выполняемой оперативниками, и могла представить, что чувствует в такой ситуации человек, искренне болеющий за дело. А в девяностые таких было не слишком много.

– И после всего, что вы только что рассказали, все равно будете утверждать, что моя версия о мести акционеру Пострельцеву бредовая? – спросила она, глядя в лобовое стекло на убегающую под колеса дорогу.

– Уже не знаю. Надо прикинуть. Пострельцев мог прищемить кому-то хвост, уже вернувшись сюда.

– А он акции свои не продавал, не знаете?

– Скорее, перевел на чье-то имя, но зачем? Уехал, получал дивиденды… вернулся, снова получает, какая разница? Его ведь в розыск не объявляли, он легально свалил, не хотел здесь оставаться, чтобы свои же не пришили, хотя к тому времени уже почти никого не осталось – кто сел, кто лег, – пожал плечами Чумаченко, паркуясь у кофейни с надписью «Кофе с собой». – Вы какой кофе пьете?

– Черный.

– Я так и подумал, – удовлетворенно хмыкнул он, выходя из машины.

Вернулся он быстро, протянул Полине большой стакан с ярко-красной витиеватой надписью:

– Профессиональный напиток. Хотя принято считать, что у оперов это водка. А хотите, нагрянем к Пострельцеву? – неожиданно предложил он, отхлебнув из стакана. – Эффект внезапности. Вдруг что интересное расскажет, когда меня увидит?

– А поехали! – решительно сказала Полина, рассудив, что предложение не так уж дурно. Может, в присутствии Чумаченко Пострельцев станет чуть более разговорчив.

Фельдшер

Ей казалось, что все происходящее просто страшный сон, и стоит открыть глаза, как все исчезнет, станет нормальным – таким, как было с утра. Но ничего подобного не происходило, и, сколько Вика ни моргала, грязно-зеленая стена, маленькое зарешеченное окно под потолком и неприятный запах из угла никуда не исчезали. Она куталась в спецовку, словно это могло помочь согреться, но на самом деле трясло ее вовсе не от холода, а от нервного напряжения. С нее сняли кроссовки, выдав взамен какие-то разбитые насмерть резиновые шлепанцы, и от мыслей о том, сколько ног они видели, Вику трясло еще сильнее. Повезло только в одном – по распоряжению следователя ее поместили в одиночную камеру, и за это Вика была ей даже благодарна.

Только сейчас у нее появилось время и возможность обдумать все, что произошло. Максим мертв, и в этом обвиняют ее. Но хуже другое… ее обвиняют еще и в серии убийств, о которых в городе не говорит только глухонемой. Она даже не знала этих людей, никогда не видела, не слышала фамилию…

И вот тут память снова подсунула картинку – Вика сидит в шикарно обставленной квартире и заполняет сопроводительный лист на Пострельцеву Дину Александровну. И лицо мужчины со шрамом между бровей, которое она определенно видела когда-то раньше. Она даже вспомнила, как тот сказал, что накануне погибла их дочь… и фамилию вспомнила, это была та самая фамилия, которую ей назвала следователь.

– Черт возьми… – простонала Вика, откинувшись на стену. – Но ведь девушка была уже мертва, когда я приезжала на вызов к ее матери! Уже мертва – потому у той и случился сердечный приступ! Мне обязательно нужно сказать об этом следователю, обязательно! Я не могла девушку убить, она уже была мертва!

Эта мысль как будто придала ей сил, вселила надежду на то, что все еще можно исправить. Все, кроме одного – Максим мертв. И чертов скальпель у нее в сумке. И упаковка, как назло, вскрыта – Вика умудрилась всадить в палец занозу и вытащить ее смогла, только чуть надрезав верхний слой кожи.

«Почему я не вспомнила об этом там, в кабинете у следователя? – рассматривая оставшуюся ссадину на коже большого пальца, угрюмо думала Вика. – Ведь на самом деле так и было, но я не вспомнила!»

Но даже это казалось ей не самым страшным. Хуже было другое. Одинаковая с Митиным группа крови.

– Но ведь есть же эксперты, – рассуждала Вика вслух, и эти мысли казались ей разумными и здравыми. – Ведь проводят разные анализы, соскобы берут… Да, и анализ почвы на подошвах тоже делают. Но я сегодня была не в тех кроссовках, те дома стоят, под вешалкой, мне их даже вымыть некогда было… Если их найдут – а их, конечно же, непременно найдут, что там искать, их никто не прятал… если найдут, станет ясно, что я была в Новинках. Но я же этого не отрицала! Я там была, мы с Максимом там встретились, он шел от постоянного клиента, которому капельницы делает… он мне сам позвонил, спросил, где я, сказал, что надо поговорить… черт, а я не помню, что было потом… – она обхватила руками голову и застонала. – Я не помню… даже не помню, о чем мы говорили… но занозу я вынимала точно до того, как Максим пришел, потому что он опоздал, а я его ждала, вымокла еще вся… черт… что же теперь будет?

Сон сморил ее к утру, Вика так и уснула сидя, поджав под себя ноги и прислонившись спиной к стене. Снилась мама Света, сидевшая за пианино, Вика очень ясно видела ее руки с тонкими длинными пальцами, словно порхавшие над клавишами и извлекавшие из них поистине волшебные звуки. Но вскоре идеальное звучание пианино прервал резкий, неприятный звук, похожий на скрежет заржавевшего замка, и мужской голос:

– Завтрак!

Никакого завтрака Вика не хотела, одна только мысль о том, что придется прикасаться к металлической тарелке и алюминиевой ложке, вызвала у нее тошноту.

Окошко захлопнулось, но мир Викиного сна уже был разрушен окончательно. Она встала, с отвращением сунула ноги в шлепанцы и прошлась по камере от окна к двери, разминая затекшее от неудобной позы тело.

«И что теперь? – думала Вика, расхаживая туда-сюда по крошечному помещению. – Что будет дальше? Меня снова будут допрашивать, повезут куда-то? Как вообще все это происходит? И что будет с мамой Светой, когда она узнает? Очередной приступ, которого она не перенесет? А если и перенесет, то все соседи станут тыкать в нее пальцем и говорить, что она вырастила убийцу? Мол, что взять с детдомовской сироты? А я и детдом-то не помню… да что я вообще помню, если разобраться? Только медицину свою? Кому это теперь нужно? Буду на зоне в больнице работать, если разрешат? Господи, зачем это все, к чему, за что? Понять бы…»

От обеда она тоже отказалась, как и от прогулки, сославшись на отсутствие обуви.

– Ну, родня принесет, – сказал в окошко контролер, но Вика покачала головой:

– Нет у меня родни, а тетка в больнице, в тяжелом состоянии.

– Тогда беда, – вроде как даже посочувствовал он. – Ты с следователем поговори, может, придумаете что-то.

– Она мне подруга, что ли, выходы придумывать? – зло огрызнулась Вика и тут же смутилась: – Извините… я просто… я никогда раньше в такой ситуации не оказывалась, не знаю, как себя вести…

– Ничего, обвыкнешься, – успокоил контролер, закрывая окно. – А от еды не отказывайся, голодовок у нас не любят, враз в лазарет оттартают и через зонд кормить будут.

«Да, похоже, это совет дельный, – подумала она, снова забираясь на нары с ногами. – Зонд в этих условиях вещь совершенно лишняя, придется себя как-то пересилить».

День заканчивался, а Вику никуда не вызывали, казалось, до нее вообще никому нет дела.

«Не торопятся задержанную маньячку допрашивать, – грустно веселилась Вика, продолжая измерять шагами камеру. – Или это тактика такая – сперва довести человека до психоза, а потом он и сам подпишет все, что угодно?»

Еще из головы не выходила мысль о тетке, и это сводило с ума куда сильнее, чем даже тревога за собственную судьбу.

«Мне ведь даже позвонить не дадут, – мучилась Вика, в который уже раз мотаясь от окна к двери, как трамвай по рельсам. – А вдруг ей стало хуже? Или – лучше, и тогда она непременно захочет позвонить мне сама, а телефон у меня забрали. И она снова разволнуется, состояние опять ухудшится, что тогда? Даже не представляю, что в моей ситуации лучше: чтобы она по-прежнему лежала в реанимации или чтобы ее в отделение перевели».

Следователь приехала ближе к вечеру, когда Вика уже перестала надеяться. Но ее вывели из камеры и проводили в комнату для допросов, где она увидела ту самую шатенку в сером брючном костюме. У женщины было усталое лицо, казалось, что она, как и сама Вика, провела накануне бессонную ночь.

«Да у нее-то с чего бессонница? – раздраженно подумала Вика, усаживаясь на стул. – Небось, рада-радешенька, что поймала маньячку».

– Добрый вечер, Виктория Павловна, – произнесла следователь, подняв голову от бумаг. – Извините, что так поздно.

– Вы не очень нарушили мои планы, – огрызнулась Вика.

– Состояние вашей тети не изменилось, она по-прежнему в реанимации, я попросила, чтобы вашему адвокату сообщали о всех изменениях. Он придет к вам завтра.

– Мне все равно.

– Напрасно. Это хороший защитник.

– Не бывает хороших защитников без денег.

– Он работает за зарплату.

– Вот я об этом и говорю. Какой у него интерес защищать человека, который не сможет заплатить ему достойный гонорар? Так – отпишет бумажки, какие положено, и все.

– Вы так уверенно об этом говорите, словно уже сталкивались с подобным.

– Нет, я просто хорошо знаю цену деньгам.

Следователь ничего не ответила, переложила какие-то бумаги с одного края стола на другой и вдруг спросила:

– Вы совсем не помните своих родителей?

Вика опешила, не ожидала такого вопроса, готовилась давать отпор и отвергать обвинения.

– Какое это имеет значение?

– Хочу понять, что вы за человек.

– Ой, я вас прошу… – поморщилась Вика. – Думаете, я не понимаю, зачем вы об этом спросили? Хотите, чтобы я размякла и попалась на эту удочку? Разыгрываете доброго следователя? Хотите понять, какой я человек? Да вам наплевать, какой я человек! Вам главное – на меня все трупы повесить, чтобы дело закрыть! А какой я человек, вам совершенно наплевать!

Следователь слушала ее, откинувшись на спинку стула, и смотрела поверх Викиной головы.

– Вы смотрите плохие фильмы, Виктория Павловна, потому шаблонно мыслите. Если следователь спрашивает о детстве, значит, непременно хочет надавить на какие-то кнопки и заставить потерять бдительность? Я задаю этот вопрос с конкретной целью, и от вашего ответа будет зависеть, в каком русле развернется наша беседа. Я почти уверена, что по крайней мере к трем убийствам вы непричастны.

– Да?! Только к трем? А Митина, по-вашему, я все-таки убила? – у Вики от негодования затряслись руки, она пыталась скрыть это от следователя.

– Я этого не утверждаю, но согласитесь, мотив у вас был. И вы были на месте преступления, в чем, кстати, сознались добровольно. Более того, на кроссовках, найденных в вашей квартире, земля как раз из парка Новинки, так что согласитесь, у меня есть основания подозревать вас в убийстве Митина.

– А хотите, я вам расскажу, что у вас еще припрятано, какой туз в рукаве? – подавшись вперед, сказала Вика. – Кровь на скальпеле, который нашли в моей сумке, совпала с группой крови Митина, так? – Следователь кивнула, но удивления не выразила. – И вот это ничего не доказывает, так как у нас с Максимом одна группа крови – третья отрицательная.

Вика сама не понимала, откуда у нее вдруг появилось столько агрессии, дерзости и упорства. По характеру она вовсе не была злой или наглой, скорее – спокойной и рассудительной, но ужас задержания и несправедливых обвинений всколыхнул в ней что-то, прежде совершенно невозможное. Ей хотелось кричать, а не забиться в угол от страха, хотелось всеми способами отбиваться, а не сложить руки и покориться судьбе. Она не может себе этого позволить, пока жива мама Света. Она должна выйти отсюда как можно скорее, чтобы не причинить единственному родному человеку такого горя, которое та просто не переживет.

Следователь внимательно смотрела на Вику, но на ее усталом лице не возникало никаких эмоций, похоже, что она сталкивалась с куда более сложными экземплярами, а потому просто слушала.

– Есть другие экспертизы, – спокойно сказала она, сделав какую-то пометку в блокноте. – Так все-таки ответьте на мой вопрос.

– Нет, я не помню своих родителей. Сколько помню себя – моей мамой всегда была мама Света.

– И детский дом не помните?

– Я пробыла там всего несколько месяцев, пока шел процесс удочерения.

– Ваша фамилия Никулина?

– Нет. Моя фамилия Негрич. Я ношу фамилию человека, который заменил мне отца.

– Но по рождению у вас была именно эта фамилия – Никулина?

– Ну, да, да, Никулина! Это что-то меняет?

– Это меняет довольно многое, Виктория Павловна. Кстати, отчество-то вы носите отцовское, то есть вашего родного отца. Почему?

– Виктория Павловна звучит лучше, чем Виктория Никитична, – криво усмехнулась Вика. – Мама Света так считала, потому и оставила мне это отчество. Ну, и в память о брате, наверное. Она его очень любила.

– И вы никогда не интересовались, кем были ваши родители и что с ними случилось? Раз из вашего удочерения тетка не сделала тайны?

Вика поморщилась. Да, из факта удочерения тайны никто не делал, ей стало известно об этом лет в восемь, мама Света сама ей все рассказала, не хотела, чтобы кто-то случайно преподнес эту информацию девочке.

Вика не помнила, что испытала в тот момент, но ей до сих пор казалось, что это не был страх, обида или что-то еще. Ее любили, в меру баловали, она не чувствовала себя чужой до этого разговора, как не чувствовала и после. Для нее ничего не изменилось. И ей никогда особенно не хотелось знать, кем были ее настоящие родители. Они погибли – так сказала мама Света, и Вика считала, что произошла автомобильная авария – ну, а иначе как объяснить слово «погибли»?

– Кажется, они разбились на машине, – неохотно выдала укоренившуюся в голове «детскую» версию Вика.

– Нет, Виктория Павловна, все было иначе. Ваш отец, Павел Александрович Никулин, и мать, Любовь Викторовна, не погибли в аварии. Они были убиты выстрелами в упор в собственной квартире, – произнесла следователь, глядя ей в глаза. – Убиты в ходе передела собственности на водочном заводе, частью акций которого владел ваш отец.

Вика потрясенно молчала, у нее даже немного приоткрылся рот, а глаза сделались огромными, как два наполненных водой блюдца, и влага вот-вот грозила вылиться на щеки.

– Этого не может быть… – прошептала она.

– Мне жаль. Но, к сожалению, такова реальность. Ваш отец владел акциями завода на паях с двумя своими друзьями, ему принадлежало тридцать пять процентов акций. Это и было причиной убийства.

– Погодите… я ничего вообще не понимаю… – жалобно проговорила Вика, сжав виски пальцами. – Никогда не слышала ничего подобного… мама Света ведь этого не знала, правда? – она с надеждой посмотрела на следователя, ожидая подтверждения, но та покачала головой:

– Увы, Виктория Павловна, Светлана Александровна прекрасно знала, чем занимался ее брат. Возможно, отчество она оставила вам не из-за благозвучия, а совсем по иной причине. А фамилию сменила, чтобы уберечь от возможных неприятностей.

– Каких?!

– Вас тоже могли убить.

Вика уронила голову на стол и заплакала.

– Можно мне назад, в камеру? – жалким голосом попросила она.

– Конечно.

Следователь нажала кнопку, вызывая конвой, и Вика вновь оказалась в камере, где легла на нары и прорыдала до самого утра.

Журналист

Ему снился дом. Не своя квартира, которую он приобрел несколько лет назад, а родительская, которую до сих пор считал домом. Прекрасное расположение, исторический центр Москвы, Ордынский тупик – за возможность жить там люди до сих пор были готовы отдавать огромные деньги, баснословные, граничащие с безумием.

Отцу квартира досталась от родителей, чудом уцелевших во времена репрессий. Дед – крупный ученый, медик, прошел войну, много сделал для развития медицинской науки. В доме была огромная медицинская библиотека, сотни редких книг в старинных изданиях, некоторые еще с «ятями», с прекрасными иллюстрациями и непонятными латинскими терминами.

Маленький Борис очень любил рассматривать их, бережно перелистывая пожелтевшие страницы. Деда Борис не знал – тот умер еще до его рождения, но его портрет всегда висел в кабинете отца, и Борису казалось, что пожилой мужчина с острой старомодной бородкой и смешным пенсне пристально наблюдает за тем, как он, семилетний, забирается в отцовское кресло с очередным томом медицинской энциклопедии.

Отец, вопреки желанию деда, врачом не стал, зато был хорошим экономистом, на волне перестройки сделавшим неплохую карьеру в банковской сфере, а затем попав и в правительственные круги.

Увлечение Бориса журналистикой поначалу не встретило в семье понимания, однако первые успехи и первые статьи изменили это.

Во время каких-то празднеств мать с гордостью демонстрировала переплетенные в альбом вырезки из газет и журналов за подписью Бориса Нифонтова своим друзьям-артистам и в шутку советовала «не попадаться мальчику на язычок».

Дом, такой уютный стараниями домработницы Нины Витальевны, всегда казался Борису крепостью, за стенами которой с ним не могло произойти ничего дурного. Совсем иначе обстояли дела за его пределами.

Окружающая действительность казалась Борису угрожающей, таящей в себе неприятности и беды, которые периодически настигали его. Он часто падал, разбивая колени и локти, его пару раз кусали собаки, он терял ключи и деньги – словом, то и дело происходили неприятности разного масштаба.

– И в кого ты, Боренька, такой растяпа? – сокрушалась Нина Витальевна, обрабатывая зеленкой очередную ссадину.

Это казалось Нифонтову унизительным – подобный тон и жалость в глазах домработницы, словно он какой-то неполноценный. В такие минуты он предпочитал скрываться не в своей комнате, а в кабинете отца, где вытягивал с полки очередной фолиант и погружался в удивительный и немного пугающий мир устройства человеческого тела.

– Похоже, он выбрал не тот путь, – говорила иногда Валерия Федоровна мужу. – Мне кажется, Бореньке прямая дорога в медицину, а не в журналистику.

– Оставь его, – всякий раз отмахивался тот. – Он сам разберется, что ему ближе.

– Но ведь он может ошибиться и потом всю жизнь будет вынужден делать не то, к чему у него на самом деле лежит душа! – патетически восклицала супруга, театральным жестом воздев руки к потолку.

Муж морщился – терпеть не мог «театральных спецэффектов», как называл это про себя с оттенком легкой брезгливости. Он не выносил, когда супруга путала дом с подмостками.

В медицинский Борис под давлением Валерии Федоровны все-таки поступил, учился отлично, входил в число самых способных студентов и пропадал сперва на кафедре анатомии, потом – на кафедре оперативной хирургии допоздна, оттачивая навыки, которые могут пригодиться в будущей профессии. Но, видимо, такие нагрузки оказались для его здоровья чрезмерными – усилились головные боли, мигрень иногда длилась по трое суток, не давая Борису возможности ездить на занятия. И вот тогда мать забила тревогу с новой силой, привлекла всех знакомых, нашла даже какого-то профессора, специализировавшегося именно в неврологии, и вердикт оказался неутешительным – Борису категорически велели прекратить занятия и уйти в академический отпуск. Кроме того, после возвращения ему предлагали выбрать профессию, не требующую такого напряжения, как хирургия.

Борис впал в депрессию, даже оформлять академический за него поехала Валерия Федоровна. Целый год он провел в Сочи, в съемной квартире, где от скуки снова начал писать – практически совсем забросил это в институте, не хватало времени. Его вспомнили в одном из молодежных журналов, опубликовали несколько очерков. И ровно через год Борис Нифонтов отчислился из медицинского института и поступил на факультет журналистики МГУ. На курсе он оказался даже не самым старшим, но зато имел самое большое количество публикаций, что, несомненно, делало его в глазах однокурсников человеком талантливым и даже выдающимся. О медицине Нифонтов больше не вспоминал, словно бы и не было в его биографии этого факта. Даже сотрудники редакции, в которой он теперь работал, ничего об этом не знали.

В сегодняшнем сне родители опять спорили о его будущем, и Борис, неоднократно подслушивавший подобные разговоры, только усмехнулся, просыпаясь – он-то знал, что никто из них в этом споре не выиграет.

Болело плечо – похоже, он все-таки повредил его, и теперь рука ныла и отвлекала от мыслей.

Растирая ее под теплой водой в душе, Борис снова думал о родителях. Его детство было максимально счастливым благодаря отцовским связям и материнской пробивной силе, она умела использовать свои возможности во благо сына, и каждое лето он проводил за границей в какой-нибудь престижной языковой школе. В совершенстве выучил английский, чуть хуже – немецкий и испанский, а вот к французскому душа не лежала совершенно, раздражало грассирующее произношение. Но однажды Борис поймал себя на том, что понимает практически все в разговоре двух женщин за соседним столиком в кафе, куда зашел перекусить и сделать пару необходимых пометок в материал.

Дамы обсуждали прошедшую поездку в Нижний Новгород и красоты тамошнего Кремля, а Нифонтов, который совершенно не собирался прислушиваться к болтовне иностранных туристок, почему-то даже обрадовался, что понимает то, о чем они болтают.

«Точно мать говорила – не бывает полученных напрасно знаний, обязательно когда-то пригодится, – подумал он, вспомнив, как мучился во французском языковом лагере недалеко от Парижа. – Вот сейчас, например, просто удовлетворение испытываю – понимаю, могу даже ответить, если нужно, а это ведь настоящие француженки, а не свои девчонки в том же лагере».

Сделав несколько осторожных вращений плечом, Борис убедился, что боль никуда не ушла, придется пойти в аптеку и купить какую-то мазь. Имелся у него на сегодня еще один адрес, по которому непременно нужно поехать и добиться разговора – пусть не под запись, но поговорить. Да, сложно, но все можно решить.

Следователь

Возвращаясь домой поздно ночью, Полина не чувствовала усталости, скорее – азарт и желание поторопить время, чтобы наступило завтра. Она успела столько, что удивилась, как такое вообще возможно. Но главное – Чумаченко. Ей удалось привлечь его на свою сторону, убедить в том, что ее версия не так уж безнадежна, и Чумаченко, все взвесив, признал наличие в Полининых рассуждениях рационального зерна. И поездка к Пострельцеву…

Когда, предъявив удостоверение, Полина снова оказалась в квартире безутешного отца двух погибших детей, она уже по-иному смотрела и на него, и на все, что его окружало.

«Интересно, к нему во сне приходят те, кого он убил? – думала она, глядя, как суетливо расставляет на столе чашки для чая Пострельцев, деморализованный появлением на его пороге бывшего оперативника Чумаченко. – Ну, ведь не может же быть, чтобы человек с такой нечистой совестью спокойно спал по ночам».

– Не думал, что придется еще раз увидеться, – сказал Пострельцев, садясь за стол.

– Ну, еще бы, – фыркнул Чумаченко, – ты ж себя умнее других считал, думал – свалишь на теплый остров, отсидишься там, пока меня из органов попрут. Ну, тут прав, поперли. Не смогу доказать, что из-за тебя, конечно, но факт. Зачем ты вернулся, Пострельцев? Деньги закончились?

Тот молчал, глядя в темную жидкость, налитую до краев чашки.

– Иван Михайлович, – вмешалась Полина, – ну, теперь-то вы ничего мне не хотите сказать? Ведь я знаю, что произошло тогда. И вам по-прежнему не кажется, что во всем виновато ваше прошлое? Ваши акции завода, которые вы здесь перевели на чье-то имя, а теперь захотели вернуть?

– Это тут ни при чем. Свои дивиденды я получал и получаю, и моя доля так моей и осталась.

– Значит, дело в долях ваших друзей, которые вы получили после их смерти?

Пострельцев бросил в ее сторону короткий взгляд и снова уставился в чашку:

– Это ваши домыслы, не более.

– Тогда зачем ты убрал сперва Митина, а потом и Никулина? – Чумаченко откинулся на спинку стула и закурил. – Не затем разве, чтобы их доли присвоить, справедливость восстановить? Ведь они тебя даже там обошли, при дележке. Меньше всех у тебя было, даже меньше, чем у Никулина. Первенство Митина ты признавал – вроде как он у вас вместо мозга был, правая рука Репы, как-никак. Но Никулин-то… ты ведь считал его если не ниже себя, то уж равным – точно. А у него акций больше оказалось. Не это разве тебя заело, Ваня?

Пострельцев медленно поднял голову и посмотрел Чумаченко прямо в глаза:

– Я в тот год потерял столько друзей и денег, что страшно вспомнить. Но знаешь, о чем из этого я по-настоящему жалею? О деньгах, – и в голосе его было столько горечи, что Полине стало абсолютно ясно – этот человек мог убить ради денег кого угодно, в том числе и своих ближайших друзей.

– О них все жалеют, – хмыкнул Чумаченко, – просто суммы для жалости у всех разные. Скажи, ну, неужели у тебя никогда не закрадывалась мысль о том, что у Никулина, например, дочь осталась? Ведь всего три года было девчонке, ты же ее крестным был, неужели не думал никогда, что с ней стало?

– Светка ее удочерила, я знал.

– И ты не думал, что Светка ей могла рассказать что-то?

– Что? Она ничего не знала. Пашка ей денег давал, помогал, чем мог – но и все на этом, она даже не была в курсе, что у него акции эти были.

– Ты считаешь людей глупее, чем они есть, Ваня, и на этом прокалываешься всегда, – вздохнул Чумаченко, пальцам придавливая окурок в пепельнице. – А не думал, что дочь Никулина, когда выросла, сама поинтересовалась тем, что произошло с ее родителями? И, когда выяснила, решила отомстить?

Пострельцев ошеломленно приоткрыл рот и стал вдруг совершенно простецким мужиком, привыкшим всю жизнь работать кулаками, а не головой.

«Ему бы рубашку-«гавайку» и белые шорты до колен, и будет типичный «новый русский» где-то на Мальдивах», – подумала Полина, внимательно слушавшая их диалог и старавшаяся не пропустить ни одного слова.

– То есть… ты, Чумак, хочешь сказать… – с трудом вывернул Пострельцев, потирая ладонью левую половину груди, – хочешь сказать… что Пашкина дочь… да я ее, наверное, даже не узнаю, а она меня наверняка и не помнит… не может быть…

– А между тем она была у вас в доме, – вмешалась Полина, и Пострельцев вздрогнул всем телом.

– Как?! Когда?!

– Вы вызывали «Скорую помощь» для супруги, и в приехавшей бригаде была фельдшер Виктория Негрич.

– Негрич? – нахмурил брови Пострельцев. – Ах, ну да – Светка же дала ей свою фамилию по мужу… Странно, как я не обратил внимания… не узнал… не до того было, с Диной совсем плохо, у нее сердце больное… Но ведь Даша уже была… ее… ну… потому и у Дины приступ случился, – он не смог заставить себя произнести слово «мертва» по отношению к своей дочери, оно словно застряло у него в горле.

– Даша была уже мертва, – повторила Полина, – но Валентин – еще жив. И вы живы, и ваша супруга. Но через пару дней все изменилось.

– Думаете, это она?

– А вы так не думаете?

Пострельцев дрожащей рукой вытянул сигарету из лежавшей рядом с ним пачки, сунул в рот, зашарил по столу в поисках зажигалки. Чумаченко щелкнул своей, поднес огонь к кончику сигареты, и Пострельцев, глубоко затянувшись, закашлялся.

– Я не знаю, что думать. Но Пашкина дочь… – он покачал головой. – Нет, вряд ли.

– Почему? Она могла узнать о том, что вы присвоили акции, принадлежавшие ее отцу, например. Или вообще узнать, что вы причастны к его смерти.

– Никто не доказал, что я убил Пашку, ясно?! – вспылил Пострельцев. – И вы не хуже моего об этом знаете.

Чумаченко ехидно улыбнулся:

– Ты не пыли, Ваня, не надо. Можно ведь напрячься и дело-то заново открыть. Сложно, но можно. Так что потише давай, не голоси тут.

– Ты, Чумак, палку-то не гни, может ведь и в обратную сторону отлететь. Твои доказательства на суде в пух и прах рассыпались, не помнишь?

– Я же сказал – не пыли, – чуть хлопнув по столешнице ладонью, повысил голос Чумаченко. – Тебе в голову не приходило, что сестра убитого Никулина Светлана могла догадаться о причине твоего внезапного исчезновения из страны, а? Думаешь, она настолько на музыке своей была повернута, что не заметила, как брата с невесткой пришили? Или не знала, откуда Павел деньгами разжился?

– Не знала она! – тоже хлопнув по столу, заявил Пострельцев. – Не знала, слышишь? Пашка бы язык себе откусил, но не сказал ей! Он ее от всего оберегал, хотел, чтобы только музыкой занималась! И уж точно не посвящал в наши дела, это ясно тебе?!

– Мне-то ясно, – кивнул Чумаченко, никак не отреагировав на эту вспышку, – а вот тебе ясно, наконец, что семью твою вырезают под корень? Начали с детей. Не страшно?

– Чего?! Чего мне уже бояться, когда ни Даши, ни Валька… – задохнувшись, выпалил Пострельцев. – Самое страшное уже произошло.

– А за жену? За себя – не страшно?

– Ты меня, опер, не пугай. Сам ведь знаешь – я такое прошел, что мало чего уже боюсь. И точно не за свою шкуру. А Дину при первой же возможности отправлю из страны. Как только станет можно ее перевозить, вот в тот же день и отправлю.

– Если успеешь, – спокойно произнес Чумаченко.

– Она в больнице.

– Надежное место, – фыркнул Чумак и умолк, зашевелил губами, глядя поверх головы Пострельцева.

«В самом деле, похож на экстрасенса как близнец», – подумала Полина, рассматривая застывшее лицо бывшего оперативника.

Пострельцев занервничал, забарабанил пальцами по столу, прикусил губу, нахмурился – шрам на переносице побелел от напряжения.

– Но ведь вы поможете мне ее защитить? – обратился он к Полине.

– С какой радости? – вмешался Чумаченко, вынырнув из своей минутной отключки. – Ты нам помогать не хочешь, а защиты требуешь?

– Чем я могу помочь? Сказал, что знал. Акции всегда мне принадлежали, я их не прятал.

– Это свою часть. А те, что открысил после гибели дружков? Запомни, Ваня, есть так называемое «правило пяти «Пэ» – правильное планирование предотвращает плохие последствия. Так вот, в твоем планировании были допущены серьезные ошибки, потому и последствия мало того, что плохие, так еще и непредсказуемые. Давай думать, как исправлять.

– Чумак, я клянусь – не трогал ни акции, ни дивиденды, ни Глебовы, ни Пашкины!

– Ну, врешь ведь, – вздохнул Чумаченко и встал из-за стола, так и оставив нетронутым чай. – Поехали, Полина Дмитриевна, бесполезно тут. Человек за деньги рискнул уже двумя детьми, так что ему больная жена? Бывай, Пострельцев, не подавись только.

Полина тоже поднялась и пошла следом за Чумаченко к выходу, но на пороге задержалась, надеясь, что Пострельцев одумается. Но тот молчал, свесив голову на грудь, и Полине ничего не оставалось, как покинуть квартиру.

В машине Чумаченко закурил, открыл окно и спросил:

– Ну, как вам?

– Мне кажется, он не соврал, говоря про деньги.

– Вы его просто не знаете. Это он с виду такой простоватый, а на деле – хитрый жук. Всегда умел прикинуться таким простецким, душа нараспашку, но что касалось денег – свое всегда забирал. Он в «пехоте» у Репы был одним из самых эффективных, удар поставленный – боксер все-таки, разрядник. Мало кто мог долго сопротивляться. Репа особой крови не любил – ну, там всяких утюгов и паяльников, но били его «пехотинцы» жестоко, до инвалидности.

– А где сейчас этот Репа?

Чумаченко поднял палец вверх и потыкал в крышу машины:

– Где ж ему быть? Отдыхает от трудов праведных, никакие деньги не помогли. Завод-то у него эта лихая троица отжала.

– Даже так?

– Ну, а как еще? Времена такие были. Сперва убили директора, Репа все под себя подмял, хорошие деньги имел, ну, вы ж не маленькая, понимаете, что водка при любой власти – валюта. Но вот делиться тоже не пожелал. Умер тоже необычно. Ему мину магнитную в кейсе с деньгами передали, он в машину это добро положил, пока тут в одном храме грехи замаливал. Даже непонятно, кого вообще похоронили, там чьих только останков не было – и Репы, и охранников, и водителя. Пять человек погибло. А троица эта завод под себя и подгребла.

– Н-да… весело… – пробормотала Полина. – Как вы вообще в те времена работали? Мне кажется, я бы не смогла.

– Тогда? А сейчас? Вот вы сейчас – как?

– Долг. Выполняю, как могу.

– Ну, и я выполнял, как мог и как для себя это понимал. Многие в то время переметнулись, вторую зарплату получали у бандюков, сливали им информацию, помогали от судов уходить, крышевали. А я не мог. Ну, не мог – и все, противно было, – Чумаченко поморщился и выбросил окурок. – Меня не тому в школе милиции учили, не хотел я пачкаться. А ведь предлагали. Тот же Репа к себе звал в охрану. Но – не мог я, считал, что таких, как он, давить надо, а не охранять. Потому, наверное, и запил – от несоответствия возможностей желаниям. Хотелось честным быть, а кругом выходило, что не получится.

Помолчали.

Полина вернулась мыслями к Виктории Негрич. Если прав Чумаченко, то она действительно могла узнать о том, кто убил ее отца и мать. Но что должно произойти в голове молодой женщины, чтобы она начала убивать так изощренно? Зачем накачивала первые три жертвы препаратом, почему не сделала того же с Митиным? И кубики…

– При чем тут эти кубики? – произнесла Полина вслух, и Чумаченко, понявший, о чем она, вздохнул:

– Думаю, что это просто символ. Товарный знак.

– Мне не показалось, что у этой Негрич настолько цинично устроена голова. Вообще женщины ведь редко убивают сериями, насколько я знаю. И если убивают, то это, как правило, ради наживы – ну, как дело об убийце одиноких пенсионеров, помните?

– Помню. Но вы правы – тут другое, тут именно психопатия. Экспертизу назначили?

– Там очередь. Но, если честно, я не до конца верю, что это она. Нет, то есть Митина она могла, конечно, убить в припадке ревности, хотя и тут с натяжкой – аффект не держится сутки, она могла спланировать все, но тогда почему не сделала все так, как до этого? С Митиным ей легче было бы справиться, легче заманить куда-то – он ведь ее знал. Но Пострельцевы… вот что мне не дает покоя. Вроде как после сегодняшнего разговора выходит, что она могла, и мотив имеется, если его проработать… но… – Полина сжала пальцами переносицу.

– Что вам покоя не дает? То, что она на вызов приехала, когда уже убила двоих?

– Нет… это же не от нее зависит, что дали – туда и выехала. Нет… не знаю… вот что, – вдруг решительно сказала она, бросив взгляд на часы, – еще не совсем поздно, довезите меня до следственного изолятора, попробую допросить ее сегодня.

Чумаченко не выказал удивления, только развернул машину и поехал в указанном направлении.

Разговор с Негрич поставил больше вопросов, чем дал ответов на те, что задала Полина. Странно было другое – Негрич сама настойчиво подсовывала в руки Полины козырные карты, которыми следователь могла легко воспользоваться против обвиняемой. Группа крови, скальпель, кроссовки, место происшествия – она ничего не отрицала, наоборот.

«Надо было про кубики спросить, – думала Полина, поднимаясь в лифте домой. – Да, завтра спрошу непременно».

Лев еще не спал, сидел на кухне с сигаретой и рассматривал какие-то схемы в интернете.

– Лёва, извини, я знаю – поздно… – виновато начала Полина, привалившись спиной к дверному косяку, но муж только головой покачал:

– Руки мой, я ужин приготовил. В СИЗО была?

– С чего ты…

– Запах странный, – объяснил Лев, закрывая крышку ноутбука.

– Где я только не была сегодня… я тебе так благодарна за знакомство с Чумаченко, ты представить не можешь.

– Собственными руками толкнул жену в объятия другого, – притворно вздохнул Лев, картинным жестом прикрыв глаза рукой. – Ладно, Поля, переодевайся, буду кормить тебя.

За поздним ужином она вдруг рассказала ему о сегодняшнем визите к Пострельцеву. Лев внимательно слушал, помешивая ложечкой в чашке с чаем:

– И ты думаешь, что он вам соврал?

– Чумаченко уверен, что так и есть, – дожевывая последний кусочек стейка, проговорила Полина.

– Чумаченко. А ты?

– А я не знаю, – созналась она, отодвигая тарелку. – Мне всегда казалось, что перед лицом смерти люди уже не врут – не могут, но теперь… даже не знаю. Он потерял брата и двоих детей, жена тяжело больна… но все, что его заботит, это, похоже, деньги, тут Чумаченко прав.

– Деформация из девяностых?

– Ну, можно и так сказать. Просто даже тогда людей что-то останавливало, что-то вроде семьи, например. А тут…

– Для некоторых, Поля, деньги заменяют все и всех. И если такому человеку предложить выбор, он именно деньги и выберет, не что-то другое. Я бы вот не смог. Но у меня никогда и не было баснословно больших денег.

– Ты другой.

– Ну, еще бы! – засмеялся Лев, отложив ложечку на блюдце. – А теперь давай-ка спать пойдем, у меня завтра совещание рано. Так что Инку в школу придется везти тебе.

– Ничего, справлюсь, – храбро заявила Полина, прикинув, что вставать придется раньше. – Как у нее в школе, кстати?

– Вот по дороге завтра сама и расспросишь, – Лев легонько щелкнул ее по носу пальцем и потянул из-за стола. – Все, спать.

Фельдшер

«Хорошо, что никто не знает, где я. Не хватало еще визитеров».

Вика лежала, закинув руки за голову, и смотрела в потолок. После разговора со следователем она вообще перестала понимать, что происходит.

Родители… это никогда ее не беспокоило, а теперь… Они погибли не в автокатастрофе, а были убиты, застрелены. За деньги, конечно – это читалось во всем, что сказала следователь. Передел собственности. Ее отец владел акциями водочного завода, был, наверное, по тем меркам богатым человеком.

Будь он жив, и ее жизнь могла сложиться иначе. Она не в медучилище поступила бы, а в институт, и не на «Скорой» бы каталась в любую погоду, а сидела бы в какой-нибудь хорошей клинике – всегда мечтала стать неврологом, изучала бы это дело от и до, посещала бы семинары, курсы повышения квалификации, училась бы… Но отец погиб, а от его денег не осталось ни гроша – или осталось?

Неужели мама Света всю жизнь обманывала ее? Нет, нет, нельзя так… нельзя, потому что тетка всю свою жизнь ей посвятила, каждую свободную минуту.

Нет, если бы деньги были, она непременно сказала бы Вике об этом, когда та выросла. Ведь не могло же так быть, чтобы тетка, видя, как Вика мечтает о высшем образовании, утаила бы деньги на поступление. Нет, это невозможно, невозможно… Или – возможно?

Вика все сильнее разочаровывалась в тех, кому доверяла, в том же Максиме – так почему для мамы Светы должно быть исключение? Нет, так думать нельзя, нельзя…

Она вскочила, заходила нервно туда-сюда по камере.

«Я никого не убивала… никого не убивала, никого… почему я не помню, как оказалась дома в тот вечер? Помню, что пошел дождь, помню, что Максим сказал: «Прости, нам с тобой, видимо, больше не по дороге»… что он имел в виду? Но он был жив, когда я уходила, точно – жив, потому что говорил по телефону. Нет, я его не убивала…»

Она старалась восстановить весь день по минутам, с самого утра, и это ей удавалось ровно до того момента, как она рассталась с Митиным в парке.

В голове словно обрывалась кинопленка – вот кадр, где Максим поворачивается к ней спиной и подносит к уху телефонную трубку – и все, на экране черные полосы на белом фоне, а вместо звука тонкий противный писк.

А на следующем кадре она лежит в ванне у себя дома и давится слезами. Но что было в промежутке между этими «кадрами»? Как она попала домой, как набрала воды в ванну, как легла в нее? Этого Вика, как ни силилась, вспомнить так и не могла.

«Черт, я так и знала, что когда-то эти провалы в памяти доведут меня до неприятностей… мягко сказано – «до неприятностей», до тюрьмы они меня доведут, похоже», – думала Вика, стоя у стены, в которую уткнулась лбом.

Мысли путались, картинки в голове смешивались, неизменным оставалось одно – она не помнила, что делала после того, как Митин сказал, что они окончательно расстаются.

«И ведь получается, что я могла… у меня была и возможность, и мотив… я могла убить его и тут же об этом забыть… а что, если это правда? Что, если так и было? И я действительно перерезала ему артерию скальпелем? Как мне тогда жить дальше? Да ну… нет, не может быть, я не могла, не могла…»

Она совершенно измучилась от обуревавших ее мыслей, которые невозможно было выбросить из головы.

Вика пыталась избавиться от них, читая про себя стихи, которые помнила еще со школы, пыталась петь песни, но это не помогало. Перед глазами то и дело всплывало лицо Митина – спокойное, равнодушное, усеянное мелкими каплями дождя.

«Он бросил меня так запросто, словно никогда ко мне ничего не чувствовал, не испытывал, – с тоской думала Вика, грызя уголок воротника куртки, в которую завернулась. – Почему я никогда не замечала, какой он на самом деле равнодушный? Ему, оказывается, все равно, с кем спать… со мной, с Олесей, еще с кем-то… какая гадость… как унизительно чувствовать себя просто способом расслабиться, тренажером для снятия напряжения… какая я слепая дура».

Хотелось плакать.

Она перебирала в памяти пять лет, что провела с Максимом, и их отношения больше не казались ей тем, что принято называть любовью.

Встречались они только в те дни, когда он мог сказать жене, что дежурит. Все праздники Вика проводила одна, в отпуск только однажды съездили вместе, и то на неделю в загородный пансионат – Максим сказал, что уехал на курсы повышения квалификации.

Никаких планов на будущее – хотя иной раз Митин и делал намеки на совместную жизнь в каком-то далеком будущем, которое так и не наступило.

Время шло, а ничего не менялось – те же встречи украдкой, те же одинокие выходные и праздники, то же отсутствие определенности и уверенности в завтрашнем дне.

«Почему я никогда об этом не думала? Я его любила и верила каждому слову, никогда не подвергала сомнению то, что он говорит. А он меня не видел в своем будущем, держал около себя, как… господи, как же отвратительно… неужели все-таки я его убила? Ведь могло меня ослепить в тот момент так, что я просто ничего не помню? Он сказал: «Мы расстаемся», и в голове у меня что-то взорвалось? Ведь так тоже могло быть… Что же мне теперь делать-то? Что делать? Как жить дальше с клеймом убийцы? И – надо ли жить?»

Эти мысли сводили с ума, Вика накрыла голову курткой и затряслась в беззвучных рыданиях.

После завтрака ее снова вызвали на допрос.

Вика чувствовала себя вялой и подавленной, она практически не спала ночью и теперь ощущала, как в висках что-то пульсирует, а голова кажется набитой ватой, сквозь которую звуки проникают с трудом.

Следователь сидела за столом и, казалось, не сразу заметила, как конвоир ввел Вику.

– Добрый день, – хрипловатым голосом произнесла Вика, садясь на стул, и следователь словно очнулась:

– Да, извините… добрый день, Виктория Павловна. Вы неважно выглядите, все в порядке?

– Вы серьезно? Как, по-вашему, должен выглядеть человек, проводящий круглые сутки в камере размером с коробку от большого холодильника?

– Хотите в общую? – что-то во взгляде следователя подсказало Вике, что нужно сменить и тон, и тему – общая камера явно не будет лучше одиночной, скорее, наоборот, особенно если просочатся слухи о том, в чем ее, Вику, обвиняют.

– Нет, но… я плохо сплю, голова болит, – уже более мягко произнесла она.

– Врач нужен?

– Пожалуй, нет.

– Как хотите. Продолжим?

– Я не помню, на чем закончили вчера.

– Мы говорили о вашей семье. Кстати, адвокат не приходил?

– Пока нет.

– Странно. Но с тетушкой вашей все по-прежнему, я звонила сегодня врачу.

– Спасибо.

Вика не могла понять, почему эта женщина беспокоится о состоянии ее тетки, зачем звонит в больницу, когда совершенно не обязана это делать. В том, что следователь не пытается таким образом расположить ее к себе, Вика убедилась еще вчера. Тогда – почему?

«Может, просто есть неравнодушные люди? – подумала она, взглянув в бледное лицо следователя с каким-то даже уважением. – Может, она просто чуткая, и дело не во мне? Нет… – тут же одернула себя Вика, – у нее не та профессия, чтобы быть чуткой, ей дело надо раскрыть. А тут вообще шанс хорошо по службе продвинуться – серийная убийца! Это же такой карьерный рост… вот она и старается, потому и о состоянии мамы Светы сама узнает, а не надеется на мифического адвоката, который даже не пришел».

– Виктория Павловна, скажите, Максим Митин когда-нибудь в разговорах упоминал своего старшего брата? – спросила следователь, и Вика вздрогнула от неожиданности, слишком погрузившись в размышления.

– Что? О чем вы спросили?

– Митин не упоминал в разговорах с вами о своем старшем брате? – повторила следователь ровным тоном, словно не заметила Викиного вскрика.

– О брате? – нахмурилась Вика. – У него нет братьев. А родители давно живут в другой стране – в Греции, кажется, не помню.

Следователь что-то записала на отдельном листке, который тут же сунула в потрепанный ежедневник.

– И Максим не упоминал имя Глеб?

– Глеб? Нет. Точно нет, я бы запомнила… мы… мы довольно мало разговаривали о том, что было у нас обоих в прошлом, – чуть запнувшись, сказала Вика. – Понимаете… мне сейчас кажется, что я вообще его не знала. Не знала – и все. Мы только спали вместе, а что там у кого внутри делалось – было неважно. Ну, во всяком случае, Максиму точно не было важно.

– А вам?

– Мне? – повторила Вика и на секунду задумалась. – Мне было важно, но он никогда не пускал меня к себе в душу. Он не хотел, чтобы я… знаете, как это бывает – подпускаешь человека на короткое расстояние, а потом сложнее уйти. Я думаю, Максим всегда знал, что уйдет от меня, – она опустила голову и умолкла.

Эта мысль посетила Вику только сейчас, вот здесь, в мрачной комнате для допросов, под внимательным взглядом следователя. Раньше ей казалось, что Максим просто сам по себе такой – скрытный, немного суховатый, и только в постели преображается и становится потрясающе нежным, заботливым и внимательным. Но, видимо, это ей хотелось таким его видеть, потому она и не замечала, как ловко Максим избегает каких-то разговоров, касавшихся его жизни без Вики.

– А между тем Глеб был старшим братом вашего Максима и погиб, когда тому было лет восемь-девять, – сказала следователь. – Погиб из-за контрольного пакета акций водочного завода. Ничего не напоминает?

Вика молчала. Она поняла, что имеет в виду следователь, говоря об этом, – их вчерашний разговор о родителях Вики, погибших из-за тех же самых акций. Но она не представляла, какая может быть связь между этими событиями, кроме той, что действие разворачивалось вокруг проклятого водочного завода.

– Я не знаю, что вам на это ответить. Я ничего не знаю об акциях, о родителях… да я и о Максиме, оказывается, ничего не знала.

– Где вы доставали флунитразепам? – вдруг спросила следователь, и Вика вздрогнула и уставилась ей в лицо непонимающим взглядом:

– Что?

– Препарат, которым усыпили трех жертв до Митина, – уточнила следователь, не сводя с Вики изучающего взгляда. – Флунитразепам. На него нужен рецепт, как на наркотическое средство. Так кто вам его выписывал?

– Я вас не понимаю…

– Виктория Павловна, мне кажется, я выразилась совершенно конкретно – кто выписывал вам рецепты на наркотический препарат, которым были усыплены три жертвы до Митина?

– Какие три жертвы, господи?! – Вика вцепилась в волосы и закачалась на стуле вправо-влево. – Я же вам сказала – я их даже не знала! Как я могла их усыпить, для чего, зачем?! Совершенно незнакомые люди… я никого не убивала, неужели вы до сих пор этого так и не поняли?!

– Виктория Павловна, я бы рада вам поверить. Но есть такая вещь, как улики, понимаете? Ваши кроссовки, на которых обнаружена земля из парка Новинки, кровь на скальпеле, даже тот факт, что вы не можете вспомнить, что делали и где были в момент, когда был убит Митин – вам не кажется, что совпадений слишком много? Что бы вы делали на моем месте? – спросила следователь, вставая из-за стола и открывая форточку. – Сигарету хотите? – неожиданно предложила она, и Вика, не курившая уже двое суток, растерянно кивнула. – Давайте молча покурим, а вы пока подумайте над тем, что я сказала.

Вика затянулась, почувствовав легкое головокружение.

«Что, что я должна сказать ей?! Мне не о чем думать, не в чем признаваться! Я в глаза не видела никакого флунитразепама, я даже не знаю, где его применяют, это не препарат для «Скорой»! Господи, как мне не запутаться еще сильнее?»

Время шло, Вика молчала, как молчала и следователь, прислонившись спиной к стене и скрестив на груди руки. Где-то за стенами изолятора продолжалась жизнь, а здесь словно демонстрировали старый черно-белый немой фильм, а пленка вдруг порвалась на напряженном моменте, но зрители, шокированные сюжетом, не выражали недовольства, а молча взирали на белое полотно экрана в ожидании продолжения.

Но его не последовало. Следователь пожала плечами, собрала свои бумаги и нажала кнопку, вызывая конвоира.

– До свидания, – машинально сказала Вика, подходя к двери.

– Подумайте над тем, что я сказала, – только повторила свои же слова следователь.

Журналист

– Боренька, сынок, с тобой там все в порядке? – голос матери в телефонной трубке казался глуховатым и каким-то уставшим.

– Да, не волнуйся, все хорошо, – отозвался Нифонтов, садясь на подоконник и закуривая. – Работа плохо движется, даже сам не ожидал.

– Может, папа поищет каких-то знакомых?

– Ну, еще не хватало! Ты совсем уже…

– Да, милый, прости… – смутилась мать, – что это я… как с маленьким… А… как тебе город? – в голосе прозвучало что-то похожее на тревогу.

– Я его в прошлый раз толком не разглядел, сейчас времени побольше. Жить можно. Или ты боишься, что я тут останусь? – пошутил Борис, стряхивая столбик пепла в пустую сигаретную пачку.

– Не думаю, что ты готов отказаться от столичной жизни в пользу захолустного городишки, Боренька.

– Тогда зачем спросила? Ведь знаешь, что я не архитектурой сюда приехал любоваться. Я работаю.

– Ты такой напряженный… точно все в порядке?

– Сказал же – работа идет тяжело, постоянно какие-то преграды, источников никаких найти не могу. Была девчонка из прокуратуры, но, похоже, из нее больше ничего не вытянешь, у них приказ о неразглашении, – раздраженно отозвался Борис. – Самое смешное, что местные СМИ писали об этом вовсю, а меня к прокуратуре на пушечный выстрел не подпускали, но теперь и местные молчат. Думаю, там все хуже, чем можно себе представить.

– Куда уж хуже… несчастные люди, даже не представляю, каково их родственникам… – вздохнула мать.

– Бесит, что пытаются скрыть. Я все сделаю, чтобы как можно больше узнать и написать, такие вещи должны на всю страну греметь.

– Боренька, ты уж там аккуратнее, мой родной… сам ведь понимаешь, что играть в игры с государственными структурами, да еще с полицейскими.

– Ну, что ты со мной, как с ребенком! Я не первое расследование пишу.

– Раньше ты не занимался тем, что связано с трупами, убийцами и теми, кто их ищет, – упрямо сказала мать. – Потому я не переживала. А теперь…

– А теперь ничего тоже не изменилось, просто тема другая, – твердо отрезал Борис, поняв, что матери просто хочется пострадать, а дома повода не находится. – И все, хватит об этом. Как твое здоровье?

– Все в порядке, Боренька, спасибо. В театре начали репетиции нового спектакля, мне, конечно, придется играть вздорную старуху, – с оттенком возмущения проговорила Валерия Федоровна. – Еще бы – я ведь уже не юная нимфетка!

– Зря ты так, – успокаивающе сказал Нифонтов, – сама ведь знаешь, что характерные роли зритель воспринимает и запоминает лучше, чем прилизанных и идеальных главных героев. Уверен, что ты блестяще справишься. Не забудь прислать мне пригласительный на премьеру.

– До этого еще далеко.

– Ничего, я подожду, – рассмеялся он. – Все, дорогая, мне пора на завтрак, если я хочу хоть что-то сделать сегодня.

– Конечно, милый, я тебя заболтала совсем, а у вас ведь уже давно день. Я со своей бессонницей совсем с ума сошла. Обнимаю тебя, – заторопилась мать, словно чувствуя вину за то, что сын до сих пор голоден, а она пристает к нему со своими театральными драмами.

– Я позвоню тебе завтра, – пообещал Борис и сбросил звонок.

Почему-то разговоры с матерью всегда оставляли у него какое-то странное послевкусие, как будто он принимал участие в спектакле, роль в котором знал не совсем четко и вынужден был все время держать себя в состоянии повышенной внимательности, чтобы вовремя подстроиться под реплики партнерши.

Сколько Борис себя помнил, столько это ощущение преследовало его. Мать как будто старалась привнести долю театральности и в повседневную жизнь, страдая от нереализованности своих амбиций, и маленький Боря вынужден был играть по ее правилам.

Отец никогда этого не делал, едва заслышав надрывные нотки в голосе жены, моментально разворачивался и уходил в кабинет, порой оставаясь там и на ночь, но Борису бежать было некуда.

Сперва он принимал материнские «концерты» за чистую монету и очень жалел свою мамочку, но, став старше, понял, что это просто игра, театральщина, фальшь, и от этого открытия ему сделалось немного противно – взрослая женщина заламывает руки, закатывает глаза, говорит неестественным голосом, использует в речи такие обороты, каких уже не встретишь ни в литературе, ни в театре. Зрелище выходило жалкое, но эта жалость уже была с легким оттенком отвращения.

«Пробежаться, что ли? – вдруг подумал Борис. – Обычно хорошие идеи приходят как раз во время пробежки. Черт с ним, с завтраком, потом где-нибудь в кафе поем».

Он вынул из шкафа спортивный костюм, а из рюкзака, с которым ходил в фитнес-клуб, беговые кроссовки, быстро переоделся и вышел из номера.

Бегать Борис решил на набережной – ему там понравилось во время одной из прогулок.

Чистая, ухоженная, со множеством скамеек и пешеходной зоной, набережная подходила для неторопливых пробежек в будний день, как никакое другое место в этом городе.

Воткнув наушники и включив в плеере сборник джазовых композиций, Борис в неторопливом темпе бежал вдоль кованой решетки, ограждавшей текущую внизу неширокую реку.

«Надо все-таки еще раз Алиску попробовать разговорить, – думал он под звучащий в наушниках хрипловатый голос певицы, – мне кажется, я ей нравлюсь, этим надо бы воспользоваться. Может, она расслабится настолько, что сболтнет невольно что-то интересное. Очень уж затаились все вокруг, даже слухов никаких в интернете».

Побегав около часа, Нифонтов почувствовал прилив бодрости и энергии, позвонил Алисе на мобильный и предложил встретиться вечером.

– Ты какую кухню любишь?

– Итальянскую, – вздохнула девушка, – но, как ты понимаешь, вообще не могу себе позволить.

– Ну, разок-то можно. Устроим тебе разгрузочный день наоборот.

– Я на этой неделе уже устраивала, больше не хочу. Слишком дорого мне потом достается моя фигура. Но я знаю хороший чайный магазин, там сегодня как раз дегустация экзотических сортов чая – интересуешься?

– А что, это, пожалуй, мысль, – оживился Нифонтов, хотя чай любил куда меньше, чем кофе. – А туда народа много набивается? Ну, в том смысле, что пообщаться-то выйдет?

– Нет, что ты, – успокоила Алиса, – там совсем маленькое кафе, всего пять столиков, так что вполне можно разговаривать.

– Отлично, тогда встречаемся там же, где и всегда. Жду у первой лавки в сквере.

– Хорошо, – рассмеялась Алиса, – до встречи.

«Ну вот, полдела сделано, – убирая телефон в карман, подумал Борис, – осталось только пару раз проникновенно посмотреть девочке в глаза и взять за руку, а там будет видно, в какое русло разговор направлять».

Ему повезло впервые за все время этой странной командировки. Алиса прибежала возбужденная, глаза блестели, щеки разрумянились, она даже не заметила, как Борис совсем по-свойски поцеловал ее.

– Идем скорее, я пораньше убежала, чтобы наши не видели, как мы с тобой тут встречаемся, – она взяла его под руку и потянула в сторону стоянки такси.

– По-прежнему режим строжайшей конспирации?

– Мой шеф думает, что через дубовую дверь не слышно его ора, – фыркнула Алиса, садясь в машину и называя адрес.

– А есть повод орать?

– Ой, я думала, он сегодня Каргополову с землей сровняет, – шепотом, наклонившись к его уху, проговорила Алиса, – и я так поняла, что до сих пор подозреваемого.

– Однако… это уже интересно…

– Боря! – внушительно сказала она, отстраняясь. – Имей в виду – хоть слово в твоей газете – и я отопрусь от всего, что сказала!

– Элис, ты в который раз унижаешь меня недоверием, это крайне обидно, – Борис перехватил ее руку и слегка сжал. – Я ведь сказал, что никогда не…

– Да, я помню, не раскрываешь источников, и мне, между прочим, тоже было обидно! – перебила она. – Мне показалось, что я тебе нравлюсь не потому, что работаю в прокуратуре.

– Так и есть. Ты понравилась бы мне, даже если бы работала в супермаркете.

– Ты, конечно, врешь, но это очень приятно.

Разговор явно ушел в сторону от интересовавшей Бориса темы, но он счел за благо не форсировать событий и дождаться, когда Алиса сама снова вернется к новостям. Он видел, что ей и самой хочется поговорить об этом, но осторожность мешает.

«И это, в сущности, правильно, – думал он, рассеянно слушая, как Алиса щебечет ни о чем. – Она не верит мне до конца, и это оправдано – я журналист, она отлично знает, что у меня задание, потому опасается за свое место. Ничего, я же вижу, как ее распирает, сейчас чаю попьем, разговоримся как следует, то да се…»

Народа на дегустации оказалось немного, были заняты всего три столика, и Борис с Алисой расположились у большого окна, подоконник которого тоже был превращен в мини-диванчик с пестрыми подушками – при желании можно было сесть и туда. Две улыбчивые девушки разносили гостям небольшие чашечки с напитками, попутно объясняя, какой сорт дегустируется и чем он отличается от прочих.

Борис даже увлекся, отметив для себя чай со странным копченым привкусом – прежде ему не доводилось пробовать ничего подобного.

«Надо, пожалуй, матери такой привезти, она любит всякую экзотику», – подумал он, делая еще глоток.

– Ну, как тебе тут? – спросила Алиса.

– Внезапно понравилось, – честно признался Борис, отставляя чашку. – Если честно, думал, что это обычная чайная лавка, где просто наливают чай в пластиковый стаканчик, как в супермаркетах во время рекламных акций. А здесь настоящая дегустация, я вон даже маменьке подарок выбрал.

– Как ты странно называешь маму – «маменька», – протянула Алиса с удивлением. – У вас что, отношения натянутые?

– Почему?

– Ну… слово какое-то… ироничное, что ли.

– Надо же, а классики-то русской литературы и не знали, – насмешливо отозвался Борис. – Что Тургенев, что Толстой – «маменька, маменька»…

– Ну, ты ведь понял, что я имела в виду, правда? И классики тут ни при чем. Мне просто так показалось.

– Ладно, не обижайся, я же пошутил. Просто моя мама могла бы быть на картинке, иллюстрирующей слово «маменька», вот и все. Я же говорил, что она у меня певица? Ну, вот отсюда это ощущение, я ее так с детства воспринимаю, она знает и не обижается, – объяснил Борис, почувствовав, что Алиса напряглась в ответ на его колкость о классиках.

– Она, наверное, красивая, да?

– Стереотипность мышления? – снова не удержался от небольшой шпильки Борис. – Если певица, то непременно красивая? Она исполняет характерные роли, получает партии каких-нибудь эксцентричных тетушек в последнее время. Но ты права – она красивая женщина, даже возраст не слишком отразился на внешности. Ну, справедливости ради, на салоны красоты и прочие процедуры она тратит все то время, что не занята в театре. Но тут уж ничего не поделаешь – специфика профессии.

– А у тебя фотографий в телефоне нет?

– Есть. Хочешь убедиться?

– Боря, а почему ты всегда в таком тоне со мной разговариваешь, словно бы свысока? – Алиса смотрела на него в упор, и Нифонтов вдруг смутился.

– Ну, что ты… вовсе нет… у меня такая манера общения…

– Она очень неприятная, Боря, эта твоя манера – тебе никто об этом не говорил?

– Алиса, прости меня, ради бога, я как-то совсем не подумал, что могу тебя задеть… я действительно со всеми так разговариваю, даже с родителями, потому, может, не замечаю… прости, ладно? Я постараюсь себя контролировать, – проникновенно пообещал Нифонтов, взяв руку Алисы в свои. – И фотографии я тебе покажу, у меня их полно. Пересаживайся ближе, я буду рассказывать, кто где.

За пролистыванием фотографий на экране телефона Борис пытался придумать, как вывести разговор на происходящее в стенах прокуратуры, и повод, как ни удивительно, нашелся среди снимков. Отец Бориса был снят во время какой-то поездки на рыбалку в большой компании знакомых, одним из которых оказался бывший прокурор Хмелевска.

– Лицо знакомое, – сказала Алиса, аккуратно ткнув острым ноготком в изображение.

– Ну, знать его лично ты могла вряд ли, он давно уже здесь не работает, а раньше как раз сидел в кабинете твоего шефа, – ответил Борис, и Алиса встрепенулась:

– Ой, правда! У нас же в коридоре его портрет висит! То-то я и думаю – откуда… а я ж мимо каждый день хожу, – она рассмеялась: – Такая внимательность, конечно, работнику прокуратуры в самый раз. И что, твой папа был с ним знаком?

– Почему – был? Они до сих пор прекрасно общаются. Пытался даже через него тут… ну, ты понимаешь… но не вышло, – чуть приврал Борис, буквально утром отвергнувший предложение матери на эту тему, но зато успевший, пусть и безуспешно, воспользоваться этим знакомством ранее.

– Ну, это понятно. Наш шеф настроен категорически – никакой утечки. Думаю, он прав, Боря. Паника ведь начнется, город не такой большой…

– Прокурор боится народного бунта в связи со своим бездействием? Или, скорее, просто за свое место опасается? При таких-то раскладах ему прямая дорога в отставку.

– Никто его в отставку не отправит, – твердо заявила Алиса. – Каргополова землю роет, а она всегда раскрывает то, за что берется.

– Только вот пока, судя по всему, ей не везет.

– Ничего, разберется. Медиков не так много.

– Медиков? Ну, пока все сходится, – пробормотал Борис.

– Что?

– А? – встрепенулся он.

– Ты сказал – пока все сходится, – повторила Алиса, – что это значит?

– Только то, что все слухи, которыми я обладаю, вместо точной информации, укладываются в это – говорят же, что убийца, скорее всего, медик.

– Ужасно, правда? И ведь может так случиться, что это женщина.

– А какая разница? Умеешь скальпелем орудовать – вообще неважно, какого ты пола, разве не так?

Алиса посмотрела на него с подозрением:

– А где ты слышал про скальпель?

– В каком смысле?

– Кто тебе сказал, что все жертвы убиты именно скальпелем?

Этого Борис вспомнить не мог, хотя был почти уверен в том, что это именно Алиса сказала об этом во время первого разговора.

– Ой, Элис, ну, ты ведь знаешь, как слухи расползаются… кто-то сказал… кто-то недослышал, додумал… я точно и не помню, где именно об этом узнал. Да и какая разница, если это правда? – он снова дотянулся до ее руки, погладил прохладную кожу. – Медик – и вдруг убийца… чтобы на такое решиться, причина нужна. Или просто сумасшествие.

– Когда задержат, экспертизу назначат, наверное, в Москву отправят, в институт имени Сербского, – сказала Алиса, чуть смягчившись. – Но Каргополова, я слышала, категорически настаивает на том, чтобы специалист сюда прилетел, не хочет, чтобы дело в Москву ушло, там ведь сразу заинтересуются.

– А гражданка следователь никому не хочет свои потенциальные лавры отдавать?

– Ну, почему сразу лавры? Она это дело расследует, до ночи сидит в кабинете, сама всюду ездит – с чего бы ей хотеть, чтобы дело забрали? А ты на нее просто зол, потому что она тебя выставила и говорить с тобой не стала, вот ты и бесишься, на иронию исходишь, да? – поддела Алиса, хотя во взгляде скользнуло что-то совершенно иное, похожее на нежность.

– Ты права, дорогая, я просто обиженный мужчина, которого отвергли в профессиональном смысле, – захохотал Борис. – Я не привык к такому обращению, корочки столичного журналиста всегда открывали мне любые двери, в том числе и к женским сердцам, а тут вдруг такой облом…

– Да ты просто ловелас? – засмеялась в ответ и Алиса. – А Каргополова не повелась на твои закидушки… но у нее, Боря, такой муж, что я бы на ее месте вообще никаких мужиков не замечала.

– Да? Забавно… а мне показалось, что она не замужем.

– Зря. Муж у нее красавец, хорошо зарабатывает, по дому все делает, о дочке заботится. Все бабы в прокуратуре завидуют, между прочим.

– Надо же… а с виду такая типичная старая дева, хоть и симпатичная, надо признать.

– Она просто очень строгая и сосредоточенная, – словно заступаясь за следователя, сказала Алиса, – потому и кажется, что ее ничего, кроме работы, не интересует. И вообще – что мы тут о Каргополовой разговариваем? У нас свидание или что?

– Конечно же, свидание, ты совершенно права. Может, мы погуляем? Погода вроде наладилась, – предложил Борис, стараясь замаскировать рвущееся наружу раздражение. Он никак не мог разговорить молодую девчонку, заставить ее болтать на тему, интересовавшую его куда сильнее, чем сама Алиса. И придется делать вид, что у них действительно свидание…

Но кое-что из этого вечера он все-таки извлек.

Следователь

Она сумела настоять на том, чтобы специалист по судебной психиатрии приехал в Хмелевск. Прокурор, правда, возмущался, но в конце концов согласился.

Полина ждала результатов с нетерпением, ей казалось, что именно от этого будет зависеть дальнейший ход расследования. Она никак не могла убедить себя в том, что Виктория Негрич – хладнокровная убийца, и не помогали ни материалы дела, ни фотографии с мест преступления.

Все это просто никак не вязалось у Полины с невысокой миловидной Викторией с открытым простым лицом. Что-то мешало ей представить, как в руке этой женщины зажат скальпель, как она уверенно проводит его лезвием по шее жертвы, делая точный надрез.

«Почему я не верю в то, что она убийца? Потому что женщина, а судебная практика знает меньше десятка серийных убийц женского пола? Ерунда. Если уж женщина по какой-то причине решается на убийство, то совершает его с особой жестокостью, свойственной далеко не каждому мужчине-убийце. Мотив… я мотива не вижу, кроме как при убийстве Митина. А как прицепить три остальных трупа, понятия не имею. Ладно бы еще, если бы смерть Митина была первой в этом списке, тогда еще хоть как-то похоже на попытку замаскировать, хотя глупо, конечно. Но он погиб последним. Не вяжется», – думала Полина измеряя шагами кабинет.

На столе зазвонил внутренний телефон, и она вздрогнула, сняла трубку:

– Каргополова, слушаю.

– Ну что, Полина Дмитриевна, поздравляю нас, – раздался голос Двигунова. – Можете быстренько ко мне спуститься. Я на проходной, жду.

– А что случилось?

– А труп у нас. И, как на грех, в парке и с перерезанной сонной артерией. И ни капли крови вокруг, – бухнул Двигунов, и у Полины заколотилось сердце:

– Этого не может быть!

– Вот я потому и говорю – спускайтесь, поедем.

Полина бросила трубку, схватила плащ и сумку, выскочила из кабинета и понеслась вниз, перескакивая через две ступеньки.

«Черт, черт, черт! – думала она про себя. – Как такое может быть?! Ведь Негрич в камере! Что это вообще значит? То, что я внутри себя знаю, что это не она? Или то, что так скоро появился имитатор? Вот вам, товарищ прокурор, и режим повышенной секретности тогда! Хотя… если не просочилось, что подозреваемая задержана, то вполне логично… что логично? Что я опять ищу подтверждение собственной мысли о невиновности Негрич? Но кто-то же нам ее подсунул? Черт…»

Двигунов курил у служебной машины, лицо его было серым – видимо, ночь не спал, дежурил.

– Куда едем? – спросила Полина, забрасывая сумку на заднее сиденье.

– В Брагино, – выбрасывая окурок, процедил он.

– Личность установили?

– Да. Лариса Митина. Невестка недавно убиенного Максима Митина, вдова его старшего брата.

Полина схватилась за голову:

– Ох ты…

– Вот такая фигня, Полина Дмитриевна. И вы, похоже, совершенно правы, дело все-таки в водочном заводе. Я на всякий случай наружку к Пострельцеву у начальства пробил, пусть с ним походят, мало ли… да и для его же безопасности, если он вдруг ни при чем. Но выходит, что и девица наша тоже ни при чем, она ж в СИЗО.

– Посмотрим… – неопределенно пробормотала Полина, отлично понимая, что Двигунов прав. – Все равно ее пока выпускать нельзя, ее тоже могут убить, если я права. У нее сегодня экспертиза психиатрическая, может, специалист что-то интересное расскажет.

– Да нам-то теперь это к чему? Труп вчерашний, ему даже суток нет.

– Посмотрим… – повторила Полина.

Тело женщины еще не увезли, оно так и лежало под деревом, накрытое черным полиэтиленом.

Полина присела на корточки, отвернула угол в районе головы, всмотрелась в совершенно белое лицо покойной.

Женщина лет пятидесяти, аккуратно причесанная, с тщательно выщипанными бровями и слегка подправленным контуром губ, в ушах – небольшие серьги. На шее справа тонкий порез – точно такой же, как был у всех Пострельцевых, как был у Максима Митина, разве что вокруг тела последнего было столько крови, что, казалось, земля пропиталась.

– Рана точно такая же, как четыре предыдущих, в кармане плаща кубик с буквой «Ц», – точно подслушав ее мысли, сказал у Полины за спиной эксперт Зайченко.

– Отпечатков нет, конечно? И орудия убийства тоже?

– Увы, – он развел руками в перчатках. – И меня это огорчает. По прошлому трупу, кстати, я тебе заключение гематологической экспертизы прислал. На скальпеле, изъятом у подозреваемой, кровь самой подозреваемой, я сравнил с кровью потерпевшего, группа одна, но резус разный.

– Она так и говорила, – пробормотала Полина, закрывая голову трупа полиэтиленом. – И ссадина у нее на пальце свежая была, значит, действительно занозу вынимала.

– Выходит, не виновата деваха?

– Выходит, – со вздохом подтвердила Полина, вставая. – И в этой ситуации мы опять откатились далеко назад.

– Что, тут тоже прочесывать риелторские конторы? – спросил подошедший Двигунов. – Мы ведь еще не отказались от этой версии?

– Здесь – да, прочесывать, – кивнула Полина, – а вот по четвертому трупу не надо, там убийца спонтанно действовал, думаю, просто следил за Митиным и наткнулся на него в момент их ссоры с Негрич. Это оказалось очень кстати, наверняка убийца в курсе, что она медик. Все сложилось.

– Но тогда зачем он убил Ларису Митину? – кивнув на лежащее рядом тело, спросил Зайченко. – Ведь сразу рушится вся его легенда с подсовыванием нам Негрич как убийцы.

– Похоже, приказ прокурора испугал всех, утечки не произошло, и убийца просто не знает, что Негрич уже арестована. И не подсовывал он нам ее специально – просто так совпало, что следы ее кроссовок остались на месте преступления, дождь ведь был.

– Да там этих следов было… – махнул рукой Зайченко. – Наверняка и следы убийцы были, если только он не ухитрился на корни дерева встать – помните, какое там огромное дерево? И как раз корни наружу. Там была, конечно, земля на них, но не идентифицируешь по ней…

– Да. А следы Негрич там были повсюду, и на кроссовках в ее квартире земля из этого парка. Будь она убийцей – что, не хватило ума помыть или вообще выбросить, когда на работу утром поехала? И вот эта мелочь тоже выводит ее из числа подозреваемых, которое у нас теперь снова равно нулю, – вздохнула Полина. – Не прокалываются люди, совершившие четыре убийства, три из которых продуманы до секунды, на такой ерунде, как кроссовки со следами земли с места преступления, вот хоть что мне говорите.

Эксперт и оперативник молчали, но Полина видела, что они с ней согласны.

– Значит, будем искать, – пробурчал Дергунов. – Черт, опять эта беготня по квартирным конторам…

– А есть вообще хоть что-то?

– Отсеиваю. Непонятно ведь, что именно искать. Ну, взял я списки тех, кто снимал квартиры примерно за трое суток до убийств – больше просто не потянуть, людей нет, но это тоже не три человека, вы ведь понимаете. И большинство – иногородние.

– Ну, все верно. С чего вы решили, что я имела в виду местного?

– А то местные квартир на сутки не снимают, – ухмыльнулся Дергунов, вынимая из кармана сигареты.

– Двое из потерпевших – мужчины.

– Ой, Полина Дмитриевна, что вы, как ромашка невинная…

– Не будем развивать эту тему, хорошо? Просто имейте в виду, что и здесь тоже придется все проверять.

– Если меня на ксероксе размножат, я вам все за пару дней проверю, а так… – развел руками Двигунов. – У меня и так все остальные дела забрали, в связи с особой важностью этого. Но даже при этих условиях времени не хватает. Не помню, когда спал нормально.

– Пожалуемся друг другу на трудности? – сухо спросила Полина, которую мужское нытье всегда раздражало. – Я тоже нормально спала примерно месяц назад, когда отгул брала – и что? Не будем ловить убийцу, лучше отоспимся?

– Очень смешно, – буркнул Дергунов. – Версий-то, как я понимаю, никаких не появилось?

– Пока нет. Только о связи с заводом. Попытаюсь сегодня все-таки попасть в архив, не понимаю, почему дела засекречены.

– Да все просто. Кто-то из вышестоящих там явно замазан, вот и воспользовались бардаком, чтобы гриф «секретно» прилепить, – Дергунов обвел место преступления рассеянным взглядом. – И бабло, видно, там нехилое прокрутилось, раз даже теперь вырезают семьями.

– Выясните, какие родственники остались еще у Пострельцева, Митина и Никулина, – вдруг сказала Полина. – Он непременно найдет всех, я почему-то уверена.

– Ну, тогда Негрич не выпускайте, она дочь Никулина – вы ведь так говорили?

– Да. Есть еще его сестра, тетка Негрич, она в больнице сейчас. Охрану бы.

– Там такая реанимация – мухи летают только со спецпропуском, – вмешался Зайченко.

– У тебя же там теща работает? – вспомнила почему-то Полина, и эксперт кивнул:

– Старшей сестрой. Я потому и говорю…

– Все равно надо охрану, хотя бы у входа в отделение. Когда в кардиологию переведут, будет полегче, там прямо у палаты и посадим, а пока надо хоть минимально обеспечить безопасность. Мне придется отпустить Негрич, никто не разрешит держать ее в СИЗО без предъявления обвинений.

В это время пришла спецмашина, и санитары стали упаковывать тело погибшей Митиной в мешок.

– В наш морг, – сказал Зайченко, – я через полчаса приеду.

– Кровь не забудьте, – напомнила Полина.

– Да, на флунитразепам, я помню. И ты, похоже, права, что Митина он убил спонтанно – там-то кровь чистая.

– Спонтанно, но не случайно, – протянула Полина, глядя на удаляющуюся машину с очередным телом. – Как-то они все связаны, как-то связаны, но чем именно, кроме завода? Такое впечатление, что все это – показательные казни. Из фигурантов жив только Пострельцев, если бы он был мишенью – его бы и убрали, а так… как будто кто-то оставляет его в живых специально, чтобы мучился, понимая, что все эти смерти на его совести. Но кто?

Дома ее ждал совершенно неожиданный гость. По мужским голосам, доносившимся из кухни, Полина поняла, что Лев не один, и оказалось, что к ним заглянул Чумаченко.

Муж возился у плиты, а гость вместе с сидевшей там же за столом Инкой чистили кто картошку, кто лук.

– А вот и мама! – радостно заявила дочь, поворачивая голову на звук шагов. – А мы с дядей Лешей у папы на подсобных работах.

– Вижу. Аккуратнее с ножом, – машинально напомнила Полина, у которой вид острого предмета в детских пальцах вызвал легкий приступ головокружения.

– Извините, что я вот так, домой, но в прокуратуру не хочется, а есть новости, – сказал Чумаченко, ловко срезая с картофелины тончайшую шкурку.

– Давайте после ужина, хорошо? – она указала глазами на внимательно прислушивавшуюся к каждому слову Инку, и Чумаченко кивнул:

– Само собой.

– Ты иди пока полежи, мы закончим тут и тебя позовем, – Лев убрал в холодильник чашку с замаринованными куриными грудками и тоже присоединился к Чумаченко, взяв нож и картофелину. – Иди, Поля, на тебе лица нет.

– Что такое «нет лица»? – спросила дочь, сгребая луковые шкурки в ладошку.

– Это значит, что мама устала, много работает и мало спит, потому стала выглядеть хуже, чем раньше, – спокойно объяснил Лев.

Инка посмотрела на мать с сочувствием:

– Папа прав, тебе надо полежать. А хочешь, я чаю тебе заварю?

– Спасибо, малыш, ты завари, а я потом попью, когда чуть остынет.

Полина ушла в спальню, но, переодевшись, поняла, что лежать не сможет – раздирало любопытство.

Вернувшись на кухню, она под предлогом невыученных уроков выставила оттуда Инку, надувшуюся, как снегирь на ветке, и, закурив, спросила у Чумаченко, обхватившего двумя руками кружку с чаем:

– О чем вы хотели поговорить?

– Я тут схемку набросал, – он полез в карман брюк, вынул лист бумаги, сложенный гармошкой, расправил его на столе и повернул Полине так, что ее взгляду открылся состоящий из стрелочек, крестиков, вопросительных и восклицательных знаков рисунок.

– Объясните?

– Конечно. Вот смотрите. Это – директор водочного завода Ноздреватый Иван Петрович, – ткнув в самый верхний прямоугольник, сказал Чумаченко. Его палец переместился влево. – Это его супруга Наталья Викторовна, главный бухгалтер этого же завода. Они были убиты в девяносто пятом году в своей квартире. Причина – отказ платить деньги «крыше», авторитету Репе, некому Репину Валентину Михайловичу, трижды судимому и вот это все. Путем этой силовой операции Репа получил контроль над заводом и внедрил туда своего человека, Митина Глеба Васильевича, выпускника экономического факультета строительного института. Митин подтянул в дело своих друзей детства – Ивана Пострельцева и Павла Никулина. Через год Репа погиб при весьма забористых обстоятельствах. Не слышали? – Полина поморщилась, вспомнив рассказ Чумаченко об этих событиях, а Лев отрицательно кивнул. – О, это было интересно. Простите, Полина Дмитриевна, но я перескажу. Репа купил новенький «Кадиллак», прямо из Америки привезли. И на этом прекрасном автомобиле в воскресный день отправился в церковь. Вы ведь знаете, что людоеды обычно очень сентиментальны, любят благостных старушек на паперти и всякого рода служителей культа деньгами одаривать в престольные праздники? Ну, вот как раз на Пасху это и случилось. Репа ушел в церковь, а в его машину киллер от конкурента, бывшего «афганца» Котельникова, при помощи одного из охранников положил полный «дипломат» тротила. Рвануть хотели, когда Репа от церкви отъедет – ну, тоже ведь те еще верующие, не хотели гневить… ну, неважно. В общем, так, может, все и было бы, да вдруг Репе показалось, что он тачку модную на сигнализацию не поставил. Короче, вышел Репа на крыльцо, щелкнул кнопочкой, а сигнал наложился на сигнал телефона, при помощи которого киллер должен был взрывное активировать. И – бабах! Репу натурально с деревьев соскребали, руки-ноги по одной стаскивали, а голову нашли аж через дорогу. Вот такая ситуация вышла.

Полина поежилась, представляя, как выглядело место происшествия.

Лев, спокойно слушавший это, вдруг спросил:

– А с чего решили, что это киллер был от Котельникова?

– Во-от! – подняв вверх палец, протянул Чумаченко. – И я тоже так говорил, потому что хорошо Котла знал – он бы иначе все обставил, и точно бы так не обделался. Не было никакого киллера. Свои Репу приговорили, и я даже докопался, кто именно. Но прямых доказательств на тот момент не было, только косвенные улики. Но не суть. В общем, Репу похоронили, а завод перешел в полное владение к этой веселой троице – Митину, Никулину и Пострельцеву. Через год вдруг Митина находят повесившимся в собственной квартире. Жена его в тот момент в Греции отдыхала, у его родителей, вернулась – а он уже почти на пол стек, долго провисел, да и лето, жара… В крови ничего не обнаружили, а вот внешний осмотр, понятное дело, уже невозможно было как следует провести. Таким образом… – он многозначительно посмотрел на Полину, и та произнесла:

– Как у Агаты Кристи… осталось двое.

– Верно. Но двое их было совсем недолго. Через три месяца Никулина и его жену находят в их квартире с многочисленными огнестрельными ранениями. Понятное дело, первый подозреваемый – Пострельцев, его арестовывают, а потом начинается свистопляска. Всплывают свидетели, которых быть не могло, пропадают результаты экспертиз, прокурора и следователя переводят с повышением в Москву, а меня – коленом под зад. А Пострельцев сваливает из страны. Но завод работает, прибыль приносит, и Пострельцев явно эту прибыль в карман складывает – вернее, на «левые» счета перегоняет. А когда, по его мнению, все в стране утряслось, он решил вернуться сюда и уже в открытую пользоваться деньгами.

– Но кому-то это не понравилось, и почти всю его семью вырезали, – протянула Полина, глядя на листок. – Что мы имеем? Это не со стороны Митина – его вдову убили сегодня. Значит, все-таки Негрич? Но она физически не могла убить Митину.

– Погодите, – перебил Чумаченко, – не так быстро. Негрич – дочь Никулина, ее удочерила тетка, сестра Никулина, так? Я уже задавался вопросом, не могла ли она знать, кто на самом деле убил ее брата и невестку и присвоил себе все их активы. И мне кажется, что не могла. Она такая… не от мира сего, что ли… пианистка, подавала большие надежды, в консерваторию поступать собиралась, но денег не хватило, родители у них на водочном работали оба, отец спился, а мать одна не вывозила. Ну, Никулин сестру оберегал, как умел, денег подбрасывал, замуж выдал за хорошего человека, пусть и постарше Светланы. Детей не было у них, так что она племянницу без проблем удочерила. Но жили они совсем скромно – по меркам сестры владельца водочного завода. Нет, она ничего не знала, не посвящал ее Никулин в свои дела, это точно, тут Пострельцев не соврал.

– Да… – пробормотала Полина, закуривая новую сигарету. – Вот и мне так показалось. И сама Виктория только от меня узнала, как погибли ее родители, и что отец ее к заводу отношение имел – такое удивление не разыграешь, да еще в ситуации, когда сама в СИЗО не первые сутки. Значит, Негрич точно не при делах. Но – кто тогда?! Я уже мозги вывихнула…

Лев ободряюще потрепал ее по руке и встал:

– Предлагаю перерыв сделать. Давайте поедим, а потом еще подумаем.

– Кстати, Лев, а ты откуда знаешь про то, что киллера никакого от Котла к Репе не было? – вдруг вспомнил увлекшийся рассказом Чумаченко.

– Отец мой был близким другом Котельникова, хоть и не одобрял его вид деятельности. Но времена такие были – собственный бизнес приходилось оберегать от всех, и Котельников отцу здорово помог. Так вот отец мой говорил, что никогда бы Котельников… ну, и дальше все так, как ты и сказал. А отцу своему я верю.

– Понятно. Отец жив сейчас?

– Нет, умер год назад – инфаркт.

– Извини, – чуть нахмурился Чумаченко.

Лев не ответил, быстро накрыл на стол и позвал дочь, та прискакала на одной ноге, косо глянула на мать:

– Уроки проверишь?

– Да, сразу после ужина. Садись.

Ели молча. Полина старалась отогнать неприятные воспоминания о сегодняшнем трупе и о тех, что описывал Чумаченко, но картинки так и стояли перед глазами.

После ужина она просмотрела тетрадки дочери, выслушала стихотворения на английском и на русском и расписалась в дневнике.

– Ну вот, – удовлетворенно произнесла Инка, пряча дневник в ранец, – теперь учительница перестанет говорить, что моей маме не до меня.

Полина почувствовала, как вспыхнули щеки, но тут в комнату вошел Лев:

– Твоей учительнице надо бы поменьше рассуждать о том, чего она не знает. Твоя мама занята серьезным делом, от нее зависит, сможет ли твоя учительница по вечерам спокойно домой идти или будет оглядываться, не подкарауливает ли ее какой-нибудь хулиган с ножом в руке. А в дневнике и я могу расписаться. Все, в душ – и спать, маме надо еще поработать.

Полина посмотрела на мужа с благодарностью и, когда Инна скрылась в ванной, проговорила:

– Лёва… спасибо тебе…

– За что? – удивился он.

– За то, что понимаешь.

– Глупости. Иди, человек ждет, неудобно же.

Задержавшись в дверях, чтобы поцеловать мужа, Полина поспешила к гостю.

Чумаченко курил, открыв форточку, и смотрел во двор, где уже зажглись фонари.

– Странное время было, – произнес он, почувствовав, что Полина вошла в кухню, – еще вчера я шел на работу и знал, что к чему, а завтра уже не разобрать было. А самое страшное, что среди своих стало непонятно, кто по-прежнему свой, а кто уже такой чужой, что дальше некуда. Вам повезло, что позже работать начали. Не приходилось каждый день выбор делать.

– А вам приходилось?

– Конечно. Можно было плюнуть на все и пойти «на службу» к тому же Репе – предупреждать о рейдах, помогать его братков отмазывать, еще что-то… А я не мог. И денег не было, и средства у нас были куда хуже, чем у них, и даже возможности – а я не мог. Меня учили защищать тех, кто слабее. Я вот все думаю… – он прикрыл форточку и вернулся за стол, – ведь Никулин этот, он же башковитый был, в технике разбирался. Ну, мог ведь работу найти на том же заводе. А нет – денег легких захотелось. Конечно, в те годы много кто так рассуждал – мол, кто сильнее, тот и власть. А неправильно это. Справедливость должна быть! Во всем справедливость! – он слегка хлопнул ладонью по столу. – И я вам честно признаюсь, вот как на духу, можете осуждать, но мне не жаль никого из тех, кого сейчас убивает этот неведомый мститель.

– Вы не правы. Только что о справедливости говорили, между прочим. Разве справедливо, когда погибает молоденькая девочка, которая никому зла не сделала? Или парень, о котором тоже никто слова дурного не сказал? – тихо спросила Полина, которую неприятно поразили слова бывшего опера. – В чем же тут справедливость? В том, что их отец был бандитом? Они могли на него повлиять? Дарьи, к слову сказать, в то время даже в проекте не было, а Валентину от силы года три-четыре. При чем здесь они?

– Мы с вами не поймем друг друга, Полина Дмитриевна, но, может, оно нам и не надо, а? Вы хотите найти убийцу – и я хочу. Вы по долгу службы, а мне любопытно, кто ж это столько лет копил обиду.

– Столько лет, столько лет… – повторила Полина, в голове которой вдруг начали шевелиться какие-то мысли. – Послушайте, а первый директор завода, Ноздреватый… у него не осталось родни никакой?

– Кажется, нет, – наморщив лоб, произнес Чумаченко. – Но можно попробовать поискать.

– Кстати, а почему дело засекречено?

Чумаченко смерил ее взглядом и рассмеялся:

– Я же сказал – прокурор на повышение в Москву уехал. Обрубил концы под шумок.

– Странно как-то…

– Да ничего странного. Заносили ему с доходов завода, вот и все. На сто процентов не поручусь, но на девяносто восемь – запросто. Но вот что странно… прокурор бывший с Ноздреватым вроде как в приятельских отношениях были, а дело о его убийстве он фактически слил, – вдруг сказал Чумаченко после паузы. – И мне почему-то только сейчас это в голову пришло, а не тогда, во время расследования.

– «Вроде как»? – переспросила Полина. – А точнее нельзя ни у кого узнать? Остались ведь люди, которые знали обоих, времени-то ведь не так уж много прошло.

– Секретарша Ноздреватого одно время была у прокурора любовницей, но я, наверное, даже не вспомню, как ее звали.

– Так можно запрос сделать в отдел кадров завода.

– Мне кто позволит это сделать? Я автослесарь, если помните. А вам тоже вроде как без надобности эта информация – к делу пока никак не пришьешь.

– Но попробовать-то можно. Если эта женщина до сих пор живет в Хмелевске, то может рассказать что-то полезное. Секретарши всегда знают о своих начальниках чуть больше, чем те бы хотели. Я завтра же постараюсь что-то сделать, а вы, если не трудно, поговорите с ней в частном порядке? Я не хочу Двигунова еще и сюда подключать, он и так сутками работает.

Чумаченко пожал плечами и кивнул.

Вернулся Лев, щелкнул кнопкой чайника:

– Ну что? Появились новые идеи?

– Пока только одна, – Полина открыла большой холодильник, в котором, помимо обычного набора продуктов, хранились еще и банки с разной консервацией, щедро присылаемой сестрой, вынула вишневое варенье и открыла крышку.

Варенье изумительно пахло, а выглядело еще лучше – ягодка к ягодке, прозрачный темно-красный сироп. Виталина научилась варить такое варенье у бабушки, когда летом девочек отправляли в деревню.

Полина же игнорировала такие вещи, как сбор урожая и заготовки, и бабушка всегда сокрушенно качала головой:

– Кто ж тебя, безрученьку, замуж возьмет? Так и сидишь за книжками своими, смотри – просидишь весь век.

– А я к Витке за продуктами буду ходить, – бурчала Полина, недовольная тем, что ее оторвали от очередной книги.

– И приходи, мне не жалко! – подхватывала сестра, помешивая большой деревянной ложкой варившееся в тазу на газовой плитке варенье.

Бабушка махала рукой и от Полины отставала, сосредоточившись на Виталине. Они выросли, но сестра свое слово сдержала и каждую осень привозила Полине полный багажник запасов на зиму. Справедливости ради, Полина со Львом по возможности всегда ездили к сестре на дачу и помогали там, чем могли.

Налив варенье в вазочку, Полина спросила:

– Алексей Максимович, как вы думаете, стоит покопаться все-таки в каких-то семейных связях фигурантов того старого дела? Мне все это напоминает какую-то месть, словно человек долго вынашивал план, годами, все продумывал, каждую мелочь – мы столько времени на одном месте топчемся, но до сих пор даже подозреваемого у нас нет. И вырезает он четко по плану – сперва Пострельцевых, теперь Митиных. И, как мне кажется, Негрич и ее тетка тоже есть в этом списке.

– Так обеспечьте охрану, – вмешался Лев, разливая по кружкам свежий чай. – Ты ведь говорила, что тетка в больнице, в реанимации, ей пока вряд ли что-то угрожает, а вот девушку, конечно, надо взять под наблюдение.

– Прокурору расскажи, – буркнула Полина, помешивая чай, – я и так не представляю, что он со мной завтра сделает, когда будет подписывать бумаги об освобождении. Мне ему больше предложить нечего, никакой альтернативы, а трупов уже пять.

– Слушайте, а вот кубики эти, – вдруг сказал Чумаченко и отодвинул от себя чашку, – вы в эту сторону не подумали? Может, в буквах какой-то смысл?

– Никакого, – Полина вздохнула и потянулась за салфеткой, стала складывать ее гармошкой, – я и так, и сяк крутила – нет, просто буквы, рандомные. Мне кажется, что смысл в самих кубиках, они будто символ, штрих – знаете, как крик. И это может идти из детства.

– А ведь ты права, – оживился вдруг Лев и даже встал из-за стола, – вам нужно узнать, мог ли при каком-то из убийств присутствовать ребенок. Ведь могло же такое быть? И тогда получается, что ребенок этот видел убийство Ноздреватого и его жены, потому и вырезает семьи тех, кто убил его родителей. У Ноздреватого были дети? – обратился он к ошарашенно смотревшему на него Чумаченко, и тот зажмурился.

– Не помню… много лет прошло, основное помню, а мелочи… но это ж выяснить проще простого!

– Лёва, ты гений, – произнесла Полина, глядя на мужа с восхищением, – как мне-то это в голову не пришло, не понимаю? Все ведь сходится – кубики, ребенок, детская травма, желание отомстить… Он и Пострельцева не тронул только потому, что хочет ему показать, каково это – остаться без родных, без тех, кого любишь.

Чумаченко поднялся:

– Ну, вот и договорились. Мне пора, уже поздно. План на завтра, я так понимаю, следующий. Вы пробиваете секретаршу и запрос делаете по составу семьи Ноздреватого, а я поеду к этой самой секретарше и попытаюсь у нее что-то узнать.

– Алексей Максимович, вы на прокуроре бывшем сильно не акцентируйте, нам эти экономические дела не нужны, – попросила Полина, хотя на самом деле ей была очень интересна схема, по которой бывший прокурор получал деньги и умудрился ни разу нигде не засветиться, – у нас цель иная совсем, мы убийцу ловим.

– Понял, – коротко ответил Чумаченко, протягивая Льву руку, – если что – звоните в любое время.

…Уснуть Полина до утра так и не смогла.

Фельдшер

Это оказалось очень странное ощущение – выйти на улицу после стольких дней заключения.

«Надо же, а в фильмах не врут, когда показывают, как вышедший на свободу сперва поднимает голову и смотрит на небо, а потом зажмуривается и вдыхает полной грудью», – думала Вика, шагая к трамвайной остановке.

Ей хотелось как можно скорее попасть домой, как следует вымыться и поехать в больницу к тетке. Остальные вопросы отодвинулись на второй план, хотя, возможно, следовало бы подумать о том, как теперь выходить на работу, как общаться с соседями и коллегами – после таких обвинений и обыска. Но Вика старалась не напрягать голову этим, сперва нужно навестить маму Свету и поговорить с лечащим врачом.

В квартире царил такой бардак, что Вика непроизвольно ахнула в голос, застыв на пороге.

– Но чего, собственно, я хотела? – вздохнула она, прикидывая, сколько времени займет уборка. – Нет, ну ее на фиг, не сегодня. Сейчас помоюсь и поеду в больницу, а это стояло столько времени, значит, еще постоит, я вроде приемов не назначала.

Она стояла под струями душа, с удовольствием смывая с тела посторонний запах, и вдруг поняла, что ни разу за все время не подумала о Максиме. Вернее, не подумала о том, что его больше нет. Как ни странно, сейчас эта мысль не причинила боли, и Вика очень этому удивилась – прежде ей казалось, что без него невозможно, если он вдруг уйдет, она потеряет всякий смысл. И вот – его нет совсем, и никогда уже не будет, а она, Вика, спокойно намыливается в душе мочалкой и даже не плачет, не чувствует пустоты. Возможно, арест подействовал на нее как своего рода защитное средство, помог переключить голову, как бы ужасно это ни прозвучало. Максима нет больше – а она есть, она жива, и ей даже не больно.

К огромному удивлению Вики, в справочном ее ждал пропуск, выписанный врачом сегодня утром – маму Свету перевели в отделение.

Вика бежала по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и не замечала ничего вокруг. Неожиданная новость словно придала ей сил, перечеркнула все те дни, что она провела в тесной камере СИЗО.

Тетка лежала в одноместной палате в самом конце длинного коридора, и первое, что увидела Вика, приближаясь, был сидевший у двери палаты полицейский.

Он встал сразу, как только Вика подошла, и спросил:

– Вы к кому?

– Я дочь… а вы зачем здесь?

– Документики предъявите, пожалуйста, – проигнорировал ее вопрос полицейский, и Вика полезла в сумку за паспортом. – Негрич Виктория Павловна… так-так… – он вынул из кармана листок, сверился с написанной там фамилией и, вернув Вике документ, снова сел на стул: – Проходите, пожалуйста.

– Так вы мне не ответили…

– Это к начальству. Мне приказано – я проверяю. Проходите.

Вика с колотившимся сердцем толкнула дверь и вошла в палату, всю залитую ярким весенним солнцем – в это время дня как раз эта сторона здания попадала под прямые лучи, от которых не защищали даже задвинутые желто-белые жалюзи.

Тетка лежала на кровати, вытянув вдоль тела руки, и смотрела в потолок. Рядом работал кардиомонитор, Вика бросила на него взгляд – все было в порядке.

Тетка в это время повернула голову на звук открывшейся двери и вздрогнула всем телом:

– Викуля…

Вика бросилась к ней, села на край кровати и обняла:

– Тихо-тихо… не волнуйся, конечно, это я, кто же еще… как я рада, что ты наконец в отделении! И выглядишь неплохо…

Тетка обхватила ее руками, как будто боялась, что Вика сейчас исчезнет. От нее пахло лекарствами и больницей, и этот запах напомнил Вике, что последние десять лет мама Света то и дело оказывалась в стационаре, находясь на грани жизни и смерти.

В памяти Вики всплывали какие-то эпизоды из детства, когда у мамы Светы только-только начало развиваться заболевание, и они с отцом периодически оставались одни. Она так и продолжала про себя называть Никиту Сергеевича «отцом», потому что считала его родным.

Информация, полученная от следователя, не заставила ее относиться к приемным родителям иначе. Вика решила, что если тетка скрыла от нее истинную причину гибели родителей, то у нее имелись для этого веские причины. И не Вике осуждать ее решение.

Хотелось, конечно, поговорить об этом, но Вика понимала, что сейчас точно не время – тетка едва выкарабкалась, очень слаба, и ей ни к чему лишние потрясения.

«Интересно, зачем все-таки полицейский у двери, и знает ли об этом мама Света?» – подумала она, держа теткину бледную руку в своих и поглаживая сухую кожу.

Эти руки с тонкими длинными пальцами талантливой пианистки Вика любила больше всего на свете, это были руки ее матери – человека, вырастившего ее.

«Почему она все-таки отказалась от поступления в консерваторию? – думала Вика, рассматривая руки тетки так, словно успела забыть, как они выглядят. – Ведь если правда то, что мой родной отец владел акциями водочного завода, он запросто мог оплатить ей и поступление, и проживание в Москве. Почему же он не сделал этого? Ведь у нее же действительно талант, об этом все говорили в училище, где она преподает, да и до сих пор говорят, что она могла сделать блестящую карьеру и добиться признания на самом высоком уровне. А что же вышло? Преподает в заштатном училище провинциального городка. Неужели мой родной отец ничего не захотел сделать, чтобы его младшая сестра жила иначе? Почему он не помог ей развить ее талант?»

– Потому, что я не захотела, – вывел Вику из раздумий тихий голос мамы Светы, и она вздрогнула:

– Ой… я думала, что ты уснула…

– Не увиливай, Викуля… мне тяжело говорить, но я вижу, что момент пришел. Не буду спрашивать, что случилось, ты всегда сама мне рассказываешь, когда понимаешь, что готова к этому… но вот и я сейчас готова поговорить с тобой о твоих родителях, – облизывая губы, продолжала мама Света, неожиданно крепко сжав ее руку. – Я знала, что рано или поздно этот разговор должен состояться… хотелось, конечно, в другой обстановке, но я чувствую, что у меня мало времени, некуда тянуть…

– Мама Света! – повысила голос Вика. – Я тебе запрещаю такое говорить! Ты пошла на поправку, отлежишься, и я тебя домой заберу.

– Мы не станем с тобой терять драгоценное время на обсуждение того, что сейчас неважно, – твердо произнесла тетка, и Вика от неожиданности растерялась и умолкла – такой тон прежде был ей незнаком, Светлана Александровна всегда была мягкой, тихой и голоса не повышала. – Я расскажу тебе, почему я была так против твоих отношений с этим Максимом. Да, то, что он женат, и то, на ком он женат, меня, безусловно, отталкивало. Но еще сильнее меня беспокоило то, что он брат Глеба.

– Какого Глеба?

– Глеб Митин был близким другом твоего отца. Он и Иван Пострельцев. Так втроем и дружили с самого детства, я сколько себя помню – Глеб и Ванька всегда рядом с Павлом были.

– Но… если брат Максима был другом моего отца, то почему тогда ты против была? – робко перебила Вика, и Светлана Александровна помотала головой:

– Не перебивай меня. Да, я была против, потому что только я знаю правду. И когда я умру, то перестану каждый день чувствовать свою вину за то, что знала и промолчала.

– Знала… что?

– Вика, я ведь просила… денег Пашкиных я никогда не трогала, слово себе дала, что не возьму ни рубля из того, что на счетах лежит. Может, я неправа была, когда фамилию тебе поменяла, ведь ты, в конце концов, его дочь. Но мне невыносимо было думать, что ты наследница денег, которые не заработаны, а вырваны с кровью у других людей. Ты уже давно взрослая, Вика, и сможешь сама решить, что делать, а я не могу больше в себе это носить. Тяжело на тот свет уходить с таким грузом.

У Вики голова пошла кругом, она никак не могла уловить нить теткиного рассказа, не могла понять, о чем она говорит, почему так все сплелось – родной отец, его друг, брат Максима… и деньги. Какие деньги, какие счета? У них копейки лишней не было, а тетка сейчас говорит о каких-то деньгах отца, к которым она имела доступ, но не прикасалась даже в те моменты, когда жилось совсем уж трудно.

– Мама Света… – взмолилась она, осторожно опуская голову на ее колени, – я тебя умоляю – не сейчас… ну, не сейчас, ладно? Я не могу… Максим убит, понимаешь? Его зарезали точно так же, как предыдущих жертв, его нет больше. Давай не будем говорить об этом, хорошо? Мне неважно, что там и как было с моим родным отцом, я его даже не помню… а ты сейчас растравишь себя этими воспоминаниями и только состояние свое ухудшишь… ну, пожалуйста, я тебя очень прошу…

Тетка молчала, опустив тонкую, почти невесомую руку ей на затылок, и Вика чувствовала, что ее слова не достигли цели, что разговор этот мама Света затеяла неспроста, возможно, готовилась к нему, и теперь не успокоится, пока не скажет всего, что хотела, чего бы ей самой это ни стоило.

– Вика… ты должна быть осторожной, – проговорила тетка, не выразив никаких эмоций от новостей о гибели Максима. – Тот, кто убил его, скоро придет и за тобой тоже.

– Что?! – Вика выпрямилась и с ужасом взглянула в бледное лицо Светланы Александровны.

– То, что слышала. Все эти смерти вовсе не случайны, они – расплата за то, что произошло много лет назад. И ты тоже в этом списке. Потому будь очень осторожна, моя девочка.

Через два часа Вика стояла на пороге больницы и, обхватив себя руками за плечи, напряженно соображала, как быть дальше и, главное, как теперь жить дальше с тем, что рассказала тетка.

Первым импульсом было бежать. Купить билет и уехать куда угодно, только чтобы оказаться как можно дальше от этого места. Но Вика всегда трезво смотрела на вещи и понимала, что ее никто и нигде не ждет – с деньгами или без, а здесь есть человек, который сейчас зависит от нее полностью. Мама Света. Человек, хранивший страшную тайну столько лет.

Листок с написанным номером счета в одном из банков Швейцарии в буквальном смысле обжигал бедро даже через карман джинсов. Ей даже не было интересно, сколько именно денег там лежит, потому что никаких усилий для их возврата себе она предпринимать не хотела. Условием получения денег был возврат фамилии, данной ей при рождении. Только Виктория Павловна Никулина могла претендовать на владение этими деньгами, Виктория Негрич же не имела к ним ни малейшего отношения.

«Может, это и к лучшему, – думала Вика, шагая по бульвару в сторону дома. – Может, мама Света правильно сделала, что сменила мне фамилию и никогда ни словом не обмолвилась о существовании этих денег. Возможно, я бы выросла другой. Нет, я ничего не хочу, мне ничего не надо…»

Она вдруг остановилась посреди дороги, вернулась к проезжей части и подняла руку, останавливая такси.

– В прокуратуру, – наклонившись к открывшейся двери притормозившей рядом машины, сказала Вика.

– Понимаете, мне срочно! Мне очень нужно с ней увидеться, пожалуйста, позвоните, пусть она пропуск выпишет! – она почти умоляла молодого полицейского, категорически отказавшегося пустить ее к следователю Каргополовой. – Скажите, что пришла Негрич, что у меня важное заявление, ей это нужно больше, чем мне, ну, пожалуйста!

Но молодой полицейский стоял насмерть и никуда звонить не желал.

– В чем дело? – раздался у нее за спиной голос Каргополовой, когда Вику охватило отчаяние. – Вы ко мне, Виктория Павловна?

– Да! У меня к вам серьезный разговор.

– Ну, идемте, – следователь кивнула полицейскому, и тот сделал шаг в сторону, пропуская их. – Что-то случилось? Как состояние вашей тети?

– Ее перевели в отделение. Но вы, видимо, об этом знаете, раз охрану у палаты посадили.

– Это вынужденная мера. Я считаю, что вашей тете и вам тоже грозит опасность.

Вика приостановилась:

– Погодите… так вы уже знаете?

– Знаю что?

– Кто убивает этих людей.

– Пока нет. Но есть догадки. У вас, как я понимаю, они тоже есть, потому вы и бросились ко мне, едва вышли из больницы, – отпирая двери кабинета, сказала Каргополова. – Проходите, располагайтесь.

Она сняла плащ, повесила на вешалку в углу кабинета, прошла к столу.

Вика медлила – ей было страшно сесть и начать рассказывать, но она знала, что должна. Только так она сможет помочь и тетке, и себе.

– Ну, так что, Виктория Павловна, будем разговаривать? У меня еще есть дела на сегодня, – усевшись за стол, сказала следователь, и Вика встрепенулась, потянула к себе стул:

– Я сегодня разговаривала с мамой Светой. И подумала, что должна вам об этом рассказать, мне кажется, вы поймете, что делать с этой информацией. Дело в том, что… в общем, мама Света считает, что тот, кто убил всех этих людей, мстит за то, что произошло здесь в девяностых годах. Ну, когда завод водочный делили… мой… отец, – запнувшись, произнесла она, – он с друзьями имел отношение к убийству первого директора… ну, то есть не имел… они его убили, вот… господи, неужели я это сказала? – Вика закрыла лицо руками и часто задышала. – Мой родной отец и его друзья, Пострельцев и Митин, убили директора завода и его жену, потому что тот отказался платить деньги какому-то местному авторитету. Мама Света знала об этом, потому что однажды слышала разговор между Пострельцевым и моим отцом, они обсуждали убийство в деталях, смеялись… потом в доме стали появляться деньги – огромные по тем временам деньги, бабушка моя никак не могла понять, откуда – отец ведь после техникума по специальности не работал, говорил, что в охрану устроился, но разве охранникам платили столько… бабушка не верила, а отец смеялся только… Через какое-то время он вдруг квартиру купил, сделал там ремонт, переехал, потом женился на моей матери, родилась я. И вдруг погиб авторитет, которому завод принадлежал, и отец вместе с друзьями оказался владельцем акций. Но разделили они их как-то не поровну, а кому больше, кому меньше. Доля отца оказалась средней, а доля Митина – самой большой. И тогда они с Пострельцевым… – Вика снова задохнулась, закрыла ладонью глаза. – Не могу… не могу представить, что мой родной отец… что он…

Каргополова молча встала, налила в стакан воды из пластиковой бутылки, стоявшей на окне, и протянула Вике:

– Возьмите. И успокойтесь, Виктория Павловна. Да, ваш родной отец оказался не совсем порядочным человеком, но вы-то другая.

– Другая?! Да вы же сами меня подозревали в убийствах! По-вашему, я такая же, как он! – выкрикнула Вика, едва не расплескав воду на себя.

– Произошла ужасная, чудовищная ошибка, но мы ее признали, – спокойно ответила Каргополова, садясь обратно. – И вы не такая же, вы совершенно другая, раз бросились ко мне сразу, едва узнали о том, что сделал ваш отец. Да и в сущности – какой он вам отец? Во сколько вас удочерили, в три года?

– В четыре, – всхлипнула Вика, которую начала колотить нервная дрожь.

– Ну, вот. Вы сформировались благодаря совершенно другим людям, а ваша приемная мать, судя по тому, что о ней говорят сотрудники училища, человек глубоко порядочный.

– Зачем же она молчала столько лет?

– А вы подумайте. Вы бы смогли на родного брата донести? Или нанести психологическую травму его дочери? Вы вот взрослая уже, а как восприняли… а представьте на секунду, что с вами стало бы, если бы Светлана Александровна открыла правду об этом раньше?

Вика опустила голову. О таком развитии событий даже думать было страшно, и выходило, что мама Света поступила совершенно правильно.

– Я ей за это очень благодарна, – тихо произнесла Вика, поставив стакан на стол. – Не представляю, как бы я пережила это, будь моложе и не имей жизненного опыта. Но я и теперь, если честно, плохо понимаю, как мне жить дальше и что делать. Я могла бы потратить деньги, доставшиеся мне от отца, на лечение тети где-нибудь за границей, но прекрасно понимаю, что она ни за что не согласится. Да и я, если честно, не хочу менять фамилию… нет, пусть все останется так, как было. Только бы теперь вы смогли найти того, кто убивает.

– Я тоже заинтересована в этом. А вы пообещайте мне, что будете крайне осторожны. И на вашем месте я пока не спешила бы выходить на работу, там мы не сможем обеспечить вам безопасность.

– Работу я, по всей видимости, потеряла, придется искать другое место. Да и не смогу я на эту подстанцию теперь выйти, после всего… попробую куда-то в стационар, может… Но вы ведь найдете убийцу, правда? – она с надеждой посмотрела на Каргополову. – Мама Света считает, что этот человек не остановится, пока не убьет и меня тоже.

– Мы ему не позволим, – твердо пообещала следователь, – но вы пока посидите все же дома, Виктория Павловна. Тетя ваша в безопасности, а вы не подставляйте свою шею под лезвие чужого скальпеля, хорошо?

И Вика кивнула.

Она поймала себя на том, что боится идти домой. Кружила у здания прокуратуры и никак не решалась отойти в сторону, словно это место было самым безопасным.

«Надо в руки себя взять, так ведь с ума можно сойти, – думала Вика, снова и снова возвращаясь к зданию прокуратуры. – Со мной ничего не случится. Каргополова пообещала, что мою квартиру возьмут под наблюдение, что никаких посторонних рядом не будет. Надо просто поймать такси и поехать домой. Да. Такси…»

Она решительно свернула к проезжей части и подняла руку. Машина с желтыми наклейками затормозила рядом практически сразу. Вика назвала адрес и забралась на заднее сиденье, почувствовав себя в относительной безопасности.

Водитель оказался пожилой, молчаливый, в машине играла негромкая музыка – что-то очень старое, смутно знакомое, и это помогло Вике окончательно расслабиться.

– Хотите, я вас провожу? – вдруг спросил водитель, когда она уже рассчиталась и открыла дверь, чтобы выйти.

– Зачем? – удивилась Вика.

– У вас лицо как у перепуганного ребенка, мне показалось, вы чего-то боитесь.

– Нет, что вы… вам показалось, – с запинкой пробормотала Вика. – Спасибо, я сама.

Она выскочила из машины и опрометью бросилась к подъезду.

«Я точно сойду с ума, – думала она, поднимаясь по ступенькам. – Начну шарахаться от любой тени, от любого звука за спиной. Буду спать со светом, бояться выходить из квартиры… когда же это закончится?»

В сумке зазвонил мобильный, но Вика не сняла трубку до тех пор, пока не вошла в квартиру и не заперла за собой дверь, для верности накинув еще и весьма раритетную цепочку, от которой мама Света никак не желала отказываться.

Проделав все эти манипуляции, она вынула телефон и увидела на экране незнакомый номер.

Неизвестный абонент был настойчив, трель звонка не умолкала, пришлось ответить:

– Алло.

– Виктория Павловна, что же вы трубку не берете? – раздался голос Каргополовой, и Вика с облегчением выдохнула:

– Это вы, Полина Дмитриевна… извините, я по лестнице поднималась, видимо, не сразу услышала.

– Вы дома, все в порядке?

– Да…

– Значит, ситуация такая. У вашего дома дежурит наш сотрудник, его машина припаркована напротив вашего подъезда, белая «Камри», видите?

Вика выглянула в кухонное окно и увидела машину, о которой говорила следователь.

– Да, вижу.

– Это я к тому, что можете спокойно заниматься своими делами, главное – далеко от дома не уходите пока и избегайте знакомств – любых, с мужчинами, с женщинами – неважно. Просто не вступайте ни с кем в разговоры, по возможности посидите пока в квартире. Вы меня поняли?

– Да, но… мне хотя бы продуктов каких-то купить нужно, меня ведь столько времени не было…

– Завтра с утра сходите, но постарайтесь выбрать магазин рядом с домом.

– Я поняла. Спасибо…

– Не за что. Спокойной ночи, Виктория Павловна.

– Спокойной ночи, – автоматически ответила она, положила мобильный на стол и прислонилась к стене.

Осознание того, что рядом есть кто-то, знающий, что делать в критических ситуациях, немного ее успокоило. Завтра с утра она сбегает в магазин, а потом займется уборкой. Маме Свете теперь можно позвонить по телефону, объяснить причину, по которой Вика пока не сможет к ней прийти, она, конечно же, поймет и не обидится.

Ночью ей вдруг приснился Максим. Он смотрел на нее в упор, чуть склонив по привычке голову на левое плечо, а по шее справа у него текла кровь.

«Зачем ты меня убила, Викуля? – спрашивал он, не шевелясь и не меняя позы. – Да, я поступил с тобой отвратительно, но убивать-то меня зачем было?»

Кровь хлынула, заливая оранжевую футболку Максима, а Вика вскочила от собственного крика, зашарила рукой по стене в поисках выключателя, хлопнула по ней изо всех сил и, когда мягкий свет бра осветил кровать, поняла, что это был сон.

– Боже мой… боже мой… – прошептала она, вцепляясь в волосы. – А что, если я действительно его убила, просто не помню? Но ведь психиатр сказал, что я здорова… и что не делала этого… тогда почему Максим… почему он вдруг приснился? Ни разу не снился до этого, даже в камере не снился, и вдруг сейчас…

Она выбралась из постели, пошла в кухню, включила там лампу над столом и щелкнула кнопкой чайника. Часы над холодильником показывали половину пятого, за окном было еще темно. Белая машина по-прежнему стояла на парковке, и, приглядевшись, Вика увидела, что сидящий в ней человек курит – мелькал огонек сигареты.

«Вот работа… тоже ночами не спит», – подумала она, насыпая в чайник заварку.

Устроившись за столом, Вика обняла ладонями большую белую чашку, расписанную красными маками – это была любимая чашка Светланы Александровны, и уставилась в календарь на стене.

Она не представляла, сколько времени ей придется провести взаперти, как она справится с таким напряжением. Если в самом начале, еще в беседе с теткой, разговоры о грозящих неприятностях казались Вике надуманными, то после визита в прокуратуру она перестала воспринимать их как плод беспокойства мамы Светы. Человек, убивший уже пятерых, реально существует, и если все так, как говорила тетка, то у Вики есть шанс пополнить этот страшный список.

Она пыталась представить себе, кем может быть этот человек, что произошло в его жизни, если он решился мстить таким ужасным способом, но никак не могла сделать этого. Ее воспитывали пусть и неродные, но любящие родители, у них не было больших денег, но зато были принципы и представления о том, что можно, а что нельзя, как правильно, а как – нет, и все это вкупе с огромной любовью они отдали Вике. А человек, взявший в руки скальпель, возможно, был одинок и несчастен и во всех своих бедах винил людей из прошлого, считая, что это они отняли у него все.

Наверное, так и было… но кто этот человек? Где его искать? Как его остановить? Этого Вика, конечно, не знала, да и знать была не должна. Ее дело сейчас – затаиться, как просила следователь, и просто выжить.

Журналист

Борис открыл глаза, потянулся и скосил глаза вправо, где на второй подушке, раскинувшись, крепко спала Алиса.

Оказалось, что не так уж она строга и неприступна, как хотела показаться, и вчера после непродолжительных уговоров согласилась пойти с ним в гостиницу.

Борис не испытывал угрызений совести – с чего бы, он ведь никого не тащил силой. Кроме того, он был совершенно уверен в том, что у девушки останутся только приятные впечатления от близости с ним, так что чего ему стыдиться? Жениться он не обещал, да и Алиса, похоже, отлично понимала правила игры. Для него это приятный, необременительный роман в командировке – мало ли он заводил подобных романов в разных городах и даже в столице, ухитряясь потом никогда больше не пересечься со своими временными пассиями. А девочке явно льстила близость с известным московским журналистом – так почему бы и нет?

Он пошел в душ, долго стоял под тугими струями, зажмурившись и подставив под них лицо.

«Пробежаться, что ли, пока она спит?» – думал Борис, испытывая желание оказаться где угодно, только не в номере рядом с Алисой.

Так бывало часто – после проведенной ночи он терял интерес к женщине и даже начинал испытывать отвращение, нежелание дышать одним воздухом. Сейчас же ему просто хотелось выйти из номера и вдохнуть свежего утреннего воздуха.

Убедившись, что девушка все еще крепко спит, Борис оделся, сунул в карман мобильный и банковскую карточку и вышел в коридор. На часах была половина седьмого, слишком рано даже для Хмелевска, не говоря уж о Москве, но Борис все равно решил пробежаться по набережной.

К его удивлению, утренним бегом увлекался не он один, даже в такое раннее время – ему навстречу то и дело попадались люди, мода на здоровый образ жизни докатилась и до провинции, чему Борис не переставал удивляться.

Его предубеждение к маленьким провинциальным городкам никак не исчезало, да Борис и не стремился от него избавиться. Столичная жизнь всегда представлялась более выигрышной, более комфортной, более перспективной во всех отношениях. Возможно, подобный столичный снобизм в нем воспитала мать, которая категорически отказывалась выезжать на гастроли в маленькие города. Отец считал, что она совершает ошибку, что подобное отношение к публике мешает ее карьере, однако Валерия Федоровна, особенно не обольщавшаяся насчет возможности когда-то стать «примой», считала, что совершенно нет необходимости совершать те телодвижения, которые все равно ни к чему в конечном счете не приведут, зато сил и нервов потребуют значительных.

Борис, будучи ребенком, часто слышал споры родителей на эту тему, и возможно, потому испытывал к маленьким городам не то что отвращение, но некую настороженность и предубеждение.

Хмелевск ему тоже не нравился, он будил в Борисе что-то непонятное, что-то темное и тревожное, как будто внутри разливалась чернота и страх.

Порой ему начинало казаться, что он уже был в этом городе, просто забыл об этом, а сейчас некоторые места кажутся ему смутно знакомыми, словно бы раньше он их видел. Но нет – название города, названия его улиц и районов ничего Нифонтову не говорили, и слышал он их впервые, как и приехал сюда – тоже впервые.

Вдруг прямо перед собой он увидел знакомую фигуру и длинные каштановые волосы, забранные в хвост на затылке. Этот хвост буквально заворожил его, как заклинатель змей – кобру, хвост мотался равномерно влево-вправо, и Борис невольно подстроился под темп бегущей впереди женщины в серо-розовом спортивном костюме и кроссовках.

«Надо же, следачка бегает по утрам», – думал Нифонтов, держась на небольшом расстоянии вслед за бегущей впереди Каргополовой.

Внезапно она побежала медленнее, сунула руку в карман кофты и произнесла:

– Обгоните меня.

– Что? – не понял Нифонтов.

– Я сказала – обгоните меня, если не хотите шокером в шею получить.

Нифонтов захохотал:

– Ну, вы даете, Полина Дмитриевна!

Женщина резко остановилась, повернулась и протянула:

– А-а… это снова вы… если не ошибаюсь, Борис, да? И вы снова приняли меня за сестру.

Борис опешил – это опять была не следователь Каргополова, а ее сестра, ну, надо же…

– Конфуз… – растерянно пробормотал он. – Но у меня в мыслях не было вас преследовать, даже если бы это была ваша сестра, а не вы. Я на пробежку вышел…

– Ну, я так и поняла. Извините за шокер, это Полька настаивает, чтобы я с собой носила – мало ли кто тут по утрам мотается, не только бегуны же.

– Ничего… послушайте, Виталина, – как-то сразу вспомнил довольно экзотическое имя Борис, – а уж если мы второй раз вот так нелепо сталкиваемся… может, кофе выпьем после пробежки? Или вы спешите?

– Не спешу. Но имейте в виду – я замужем, у меня двое детей, – с улыбкой произнесла она.

– Да я же просто на кофе… нет, серьезно – вы в знаки не верите? Второй раз такая ситуация просто так не могла сложиться, значит, это зачем-то нужно.

Она задумчиво смотрела на него, что-то решая, а потом сказала:

– Хорошо, возможно, вы правы. Но сперва давайте-ка закончим дистанцию. Мне еще… – она изящно вскинула запястье, посмотрела на браслет, – так… полтора километра осталось. Выдержите?

– А то! – молодецки приосанился Нифонтов. – Ну, побежали?

И они двинулись по набережной дальше в довольно быстром темпе, Борис даже немного задохнулся.

«Она, кажется, говорила, что портнихой работает? Не слабая подготовка для такой сидячей профессии», – думал он, искоса бросая взгляды на бегущую рядом женщину.

Виталина бежала спокойно, ровно, как будто занималась этим всю жизнь. К концу дистанции, пришедшемуся на небольшой причал для моторных лодок, Борис почувствовал, что по спине течет пот, а мышцы напряжены и даже слегка побаливают.

– Почему я не знал, что вы бегаете здесь по утрам? – тяжело дыша, спросил он. – Давно бы могли делать это вместе, в вас чувствуется подготовка.

– У меня вообще-то разряд, я в молодости бегала за сборную области, – улыбнулась Виталина. – Теперь просто стараюсь себя в форме держать, работа-то малоподвижная.

– А муж что же, не поддерживает?

– Ему на работе бегов хватает, он полицейский.

– Да у вас просто трудовая династия, – усмехнулся Борис, – сестра-следователь, муж-полицейский… Зять, наверное, тоже в органах служит?

– Нет, зять у нас бизнесмен, – улыбнулась Виталина. – А с мужем я забавно познакомилась. Он меня от наркомана защитил. Вечером в арке наркоман с ножом напал, сумку отобрал и серьги хотел выдрать из ушей, а тут патруль, и Степа наркомана этого лицом в стенку впечатал. Пока протокол составляли, пока я заявление в отделении писала – познакомились, и назавтра он пришел прямо к нам домой, с букетом и тортом. Вот так и познакомились.

– Оригинальная история… полицейский-романтик воспользовался служебным положением, – улыбнулся Борис, а Виталина вдруг нахмурилась:

– А вы бы не насмехались, господин столичный журналист. Я ведь могу и того… шокером.

Борис поднял вверх руки:

– Бог с вами, Виталина Дмитриевна! Даже в мыслях не было! Это на самом деле интересная история. Так что – идем в кафе? Здесь рядом что-то есть?

– Есть сетевое, там неплохо. Или вы подобным брезгуете?

– То есть вам надо мной насмехаться можно? – уточнил Борис с серьезным видом. – Поскольку вы-то знаете, что у меня в кармане шокера нет?

Виталина рассмеялась мелодичным смехом:

– Вы меня уели, Борис. Извините, больше не буду. Так идем?

В довольно просторном кафе, принадлежавшем известной столичной сети, было абсолютно пусто. За барной стойкой скучал бородатый молодой бариста, подперев кулаком щеку, смотрел на экран подвешенного телевизора – там шло местное утреннее шоу с новостями и какими-то развлекательными сюжетами. На звук колокольчиков над входной дверью он оторвался от просмотра и приветливо прокричал:

– Доброе утро! Насладитесь нашим бодрящим кофе!

– Непременно! – отозвался Борис, подавив в себе внезапно возникшее раздражение по поводу напускной веселости молодого человека. – Виталина, вы каким кофе предпочитаете взбадриваться в это время суток?

– Двойной раф с апельсиновой цедрой.

– Ого, двойной! Да вы серьезный игрок – после такой-то пробежки.

– Иначе до дома не доберусь.

– Отлично. Тогда двойной раф с цедрой для дамы, а мне американо, – сказал Борис, и бариста, кивнув, предложил им присесть за столик.

Они расположились у панорамного окна, выходившего как раз на набережную. Народа там стало заметно больше – к бегунам добавились собачники с питомцами.

Виталина вынула телефон, проверила сообщения, видимо, ничего не обнаружила, отложила аппарат на край стола.

– Ну что, Борис, как продвигается ваша работа? – спросила она, опустив подбородок на скрещенные руки.

– Увы – практически не продвигается, благодаря вашей сестре, – честно сказал Борис. – Она так запугала сотрудников, что я не смог добыть даже крупицы нужной информации. Она всегда такая суровая?

– С детства, – с улыбкой подтвердила Виталина. – Если что-то решила, все – по-другому не будет. Я вам сочувствую, Борис, но у вас, скорее всего, ничего не выйдет.

– Уволят меня, как пить дать – уволят, – пробормотал Нифонтов. – Я сдуру пообещал главному целое расследование, на несколько номеров – такой сериал по свежим событиям, а тут… Ну, кто мог знать, что для вашей сестры вообще никаких авторитетов не существует…

Бариста принес кофе, большой бокал с трубочкой и длинной лодкой на блюдце – для Виталины и снежно-белую чашку для Бориса. Запах кофе мгновенно окутал все вокруг, немного успокоив начавшего нервничать Нифонтова. Он сделал глоток и зажмурился – в этой кофейне умели варить кофе даже, пожалуй, лучше, чем в подобных заведениях столицы, в которых Борису доводилось бывать.

– Отлично, – пробормотал он.

– Я слышала, что подозреваемую отпустили, – вдруг сказала Виталина, и Нифонтов едва не поперхнулся кофе:

– Что?! Как это – отпустили, когда?!

– А говорили, что не смогли ни крупицы информации добыть, – тут же уличила она. – Но, оказывается, знали, что подозреваемая была, и что была даже задержана.

– Ну, я ж не совсем уж безнадежный, – попытался выкрутиться он, – кое-что все-таки сумел вынюхать. Но как же ее отпустили-то?

– Я, как вы понимаете, подробностей не знаю, но от Полины слышала, что девушка оказалась вообще ни при чем.

– Хорошо, что сейчас не старое время – разобрались и отпустили. А могли ведь и расстрелять в горячке, бывали в истории прецеденты, – произнес Борис, в голове которого лихорадочно завертелись мысли.

– Ну, смертной казни у нас нет, а последнюю женщину приговорили к высшей мере, кажется, в восьмидесятых годах, так что… но вы правы – этой девушке здорово повезло.

– Знать бы, с чем связано такое везение…

Виталина развела руками:

– Этого я не знаю. И так слишком много вам сказала, но почему-то совершенно не хочется, чтобы вас уволили из вашего издания, – она улыбнулась и посмотрела на часы: – Ой, мне пора! – она потянулась к телефону, явно собираясь оплачивать счет, и Борис протестующе замахал руками:

– Что вы, что вы! Еще не хватало!

Она пожала плечами и встала:

– Ну, спасибо за кофе тогда. Была рада увидеться. Или вы со мной пойдете?

– Нет, я еще чашку выпью, пожалуй.

– Тогда до свидания, – Виталина снова улыбнулась, поправила волосы и вышла из кафе, оставив Бориса за столиком в совершенно растрепанных чувствах.

«Вот это ситуация, – думал он, разглядывая остатки кофе на дне чашки. – Неужели эта маленькая дрянь ничего мне не рассказала? – имея в виду Алису, злился он. – Недавно ведь говорила, что нет подозреваемых, а теперь оказывается, что была, и что ее даже задержали, а теперь вот выпустили! Или все-таки она не знала?»

Закружилась голова, Борис почувствовал, как подкатывает тошнота, а перед глазами плывут радужные пятна.

«Так, Боренька, быстро встал, рассчитался и на воздух вышел, – твердо приказал он себе, с трудом поднимаясь из-за стола. – Не хватало еще в обморок тут упасть».

Кое-как сконцентрировавшись и взяв себя в руки, он расплатился за кофе и вышел из кафе, на ходу расстегивая короткий замок на спортивной кофте и вдыхая наконец-то полной грудью прохладный утренний воздух.

Чтобы не привлекать внимания прохожих к своему состоянию, он дошел до ближайшего двора, сел на лавку и вытянул ноги. Голова по-прежнему кружилась, но пятна перед глазами исчезли, да и тошнота сделалась слабее.

Борис тяжело дышал, стараясь делать вдохи как можно глубже, а выдохи как можно интенсивнее – такой технике когда-то давно научил его один знакомый отца, и это помогало бороться с подобными состояниями, возникавшими у Нифонтова довольно часто.

«Хоть бы она уже ушла, – думал Борис, стараясь направить мысли в какое-то иное русло. – Было бы хорошо, если бы я пришел – а ее уже нет. Не хочу сейчас никого видеть, ни с кем разговаривать, хочу в душ и в постель, и молча полежать хотя бы час».

Ему повезло – когда он вернулся в гостиницу, Алисы в номере не было, зато на кровати лежала записка с просьбой позвонить ей в обеденный перерыв.

Нифонтов ожесточенно скомкал листок и отшвырнул в угол комнаты, сам не понимая, почему так поступает.

– Неужели эта маленькая дрянь знала все и промолчала? – пробормотал Борис, раздвигая темные шторы на окне. – Ведь она понимала, что мне важна любая информация, а уж такая-то… и промолчала? Хотя… она слишком просто устроена, чтобы суметь исполнить такую сложную роль. Наверное, я ошибаюсь… черт, как все неудачно сложилось…

Его вдруг охватило ощущение полной безнадежности, как будто он оказался заперт в комнате без окон и дверей – только четыре гладкие стены, и теперь, сколько ни царапай эти стены, найти хоть маленькую щель будет невозможно.

«Здесь больше нечего делать, – подумал Нифонтов, сбрасывая на пол спортивную кофту. – Нет смысла сидеть там, где не хочешь, когда ждать нечего. Больше нечего. Надо уезжать».

Следователь

Полина чувствовала, как сильно устала за последние дни. Физическая усталость, давившая на плечи, делавшая тяжелыми ноги, мешавшая нормально соображать. От количества прочитанных бумаг глаза казались засыпанными песком, и она то и дело капала средство, призванное помочь решить эту проблему, но по факту совершенно никак не менявшее ситуацию. Но все эти мучения то и дело вознаграждались пусть пока и маленькими, но все же удачными находками. Прокурор разрешил передать все дела другим следователям и сосредоточиться только на серийнике, и это сильно облегчило Полине задачу – теперь она все время посвящала исключительно этому.

Секретаршу Ноздреватого она нашла, и сегодня Чумаченко должен был поехать и поговорить с ней. Справки о составе семей всех фигурантов старых дел об убийствах на водочном заводе лежали на столе перед Полиной, и она теперь чертила на отдельных листах схемы, попутно вычеркивая всех, кого уже не было в живых.

Картина получалась удручающая. Зато нашлось и кое-что интересное.

Полина сунула карандаш за ухо, подошла к окну и открыла форточку, собираясь закурить, но тут зазвонил внутренний телефон, и дежурный спросил:

– Полина Дмитриевна, тут из отделения в Каляево приехал сотрудник и привез женщину, говорит, что к вам.

– Ко мне? Я никого не вызывала, – удивилась Полина. – А по какому вопросу?

– Говорит, она что-то принесла в отделение, нашла в квартире, которую сдает. А на днях был у них капитан Двигунов, с участковыми разговаривал, просил помочь обойти квартиры, что посуточно сдаются, на вас ссылался, ну, вот дежурный и подумал, что хозяйка может помочь чем-то.

У Полины в голове что-то звонко щелкнуло, даже в ушах зазвенело:

– Пропустите, пусть сразу в кабинет идет.

Она быстро сгребла в ящик стола бумаги, поправила волосы, попутно вынув карандаш из-за уха, и села, нервно вцепившись пальцами в подлокотники кресла.

«Так, немедленно успокойся, ты следователь, а не выпускница театральных курсов, чтобы нервничать, как перед премьерой!» – жестко приказала она себе.

Ощущение, что вот сейчас, сию минуту, многое в деле решится, стало почти осязаемым.

В дверь постучали, и на пороге появилась маленькая кругленькая женщина лет шестидесяти:

– Можно? Вы следователь Каргополова?

– Да, проходите, присаживайтесь, – ровным голосом произнесла Полина.

Женщина, смешно перебирая короткими полными ножками в леопардовых лосинах и высоких белых кроссовках, в буквальном смысле подкатилась к столу и села на стул для посетителей.

– Вот! – она резким жестом положила перед Полиной целлофановый пакет, в котором виднелась красная корочка какого-то документа.

– Что это?

– Это я нашла сегодня утром в квартире, которую сдаю посуточно. Вы не сомневайтесь, у меня все по закону, я налог плачу, – зачастила она, словно Полина спросила об этом.

– Как вас зовут?

– Анна Петровна Вараксина. Эта квартира мне от матери досталась, я ее отремонтировала и сдаю, чтобы хоть немного к пенсии… ну, вы понимаете… но я, честное слово, плачу налоги, мне проблемы не нужны, да и соседям рот заткнуть, чтоб не жаловались…

– Я поняла, – мягко перебила Полина, – вы все правильно делаете. Теперь о находке поподробнее, пожалуйста.

– Так я и говорю… пришла утром квартиру подготовить к сдаче, она у меня уж несколько недель пустая стоит… стала протирать полы, решила диван отодвинуть, шваброй в угол залезла, вытягиваю – а там это. Наверное, жилец выронил. Ну, мне оно без надобности, я попыталась позвонить жильцу, а телефон не отвечает. Я в полицию и понесла, как же – из Москвы человек, вдруг ищет теперь, документ все-таки, а там начальник говорит, что это в прокуратуру надо. Ну, меня на машине к вам и привезли.

Полина через пакет развернула удостоверение, прочла и почувствовала, как в глазах темнеет. Но она быстро пришла в себя и, отложив находку в сторону, попросила:

– Вы посидите минутку, я сейчас… – и опрометью кинулась в кабинет прокурора.

В приемной было много народа, но Полина, проигнорировав предостерегающий возглас Алисы, рванула дверь и вбежала в кабинет:

– Валерий Васильевич, мне срочно надо поговорить, срочно!

– В чем дело? – откладывая в сторону какую-то папку, спросил прокурор.

– Нужно срочно задержать журналиста Нифонтова.

– Это московского хлыща, который тут отирался?

– Да, и как можно быстрее!

– Основание?

– Я думаю, что он убийца.

Прокурор даже очки снял:

– Каргополова… ты в себе вообще? Столичный журналист, известное издание… да ты знаешь, кто меня просил, чтобы ему информацию дали?

– Скорее всего, ваш предшественник, но сейчас это неважно. Мы должны задержать его, пока он не успел уехать! У меня на столе лежит его удостоверение, найденное в съемной квартире одного из районов, где произошло убийство.

– И все? Он мог снять квартиру, чтобы там с барышней встретиться.

– Валерий Васильевич, я вас очень прошу… я сейчас на квартиру опергруппу отправлю, хозяйка сказала, что не успела сдать после Нифонтова, может, еще что-то найдем. Пусть пока у нас посидит…

– А извиняться потом я буду?

– Сама извинюсь, но думаю, что не придется. Да и на трое суток имеем право и без предъявления обвинений.

Прокурор только головой покачал, но за телефонную трубку взялся:

– Иди, тряси хозяйку, я все оформлю.

Полина выбежала из кабинета, на ходу набирая номер Двигунова.

Поехать на осмотр квартиры она не успела – позвонил Чумаченко и попросил о немедленной встрече.

Выдав Двигунову подробные инструкции, Полина набросила плащ и вышла в сквер, где ее уже ждал Чумаченко.

– Ну?! – забыв даже поздороваться, накинулась на него Полина.

– Присядем или погуляем? – проигнорировал бывший оперативник.

– Лучше погуляем, меня всю трясет. Мне сейчас принесли удостоверение столичного журналиста Нифонтова, найденное в съемной квартире района Каляево, там, где был найден труп Дарьи Пострельцевой.

Чумаченко пожал плечами:

– Никогда о таком журналисте не слышал.

– Он сюда приехал как раз затем, чтобы писать о ходе расследования.

– Умно. Если он – убийца, то вполне мог бы следить и быть в курсе ваших дел.

– Я, правда, постаралась пресечь возможную утечку, но что-то мне подсказывает, что секретарша шефа не устояла. Я их в этом сквере видела пару раз, – Полина закурила и вдруг остановилась: – Секунду… – она выхватила мобильный и позвонила прокурору: – Валерий Васильевич, а постарайтесь задержать под любым предлогом Алису до тех пор, пока я не вернусь, ладно? Я потом объясню, но мне нужно, чтобы она никуда не отлучалась. И лучше бы, чтобы не звонила никуда.

– Ты сегодня вообще не в себе? А мэра города не задержать?

– Пока не надо, к нему нет вопросов. А вот к секретарше вашей есть.

– Хорошо, сейчас придумаю что-то.

Убрав телефон, Полина затянулась сигаретным дымом:

– Ну, вроде все. Я вас слушаю, Алексей Максимович.

– Значит, так… съездил я к секретарше Ноздреватого. Интересная, кстати, дама, до сих пор красивая, хоть и в возрасте уже. В общем, с бывшим прокурором она состояла в связи около пяти лет, он ей помог и квартиру купить, и машину хорошую, и ребенка устроить в престижную школу. С Ноздреватым у прокурора была крепкая дружба, и в выходные на дачу катались, и бани-сауны, и вот это вот все, – тоже закуривая, начал рассказывать Чумаченко. – Когда на Ноздреватого наехал Репа, прокурор пытался договориться, но не вышло – пригрозили неприятностями семье, ну, а своя рубашка, как известно… в общем, прокурор запетлял, тянул все, и стало поздно. Ноздреватого убили вместе с женой, а на прокурора продолжили давить, чтобы излишнего рвения при расследовании не проявлял. И долю от доходов завода Репа ему закидывал регулярно, даже увеличив. И деньги прокурору оказались важнее дружбы. А когда Репу убрали, а затем и Митина с Никулиным, прокурор понял, что денег больше не будет, а вот неприятностей можно огрести, подсуетился и уехал в столицу вместе с семьей. Но! – тут Чумаченко поднял вверх палец и немного приостановился. – Вот тут-то и начинается самое интересное. Он увез из местного детского дома мальчика, который никем ему не являлся. Было мальчику семь лет, а звали его… догадки есть?

– По поводу имени не скажу, а фамилия, скорее всего, Ноздреватый, да?

– Точно! Мальчика звали Никита Ноздреватый. Но в Москве все следы этого мальчика потерялись, я кое с кем из коллег бывших связался по-быстрому. И вот вопрос – а где же мальчик-то?

– Скорее всего, сейчас пытается быстро уехать из Хмелевска.

– Думаете, журналист?

– Почти уверена. Моего шефа просил посодействовать в сборе материала для статьи именно бывший прокурор. Совпадение? Вряд ли. Скорее всего, он устроил усыновление в Москве и все эти годы присматривал за сыном друга, которого фактически предал. Хотел таким образом совесть успокоить – не бросил мальчика в детдоме, увез в столицу, явно в хорошую семью пристроил. Надо пробить этих Нифонтовых, посмотреть, что там и как. Я почему-то уверена, что не ошиблась, – Полина закурила новую сигарету и потерла лоб ладонью. – Черт… а ведь этот парень действительно мог убить всех этих людей из мести. Только вот как он о них узнал, если у него даже имя другое?

– Как задержите – спросите, – пожал плечами Чумаченко.

– Если успеем. Мне надо вернуться и срочно поговорить с Алисой, – произнесла Полина, выбрасывая окурок в ближайшую урну. – Нифонтов не знал, что задержана Виктория Негрич, потому и прокололся с убийством Ларисы Митиной. Но он мог узнать об этом от Алисы и понять, что совершил ошибку. На его месте я бы не медлила, а, бросив все, пыталась уехать из Хмелевска в любом направлении.

Она развернулась и почти побежала к зданию прокуратуры, успев услышать только произнесенную уже ей в спину фразу:

– Если я нужен, звоните, сразу подъеду.

Алиса сидела в кабинете прокурора и щелкала клавишами, набирая какой-то текст и то и дело сверяясь с лежавшим рядом листом. Прокурор пил кофе на небольшом диване у стены, и по его лицу Полина поняла, что он сделал все, что от него зависело, но страшно этим недоволен. Она стремительно пересекла кабинет, развернула Алису в кресле лицом к себе и, чуть наклонившись к ее лицу, спросила:

– Отвечай быстро, это важно. Когда ты виделась с Нифонтовым?

– Сегодня… – оторопев от неожиданности, пролепетала Алиса. – Сегодня утром…

– Ты сказала ему о том, что Негрич отпустили?

– Что?! Кто это?

– Не юли, Алиса, дело серьезное, можешь пойти как соучастница. Ты говорила Нифонтову о задержании Негрич и о том, что ее отпустили?

– Я не знала, что ее отпустили… я и о задержании случайно узнала, даже без фамилии… просто слышала, что женщина…

– И об этом ты сказала Нифонтову, так?

– Нет… мы как-то вскользь обсудили, что убийцей и женщина могла быть, вот и все… я не говорила…

– Что он тебе сказал сегодня утром?

– Н-ничего… я уехала на работу, когда его не было еще… он на пробежку ушел… – пробормотала Алиса, опустив глаза и стараясь спрятать от пристального взгляда Полины покрасневшее лицо.

– Когда вы должны снова встретиться?

– Я просила его позвонить в обед…

Полина вскинула глаза на круглые часы в простенке между окон – время близилось к половине первого, обед у Алисы начинался в час.

– Подождем… мобильный у тебя где?

– Он у меня, – раздался голос прокурора, и Алиса удивленно вскинула голову. – Да-да, не пугайся, я в него не заглядывал, но он у меня в кармане, – прокурор полез в карман брюк и извлек мобильный в ярко-красном чехле. – Пока никто не звонил.

– Подождем, – повторила Полина, чуть оттолкнув кресло Алисы от себя.

– Как ты, Алиска, посмела приказ-то нарушить? – вздохнул прокурор, отставив пустую чашку на столик. – Так этот пижон приглянулся? Он уедет, а ты останешься.

– А уехать он может не в Москву, если ты еще не догадалась, – вмешалась Полина, довольно бесцеремонно отодвинув жалюзи на окне и открыв форточку, чтобы закурить. – А если выяснится, что именно от тебя он информацию получал…

Алиса заплакала, закрыв руками лицо:

– Я ничего ему не говорила… мы просто встречались… он пытался вопросы задавать, а я не отвечала… честное слово… он не мог кого-то убить, он добрый очень… у него мама актриса, он ее очень любит… он не убивал…

– Не реви! – велела Полина, вынимая сигареты и игнорируя направленный на нее возмущенный взгляд прокурора. – О чем конкретно он тебя спрашивал?

Алиса захлебывалась слезами и ничего вразумительного сказать не могла, только бормотала о том, что Нифонтов никого убить не мог.

Полина поняла, что сейчас девушку лучше оставить в покое и дать ей прийти в себя. Ей было ясно, что ждать звонка от Нифонтова не стоит – если журналист не глуп, а он явно не глуп, если ухитрился провернуть такую операцию, то уже выехал из города. Или еще не выехал, но сделает для этого все.

То и дело прокурору звонили, но информации о Нифонтове не было никакой – его нигде не видели. В гостиницу, где он остановился, тоже выехал наряд, но номер оказался пуст.

– Не отсвечивай тут, Каргополова, иди готовь материалы, я на телефонах и сам посижу, – буркнул прокурор, которого раздражал табачный дым.

Полина побрела к себе и по дороге ответила на звонок Зайченко, который вернулся с осмотра съемной квартиры в Каляево. В ванной комнате на шланге душа обнаружились отпечатки пальцев, не принадлежавшие хозяйке квартиры.

– Я сравню с теми, что на удостоверении, и сразу позвоню, – пообещал он.

– Только поскорее, ладно?

– Как смогу.

Едва она взялась за ручку кабинета, как позвонил Чумаченко:

– Ну, Полина Дмитриевна, вы, похоже, правы. Только что мне приятель из Москвы прислал копии документов об усыновлении гражданами Нифонтовыми ребенка по фамилии Ноздреватый. Имя они ему сменили, чтобы вообще ничего не напоминало.

– Вы мне можете эти копии переслать и дать координаты вашего друга, чтобы я могла все оформить как положено?

– Да, сейчас.

– Спасибо вам, Алексей Максимович…

– Пока не за что. Не задержали?

– Пока нет. Из гостиницы он уехал, но нигде пока не объявился.

– Ну, будем ждать, – вздохнул Чумаченко.

На созвон с Москвой и оформление всех формальностей у нее ушло больше часа, зато все бумаги были оформлены как положено, и Полина осталась собой довольна. А еще через полчаса ей позвонила Виталина и каким-то напряженным голосом произнесла:

– Ты можешь срочно со мной увидеться?

– Я же на работе, у меня срочное дело, – удивилась Полина. – Что случилось?

– Пожалуйста, приезжай ко мне, я дома.

– Вита, ты не слышала? Я на работе. Это не подождет до вечера?

– Нет, это не подождет до вечера, – вдруг раздался в трубке мужской голос. – Либо вы приедете сюда немедленно, либо вашей сестре будет плохо.

– Послушайте, Борис… я бы вам очень советовала не делать того, что может усугубить ваше положение, – стараясь держать себя в руках, произнесла Полина и в душе обрадовалась, что голос ее не дрожит и в нем не проскакивают истеричные нотки, показывающие, как ей на самом деле страшно. – Разумеется, я сейчас приеду. Пообещайте не совершать глупостей.

– У вас есть пятнадцать минут, чтобы оказаться в квартире вашей сестры, Полина Дмитриевна. И, думаю, не надо предупреждать, что трюки с ОМОНом не пройдут?

– Я приеду одна, – уже засовывая руку в рукав плаща, сказала Полина.

– А я вам не верю. Поэтому мы все время будем на связи, чтобы я слышал, о чем и с кем вы говорите.

– Хорошо, – Полина вернулась к столу, быстро взяла лист бумаги и маркер, написала записку и вышла из кабинета, направляясь к прокурору. – Расскажите мне что-нибудь, Борис, раз уж мы с вами будем разговаривать все это время.

– Что вам рассказать? – рассмеялся он. – Тут рядом ваша сестра, она и так напугана, давайте я не стану пугать ее еще сильнее, хорошо? Так что рассказывать придется вам. Например, как вы меня вычислили?

Полина уже вошла в приемную и только тут сообразила, что прокурор непременно заговорит, а ей это не нужно – чужой голос в трубке насторожит Нифонтова, поэтому она взяла со стола Алисы еще лист и на нем написала: «Не говорите ничего, на проводе Нифонтов. В записке все сказано», открыла дверь, молясь, чтобы та не заскрипела, и с порога показала лист с красным текстом вскинувшему голову прокурору, для убедительности прижав палец к губам.

Валерий Васильевич все понял, на цыпочках подошел и взял оба листа, а Полина громко сказала в трубку:

– Вы совершили ошибку, Борис.

– Какую именно?

– Лариса Митина.

Прокурор что-то быстро писал на листе бумаги, то и дело поглядывая на Полину, потом сунул ей в руки написанное и отошел к сидевшей у окна Алисе, давая той понять, что не нужно издавать звуков.

«Выходи, садись в мою машину и поезжай. Как только выйдешь из кабинета, я отправлю на адрес всех, кого следует. В квартиру не заходи, пока на площадку не поднимется ОМОН».

Полина показала прокурору последнюю фразу и отрицательно покачала головой. Прокурор погрозил ей кулаком, но она повторила жест и пошла из кабинета, но потом вернулась, быстро написала телефон Чумаченко и приписала: «Позвоните ему, он все знает, дайте адрес», и прокурор кивнул согласно.

– Вы меня слышите, Борис? – сказала Полина в трубку, плотно закрыв за собой дверь кабинета и услышав, как прокурор звонит кому-то.

– Да, прекрасно слышу. Вы уже едете?

– Да, я выхожу и сажусь в машину. Мне ведь позволено приехать на служебной? Водитель сразу уедет.

– Пусть высадит вас у шлагбаума, а во двор не въезжает.

– Хорошо.

– Так что там про Митину?

Водитель прокурора уже ждал ее в машине с заведенным двигателем,

Полина прижала к губам палец, призывая молчать, и тот кивнул – адрес он уже знал от шефа.

Машина тронулась, а Полина произнесла в трубку:

– Вы убили ее после того, как была задержана подозреваемая. Она уже несколько дней сидела в камере, когда обнаружили труп Ларисы.

Нифонтов молчал, а Полина вдруг подумала, что он даже не пытался отпираться, не пытался говорить о невиновности – он хотел, чтобы его поймали, иначе не полез бы в квартиру Виталины. Кстати, откуда он вообще о ней узнал?!

– Борис, а откуда вы знаете мою сестру?

– Познакомились случайно, я ее за вас принял, – усмехнулся он. – А сегодня утром на пробежке встретились, кофе попили. Она удивительно на вас похожа, глаза только другие и характер помягче.

– Это правда.

– И на контакт она идет охотнее, чем вы, что совершенно зря. На моем месте мог оказаться маньяк-убийца, – захохотал Нифонтов, и у Полины по спине пробежал холодок ужаса. – Не бойтесь, Виталина, я же пошутил, – сказал он в сторону. – Я всегда держу свое слово, как только приедет ваша сестра, вы сможете уйти из квартиры, я слова не скажу.

– А что же вы хотите от меня, Борис? – спросила Полина, соображая, каков может быть его план.

– Я хочу с вами поговорить.

– Хорошо, мы поговорим. А потом?

– А потом будет видно. Не торопите события, Полина Дмитриевна. Вы еще далеко?

Полина бросила взгляд в окно – до дома сестры оставалось еще два квартала.

– Уже скоро подъеду.

– Смотрите, я ведь надеюсь на вашу порядочность, – со смешком произнес Нифонтов. – Пока никаких лишних людей я не вижу, но если вдруг… мне некогда будет убирать за собой, как я привык, а потому сами представляете, какая картина вас ждет.

– Борис, я ведь вам обещала. Никого не будет.

– Ну, увидим. Дядя Игорь, правда, говорил, что не каждому слову нужно верить, но выбор-то у меня, сами понимаете, не велик.

– Дядя Игорь? Кто это?

– Это бывший прокурор Хмелевска, вы не знали? Я ведь родом из этих мест, как выяснилось.

– Выяснилось? Вы что же, не знали, где родились?

– Представляете, всю жизнь считал себя коренным москвичом в хрен знает каком поколении, – расхохотался Нифонтов в трубку. – А оказался тем самым жалким провинциалом, которых так презирал, вот же превратность судьбы, да?

– Не совсем понимаю…

– Ну, что вы как маленькая? Меня усыновили в семилетнем возрасте, воспитывали как родного сына, а чтобы я стал им в полной мере, возили за границу к специалисту по гипнозу, и он сумел вытравить из меня Никиту Ноздреватого. Я стал Борей Нифонтовым, Боренькой, любимым сладким мальчиком, – зло сказал Нифонтов. – Нет, я не жалуюсь – меня любили по-настоящему, мне дали отличное образование, я никогда не считал себя в чем-то ущемленным. Но как они могли вычеркнуть из моей памяти моих настоящих родителей? Имя отнять? Чем им Никита не угодил? Малыш Никита, на глазах которого трое отморозков убили его отца и мать?! – голос его сорвался, и Нифонтов умолк.

– Борис… успокойтесь, пожалуйста, – как можно мягче произнесла Полина, заметив, что машина остановилась у полосатого шлагбаума, перекрывавшего въезд во двор дома Виталины. – Я подъехала, сейчас поднимусь в квартиру, и мы обо всем поговорим уже без телефона, хорошо? Вы откроете мне дверь?

– Да. Я вижу машину у шлагбаума. Выходите и скажите водителю, чтобы уезжал.

Полина открыла дверцу и громко сказала:

– Можете быть свободны, – показав жестом водителю, чтобы позвонил прокурору.

Тот кивнул, и Каргополова вышла из машины, которая тут же тронулась и скрылась за углом. Полина стояла в лучах солнца, зажмурившись и подняв вверх голову, словно ловила последнюю возможность побыть на воздухе. Впереди ждала неизвестность.

Журналист

Следователь стояла возле шлагбаума совершенно одна, попав в яркое солнечное пятно, и, подняв вверх голову с поднесенной к уху трубкой мобильного, смотрела на небо.

Борис наблюдал за ней из-за клетчатой шторы кухонного окна. Рядом на табуретке сидела, вся сжавшись, Виталина.

– Все, Виталина Дмитриевна, через пять минут сможете уйти, – сказал Борис, наблюдая за тем, как Каргополова идет к подъезду. – Дам вам дружеский совет – никогда не открывайте двери случайным знакомым, что бы они при этом вам ни наплели.

Она не ответила, только всхлипнула. Час назад она действительно настежь распахнула дверь в ответ на его фразу, что он нашел ее паспорт, и ей даже в голову не пришло, что это вранье. Никакого паспорта он не находил, а при наличии нужных знакомых просто пробил адрес, благо имя это встретилось в городе Хмелевске ровно один раз.

Борис не собирался причинять ей вред, ему нужна была ее сестра – и все. Четкого плана пока не было, но в том, что из этой квартиры он живым не выйдет, Нифонтов понимал прекрасно. Самоубийц он презирал, однако в ситуации, подобной этой, такой выход уже не казался малодушием. Но напоследок очень хотелось выговориться. Он несколько месяцев носил в себе груз, от которого мечтал избавиться хотя бы перед смертью. Он успел сделать почти все, что задумал, и черт с ней, с этой Негрич и ее теткой, пусть живут. Он отомстил главному – Пострельцеву, вот пусть теперь остаток жизни поливает цветы на могилах дочери, сына и брата.

За могилой его настоящих родителей никто не ухаживал, Борису с большим трудом удалось найти ее на старом кладбище – ни надписей уже прочесть было нельзя, ни фотографий – они просто выгорели.

«Интересно, как вытянется лицо маменьки, когда ей сообщат, что Боренька ее любимый, не моргнув глазом, прирезал пять человек? – кусая нижнюю губу, думал Нифонтов. – Отец-то, понятно, так и скажет – надо было его сразу после аварии в тюрягу отправить, пусть бы посидел, подумал. А вот маменьке тяжело будет – это ж какой удар по репутации. Сволочи, они мне жизнь сломали, вот теперь пусть и расхлебывают».

В дверь позвонили, и Виталина дернулась, но он быстро взял ее за руку и проговорил:

– Без дураков, ладно? Идем, отпираем, впускаем, но делаем все быстро, поняла? – она закивала мелко, как курица, клюющая корм. – Отлично, идем.

Каргополова спокойно вошла в квартиру, сняла плащ, повесила сумку на вешалку:

– Оружия у меня нет.

– Вы вряд ли успели бы им воспользоваться. Ну что, Виталина Дмитриевна, вы можете уйти.

Она смотрела на сестру, не моргая, и из ее глаз текли слезы:

– Поля… я же не знала… я вообще не понимаю, что ему нужно…

Каргополова обняла ее, погладила по волосам, и Борис на секунду зажмурился, потому что перестал понимать, кто из них кто. Спасла одежда – он решительно дернул Виталину за рукав домашней толстовки и велел:

– Обувайтесь, берите сумку и уходите.

– Иди, Вита, – сказала и Полина ободряюще. – Все будет в порядке.

– Поля, прости меня…

– Уходи. Все в порядке, – она силой развернула сестру и подтолкнула в спину. – Обувайся.

Виталина послушно сунула ноги в кроссовки, взяла валявшуюся у вешалки объемную сумку и шагнула за дверь, на пороге обернувшись и бросив на сестру полный отчаяния взгляд. Но Нифонтов резко захлопнул дверь и несколько раз повернул ключ.

– Ну, вот мы с вами и встретились для разговора, Полина Дмитриевна. А говорили, что этого не будет.

– Жизнь весьма разнообразна и непредсказуема. Может, чаю попьем? – предложила она совершенно спокойно, словно бы не осталась один на один в квартире с человеком, лишившим жизни пятерых.

– Ну, попробуем, – он пропустил ее перед собой в кухню, где Полина совершенно по-хозяйски включила чайник и полезла в шкаф за чашками.

– Вы присаживайтесь, Борис, – предложила она. – Я вас слушаю.

Он подошел к окну, выглянул во двор, не заметил ничего, что могло бы насторожить, и сел за стол с таким расчетом, чтобы видеть улицу и контролировать все, что там происходит.

– Не хочу позволить вашим коллегам вмешаться в нашу беседу до того, как закончу, – объяснил он. – К счастью, снайпера здесь посадить негде, район новый, застройка пока никакая.

– Этого не будет, – спокойно сказала Каргополова, наливая чай ему и себе. – Так на чем мы остановились?

Борис откинулся на стену и закрыл глаза. На чем он остановился? Или с чего он начал? От чего оттолкнуться в своем рассказе, от какого момента?

В нем теперь жило два человека – состоявшийся столичный журналист Борис Нифонтов и маленький, испуганный Никита Ноздреватый, забившийся под диван в просторной гостиной его родной квартиры на улице Гагарина.

Он нашел этот дом и даже поднялся на этаж, но не смог позвонить в дверь, да и зачем? Что он сказал бы новым хозяевам? Что в их квартире убили его отца и мать? А ведь люди могли и не знать об этом…

– Вы знаете, что такое проснуться и понять, что ты не тот, кем привык себя считать? – глухо спросил он, не открывая глаз. – Вот ты жил-жил, ходил по улицам, которые считал родными, жил в квартире, которую считал своим семейным гнездом, обнимал людей, которых звал мамой и папой… а оказалось, что ты им никто. Мало того – они все сделали, чтобы ты не знал, кто ты на самом деле. За деньги все можно, даже купить себе ребенка и подогнать его под свои запросы, отредактировать, окультурить… Я рос, считая, что мне принадлежит мир, а по факту у меня даже имени нет. Я никто. Меня нет, хоть я и не умер. Я живой труп.

Борис открыл глаза и увидел, что Каргополова сидит напротив, подперев кулаками щеки, и внимательно, с какой-то материнской жалостью, слушает его. И от этого выражения лица у Бориса на душе стало совсем паршиво.

– Вот вы меня жалеете, думаете – бедный парень, такая судьба… А если разобраться… ничего ведь особенно плохого-то не было. Меня не били, даже не ругали почти. Со мной носились – с семи лет головные боли, но это, как я понимаю, последствия этих упражнений с моей памятью. Мать души не чаяла. А я теперь в благодарность им остаток жизни отравил, будут жить с клеймом родителей убийцы, – усмехнулся он. – И знаете что? Я думаю, они это заслужили. Они убили Никиту, чтобы вырастить идеального Борю, а Боря оказался слабым, сломался, как только правду узнал. Я ведь все вспомнил – и то, как гулял с мамой, и то, как мы на дачу с отцом ездили, у нас дача была здесь, в сосновом лесу, я, конечно, не знаю, как поселок назывался. И помню, как в квартиру вечером вломились трое. Я маленький был, но почему-то сразу сообразил, что надо прятаться, как только в коридоре шум услышал. Под диван залез… а меня никто и не искал, я им не был нужен. Отца не сразу убили, избивали долго, он падал, его снова поднимали… мама не кричала – ей рот скотчем залепили, я видел… на полу кубики мои валялись, я как раз играл, буквы складывал… потом, когда все закончилось, эти кубики в луже крови оказались – красные, страшные… лужа большая была… мне это так в память врезалось… – он вздохнул, по лицу пробежала судорога. – Не помню, что потом было. И детдом не помню, а вот кубики эти…

– Поэтому вы их в карманы убитым подкладывали?

– Да. Это был как будто знак, что работа выполнена. Я этот набор нашел на блошином рынке уже после того, как узнал правду о себе, случайно увидел – и в голове как взорвалось. Они лежали на темно-красном одеяле, их какой-то дед продавал…

Перед его глазами словно всплыла та картина – он идет по блошиному рынку в Санкт-Петербурге, куда приехал на выходные в компании приятелей, и вдруг взгляд его падает на набор деревянных кубиков, лежащих в коробке на темно-красном одеяле. Точно такие были у него в детстве.

Откуда он вдруг это вспомнил?

И тут же в голове зашевелились, как разбуженные пчелы в тронутом улье, обрывочные видения, среди которых – лежащий на полу в луже крови мужчина, а рядом с ним – маленький мальчик в синих шортах и клетчатой рубашке.

Борис мог поклясться, что никогда у него не было такой одежды, однако мальчик странным образом будил в нем воспоминания, не совсем четкие, но почему-то очень болезненные. И тогда Борис понял, в чем дело. Не так давно он разбирал документы в отцовском сейфе, искал что-то из своих старых записей, которые всегда хранил там, и вдруг наткнулся пальцами на какой-то выступ в задней стенке сейфа.

Вывернув все бумаги на пол, он вооружился налобным фонарем и тщательно исследовал странную находку. Это оказалась дверь с едва заметной скважиной для ключа, которого, разумеется, на связке не было. Но Борис еще в школе научился открывать замки при помощи обычной шпильки, потому и сейчас это не составило большого труда. Он не боялся, что его застанут за этим занятием – родители жили на даче, проводили так отпуск, и дома он был один.

Когда дверка открылась, Борис обнаружил за ней еще одно отделение, в котором лежала папка с документами.

Расположившись на отцовском диване, Борис открыл ее и до самой ночи читал пожелтевшие бумаги, из которых выяснил, что на самом деле никакой он не Боря и к фамилии Нифонтов не имеет никакого отношения, кроме формального.

Название города, в котором родился, название улицы, где проживал, а также имена настоящих родителей он выписал на отдельный листок, папку убрал назад, замок запер, как смог, и вернул все лежавшие в сейфе бумаги обратно.

О том, что близкий друг отца дядя Игорь когда-то служил в этом самом Хмелевске прокурором, Борис знал, да тот и не делал секрета из своего прежнего места службы.

Во время очередного семейного застолья изрядно подпивший дядя Игорь расслабился настолько, что ответил на все вопросы Бориса, сидя с ним в его комнате и попивая коньяк, который Борис достал из своего шкафа.

Назавтра дядя Игорь ни словом не обмолвился об этом разговоре, потому что проснулся с тяжелой головой и совершенно не помнил, как вообще оказался у Нифонтовых.

Флунитразепам Борис приобрел в одной из поездок за границу, много читал об этом препарате, однако применять не собирался – проблем с женщинами не было, чтобы накачивать их подобной дрянью, а вот с дядей Игорем сработало.

Все худшие подозрения подтвердились, и Нифонтов впал в депрессию. Вся его жизнь – ложь. Все, что ему говорили родители, – ложь. Да и сами родители, по сути, ложь – они ему никто. Более того – они постарались стереть его, настоящего, чтобы получить такого сына, какой подходил бы им по положению. Его подвергли многочисленным экспертизам и обследованиям, изучили психический статус, оценили вероятный уровень интеллекта – ну, еще бы, в семействе Нифонтовых никак не мог появиться ребенок с плохим набором генов. И дядя Игорь помог им в этом, а заодно, видимо, и попытался успокоить болевшую совесть.

Борис не мог отделаться от мысли, что его предали все, что он сам по себе вообще не ценен и никому не нужен, даже на работе он всего лишь удачливый мажор Боренька Нифонтов, сын такого отца. И неважно, что все конкурсы он выигрывал сам, неважно, что его статьи еще со школьных времен брали в молодежные газеты, нет – он всего лишь сын самого Нифонтова. А теперь оказалось, что и не сын вовсе.

Из этого состояния он вышел после просмотра документального фильма, в котором по странному стечению обстоятельств рассказывалось о Хмелевском водочном заводе и о событиях, произошедших там в девяностых.

Мелькнула только одна фамилия, только одна, но и этого Борису хватило, чтобы зацепиться и размотать весь клубок, сопоставить даты и понять, что делать.

Нет, он не боялся убивать – в момент принятия решения он был уже мертв внутри и прекрасно отдавал себе отчет в том, что случится потом. Но желание отомстить человеку, лишившему его нормальной, собственной, только ему принадлежавшей жизни, оказалось куда сильнее. Борис составил список и впервые поехал в Хмелевск, согласившись на так кстати подвернувшуюся командировку.

Он не собирался убивать Пострельцева, он хотел, чтобы тот остался в живых и до конца своих дней страдал от невосполнимой потери. Для этого требовалось отнять у него то, чем он дорожил больше всего – его детей. А брат был всего лишь «пробой пера», нужно же было попробовать, как это – убивать.

Схему Борис разработал простую. Познакомиться с выпивохой Пострельцевым удалось у магазина, и Борис пригласил его на съемную квартиру, где добавил в водку все тот же флунитразепам – просто потому, что другого снотворного не было, а резать обмякшее тело все-таки легче, это он почерпнул из многочисленных книг по анатомии и хирургии из библиотеки хирурга Нифонтова.

Когда Пострельцев уснул, Борис оттащил его в ванную, устроил тело так, чтобы голова свисала вниз, и аккуратно сделал надрез на сонной артерии.

Дождавшись, когда стечет кровь, он привел мертвое уже тело в порядок, надел на себя специально склеенный из полиэтилена костюм, вынес труп в парк и аккуратно устроил под деревом, не забыв вложить в карман кубик из того самого набора, купленного на блошином рынке.

Вернувшись в квартиру, он тщательно уничтожил все следы своего пребывания там, вымыл все с помощью дезинфицирующего средства, которое тоже принес с собой, и спокойно уехал.

Уехал, чтобы вернуться спустя время уже за Дарьей Пострельцевой. А потом и уезжать уже не пришлось – редакционное задание. И все бы ничего, если бы не этот прокол с Викой Негрич-Никулиной.

Все складывалось удачно, они ссорились с Митиным в парке, она хватала его за руки, он отбивался… наверняка под ногтями у нее остались частицы его кожи, все указывало на то, что это она его убила… Но Борис не рассчитал, что ее задержат быстро, потому и убил Ларису Митину в то время, как Негрич была уже в камере.

– А еще вы потеряли журналистское удостоверение, – сказала наконец Каргополова, молча выслушавшая этот монолог. – Потеряли в квартире, куда перед этим заманили Дарью Пострельцеву.

Борис сперва оторопело уставился на нее, а потом вздохнул:

– Значит, все-таки потерял. А я надеялся, что оставил дома. Ну, всего не предусмотришь.

– Борис, вам не было страшно? Когда вы убивали этих людей, которые, в сущности, вам ничего не сделали? Вы не боялись, что не сможете ночами спать?

– А их родственники – отец, брат, – они не боялись этого, когда убивали моих родителей? Или думали, что деньгами можно купить покой?

– Я никого не оправдываю, Борис, но вы ведь знаете, какое тогда было время… а водка – слишком прибыльный бизнес, чтобы от него добровольно отказываться.

– И это может быть оправданием тому, что маленький мальчик остался сиротой? Сиротой с покалеченной психикой?

– Это все словоблудие, Борис. Девочка Даша в то время еще не родилась даже, а вы лишили ее возможности стать кем-то.

Нифонтов уставился на нее совершенно пустыми глазами:

– Вы думаете, мне есть до этого дело? Меня лишили моей жизни, меня!

– Но вы-то живы. И весьма неплохо прожили эту жизнь ровно до того дня, как примерили на себя доспехи судьи и вершителя судеб. Никому не дано права распоряжаться чужими жизнями только потому, что его в детстве обидели, – Каргополова закурила. – Ну, а Алису-то зачем втянули? Она ведь совсем девчонка, а теперь вся карьера насмарку.

– Она ни при чем. Я ее вслепую использовал.

– Но информацию-то она вам давала вопреки приказу?

– Ой, бросьте! Ничего она толкового не рассказала ни разу, так – мелочь какую-то. В общем, считайте, что мое чистосердечное у вас имеется, надеюсь, хватило ума нажать запись на телефоне, – насмешливо сказал Нифонтов, кивнув на лежавший возле хлебницы мобильник Полины.

– И что будет дальше?

– Дальше? – Нифонтов на секунду задумался. – Не знаю, не решил еще. В тюрьму не хочу, – он полез в карман и положил на стол блестящий медицинский скальпель, и Каргополова невольно отшатнулась. – Не пугайтесь, Полина Дмитриевна, лично против вас я ничего не имею. Вы свою работу делали. И вычислили меня. Как – по удостоверению?

– И это тоже. Но сегодня я получила документы о вашем усыновлении. Мне помог оперативник, который работал по делу об убийстве ваших родителей. И он почти сумел поймать тех, кто это сделал, но… повторюсь – время было такое. Честных мало, а нищих – много.

– Ну да – опять деньги…

– Нет. Его просто устранили, убрали с работы, теперь он автослесарь, а не оперативник.

В этот момент телефон Каргополовой зазвонил, и они оба вздрогнули от неожиданности.

– Я отвечу? – спросила она, не двигаясь.

– Посмотрите, кто это.

Она перевернула телефон экраном вверх, там высвечивалась фамилия Чумаченко.

– Это и есть тот самый оперативник.

– Что ему нужно?

– Я не знаю. Так могу ответить?

Борису вдруг стало все равно – ответит она на звонок или нет, скажет что-то важное или соврет. Он не сводил глаз со скальпеля, чувствуя, как приходит решение.

Каргополова сказала только одну фразу:

– Я в порядке, – и сразу сбросила звонок.

– Для кодовой фразы длинновато, – заметил Нифонтов.

– Это не кодовая фраза, я ведь сказала – Чумаченко давно автослесарь.

– Да? И зачем тогда он рылся в моем прошлом, выискивал что-то?

– Потому что я попросила у него помощи, когда подумала, что нынешние убийства связаны с убийствами на водочном заводе. Больше никого не осталось.

– Вот вы меня спросили, страшно ли убивать, – вдруг произнес Борис, глядя Каргополовой в лицо, и она снова вздрогнула, скосила взгляд на скальпель. – А вы никогда не думали, не страшно ли видеть, как убивают? Быть ребенком, лежать под диваном в пыли, бояться чихнуть, и смотреть на то, как убивают твоих родителей? И даже не плакать при этом? Вы не думали, каково это – стать свидетелем убийства? Поверьте опытному человеку – это куда хуже.

И, пока Каргополова не успела ничего ответить, он схватил скальпель и изо всей силы чиркнул себя по шее справа, точным ударом перерезав сонную артерию.

Каргополова истошно закричала, затрещала входная дверь под ударами снаружи, но Борис уже ничего не слышал – он упал на пол и хрипел, чувствуя, как горячая кровь затекает ему за ухо, разливается под голову. Каргополова пыталась прижать рану руками, он из последних сил отталкивал ее руки, старался помешать, не дать спасти себе жизнь. Она несколько раз отлетала, снова возвращалась, Борис видел, что лицо ее испачкано его кровью, что она, кажется, плачет, но сознание уплывало, а сил становилось все меньше. Он закрыл глаза и почувствовал, как ему стало легче.

Следователь

Когда дверь наконец слетела с петель, а в квартиру ворвались омоновцы с автоматами, Полина, вся в крови, бессильно упала на пол рядом с Нифонтовым и зарыдала в голос.

– С вами все в порядке? – один из ворвавшихся присел на корточки и дотронулся до ее плеча.

– Да, я в порядке…

– Но кровь…

– Это не моя… – прорыдала Полина, поднимая окровавленное лицо. – Посмотрите… он… жив?

Второй сотрудник уже осматривал Нифонтова, отрицательно покачал головой:

– Все. Как это он?

– Скальпелем… справа налево сверху вниз… – механическим голосом произнесла Полина и увидела входящего в квартиру Чумаченко, дорогу которому преградил оставшийся у двери омоновец. – Пропустите его! – попросила она, и Чумаченко остановился на пороге кухни:

– Ребятки, вы бы не топтали тут. Идемте, Полина Дмитриевна, там уже опергруппа приехала, пусть работают. А вам бы домой, я отвезу.

– Пусть меня допросят сперва…

– Завтра допросят, из вас сегодня свидетель так себе. Телефон берите, и идем. Это ведь ваш на столе?

– Мой. Но там запись нашего разговора.

– Умно. Признался?

– Он меня для этого и заманил сюда. Это же квартира моей сестры… он с ней случайно познакомился, вот и пригодилось…

На пороге квартиры появился запыхавшийся прокурор, кинул взгляд на Полину и испуганным голосом спросил:

– С тобой все нормально?

– Да… это его кровь.

– Как случилось?

– Он покончил с собой. Перерезал артерию.

Полину вдруг затошнило, и она опрометью кинулась в ванную, где ее основательно вывернуло.

Подняв глаза, она встретилась со своим отражением в зеркале и сначала даже не поняла, что это она – безумное лицо в кровавых брызгах и потеках, всклокоченные волосы, ввалившиеся глаза.

– Господи… – открывая кран, пробормотала Полина и принялась смывать кровь.

– Ты что там возишься? – постучал в дверь прокурор. – Нормально все?

– Да… лицо умою, а то страшно…

– Слушай… может, тебе с психологом переговорить? Хочешь, я позвоню?

– Не надо… можно я просто домой поеду?

– Тебе одной не надо сейчас…

– Там сестра, скоро муж с работы приедет, – Полина вытерла лицо полотенцем и вышла из ванной.

Валерий Васильевич взял ее за руку, развернул к себе и тихо сказал, глядя в глаза:

– Ты молодец. Ты все, что смогла, сделала.

– Ну да – он ведь себя убил, а не меня… – криво усмехнулась Полина, прикусывая нижнюю губу, которая вновь затряслась. – И он оказался прав – я не знаю, как жить, став свидетелем убийства.

– Это было самоубийство, Полина.

– А что это меняет?! Может, это мне поможет забыть, как он себе по шее скальпелем чиркнул?! – у нее снова началась истерика, и прокурор буквально силой выволок Полину на улицу, в оцепленный двор, усадил на лавку и, оглянувшись по сторонам, вдруг крепко врезал ладонью по щеке, тут же прижав голову замолчавшей от неожиданности и резкой боли Полины к форменному кителю:

– Ну-ну, все-все… все уже… все закончилось. Пойдешь в отпуск, отдохнешь, перезагрузишься… вот завтра показания дашь следователю, и все – гуляй, я рапорт подпишу. Лев-то сможет отпуск сейчас взять?

– У Инки каникулы не скоро…

– Ничего, я договорюсь, делов-то – второй класс… ничего, пораньше отпустят, по семейным обстоятельствам. И уезжайте куда-нибудь подальше, чтобы ты и думать обо всем этом забыла. Ну, я Льву сам позвоню. И не обвиняй себя, Полина, ты ничего бы не исправила, раз человек решился. Главное, что все закончилось, пусть и без подсудимого, но дело-то можно закрывать.

– В связи со смертью обвиняемого…

– Да какая разница? Зато Негрич и ее тетке ничего больше не угрожает. Все, Полина, хватит тут рыдать, поезжай домой, вон твой провожатый уже заждался.

Чумаченко курил поодаль, но глаз с Полины не спускал и, когда прокурор выпустил ее из своих объятий, тут же оказался рядом.

– Вы ее проводите? – спросил прокурор, и Чумаченко кивнул:

– Сдам мужу с рук на руки в лучшем виде.

В его машине Полина неожиданно легла на заднее сиденье и уснула, да так, словно сознание потеряла.

Когда открыла глаза, то не сразу поняла, где находится и почему так затекли шея, спина и ноги. На переднем сиденье кто-то курил, но Полина не видела лица – было темно.

– Где… я? – хрипло спросила она и услышала голос мужа:

– Ты спишь в машине Алексея Максимовича, а он у нас дома играет в карты с Инкой и Виткой. Скоро приедет Степа с детьми, они у нас переночуют пару дней, пока там в квартире… ну, ты это лучше меня знаешь.

– А… почему темно?

– Потому что уже половина девятого. Ну, пойдем домой?

– Лёва… я боюсь, – хрипло призналась Полина, перед глазами которой опять встала картина смерти Нифонтова.

– Я с тобой, – просто сказал муж, дотягиваясь до ее сжатых на коленях рук и накрывая их своей ладонью. – Пока ты спала, звонил твой шеф, велел мне увезти тебя из города, даже у Инки в школе договорился, завтра ей выставят все оценки, и можем ехать. Билеты я купил, отель забронировал. Еще не так жарко, как хотелось бы, но в Сочи вполне можно гулять по набережной.

– Почему – в Сочи?

– А почему нет? Там море… я свожу вас в поселок, где был когда-то спортивный лагерь, куда я пацаном с командой ездил. В горы съездим тоже… у нас будет первый полноценный семейный отдых за многие годы.

Она посмотрела на него и заплакала:

– Лёва… я постараюсь что-то изменить, клянусь…

– А я разве сказал, что меня не устраивает что-то? Наоборот, радуюсь – семейный отпуск, проведем время втроем. Все, Поля, пойдем, ты замерзла. Наверное.

– А плед наш тут откуда? – опомнившись, спросила Полина, складывая клетчатый мягкий плед, который когда-то подарили им на свадьбу.

– Так Чумаченко тебя привез, а ты спишь. Он будить не стал, я спустился, укрыл тебя и остался, чтобы ты одна не была.

Так, с пледом в охапке, Полина и появилась на пороге собственной кухни, где к ней сразу кинулась Виталина, обняла и заплакала, но Лев жестко приказал:

– Ну-ка, девки, отставить слезы! Ну, ладно эта портниха ноет, а ты-то… – Повернувшись к жене, он покачал головой: – А еще следователь!

Вскоре приехал зять с племянниками, и в квартире стало по-настоящему многолюдно.

Только к ночи Полина, кое-как разместив сестру с семьей на ночлег и уложив спать взбудораженную новостью о внезапных каникулах дочь, тоже смогла лечь в постель.

Лев закончил убирать со стола и пришел к ней, лег рядом и крепко обнял:

– Может, тебе снотворного принести?

– Не надо, мне с утра на допрос, я должна быть с ясной головой. Просто… не отворачивайся от меня, хорошо?

Вместо ответа он еще крепче обнял ее и прижал к себе, и Полина испытала какое-то странное чувство, похожее на облегчение.

Они действительно через сутки улетели в Сочи, где провели месяц в неплохом отеле, ежедневно завтракая на открытой веранде с видом на море. Купаться было еще холодновато, но они каждый день непременно спускались на пляж и подолгу сидели у воды, обнявшись и наблюдая за тем, как дочь бродит по берегу, собирая цветные камешки и выброшенные прибоем ракушки.

Однажды в ресторане внимание Полины привлекла пара – высокий лысоватый мужчина и красивая молодящаяся дама с высокой прической. Она постоянно трясла головой и то и дело подносила к лицу платок, а он хмуро сидел за столом напротив нее и делал вид, что не замечает, что спутница старается привлечь его внимание.

– Аркадий! – произнесла женщина поставленным голосом, не выдержав равнодушия спутника. – Ты черствый человек! Как ты вообще можешь есть после всего, что случилось?

– Мне что – объявить голодовку? – спокойно отозвался мужчина таким тоном, что стало понятно – подобные сцены для него не редкость, и он отлично знает, как себя вести.

– Наш мальчик мертв! – женщина приложила платок к глазам. – Мало этого – его обвинили в чудовищных вещах, а ты даже не попытался поставить этих провинциальных выскочек на место! Ни ты, ни, между прочим, Игорь! А ведь это он подсунул нам этого мальчика! Он!

– Лера, ты уж определись, будь добра – наш мальчик или нам его подсунули. Ты воспитывала его, я не вмешивался. Ты его избаловала. И я сразу был против того, чтобы скрывать от него, кто он. И совершенно точно я был против твоих поездок с Борисом к этому зарубежному шарлатану! – тут он чуть повысил голос, а у Полины, замершей с вилкой в руке, противно сжалось внутри. – Но ты решила, что он должен принадлежать тебе всецело, что у него больше не должно быть прошлого! Ты ему психику нарушила – ты и твой гипнотизер, будь он неладен!

Полина уронила вилку из ставшей вмиг ватной руки, и она с громким стуком опустилась в тарелку, заставив Полину вздрогнуть и быстро опустить глаза.

– В чем дело? – спросил Лев, заметив перемену в поведении и настроении жены.

– Мы можем уйти отсюда немедленно? – не поднимая глаз, попросила она.

– Что-то не так?

– Лёва, мы можем просто встать и уйти? Я потом объясню…

– Инна, ты поела?

– Уже давно! – весело подтвердила дочь, демонстрируя пустую тарелку.

– Тогда предлагаю прогуляться по набережной. Сегодня отличный вечер, – Лев встал и подошел к Полине, помог ей подняться. – Тебе не нужно что-то теплое взять? – и, не дожидаясь ответа, скомандовал дочери: – Вот тебе карточка, сбегай, пожалуйста, и возьми ветровку мне и себе, а маме ее шаль, мы тебя подождем на улице.

Инна убежала, а Лев под руку вывел Полину из ресторана и спросил, когда они уже оказались на улице:

– Теперь скажешь, что случилось?

– Та пара в ресторане… ты заметил?

– Да. Какие-то москвичи, судя по говору. И что?

– Это приемные родители Нифонтова.

Лев обнял ее за плечи:

– Понял… ничего, Поля, все уже прошло. А они, судя по всему, пережили, раз отдыхают здесь.

– Скорее, скрываются, – вздохнула она. – Не представляю, что должны испытывать люди, у которых случилось такое…

– У всех свой крест, Поля.

– Я чувствую себя виноватой, словно могла предотвратить… он был бы жив, если бы я сразу догадалась о его намерениях…

– А прокурор-то прав… – задумчиво протянул Лев, глядя поверх ее головы. – К психологу тебе все-таки придется походить. Нельзя жить с виной за то, в чем не виновата. И прекрати, вон Инка бежит, не хватало еще, чтобы ребенок видел, как ты рыдаешь.

По ступенькам действительно бежала дочь, неся в руках серую ветровку отца и ярко-красную с белыми кистями шаль Полины.

Эпилог

Виктория Негрич так и не вернулась на свою подстанцию, не смогла убедить себя в том, что сможет работать среди коллег, видевших момент ее задержания. Оправдываться не хотелось, рассказывать подробности – тем более. Она нашла работу в инфекционной больнице недалеко от дома, чтобы не оставлять ослабевшую после больницы маму Свету надолго одну. К деньгам своего отца она тоже решила не прикасаться, получив одобрение тетки. Несколько раз она ездила на могилу Максима Митина и подолгу сидела там, и с каждым разом чувство тоски по нему, охватившее Вику в последнее время, становилось все меньше. Кроме того, за ней стал ухаживать брат одной из сотрудниц, и это окончательно отвлекло Вику от тягостных мыслей.

Иван Пострельцев дождался выписки жены из больницы и решил снова уехать из Хмелевска. Перед отъездом он забрел в автосервис, где работал Чумаченко, и предложил открыть еще один, пообещав помочь с деньгами. Чумаченко от предложения отказался со словами «Совесть больную, Ваня, деньгами не лечат». Через неделю Пострельцев с женой уехали из Хмелевска навсегда, продав акции водочного завода какому-то москвичу. По странному стечению обстоятельств, им оказался родной племянник бывшего прокурора Хмелевска.

Полина Каргополова прошла курс психологической реабилитации и вернулась на работу в прокуратуру, но довольно скоро призналась прокурору, что собирается в декретный отпуск, потому что ждет сына.

Лев был счастлив этому обстоятельству и предлагал назвать будущего наследника Тигром, как советовал Чумаченко, но это была, конечно же, шутка. После родов и небольшого отпуска Полина планировала вернуться на работу, и это желание не встретило никаких возражений со стороны мужа, считавшего, что Полина находится на своем месте и менять его нет никакого смысла.

Главный редактор Николай Николаевич ухитрился не дать ни единого комментария по поводу своего бывшего журналиста Бориса Нифонтова и даже сделал вид, что вообще не знает, кто это такой.

Борис Нифонтов исчез так, словно бы его никогда и не было.

В коллаже на обложке использованы фотографии:

© Sergey Nivens, Bruno Passigatti, CactusG / Shutterstock.com

Content

Марина Крамер
Игра в кубики

Город Хмелевск, девяностые годы прошлого века

Город Хмелевск, наше время

Фельдшер

Следователь

Журналист

Фельдшер

Следователь

Журналист

Фельдшер

Следователь

Журналист

Фельдшер

Следователь

Журналист

Фельдшер

Следователь

Журналист

Следователь

Фельдшер

Журналист

Следователь

Фельдшер

Журналист

Следователь

Фельдшер

Журналист

Следователь

Фельдшер

Журналист

Следователь

Фельдшер

Журналист

Следователь

Журналист

Следователь

Эпилог