Мацаков Анатолий Григорьевич

Презумпция невиновности

Анатолий Мацаков

Презумпция невиновности

Повести

Три дня в апреле[1]

День первый

1

Еще из окна машины я увидел у забора на привокзальной площади согнутую фигуру Боброва. Иван Тимофеевич руками подгребал к морде лошади сено. Рядом стояла вторая подвода. На ней с безучастным видом сидел пожилой мужчина в запорошенной сенной трухой телогрейке, вислоухой шапке-ушанке, не спеша откусывая булку и запивая ее лимонадом прямо из горлышка. Тут же, у ног лошадей, лениво бродили куры, что-то склевывали на грязном, припорошенном сеном и соломой асфальте.

Расплатившись с таксистом, я вышел из машины. Оранжево-сизый петух склонил набок голову, посмотрел на меня бусинкой глаза, что-то пробормотал на своем языке и вновь принялся разгребать мусор, подзывая кур.

Иван Тимофеевич выпрямился, одернул полы куцего пиджака, поправил на голове серую изношенную кепку с лаковым козырьком, с каким-то равнодушием, словно мы расстались только вчера, молча кивнул мне и протянул руку.

Старый учитель заметно постарел за эти годы. Худое, усохшее лицо избороздили морщины, запали глаза, заострился подбородок; из-под кепки выбивались совсем седые волосы.

— Как все случилось? — этот вопрос мучил меня со вчерашнего дня, как только получил телеграмму.

Иван Тимофеевич тяжко вздохнул, поправил на возу мешок с хлебом, чуть прикрыл его сеном и тусклым голосом ответил:

— Потом, Игорь. — Кивнул в сторону такси: — Отпускай машину, до деревни не пройдет — дорога вконец раскисла.

— О дороге меня уже проинформировал таксист. Так и не достроили?

— А кому это нужно? — буркнул учитель. — До Радчено протянули, а дальше не стали: остальные деревни зачислены в разряд неперспективных...

— Похороны когда?

— Завтра. Он еще в морге.

— Здесь будут хоронить?

— Нет, на кладбище в Мосточном. Там ведь его родители. — И перевел тягостный для него разговор в другое русло: — Не надеялся, что сегодня приедешь.

— Я до Гомеля самолетом.

— Надолго?

— Там видно будет.

Мой неопределенный ответ разозлил Ивана Тимофеевича.

— Вечно у тебя не хватает времени! — сверкнул он на меня глазами. — Кто же, как не ты, обязан разобраться в этой дикой истории! Не мог Валентин так запросто хлопнуть себя! Не мог!..

Прятавший остатки еды в мешок мужик на соседнем возу поднял голову. Иван Тимофеевич встретился с ним глазами, замолчал. Достал из-под сена резиновые сапоги, протянул мне и уже обычным голосом сказал:

— Переобувайся. После Радчено придется пешком топать, в своих штиблетах далеко не уйдешь.

— Там и переобуюсь.

— Как знаешь.

Иван Тимофеевич разровнял на повозке сено, накрыл его подстилкой, взял в руки вожжи и кивнул мне:

— Садись.

По городу ехали молча. Стучали по булыжной мостовой колеса, лошадь, пофыркивая и помахивая хвостом, трусила мелкой рысью.

Когда миновали Ильинскую церковь и по сторонам шоссе потянулись последние постройки пригорода, Иван Тимофеевич опустил вожжи, повернулся ко мне, с болью в голосе сказал:

— В голове не укладывается, что Валентин мог пойти на такое! — Помолчав, добавил: — Правда, последний месяц стал замечать: неладное с ним происходит. Какой-то нервный, раздражительный он был, плохо спал по ночам. И все время молчал, а я не лез с расспросами, думал: захочет — сам скажет. Вот и дождался, старый дурак!.. Позавчера сообщили: в обеденный перерыв, когда в отделе, кроме дежурных, никого не было, Валентин застрелился в своем кабинете...

Иван Тимофеевич опять замолчал, отвернулся, стал смотреть на подернутые дымкой заречные дали. Стояло погожее утро. Поднявшееся над зубчатой кромкой далекого леса слепящее солнце мешало рассмотреть пролетавший в небе клин журавлей — их печально-тревожное курлыканье щемящей болью отзывалось в сердце.

— Может, с Наташей все это как-то связано? — нарушил я тягостную паузу.

— Исключено! — решительно махнул рукой старый учитель. — После развода Валентин сразу же перебрался ко мне в Мосточное и, уверен, никогда не встречался с бывшей женой, даже одно напоминание о ней выводило его из себя — не мог он простить ей черной измены. Да и Наталья еще в декабре произвела обмен квартиры на Нежин, переехала туда с матерью. И не настолько Валентин глуп, чтобы стреляться из-за этой мокрохвостки. Последние годы их ничто не связывало, даже детей не нажили... Н-но, Машка! — Иван Тимофеевич хлопнул вожжами по крупу лошади. — Н-но, милая!.. Трудно, конечно, Валентину было каждый день за пятнадцать километров на работу добираться, особенно в непогоду. Впрочем, нередко и в городе ночевал, чаще всего в общежитии крахмального комбината или в своем кабинете...

— Как Валька последнее время жил? — поинтересовался я.

Иван Тимофеевич покосился на меня, спросил:

— А он что, не писал разве тебе?

— Писал изредка. Не любил он эпистолярный жанр. «Жив, здоров, работаю. Особых новостей нет...» Я ведь даже о разводе узнал лишь в ноябре прошлого года, когда Валька на пару дней по возвращении из санатория ко мне заглянул.

— Да-а, — протянул Иван Тимофеевич. — Особой разговорчивостью он не отличался, как и его отец Семен. Того, бывало, спросишь: «Чего молчишь? Скажи свое мнение!» — «А чего говорить? Работать надо...» Его Мария, когда Семен еще ухаживал за ней, смеялась: «Третий вечер молча сидим на скамейке!»

...Иван Тимофеевич Бобров, тогда восемнадцатилетний парень, появился в нашем Мосточном осенью двадцать девятого года. В селе на базе начальных классов как раз создавалась школа крестьянской молодежи (ШКМ). Требовались учителя, а за плечами Ивана Тимофеевича было два курса педучилища. Вот он и прижился в селе, стал работать учителем младших классов в школе. Подружился с моим отцом и молчуном Семеном Благовещенским, верховодившими тогда сельской комсомолией.

В тридцать восьмом, когда мне не исполнилось еще и полгода, отца арестовали. Вскоре «черный ворон» прикатил и за Иваном Тимофеевичем: выяснилось, что он был сыном раскулаченного и сосланного на Соловки середняка Боброва из-под Могилева. Отец и учитель Бобров вернулись в село только в сорок пятом. Оба успели вдоволь нахлебаться не только лагерной бурды, но и военного лиха — оба прошли штрафные батальоны, кровью искупили свою «вину» перед народом и государством.

Школа к тому времени была преобразована в семилетку, и на следующий год мы с Валькой пошли в первый класс. И первым нашим учителем был Иван Тимофеевич...

В сорок седьмом во время вспашки заброшенного за годы войны участка поля на мине подорвались родители Вальки и он остался круглым сиротой. Иван Тимофеевич, уже сам к тому времени вдовец, привел Вальку в свой дом, усыновил его. А вскоре и я сам оказался без отца и матери...

Эх, Валька, Валька! Много общего, дружище, было в нашей нелегкой судьбе, как, впрочем, и у всего нашего поколения. Что же тебя толкнуло на этот отчаянный шаг?..

Машка неторопливо трусила по затянутому слоем подсохшей грязи асфальту. Тянулись по сторонам серые поля. Кое-где в низинах еще белели остатки снега, но почки на придорожных кустах и деревьях уже набухли и ждали своего часа, чтобы взорваться, выбросить клейкие молодые листочки. Пригревало солнце. Дрожало впереди над лугом зыбкое марево. Звенел невидимый в вышине жаворонок, откуда-то доносился приглушенный рокот мотора трактора. По земле уверенно шагала весна. Последняя весна в Валькиной жизни.

2

— Ну, вот и кончилась цивилизация, — оторвал меня от горестных мыслей голос Ивана Тимофеевича. — Тпру, Машка! Надевай сапоги, пройдем малость пешком: лошадь по такой грязи двух седоков не потащит.

Я огляделся. Справа от нас за деревьями виднелась колокольня Радченской церкви, по склону холма и в низине словно кто-то щедрой рукой рассыпал приземистые хаты с серыми палисадниками и жердяными заборами.

Асфальт обрывался на краю пологой впадины. Я натянул сапоги. Иван Тимофеевич критически оглядел меня и подергал вожжи:

— Но-о, Машка, пошла! Через пару километров дорога будет лучше.

Лошадь, напрягаясь, с трудом тянула утопавшую почти по ступицы колес в грязи телегу. Мы шагали рядом, тоже с трудом выдирая из липкой грязи сапоги.

— Что нового в деревне, Иван Тимофеевич? Без малого семь лет не был...

— Это мы доподлинно знаем, сколько лет ты не был в отчем краю. Шесть лет, девять месяцев и три дня, — едко усмехнулся старый учитель, и от этой усмешки мне стало не по себе. Поправляя кепку, из-под руки косо взглянул на меня. — Почему же не приезжал навестить дедовские и родительские могилы? Да и мне, старику, была бы отрада. Отпуск-то тебе ведь каждый год полагается, а? Все больше по курортам ездишь?

— Не совсем так, — смутился я. — Представьте, за годы службы только однажды довелось побывать в санатории. Все больше ездили к престарелым, больным родителям жены, в прошлом году их похоронили. Да и отпуск уже давно не доводилось полностью отгулять — отзывают или сам выхожу досрочно. Работы много...

— Оно, конечно, хватает работы для начальника уголовного розыска области, понимаю, — смягчился Иван Тимофеевич. — А что касается деревни, то захирела она окончательно. Когда-то было Мосточное селом в четыре сотни домов, а сейчас три десятка старух и стариков в нем свой век доживают. И надо признать, в ужасающем положении доживают. Магазин давно ликвидировали, автолавка бывает от случая к случаю. Сотки вспахать, лошадь у председателя не допросишься. Вот Машка нас и выручает. Три года назад купил ее, а потом и не рад был: местные и районные начальники усмотрели в этом приобретении криминал, чуть было уголовное дело на меня не завели, пытались конфисковать лошадь. Спасибо, Валентин через областное начальство отстоял Машку. Как же без лошади в деревне прожить? Посеять, убрать, дровами, продуктами запастись — разве обойдешься без лошади? Люди прямо-таки молятся на Машку...

Некоторое время шли молча. Потом Иван Тимофеевич опять заговорил:

— Вот скажи, может ли одинокая солдатская вдова Матрена Митрофановна Самусева прожить на пенсию в двадцать рублей? И не одна она такая в Мосточном. А ведь эти женщины на своем веку столько пережили! В войну потеряли мужей, хлебнули сами лиха в оккупацию, в послевоенные годы в голоде и холоде восстанавливали, поднимали колхоз, да и потом им далеко не сладко жилось, пожалуй, похуже, чем крепостным. Так разве победнело бы наше государство, если бы хоть немного облегчило их материальное положение? Ведь немного их, этих беззаветных трудяг, осталось!

Да, нашим матерям довелось испить горькую чашу. Расположенное на опушке лесного массива — партизанского края — Мосточное за годы оккупации выдержало три блокады. Село почти полностью было сожжено, разграблено. И после освобождения в колхозе не оказалось никакой техники, ни одной лошади. Землю женщины пахали на себе, вскапывали лопатами. Зерновые, как встарь, убирали серпами. Жили в землянках, работали от зари до зари, не получая за свой труд ничего. А тут еще непомерные налоги: платили за скот, птицу, за каждый куст крыжовника и вишню. Вернувшиеся с фронта мужики старались уйти из колхоза, чтобы заработать на стороне для содержания семьи. «Отходников» ловили, возвращали в колхоз, штрафовали, привлекали к уголовной ответственности.

Особенно тяжелым годом был сорок седьмой: разруха, засуха, неурожай. Не хватало самого необходимого, не было даже соли и керосина. Но страшнее всего оказался голод. Его зловещее дыхание мы почувствовали еще зимой. Кончились скудные запасы хлеба и картошки — основных продуктов питания сельского жителя.

Ранней весной, когда чуть оттаяла земля, на прошлогодних картофельных полях появились люди. Они, как грачи, медленно продвигались по освобожденным от снега пригоркам и склонам, изредка наклонялись, что-то выковыривали из земли и бросали в ведра, корзинки. Они собирали гнилую прошлогоднюю картошку. Ее потом тщательно промывали в ручье, высушивали, растирали и пекли так называемые «тошнотики». Я и сейчас еще помню их приторный, отдающий затхлой подвальной гнилью привкус. Помню и другое — постоянное чувство голода. Мы ели все, что можно было есть: молодые листья липы, щавель, козелец, стебли осоки, явора, корешки трав, но чувство голода не проходило — молодой организм требовал настоящей пищи...

Летом вздохнули свободнее: появились ягоды, грибы. А на полях созревал хотя и скудный, но все же обещавший облегчение урожай. Заколосилась рожь. Для нас, подростков, наступало самое лучшее время года. Мы срывали еще недозревшие колоски, связывали их в пучки и слегка поджаривали на костре, чтобы сгорели колючие усы и чуть распарилось зерно, его вылущивали и поедали. Потом ходили прокопченные, чумазые, но относительно сытые.

Однажды одного из нас, Сашку Алимитина, поймал полевой сторож. Сашкина семья особенно бедствовала — мать и младшая сестренка уже неделю от недоедания не вставали. Поэтому Сашка, отправляясь с нами в поле, прихватил с собой холщовую сумку, в которой, как и все мы, носил в школу учебники и тетрадки. Эту сумку он и набил колосками для матери и сестры.

Судили Сашку по первой статье только что вышедшего Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества», приговорили к восьми годам лишения свободы.

Как юрист понимаю всю жестокость и абсурдность этого Указа — к уголовной ответственности по нему было привлечено немало таких, как Сашка Алимитин. Крупные же дельцы в подавляющем большинстве остались на свободе...

Но случай с Сашкой послужил нам горьким и отрезвляющим уроком. Это была самая действенная профилактика — колхозные поля мы потом обходили за версту...[2]

— Даже при максимальной колхозной пенсии трудно свести концы с концами, — опять заговорил Иван Тимофеевич, придерживая сбоку повозку, чтобы она не сползла в глубокую колею от колес трактора. — Дороговизна, дефицит... Зато себя административная система не забыла, утвердила статус персональных пенсий местного, республиканского и союзного значения. Так сказать, за большой вклад... в развал экономики, культуры, социальной сферы. А ведь в Конституции об особых пенсиях ничего не сказано. Там скромно записано: «Граждане СССР имеют право на материальное обеспечение по старости».

Мы помогли лошади вытащить повозку на крутой пригорок. Иван Тимофеевич вытер о сено запачканные грязью руки, задумчиво сказал:

— Мы утеряли в нашей жизни основное — милосердие. Его уже давно нет, хотя сегодня слово «милосердие» муссируется на каждом шагу, но дальше разговоров дело не движется. Да что там толковать о милосердии к деревенским старикам и старухам, когда даже в районной поликлинике к нам относятся как к людям самого последнего сорта!..

Он дернул вожжи и прикрикнул на лошадь, которая норовила сойти на уже подсохшую обочину дороги, и замолчал.

Молчал и я, погрузившись в невеселые думы. Да, наше время высветило немало дефицита, и основной — чуткость, милосердие. Самыми обделенными оказались старые деревенские вдовы, вынесшие на своих плечах основную тяжесть военных лет, послевоенной разрухи, голода и холода. Если участник войны и пользуется какими-то скромными льготами (продукты, путевка в санаторий, бесплатный проезд на транспорте и т. д.), то вдова начисто лишена всего этого. Где же тут социальная справедливость, о которой мы столько говорим сегодня? Не верю, что в государстве нет денег, чтобы сносно обеспечить уже недолгую теперь старость этих тружениц! Сколько миллиардов мы выбрасываем на ветер, затевая, как выясняется потом, не нужные нам стройки, вкладываем огромные средства в предприятия, не дающие ожидаемых практических результатов, оказываем огромную помощь другим странам, в то время как наши старые деревенские женщины доживают свой век в ужасающей нищете...

3

Повозка поднялась на пригорок. Иван Тимофеевич кивнул на росшие за обочиной в поле три березы, предложил:

— Отдохнем малость. Да и Машка притомилась.

Он отвел лошадь на обочину, положил ей сена, ослабил чересседельник и, прихватив с собой домотканую подстилку, неторопливо пошел к березам. Я двинулся следом. Эти березы мне хорошо были знакомы. Помню их с раннего детства. Здесь мы не раз бывали с Валькой. А первый раз навестил их в апреле сорок четвертого. Мы тогда с дедом ходили за березовым соком. И увидели убитого парашютиста.

...Он лежал ничком, уткнувшись головой в поднятый корнями березы бугорок земли. Рубашка убитого вылезла из брюк, обнажая худое желтое тело, волосы перепутались со стеблями прошлогодней травы.

Дед Аким медленно опустил на землю рядом с собой бидончик и достал из кармана кисет, начал скручивать «козью ножку». Но руки его дрожали, и табак просыпался на старые штаны. Так и не закурив, дед спрятал в карман кисет, сказал:

— Неделю назад немцы схватили его на околице нашего села — видать, разыскивая партизан, парашютист напоролся на заставу немцев. Надо похоронить его по-людски. Валька, — это уже относилось к моему приятелю, — сбегай на хутор к дядьке Кузьме за лопатой!..

Но бесшабашный, никогда не унывающий Валька остался глух к просьбе деда — он растерянно смотрел на убитого парашютиста. И вдруг сказал:

— Смотрите, плачет...

— Кто? — не понял я и вздрогнул.

— Березка.

Только тогда я заметил, что ствол березки, под которой лежал убитый, в нескольких местах был поврежден пулями. Из ранок сочился сок. Он накапливался на отставшем от ствола кусочке коры, и тяжелые, прозрачные, как слезы, капли падали рядом с головой расстрелянного парашютиста...

Я рассказал Ивану Тимофеевичу об этом давнем событии. Он с грустью отозвался:

— Когда в пятидесятых годах разыскивали в округе захоронения наших воинов и партизан, эту могилку, помню, указал нам Валентин. Деда твоего уже не было в живых. Парашютиста мы перезахоронили в братской могиле. Жаль, что он так и остался неизвестным...

Когда подошли к березам, учитель оживился:

— Сейчас угощу тебя соком родины. Помнишь: «...И родина щедро поила меня березовым соком, березовым соком...» Душевная песня, но что-то давно уже не слышал ее по радио. Смотри, полные банки. Утром, когда ехал на автовокзал, поставил их...

У корней березы стояли две литровые банки, наполненные соком. Одну из них он протянул мне:

— Угощайся.

Сок оказался прохладным, чуть сладковатым, с привкусом древесины. Отпил добрую четверть банки, похвалил:

— Добрый напиток.

— Пей еще. На днях надо будет замазать ранки берез — им скоро листья распускать. Видать, кто-то из Радчено стволы просверлил, сок заготавливает.

Иван Тимофеевич расстелил на робко зазеленевшей траве подстилку, кивнул мне:

— Присаживайся, малость передохнем. Еще два километра осталось до Мосточного, — вздохнул. — Наверное, мужики могилу уже выкопали. Завтра часов в десять привезут Валентина...

Мы присели на домотканую подстилку, я закурил. Помолчали. Иван Тимофеевич отпил из банки, поставил ее рядом с собой, заметил:

— Дождливое лето будет в этом году.

— Откуда вы знаете?

— Вон смотри, как обильно течет березовый сок. Верная примета.

Я видел и чувствовал, что Ивану Тимофеевичу сейчас очень тяжело — Валька был для него единственным сыном. Не дай бог кому-то хоронить своих детей! Это противоестественно самой природе человека — дети должны провожать в последний путь родителей, а не наоборот. Старый учитель по-мужски прятал в глубине души свое горе, старался уйти от разговоров о сыне — у него еще будет время наедине в пустом доме бессонными ночами пережить, переосмыслить случившееся. Мне тоже было нелегко, но я обязан разобраться в этой трагедии, найти причину добровольного ухода из жизни друга детства и юности, человека, обладавшего завидным мужеством, чувством собственного достоинства, никогда не шедшим на сделку с совестью. Потому и решился спросить:

— Неужели Валентин ничего не рассказывал о своих делах?

Иван Тимофеевич покосился на меня, пожевал губами и неохотно ответил:

— Представь — нет, не говорил. Он вообще уходил от темы своей работы, и я интуитивно догадывался, что не все у него ладилось. Раньше к нам нередко заезжали его сослуживцы, а потом, как отрубило, — никого!

Я осторожно спросил:

— А когда в доме перестали бывать приятели Вальки?

— В этом году никто не заглядывал. Нет, вру: немного раньше. Как-то в декабре Валентин вернулся с работы веселый, довольный, намекнул, что в его службе намечаются некоторые изменения, попросил назавтра приготовить скромное угощение, будут его сослуживцы. Но назавтра никто не приехал. Валентин вернулся поздно вечером хмурый, раздраженный и сразу лег спать. Утром встал, отказался от завтрака и поехал в отдел. Ровно неделю не появлялся. Где был, не знаю, не спрашивал. Но только с тех пор и стал замечать за ним неладное. Под Новый год он дежурил в отделе. Домой приехал к обеду, привез бутылку шампанского, предложил: «Давайте по-семейному отметим наступивший Новый год». А за столом вдруг сказал: «Знаете, Иван Тимофеевич, пока у власти Иван, мне просвета не видать!»

— А кто этот Иван?

— Прокурор района Клименков.

— Иван Клименков? Флюгер? — удивился я. — И давно он тут? Ведь раньше он работал в прокуратуре Казахстана.

— С осени прошлого года у нас. Флюгер... Вообще-то объективное прозвище вы дали ему в детстве. Дважды пришлось мне с ним столкнуться по поводу наших деревенских проблем. Скользкий, как угорь, нос по ветру держит, умеет улавливать желания начальства. Весь в отца. Тот в тридцатых годах как председатель сельсовета успешно перевыполнял процент по раскулачиванию, не один десяток трудовых семей отправил в северные края. Да и в моей судьбе Митя не последнюю роль сыграл. Впрочем, он и не скрывал, что написал в НКВД на меня донос, до конца своих дней был убежден, что действовал в духе времени, так, как от него требовала партия: помнишь его?

Дядьку Митяка я хорошо помнил. Врезался в память давний эпизод.

...На западе еще гремела война. Мы только что с матерью перебрались из сырой, затхлой землянки в приспособленную под жилье усилиями женщин баню. У меня болели ноги, ходить я не мог, поэтому целые дни проводил на лавке перед маленьким окошком. В тот день я вырезал из картошки фигуру лошади. Вернувшаяся с работы мать увидела, чем я занимаюсь, заплакала:

— Самим есть нечего, а ты картошку переводишь! Я же тебя просила... Вот позову Митяка. Да вон легок он на помине...

Я выглянул в окно. По улице и в самом деле размашисто шагал дядька Митяк. Длинные полы офицерской шинели хлестали его по голенищам сапог. Митяк раздраженно говорил семенившему рядом с ним тщедушному мужику:

— Выгрести все до зернышка! Сопротивляются — стереть с лица земли!..

Меня словно ветром смахнуло с лавки. Дядькой Митяком пугали детей...

Иван Тимофеевич отхлебнул из банки, вытер ладонью губы, сказал:

— В последние дни Валентин по вечерам что-то записывал в общую тетрадь. Может, дневник вел, но я не интересовался.

— А где сейчас эта тетрадь?

— Где-то дома должна быть. Постараюсь найти.

От недалекого озера потянуло дымком, запахом жареного мяса и подгоревшего лука. Иван Тимофеевич невесело усмехнулся, пояснил:

— Вечеря с ухой и шашлыком для начальства готовится. Но что-то рано они сегодня. Никак высокий чиновник в наши края пожаловал?

— Неужели и в наше время пьянки продолжаются? — не поверил я.

— А чего бояться? Они — власть, народу не подотчетны, да и чхали они с высокой колокольни на этот народ. Их даже прошлые выборы ничему не научили. Уверены были в традиционном единодушии народа. Правда, для перестраховки из трех зарегистрированных кандидатов в списках для тайного голосования оставалось перед самыми выборами по одному. Народ и на этот раз оказался единодушным в лучшем смысле этого слова. Первый секретарь райкома Белокопытов, несмотря на все ухищрения подчиненных, не прошел. Не избрали его и при повторном голосовании. Местная «элита» вначале всполошилась, попыталась найти виновников случившегося конфуза, не нашла, потом все пошло-поехало той же проторенной дорогой... — После паузы, покусывая травинку, Иван Тимофеевич задумчиво продолжал: — В народе подорвано доверие к партийной власти. Это результат политики брежневского аппарата. Все дело в том, что большинство этих аппаратчиков остались на прежних местах, они с таким же рвением сегодня поют дифирамбы перестройке, как и ратовали за «успехи» застойного времени. И пока не будет сломан бюрократический аппарат, перестройка далеко не продвинется, если вообще не затормозится. У нас уже есть печальный опыт — недолгая хрущевская оттепель. — И поднялся. — Поехали, Игорь. Видать, проголодался? Потерпи малость.

4

У дома под старым, когда-то посаженным Валькой и мною тополем на скамейке сидели старухи. На мое приветствие молча отвесили поклоны и обратили взоры на Ивана Тимофеевича. Тот отвернул на повозке сено, развязал мешок с хлебом, шумнул:

— Чего носы повесили, бабоньки? Заказ выполнил, налетайте!

Но старухи не шевельнулись. Только одна из них — худая, костлявая, в старом солдатском бушлате и надвинутом на самые брови сером платке — согнутым указательным пальцем смахнула слезу, тихо спросила:

— Ты к Валику заезжал?

Иван Тимофеевич нахмурился, вытащил из кармана скомканный платок, отвернулся, закашлялся. Вытер рот, глаза, глухо ответил:

— Нет, Марфа, не решился. — И тут же кивнул в мою сторону: — Вот гостя привез. Узнаете?

— Чего ж не узнать, — ответила опять Марфа. — Ивана Синичкина сын. Только чегой-то давненько он глаз не казал...

Старухи продолжали жалостливо смотреть на Ивана Тимофеевича. Он не выдержал, прикрикнул:

— Чего уставились? Меня жалеть не надо! И чтоб завтра вы тут рев не устраивали, плакальщицы! Ясно? А то прогоню к чертовой матери со двора! Забирайте хлеб, и чтобы я вас тут не видел!.. — Подхватил мой дипломат. — Пошли в хату, Игорь!

В старой хате ничего не изменилось за эти годы. Странно: даже косо висевшая на стене рамка с фотографиями осталась на прежнем месте. А ведь в мире за это время свершилось столько событий!

Иван Тимофеевич хлопотал в маленькой кухне.

— Сейчас, Игорь, перекусим, и я пойду уточню, как там идет подготовка поминального обеда, а потом съезжу за дровами Марфе, ей печь нечем топить. А ты отдохни или погуляй в окрестностях села.

— Я с вами поеду, помогу...

— Сам справлюсь. Воз сухостоя уже заготовил, погрузить на телегу особого труда не составит. Тут недалеко. Через час-полтора вернусь. Отдыхай.

Когда пообедали, я напомнил о Валькиной тетради.

— Приеду, поищу, — кивнул Иван Тимофеевич и тут же насторожился: — Считаешь, что в ней могут быть ответы на... — он замялся, пожевал губами, видать, подыскивая слово — произнести слово «самоубийство» не решался.

— Не исключаю этого, — поспешил я подтвердить.

Иван Тимофеевич тихонько вздохнул, сказал:

— Посмотри пока сам. Все его вещи тут, в комнате, за исключением дипломата, с ним он на работу ездил. Ищи. Я скоро буду.

Он вышел из хаты, вскоре за окном простучала повозка и все стихло.

Я осмотрелся. Комната имела три окна, два выходили на улицу, третье — во двор дома. В простенке стоял громоздкий платяной шкаф, в углу — старинный дубовый стол, покрытый вязаной скатертью, рядом — четыре венских стула с гнутыми спинками. У глухой стены, впритык одна к другой, стояли две металлические кровати, у двери на кухню весь угол занимала большая русская печь.

Распахнул шкаф. Он оказался двухэтажный. Внизу висела одежда — шинель, плащ, повседневная и парадная форма Вальки, его темно-синий костюм, в котором он приезжал ко мне в ноябре, знакомый мне с детства старомодный двубортный, с острыми лацканами габардиновый костюм Ивана Тимофеевича. Наверное, другого костюма он так и не приобрел. Под вешалками стояла обувь.

Второй трехъярусный этаж шкафа занимали книги. Начал с них. Они стояли в три ряда. Пушкин, Лермонтов, Чехов, Гончаров, Салтыков-Щедрин, Драйзер, Золя, Мопассан и другие классики. Были тут и современные авторы, в основном пишущие на военную тематику. Никаких тетрадей среди книг я не нашел, не обнаружил и в набитом разными документами сундучке, не оказалось их и на книжных полках в прихожей.

Достал из дипломата электробритву, принялся снимать со щек и подбородка выросшую за дорогу щетину. В окне мелькнула тень, хлопнула входная дверь, чьи-то торопливые шаги простучали по половицам прихожей, и на пороге комнаты выросла тщедушная фигура мужика в замызганном милицейском плаще и съехавшей на левое ухо мятой шляпе.

— Здорово, Иванович! — закричал вошедший и двинулся ко мне, протягивая обе руки.

— Здравствуйте, дядька Никанор!

— Узнал, а? — дядька Никанор схватил мою руку, стал энергично трясти, заглядывая в глаза. — Узнал, едрит твой корень! Когда-то соседями на Кисете были. Я еще помогал твоему батьке новую избу ставить, помнишь? Не дожил Иван Лукьянович, чтоб на сына полюбоваться. Говорят, уже в полковниках ходишь, всем розыском области командуешь, а? Я ведь тоже на фронте до ефрейтора дослужился. Первым номером у «максима» был, это понимать надо, едрит твой корень! Фрицев накрошил — не сосчитать!..

— Как живете, дядька Никанор?

— Лучше всех, только никто не завидует!

— Сад плодоносит?

— Два урожая в год! — Дядька Никанор, наконец, отпустил мою руку, откинул назад голову, заразительно захохотал. — Это что, едрит твой корень, на прозвище намекаешь? Как видишь, жив, здоров Садовник. Еще и чарку может выпить, и к молодице, едрит твой корень, готов подвалиться!..

Почти у каждого в деревне есть прозвище. Дядьку Никанора прозвали Садовником. В сорок седьмом, чтобы не платить налог, он вырубил под корень свой большой сад — единственный сад, уцелевший в селе во время оккупации.

— Угости городской сигаретой, — попросил дядька Никанор. Закурив, сообщил: — Наведался на кладбище. Добрую хату на вечные времена готовят там Валентину Семеновичу, царствие ему небесное! Душевный человек был. И меня не забывал: то френч подарит, то сапоги, вот и плащ этот уже пятый год ношу, износу ему нету. Только вот не совсем хорошо, едрит твой корень, что так погиб. Лучше бы уж при задержании преступника, тогда хоть медальку какую-никакую бы дали, а так... Религия никогда не одобряла людей, которые наложили на себя руки, считала это большим грехом. Даже хоронить самоубийц запрещали на кладбище. Может, это и справедливо, а? Зачем же лишать себя жизни? Другой ведь не будет!..

— А если самоубийство — единственная свобода выбора, последняя возможность доказать свою правоту?

— Это, конечно, — почесал затылок дядька Никанор и, оглянувшись по сторонам, словно нас мог кто-либо услышать, приблизил ко мне свое морщинистое, с белым пушком на щеках, маленькое, как бы усохшее лицо, тихо сказал: — Слышь, Игорь Иванович, у меня для тебя кое-что есть. Информация к размышлению, как говорил Штирлиц. Вчера Ванюшка, младший мой, приезжал, в канцелярии райсуда работает. Говорит, Валентина Семеновича сам районный прокурор убил.

— Ну, дядька Никанор, вы даете!

— Так я же не в прямом смысле. Ванюшка рассказывал: когда за убийство судили Ивановского, Валентин Семенович приходил к председателю суда, требовал, чтоб прекратили процесс. А потом прокурор на него окрысился, дело завел, позавчера хотел арестовать. Вроде Семенович от сестры Ивановского взятку получил. Тысячу рублей. Она, говорил Ванюшка, баба богатая — кооперативным кафе владеет...

— Хорошо, спасибо за информацию.

— Как говорится, чем богаты... — развел руками дядька Никанор и попросил опять сигарету. Я подарил ему пачку, и он сразу заторопился. У двери задержался, сказал: — Да, чуть не забыл, едрит твой корень. Передай Тимофеевичу, что с могилокопателями я рассчитался. Отдал им бутылку, была у меня в загашнике. И на завтра на поминки их пригласил.

Дядька Никанор исчез. Хлопнула дверь, потом проскрипела калитка, и старая хата снова погрузилась в тишину. Размышляя о только что услышанном от дядьки Никанора, я оделся и вышел во двор.

День клонился к вечеру. Поблекшее солнце медленно склонялось к затянутому дымкой горизонту, и длинные, уродливые тени от строений и деревьев потянулись через лужайку к заштопанному молодой осокой болотцу, в котором лениво плескались гуси.

С вершины тополя с шумом обрушились воробьи, комочками запрыгали по двору, почти у моих ног.

В саду апрель уже робко опушил зеленью кусты крыжовника. На фоне уныло-серой земли они казались непрочно сотканными паутинками. И я испугался, когда дохнувший из-за сарая ветерок тронул кусты крыжовника: как бы он не унес с собой эти непрочно сотканные паутинки. И прилетевшая откуда-то пчелка покружилась среди серых ветвей яблони, с недовольным звоном опустилась на листок крыжовника, но и там ей нечем было поживиться. И тут она, видимо, уловила запах одеколона, начала делать надо мной челночные круги.

Я закрыл избу, положил на подоконник ключ и вышел на улицу.

5

Валька мечтал восстановить историческую справедливость — написать историю Мосточного. Но не смог. Не успел. Не знаю, чему или кому село обязано своим названием. Мостам? Но в округе нет водоемов. Есть, правда, единственный мостик через русло ручья, вода в котором появляется только во время весенних паводков и затяжных осенних дождей.

От старожилов слышал: спасшиеся от татаро-монгольского нашествия мужики ушли в топкие лесные дебри, основали на одном из островов погост и жили скрытно чуть ли не до петровских времен. Занимались земледелием, скотоводством, охотой. Но эта версия нуждается в тщательной проверке.

Село с птичьего полета напоминает утолщенную в центре — улицы Горка и Василевка — крестовину с извилистыми улицами-концами Выгон и Кисет. Последняя и в самом деле напоминает обязательную принадлежность мужиков-курильщиков прошлого: широкая от центра села, она постепенно сужается и переходит в неширокую полевую дорогу.

Улицы сегодня, конечно, носят современные названия: Весенняя, Луговая, Березовая, Лесная — результат творческого вдохновения последнего председателя сельсовета Михаила Потаповича, поэта, не опубликовавшего ни одного стихотворения, разумеется, по вине литературных консультантов, которые так и не сумели оценить поэтический талант главы местной власти.

А село бесповоротно угасало. Помню, даже в первые послевоенные годы, когда две трети мужиков не вернулось с фронтов Великой Отечественной и столько же мирных жителей погибло в партизанах, было уничтожено карателями во время блокад, возрожденный в Мосточном колхоз «Третий Интернационал» по числу земледельцев и скотоводов считался одним из крупных в районе, имел три полнокровные полеводческие бригады, молочно-товарную ферму и даже уцелевшую мельницу-ветряк.

Сейчас же на улицах села осталось по два-три жилых дома. Другие с заколоченными окнами медленно разрушались под бременем непогоды и времени, а на месте большинства усадеб только останки фундаментов, осколки кирпича, куски дерева, шифера, жести, проглядывающие из прошлогоднего бурьяна, напоминали о жилище хлебороба. Словно вновь тут злым, неумолимым ураганом на взмыленных, храпящих конях промчались тумены Субудай-багатура или отборные отряды самого Бату-хана...

Через пять-семь лет отправятся в небытие доживающие свой век старики, и село исчезнет с карты района, останется лишь в памяти тех, кого оно вскормило и взлелеяло, дало путевку в жизнь, кто навсегда покинул отчий край. От этой мысли тревожно защемило сердце...

Прошел из конца в конец по селу и не встретил ни одной живой души. Только бабка Авгинья на Кисете возле окна своей хатки-развалюхи неумело тюкала топором по осиновому стволу. Отобрал у нее топор, нарубил дров, наносил их в хату. Авгинья не знала как благодарить, порывалась сбегать к Долихе, услышав мой решительный отказ, искренне недоумевала:

— Как же так? Почти воз дров перерубил и просто за так?! Да с меня мужики за такую работу не меньше трех бутэлек бы содрали. Ой, как же я обмишурилась! Стыд-то какой! Что-то совсем этой весной расхворалась, в магазин выбраться не могу, пять верст для меня уже большая дорога. Стояла в запасе бутэлька, так внук приезжал, выпил...

— А чего ж дров-то внук не нарубил?

— Ат, — махнула она рукой. — Да он и топор-то, поди, в руках не держал! Им, молодым, только бы выглотать... — И тут же вновь встрепенулась: — Ты покуда покури, я мигом...

— Да никуда не надо бегать, тетка Авгинья!

— Но у нас же так не водится! Не могу я тебя так отпустить! У нас плата известная — бутэлька. Раньше, когда очереди за водкой были, совсем плохо нам приходилось. Мужики денег не берут. По тридцатке давала, чтоб дровишек привезли, — не хотят... Слухай, а может, тебе деньгами заплатить, а? У меня есть. Сын и дочка каждый месяц по десятке присылают...

Я горько рассмеялся:

— Поберегите свои десятки, они вам еще пригодятся.

С тяжелым чувством покинул двор тетки Авгиньи. Вышел на околицу, поднялся на пригорок. Отсюда хорошо просматривались до боли знакомые мне с детства окрестности села. Вон в тех кустах мы с Валькой поймали лисенка, притащили его домой, закрыли в сарае. Утром мать обнаружила в сарае задавленных куриц и забитую пухом и перьями нору под фундаментом...

А вон за тем леском был наш полигон. Там мы в послевоенные годы взрывали бомбы, снаряды, мины. Этого добра тогда везде было много. Помню один случай.

— Чего ты там возишься? Подложи сухих веток и тикай! — кричали мне из окопа хлопцы. — Быстрее, а то бабахнет!..

— С-час!

Палкой я столкнул с еле тлевшего костра авиабомбу — она уже успела накалиться, и руками к ней было не притронуться, — подложил в огонь щепок от старого соснового пня, вернул бомбу на прежнее место и побежал к старому окопу, где меня ждали приятели.

Но не успел сделать и двух десятков прыжков, как позади со страшной силой рвануло. Качнулась земля, тугая волна ударила меня в спину и швырнула на ореховый куст...

Когда очнулся, увидел испуганные лица ребят. Они что-то говорили, но я ничего не слышал — в ушах стоял пульсирующий, отдающий болью в затылке и вызывающий тошноту звон. Но вскоре это прошло. Валька поднял меня с земли и, обнимая за плечи, возбужденно сказал:

— В рубашке родился, Игорь! Все осколки пошли вверх. Это потому, что костер на горке был. Удачное место выбрали...

Я благодарно пожал Валькину руку: именно он настоял развести костер здесь, а не в низине, как предлагали мы — боялись, что нас увидят жавшие овес женщины...

Опасные забавы прекратились, когда в наших местах основательно поработали саперы.

От леса, который темной стеной начинался сразу же за сажалками, потянуло прохладой. Я запахнул плащ, поежился. В лесу мы знали каждую тропинку, каждое дупло. По веснам разыскивали птичьи гнезда. Одно время возникло даже своего рода соревнование — кто больше знает гнезд. Разорять их считалось тяжким преступлением. И потому не случайно мы с Валькой жестоко избили Ивана Клименкова, когда он в отместку нам сбросил с лозового куста гнездо сороки, которое мы незадолго перед этим ему показали.

Увлечение поисками птичьих гнезд с весной проходило, появилось другое хобби. Как-то Валька сообщил мне:

— Вчера на Батурине рой шмелей огреб. Пойдем покажу.

На огуречных грядках стоял ящик из-под американской тушенки, прозванной «вторым фронтом». Сбоку в нем была просверлена дыра, а чуть ниже ее прибита дощечка.

Валька снял крышку, чуть приподнял мох. На дне ящика, облепив комочек воска с сотами, тоненько жужжали желтоватые шмели.

— Пока леток не открываю, пусть привыкнут, — пояснил Валька и тут же предложил: — Если дашь пару досок, покажу рой. Можешь хоть сегодня его огрести. Только надо, чтобы солнце зашло, тогда все шмели будут в гнезде.

Через неделю у меня уже была целая пасека. «Пчеловодством» увлеклись и другие ребята. Шмелиные гнезда мы находили на жнивье, на лугу, а Толик Касьянов отыскал мощный рой в чьей-то норе в лесу. Пока его раскапывали и перекладывали вощину со шмелями в ящик, каждый из нас получил немало укусов, и потому неделю мы ходили с распухшими физиономиями и заплывшими глазами.

Шмели быстро привыкали к своему новому месту жительства и уже через день-другой вели активную трудовую деятельность. Их мед, по общему нашему убеждению, был несравненно вкуснее и ароматнее пчелиного, хотя, впрочем, пчелиный мед нам доводилось пробовать довольно редко, а многие вообще не знали его вкуса.

Пчеловодческий бум вскоре охватил все село. А поскольку желающих заниматься этим делом было больше, чем, пожалуй, шмелей в округе, то появилась другая напасть — начались кражи «ульев», взаимные подозрения, ссоры и даже драки. А если учесть, что крали ящики со шмелями в ночное время, то огороды и грядки оказывались вытоптанными. Более того, всякая работа по хозяйству была заброшена, потому что целыми днями в поисках шмелиных гнезд мы рыскали по полям и лугам, пропадали в лесу. И родители вынуждены были принять соответствующие меры. Шмелиная эпопея для многих из нас закончилась плачевно.

Вечерело. Оранжевый диск солнца уже почти касался кромки леса, над сажалками сгущался туман. Я закурил и направился через луг к кладбищу.

Двое мальчишек лет по десяти-двенадцати гоняли у плетня футбольный мяч. Тут же на земле лежали их куртки, стояли сапожки.

— Ну-ка обуйтесь немедленно! — прикрикнул я на них. — Простудитесь.

— Что вы, дядя! — удивились они. — Земля-то теплая...

— Цыпки на ногах появятся.

— Цыпки? — уставился на меня один из мальчишек и провел грязной ладошкой по рыжему вихру на затылке. — А что это такое?

Цыпки им были неведомы. А может, это к лучшему, что болезни нашего послевоенного детства ушли в прошлое?

С первым весенним теплом мы снимали обувь и до глубокой осени шастали босиком. Подошвы ног к концу лета превращались в такие панцири, что им нередко нипочем были проволока, гвозди и даже стекло...

Однако в мае-июне почти всех нас настигала повторяющаяся из года в год неприятность: на ногах появлялись так называемые цыпки — ступни, словно поклеванные курами (может, отсюда и название — «цыпки»?), покрывались струпьями, трещинами, кровоточили. Днем в мальчишечьих заботах цыпки особенно не донимали, давали они знать о себе ночью — от ноющей боли впору было хоть волком выть.

Мать привела меня к бабке Надежде, пожаловалась:

— Даже не знаю, что делать с ним. И гусиным салом смазывала, и холодной сметаной прикладывала...

Бабка взглянула на мои ноги, осуждающе покачала головой и сказала матери:

— Поднимай его на утренней зорьке, заверни в какое-либо тряпье ноги, и пущай по росе походит. Да гляди, чтобы не прыг-скок, а долго ходит. И не одно утро, а три-четыре кряду. — Бабка щепоткой пальцев вытерла губы, строго спросила у меня: — Все понял, что я говорила?

— Понял, — буркнул я.

Вставать в такую рань мне, конечно, не хотелось. Но чего не сделаешь, чтобы утихли эти адские боли!

Мать подняла меня затемно. Обмотала мои ноги какой-то рванью, обвязала шпагатом, и я, ежась от утренней свежести, по меже через огород вышел на околицу.

Над печными трубами начался куриться дым. Деревня просыпалась. Но вокруг пока стояла тишина. Только где-то в поле приглушенно рокотал мотор трактора, да в ивовых кустах сонно попискивала какая-то пичужка. В стороне сажалок поднимался белесый туман. На востоке разгоралась заря, и навстречу ей по небу потянулись взъерошенные, словно невыспавшиеся, багровые снизу облака. В зыбких предрассветных сумерках тускло, как бы припорошенная инеем, серебрилась седая от росы трава, и позади меня оставался темный, неровный след...

Домой вернулся с восходом солнца. Сел на приступок, размотал тряпки. Ноги мои были покрыты грязно-серым налетом. Торопливо ополоснул их в корыте, забрался в сарай на старое сено и впервые за эту неделю забылся в глубоком, без сновидений сне.

Мать тщательно и неуклонно выполняла указания бабки: еще три утра я бродил по росной траве. На четвертый день бабка придирчиво осмотрела мои ноги, сказала:

— Сейчас смажу гусиным салом, и считай, что лечению конец. Росное утро, внучек, вылечивает и не такие хворобы. Получше всяких докторов вылечивает!

Как знахарка бабка Надежда пользовалась известностью далеко за пределами Мосточного, вылечивала травами многие болезни. За исцелением к ней приезжали даже из соседних областей. В селе же она была единственным безотказным доктором, это уже потом, в шестидесятые годы, у нас появился фельдшерско-акушерский пункт. Бабки давно уже нет на свете, но благодарная память о ней сохранилась у людей до сегодняшнего дня.

6

Под кладбище мои далекие предки выбрали песчаный бугор, обнесли его рвом, вероятно, с единственной целью — чтобы вешние и осенние воды не задерживались среди могил, не беспокоили усопших. Ров за столетия заплыл, едва угадывался. От посаженных когда-то по его внутреннему обводу и давно сотлевших верб каждую весну из корней продолжали появляться все новые и новые побеги, постепенно заполняя собой все кладбище.

Двое хмурых мужчин сидели на груде вывороченной земли, курили, лениво сплевывая в открытую могилу с аккуратно подчищенными стенами, в которых желтели срезанные корни. Мужчины молчаливым кивком ответили на мое приветствие. Я попросил лопату, они тем же кивком головы разрешили ее взять. И пока я в маленькой ограде на родительских могилах вскапывал землю и убирал корни травы, молча и безучастно наблюдали за мной. Потом о чем-то вполголоса заговорили. Один из них бросил в могилу окурок и решительно направился ко мне. Потоптавшись возле ограды, хмуро сказал:

— Вот что, хозяин, работу свою мы сделали, так что... может, заплатите или к Ивану Тимофеевичу нам идти?

— Сколько? — я вогнал в землю лопату, достал бумажник.

— Ну, сколь не жаль, — мужчина оглянулся на своего товарища, начал переминаться с ноги на ногу. — Зимой мы в Волотыне копали могилу для профессора — завещал, значит, похоронить на родине, — так вдова полсотни нам отвалила. Но это по зимним условиям, землю пришлось ломом долбить...

Я вытащил из бумажника четвертной:

— Хватит?

— Вполне, — мужчина сразу оживился: — Огромное спасибо! А на поминки мы не придем, там не до нас будет...

Через минуту мужики, вскинув на плечи лопаты, удалились с кладбища. Я остался один среди покосившихся крестов, полуразрушенных памятников. Опустился на старую, полусгнившую скамейку рядом с зияющей могилой.

Эх, Валька, Валька! Что же ты натворил, дружище?! Неужели у тебя не было иного выхода? Ты же никогда и ни перед чем не пасовал, не давал себе расслабиться, и я постоянно завидовал твоей настойчивости, целеустремленности...

Почему-то на память пришли слова Эйнштейна: «Отказаться от жизни под влиянием непереносимых внутренних коллизий, на это способны лишь редкие, исключительно благородные души». Какие же непереносимые коллизии толкнули тебя на этот отчаянный шаг, друг мой Валька? Не осуждаю тебя, не имею на это права. Ведь уйти из жизни — тоже поступок, на который решится не каждый. А ты всегда был готов на самое трудное, непосильное другому.

Помню, горел дом. Он весь был объят огнем. Жара стояла такая, что ближе пятнадцати-двадцати метров невозможно было подойти. И гудевшая толпа бестолково металась вокруг дома — там находились двое малолетних детей. Ты прибежал последним. Опрокинул на себя ведро воды, бросился к горящей двери, вышиб ее плечом, скрылся в клубах огня и дыма. Через три-четыре минуты, показавшиеся мне вечностью, появился на пороге с детьми на руках...

А сейчас, не осуждая тебя, хочу понять, почему ты не нашел выхода из кризисной ситуации, решился на самое последнее средство? И я обязан ответить на этот вопрос, сколько бы сил и времени для этого ни потребовалось...

Сзади послышался шорох. Я оглянулся. Между могил устало шагал Иван Тимофеевич.

— Так и думал, что ты здесь, — осыпая песок, он заглянул в могилу, спросил: — А рабочие где?

— Только что ушли.

— Почему же они меня не дождались?

— Я с ними расплатился.

— Сколько дал?

— Четвертной.

— Жирно для них, — Иван Тимофеевич вытер платком лицо, сказал: — Впрочем, других не найдешь. Обезлюдело село. Эти двое как бы кооперативом работают по оказанию услуг старикам: огород вспашут, уберут, кабана заколют и так далее. Не отказывают, но и дерут втридорога. Пойдем домой, Игорь. Завтра нам предстоит самое трудное. Тетрадь Валентина я нашел. Оказалась в его старом дипломате, в кладовой он стоял.

— А тетрадь та самая?

— Да, я по обложке узнал ее.

По тропинке от кладбища мы вышли на улицу. Солнце уже скрылось за лесом и в той стороне багровел закат. Во дворах домов и у заборов начали сереть сумерки.

Иван Тимофеевич, ссутулившись, молча шагал рядом со мной и о чем-то напряженно думал. Кепка с лаковым козырьком съехала на левое ухо, но он не замечал этого. Шагал размеренно, неторопливо, иногда тихонько вздыхал. Когда подошли к дому, он со сдерживаемым бешенством сказал:

— Этот трепач Никанор по всему селу уже успел разнести сплетню о том, что Валентин якобы получил взятку. Есть же ничтожные людишки, которых хлебом не корми, а дай посплетничать. Прямо-таки удовольствие получают, когда другому пакость сделают. Кретины!

Иван Тимофеевич поднялся на крыльцо, достал из кармана ключ, сунул его в скважину замка и повернулся ко мне, пытливо посмотрел в глаза, спросил:

— Не боишься вступить в драку с районной, а может, и областной коррупцией?

— Не боюсь. Но существует ли в действительности такая коррупция?

— Существует, Игорь, — решительно заявил старый учитель. — Только слепой может не видеть этого. Сам на себе не раз испытал ее руку. Сделай все возможное, разберись объективно. У меня, кроме тебя, никого из надежных людей уже не осталось. Валентин для меня был не только хорошим сыном, но и слишком честным человеком. И вот не выдержал, сломался...

— Иван Тимофеевич, все, что в моих силах, сделаю!

— Верю, — он толкнул дверь и посторонился, пропуская меня в хату.

За ужином Иван Тимофеевич рассказал:

— Первый секретарь райкома Лев Николаевич Белокопытов у нас второй год. Приехал из Казахстана, перетянул сюда своих людей, в том числе и Клименкова Ивана. Убрал неугодных работников, посадил на ключевые посты своих. Чувствует себя удельным князем. Все в его руках: торговля, экономика, жилищные вопросы и так далее. Распоряжается всем единолично. Жалует одних и лишает земных благ других...

— Скажите, Иван Тимофеевич, вы что-либо слышали о судебном процессе по делу Ивановского?

— Нет, не слышал, — учитель поднялся из-за стола, пожаловался: — Устал что-то сегодня. Видать, дают о себе знать события последних дней, да и возраст сказывается: как-никак к восьмому десятку приближается. Пойду на кухню отдыхать, там у меня топчан стоит. Вот только посуду уберу и лампу настольную тебе принесу. А тетрадь Валентина вон на кровати. Прочти, может, что ценное найдешь в ней...

7

Тетрадь в черном матерчатом переплете была густо испещрена мелким, неразборчивым почерком Вальки. Первые записи относились к пятилетней давности, к тому времени, когда Валька возглавил отделение уголовного розыска местного отдела внутренних дел. В них шла речь о раскрытии конкретных преступлений с анализом положительных и отрицательных качеств этой работы, делались выводы, подробно разбирались ошибки сотрудников.

Валька Благовещенский был далек от журналистики, особо не жаловал мемуарную литературу, не вел дневников, поэтому столь подробные записи преследовали скорее всего иную цель — на отдельных примерах из практики учить подчиненных оперативно-розыскной работе. Подробно разбирался ход раскрытия и расследования десятков около двух преступлений. Брались не только запутанные дела, но и такие, когда истина, как говорится, лежала на поверхности, но следователи, работники розыска, участковые инспектора то ли из-за низкого профессионального уровня, то ли из-за халатности или элементарной недисциплинированности не видели этого и тратили на раскрытие преступлений и изобличение преступников нередко месяцы и более, хотя все это можно было сделать в первые же сутки, по горячим следам.

С февраля прошлого года никаких записей Валька не делал — может, не было интересных, поучительных дел?

Судя по дате, записи возобновились уже в марте этого года. И первая сразу же насторожила меня:

«Вчера закончился судебный процесс по делу Ивановского, обвиняемого в умышленном убийстве (статья 101 УК БССР). Отверстали ему пять лет лишения свободы. За что? Он не убивал! Это я знаю доподлинно.

Гад все-таки Иван Клименков! Он не страж законности, а самый настоящий карьерист с хорошо подвешенным языком: говорит свободно, без шпаргалки, пересыпает свою речь цитатами из выступлений партийных и советских руководителей, выдержками из нормативных актов. Но главное в нашем прокуроре не красноречие, а ненасытное честолюбие. Этим, правда, в меньших дозах, он страдал еще в школе. Теперь же, дорвавшись до власти, сосредоточив в одних руках следствие и надзор за ним, развернулся во всю ширь своей властолюбивой, с мелкой, мстительной душонкой натуры. Он представляет тип того безнравственного профессионала, который в угоду начальству готов сознательно загнать в тюрьму невинного человека, на этот раз Ивановского. Я пытался доказывать, протестовать, жаловаться, но все — тщетно! Мои жалобы неизменно возвращались для проверки и реагирования в райком, райисполком или Клименкову. Такова наша бюрократическая система: на кого жалуешься, тот и рассматривает твои жалобы. Какая-то глухая, равнодушная стена, о которую вдребезги разбиваются не просто жалобы, а судьбы людей...

Сегодня Клименков вызвал меня к себе, заявил, что против меня прокуратурой возбуждено уголовное дело по статье 169 Уголовного кодекса Белорусской ССР (получение взятки), предложил для смягчения участи добровольно и честно изложить самому в протоколе допроса все обстоятельства этого «преступления», назвать соучастников. И когда я послал его подальше, он злорадно сказал: «Ты у меня еще попрыгаешь, когда арестую!» Какая подлость, какой идиотизм! От меня просто хотят избавиться давно обкатанным методом, заткнуть рот...»

Дальше несколько листков в тетради было вырвано — видимо, Вальку не устраивало написанное или просто он нервничал. На трех других листах начатые записи оказались густо затушеванными. Потом через чистую страницу шел следующий текст, написанный нервно, с решительным зачеркиванием отдельных слов, фраз и даже целых абзацев:

«Об убийстве шофера автокомбината Голубева я узнал утром, когда приехал на работу. Суть дела такова. Голубев ночью вернулся из рейса, поставил в гараж автобус и пошел домой. А спустя час возле кинотеатра «Космос» его обнаружили убитым.

По подозрению в совершении преступления задержали Ивановского, учащегося профтехучилища механизации сельского хозяйства. При нем оказался кошелек с деньгами и документами убитого. По словам жены Голубева, утром муж позвонил ей, сообщил, что получил зарплату и попросил подъехать за деньгами, так как его срочно направляют в рейс вместо заболевшего сослуживца. Но жена замешкалась и мужа уже не застала.

Ивановский упорно отрицал свою причастность к убийству.

Я переговорил с сотрудниками, выезжавшими на место происшествия, с родственниками и сослуживцами убитого и отправился в прокуратуру.

В кабинете прокурора как раз шел допрос Ивановского. Это был невзрачный, щуплый парень в нейлоновой меховой куртке. Он сидел у прокурорского стола, опустив голову. Тут же находились помощник прокурора и следователь. Клименков кивнул мне, жестом пригласил садиться и повернулся к Ивановскому:

— Значит, ты продолжаешь утверждать, что к убийству не имеешь никакого отношения?

— Я же сказал: не убивал, — тихо ответил парень, все так же не поднимая головы.

— Ну-ка повтори еще раз свой рассказ, — Клименков выразительно посмотрел на меня, видимо, давая понять, что делает это для меня.

Ивановский поднял голову, обвел нас глазами, облизнул губы и тихо начал рассказывать:

— Часа в два ночи я возвращался домой. Девушку провожал. Подхожу к кинотеатру, вижу, темнеет что-то возле кромки тротуара, на проезжей части. Смотрю — человек. Шапка слетела, и голова в крови. Сперва сдрейфил, бросился бежать. Потом подумал: а может, жив еще? Вернулся. Потрогал за руку. Она еще теплая была, но сердце уже не билось. И тут я услышал сзади шаги. Испугался: а вдруг меня обвинят в убийстве? Потому и ушел...

— Ты о бумажнике забыл, — напомнил прокурор.

— Ах, да, бумажник, — втянул голову в плечи подозреваемый. — Я когда пальто расстегнул, чтобы сердце послушать, бумажник выпал из бокового кармана. Виноват, бес попутал... Но ведь его мог взять любой другой, например, тот мужик, что после меня подошел к убитому.

— Логика! — усмехнулся прокурор и взглянул на меня: — Каково, Валентин Семенович, а?

— Иван Дмитриевич, разрешите задать вопрос задержанному?

— Валяй, — согласился Клименков и с довольным видом откинулся на спинку кресла.

— Скажите, Ивановский, а кто был тот человек, что подходил к убитому? — спросил я. — Вы рассмотрели его?

— Нет, я сразу же убежал.

— На этот вопрос я сам тебе отвечу, — заявил Клименков и кивнул следователю. Когда тот вывел из кабинета Ивановского, прокурор сказал: — Это был Гена Белокопытов, сын первого. Он и позвонил в дежурную часть, указал приметы убегавшего от трупа Ивановского, но не назвал свою фамилию...

— Понятно, — кивнул я.

— Что тебе понятно? — нахмурился Клименков и спросил: — Говорят, ты начал проводить собственное расследование? Что, следственно-оперативной группе не доверяешь?

— Почему? — удивился я. — Просто кое-что допроверил...

— И что же ты выяснил? — саркастически ухмыльнулся прокурор и обменялся взглядом с молча слушавшим нас помощником. Не будь того в кабинете, я бы сейчас выдал Ивану по первое число. Сдержанно ответил:

— Ивановский не совершал убийства.

— Вот даже как? — вскинул брови Клименков и опять переглянулся со своим помощником. — А мы-то, дурни, радуемся, что так быстро раскрыли тяжкое преступление! Может, соизволишь объясниться, просветить нас, сирых, а?

— Охотно, — я сдержал закипевшую во мне злость. — По заключению судебно-медицинского эксперта, большой силы удар Голубеву был нанесен по голове сверху. Рост убитого — метр семьдесят девять. Стало быть, убийца наверняка выше его и обладает силой, не такой убогой, какой наградила природа Ивановского. Далее. Кое-что я выяснил в гараже и у родственников убитого. Оказывается, покойный по натуре был трусливым человеком. И вот представьте себе: Голубев ночью идет по слабо освещенной улице, имея при себе 156 рублей зарплаты. Он шарахается любой тени. А тут Ивановский... Заметили, как гремят у него подбитые подковками ботинки? Это на деревянном полу, а по асфальту, да еще в ночной тишине...

Прокурор неожиданно захохотал.

— Ну, майор, ты и даешь! Стишки, случаем, на досуге не сочиняешь, а? Пойми, нам не лирика нужна, а факты, доказательства, улики!

— Будут и доказательства. Кое-чем уже располагаю.

— И чем же конкретно?

— Что убийство Голубева — дело рук одного из его приятелей.

— Может, и фамилию его нам назовешь? — Клименков откровенно издевался надо мной. — А то ведь мы прямо сгораем от любопытства!..

Я встал и уже не сдерживая себя, грубо ответил:

— Придет время — назову!

И вышел из прокурорского кабинета...»

На этом записи обрывались. Валька наверняка знал убийцу, но почему он не назвал его? Не был уверен или по каким-то иным соображениям не сделал этого?

Я встал из-за стола, разобрал постель, лег. Но долго не мог уснуть, слышал, как за перегородкой на своем топчане вздыхал, ворочался Иван Тимофеевич.

День второй

1

Мы похоронили Вальку с доступными для нас с Иваном Тимофеевичем почестями, и я отправился в отдел внутренних дел. Там уже находился старший инспектор инспекции по личному составу отдела кадров УВД майор Борин. Сергей Иванович, стройный, жгучий брюнет, оказался серьезным, вдумчивым человеком.

— Давайте вместе искать причину самоубийства майора Благовещенского, — предложил он мне. — Жаль Валентина Семеновича. Хорошо знал его по работе в УВД. Скромный, трудолюбивый и цепкий оперативник был. Надежный товарищ. Пять лет назад его направили сюда на укрепление, и он быстро поправил дела. Можете ознакомиться с материалами, которые я успел собрать.

Борин протянул мне картонную папку с аккуратно сколотыми канцелярскими скрепками бумагами.

— Располагайтесь вот за тем столом, товарищ полковник. А я на полчаса отлучусь.

Раскрыл папку. Выписки из документов, справки, объяснения сотрудников отдела, копия акта судебно-медицинского вскрытия трупа. Внимательно прочитал все эти документы.

В тот злополучный день Валька сходил к прокурору района, вернулся, до обеда сидел в своем кабинете. В обеденный перерыв получил у дежурного по отделу пистолет якобы для чистки — накануне производились стрельбы из табельного оружия. Закрылся в кабинете и выстрелил в сердце. Никакой записки покойный не оставил или не нашли.

Сослуживцы характеризовали Вальку как прямого, бескомпромиссного, правдолюбивого человека. Бывал порой несдержанным, не отличался особой аккуратностью в ведении служебных бумаг, за что не раз попадало от руководства отдела.

Вот, пожалуй, и все, что я смог почерпнуть из папки майора Борина. Не густо. Как говорят оперативники, никаких зацепок. Об этом, возвращая папку, я и сказал Сергею Ивановичу.

— Не совсем так, — не согласился он. — В его сейфе мы нашли копии его жалоб в ряд инстанций. Оправдывает недавно осужденного за убийство Ивановского, утверждает, что располагает доказательствами виновности в этом преступлении другого человека, но фамилию его не называет. Писал, что предъявит нужные сведения при встрече с проверяющими.

— А вы, Сергей Иванович, не пытались найти эти доказательства?

— Пытался. С начальником отдела пересмотрел каждую бумажку в сейфе, столе и шкафу, но — увы! И тем не менее их надо искать. Может, дома они у него?

— Вряд ли. Служебные бумаги он домой не понесет — Валька на сей счет был щепетильным. Да и вчера я в основном просмотрел его хозяйство дома.

— Тогда эти бумаги у кого-то из близких ему людей. Я переговорю с ребятами, — сказал Борин.

А я подумал о другом. Валька никогда не был голословным, наверняка располагал такими доказательствами. И не стал бы прятать их перед выстрелом. Но где они? Похищены? Вполне вероятно. Но кем и когда? Копии жалоб оставили — они безобидны для заинтересованных в этой истории лиц, да и оригиналы их имеются в райкоме, райисполкоме, суде и прокуратуре, куда их спустили инстанции, в которые обращался Валька. Не исключено, что была и предсмертная записка. Необходимо уточнить, кто первым из сотрудников зашел в кабинет после рокового выстрела, кто осматривал кабинет и тело Вальки, где потом хранились ключи от кабинета, сейфа, стола и шкафа, кто имел к ним доступ?

Не давала покоя и такая мысль: почему Валька скрывал фамилию преступника? Боялся? Но чего или кого? Мысленно перебрал его мартовские записи. Стоп! А если убийца — сын первого секретаря райкома партии? От этой мысли по спине пробежал холодок. Но чем больше я размышлял над этим предположением, тем больше склонялся к его реальности. Ну, во-первых, Геннадий Белокопытов первым оказался на месте преступления, позвонил в отдел, сообщил приметы убегавшего от трупа Ивановского, но не назвал себя. Почему? Случайны ли такие обстоятельства? Во-вторых, странную позицию в этом деле занял прокурор района: он по-своему отреагировал на веские доводы Вальки о маловероятности совершения убийства Ивановским, принял явный обвинительный уклон по отношению к последнему. Что бы все это значило?

— Скажите, Сергей Иванович, вы с уголовным делом по обвинению Ивановского знакомиться будете? — спросил я Борина.

Он кисло усмехнулся и устало ответил:

— Уже свершилось. Правда, полдня сегодня на это потратил. Председатель суда под разными предлогами не хотел мне показывать дело. Пришлось идти в райком партии. Там, в кабинете первого секретаря, тоже допрос мне устроили: что, куда, зачем?..

— И вас это не насторожило?

— Конечно, насторожило. Думаю, что ключ к установлению причин самоубийства майора Благовещенского — в этом деле: не случайно же покойный так упорно и настойчиво оспаривал виновность Ивановского! Дело прочитал внимательно. Оно в одном томе. Есть там любопытные детали: на девяти допросах Ивановский категорически отрицал свою вину, потом вдруг собственноручно написал явку с повинной — убийство он якобы совершил с целью ограбления. На суде тоже дал такие показания. Чувствуется явная натяжка, только вот этого почему-то не заметил народный суд. Опять пресловутая «царица доказательств»? Никак не можем мы от нее уйти! Почему-то все время уповаем на признание подозреваемого. Дескать, признался — и преступление, считай, раскрыто. Чепуха это! В первую очередь нужны доказательства. Еще Пушкин возмущался такой постановкой вопроса. Он считал необоснованной и даже совершенно противной здравому юридическому смыслу мысль о необходимости признания преступника для его полного обличения. Александр Сергеевич подчеркивал, что «если отрицание подсудимого не приемлется в доказательство, то признание его и того менее должно быть доказательством его виновности». Глубокая мысль! А ведь, как известно, великий поэт не был юристом!

Я с интересом посмотрел на Борина. Его высокий, с залысинами лоб покрылся мелкими капельками пота, сквозь темный загар обветренных щек тусклыми, словно размытыми пятнами пробивался румянец, глаза за роговыми стеклами очков задумчиво смотрели мимо меня в окно.

Борин промокнул аккуратно сложенным платком лоб, продолжал:

— Второе, находящееся в производстве прокурора, уголовное дело по обвинению во взятке майора Благовещенского читал вчера. Тоже со скрипом дал мне его прокурор. Что я вам скажу, товарищ полковник? Основанием для возбуждения дела послужило заявление Кривошеевой Галины Антоновны, сестры Сергея Ивановского, о том, что она дала две тысячи рублей Валентину Семеновичу с тем, чтобы он освободил от уголовной ответственности брата. Других доказательств вины Благовещенского в деле нет, хотя прокурор уже и заготовил постановление на арест Валентина Семеновича. Но не успел осуществить свой замысел... Это дело — самая настоящая туфта! Бред сивой кобылы! Дело мы через областную прокуратуру затребуем к себе, пусть его тщательно изучат специалисты. Прекратят, конечно, по реабилитирующим основаниям. Но Валентина Семеновича уже не вернешь... А работы тут мне непочатый край. Хочу во всем детально и тщательно разобраться. Хорошо, что вы приехали.

— В меру сил и возможностей помогу, Сергей Иванович, — заверил я Борина. — Сам заинтересован докопаться до истины. Валентин был моим лучшим другом...

— Заранее спасибо за помощь, Игорь Иванович. Но сами понимаете: если уж мне, официальному лицу, ставят такие препоны, то вам вообще никуда шагнуть не дадут. Поэтому давайте условимся вот о чем. Так называемую официальную часть я беру на себя, а вы с людьми поработайте. Поговорите с той же Кривошеевой. Думаю, не лишне вам будет встретиться и с Мариной Михайловной Кулагиной.

— Кто такая?

— Близкая подруга Валентина Сергеевича, работает секретарем райисполкома. Вот ее адрес. Сейчас она на больничном, находится дома.

— Сделаю сегодня же, Сергей Иванович, — пообещал я. — Только на полчаса зайду к начальнику отдела.

Уже у двери я задержался, спросил:

— Да, Сергей Иванович, чуть не забыл. Вы материал по факту самоубийства видели?

— Читал в прокуратуре. Уже вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

— Оперативно сработали! А в протоколе осмотра места происшествия нет сведений об изъятии каких-либо документов из кабинета Благовещенского?

Борин сдернул с переносицы очки, протер платком их стекла, ответил:

— Нет, вроде ничего не изымалось. Сам искал такие сведения — у меня из головы не выходит вопрос: где же материалы о невиновности Ивановского, о которых настойчиво писал в своих жалобах майор Благовещенский?

— Дорого и я заплатил бы за такие сведения! Будем искать эти материалы, Сергей Иванович. Не могли же они исчезнуть бесследно! В том, что ими располагал Валька, нисколько не сомневаюсь.

— Я тоже, Игорь Иванович, не сомневаюсь в этом.

2

Начальник отдела оказался молодым, лет тридцати пяти, щеголеватым майором. Тщательно выутюженный форменный костюм как влитой сидел на его по-спортивному стройной, поджарой фигуре.

Он стоял у телефонного столика и громко говорил кому-то в трубку:

— Ну, Трунов, ну, Гробов[3], ты и в самом деле меня в гроб загонишь!.. Я тебе еще раз вдалбливаю: истина в юриспруденции большинством голосов не устанавливается!.. Ты меня не уговаривай, ты закон выполняй! — майор бросил трубку, отдуваясь, сказал мне: — Мой участковый. Демократ, перестройщик. Знаете, что придумал? Сегодня получили разнарядку в ЛТП на алкоголика с его участка, так этот демократ вместо того чтобы везти его сюда, собрал сельский сход. А там большинством голосов и решили дать этому алкашу еще год отсрочки, дескать, может, поймет наконец, остепенится. А у меня три часа назад жена его была, белугой ревела: пропивает вещи, скандалит... — И кивнул мне: — Присаживайтесь, пожалуйста. — Сел сам в кресло, изучающе посмотрел на меня чуть прищуренными глазами, сказал: — Итак, я слушаю вас.

Я представился. Майор через стол протянул мне руку, назвал себя:

— Зубарев Николай Николаевич. Простите, я вначале принял вас за директора КТБЦ, недавно звонил, просил о встрече. В районе я недавно, всех пока не знаю. А о вас, товарищ полковник, наслышан от прокурора района Клименкова и Благовещенского. Вы же с ними односельчане?

— Да, родом из одного села. Скажите, а как расшифровывается аббревиатура КТБЦ?

— Культурно-торгово-бытовой центр.

— Понятно. Но, по-моему, можно было бы назвать проще — торговый центр, как в других городах.

— У нас решили пооригинальничать, — улыбнулся Зубарев, и тут же опять на его лице появилась озабоченность. Спросил: — Вы к нам, товарищ полковник, в связи с этим трагическим случаем? — Я молча кивнул. — Разбираемся. Расследование проводят прокуратура и инспекция по личному составу. — Вздохнул: — Пятно, большое, несмываемое пятно легло не только на отдел, но и на весь район...

— Николай Николаевич, — прервал я его нудные и, как мне показалось, неискренние причитания. — Как Валентин Благовещенский жил тут, работал?

Майор Зубарев пожал плечами, развел руками, ответил:

— Мало я могу что сказать о нем. Сам тут без году неделя. До назначения сюда был замом в соседнем райотделе. Людей хорошо изучить не успел. Майора Благовещенского ценил за трудолюбие и безотказность в работе, знание оперативной обстановки, умение ориентироваться в ней. Талантливый розыскник. Как человека знал его хуже. О своей личной жизни разговоров он избегал. Заходил ко мне только для решения служебных вопросов. Да и последние четыре месяца он чувствовал себя пассажиром, нервничал, был вспыльчивым, раздражительным...

— Почему именно пассажиром? — не понял я.

— Это я образно сказал, — губы Зубарева тронула улыбка и тут же погасла. — Дело в том, что уже давно шла речь о переводе Благовещенского в аппарат УВД. Здесь по должности у него потолок майора, и в этом звании он ходил уже два срока. В УВД, конечно, были вакансии в других службах, но он хотел только в розыск. И вот в декабре освободилась должность начальника отделения в ОУР, предложили ее Благовещенскому. Но тут произошло это нашумевшее убийство Голубева. Благовещенский стал на защиту убийцы, начал писать жалобы. А это не понравилось районному начальству...

— Кому именно не понравилось? — уточняюще спросил я.

— Райкому, райисполкому...

— Если можно, еще конкретнее, пожалуйста.

Зубарев замялся, начал бесцельно перекладывать на столе бумаги, избегая моего взгляда. Я молча ждал ответа. Неприятная для начальника отдела пауза затягивалась. Он, надо полагать, чувствовал себя неловко. Потирая пальцами виски, смотрел на висевшую на стене карту района. Молчание становилось бестактным. — Первый секретарь им был недоволен, — наконец буркнул Зубарев и облегченно вздохнул.

— Поэтому и не дали согласия на перевод?

— Да. Мне было приказано подготовить соответствующую аттестацию на майора Благовещенского, — опять вздохнул Зубарев и тут же, решительно посмотрев мне в глаза, раздраженно добавил: — А что я мог сделать?

— Могли бы, Николай Николаевич, — жестко ответил я. — Но не захотели портить отношения с начальством. Своя рубашка, дескать, ближе к телу. А ведь, знаю наверняка, Валентин был прав в истории с Ивановским. И вы это тоже знаете!

— Знаю, — покаянно отозвался Зубарев. — Но сейчас уже ничего не поправишь...

— А в то, что Валентин получил взятку, верите?

— Сомневаюсь.

Я видел, что разговор страшно неприятен начальнику отдела, но мне нужно было получить у него соответствующую информацию.

— Накануне самоубийства Валентина вызывал прокурор?

— Да. Утром в тот же день, — помедлив, добавил: — Клименков перед этим позвонил мне, сообщил, что предъявляет Благовещенскому обвинение в получении взятки и принял решение о его аресте. Я воспротивился...

— В день самоубийства вы здесь, у себя на работе, были?

— Да, здесь.

Зазвонил телефон. Зубарев снял трубку, молча выслушал звонившего, сказал:

— Чуть попозже. Ничего, подождет... Минут через десять...

Положил трубку, привычно потер виски, начал неторопливо рассказывать:

— В тот день я в половине второго вернулся из райисполкома. Дежурный доложил о чэпэ, сказал, что вызвал врача, прокурора и судмедэксперта. Я взбежал на второй этаж. В кабинете Благовещенского находились врач и помощник дежурного. Благовещенский лежал в кресле за столом. Сейф был открыт, на столе в беспорядке лежали бумаги. Вскоре приехали прокурор, судмедэксперт, начали осмотр.

— Что с места происшествия было изъято?

— Насколько помню, ничего. Но бумаги осматривались прокурором.

— Записки не было?

— Нет. Впрочем, я до конца осмотра не присутствовал: к трем нужно было в райком.

— Ключи от кабинета, сейфа и стола кому после этого передали?

— Их забрал прокурор. Сейф и дверь кабинета опечатали.

Я встал. С майором Зубаревым все ясно. Он из той категории руководителей, чье мнение всегда совпадает с мнением начальства. Большинство из них в общем-то неплохие люди — доступные, отзывчивые, благожелательные, но только до определенного предела — пока их спокойствию и благополучию ничто не угрожает. Они никогда не берут на свою ответственность решение сложных вопросов, а уж если и вынуждены делать это, то не раз проконсультируются с начальством, заручатся его поддержкой на всякий пожарный случай. Образно сказал о таких людях Эмиль Кроткий: «Ничего не брал на свою ответственность. Если утверждал, что земля вращается, добавлял: по словам Коперника».

Зубарев проводил меня до двери. Там придержал за рукав, отводя глаза, попросил:

— Товарищ полковник, хотелось бы, чтобы наш разговор не вышел за порог этого кабинета. Мне ведь работать с Белокопытовым. Трех моих предшественников он уже слопал...

С неприятным осадком в душе я закрыл дверь кабинета начальника райотдела внутренних дел.

3

Атрощенко, повертев в руках мое удостоверение, позвал из кухни жену:

— Иди, мать, посмотри на живого милицейского полковника. Ведь, поди, не видела, пока живем тут. — И уже мне: — Не обижайтесь, но и в самом деле не доводилось встречаться с полковниками вашей службы. Из местных начальников милиции, которые тут меняются чуть ли не ежегодно, только Горзов в подполковничьем звании был, остальные все больше капитаны, реже — майоры...

Марья Васильевна, с которой полчаса назад я познакомился, разговаривал в ожидании мужа, не спеша вынесла из кухни свое дородное тело, прижимая к пухлой груди поднос с чашками чая и бутербродами. Разгрузила поднос на стол и только тогда неторопливо, певучим голосом ответила:

— А мы с Игорем Ивановичем, пока ты шатался неизвестно где, успели наговориться. — Расставила на столе чашки, разложила бутерброды, пригласила: — Присаживайтесь, мужики, чаевничать будем. А Горзова хорошо помню. Неплохой человек был. Помнишь, Петро, как его Иван-цыган прозывал?

Прыснула в ладошку, и грудь ее заколыхалась от смеха. Захохотал и Петр Ильич. Отсмеявшись, вернул мне удостоверение, смахнул ладонью выступившие на глазах слезы, пояснил:

— Иван Зубко в пригородном колхозе кузнецом работал. Золотые руки были у мужика! Только с начальством не ладил. Горзова упорно называл «товарищ половина полковника», председателя колхоза величал не иначе, как «вашбродь». Доставалось от него и другим руководителям. Как-то Иван в очередной раз поцапался с председателем колхоза, да еще и послал его в одно место. А тот давно зуб на него точил. С помощью своих подпевал-архаровцев затолкал Ивана в машину и привез к своему приятелю-судье, дескать, ввали ему, Павел Савельевич, на всю катушку за мелкое хулиганство. Тот даже обрадовался: «Да мне и самому этот цыган до чертиков надоел! Пятнадцать суток гарантирую!» Председатель — назад: «Да ты что, Павел Савельевич, посевная на носу! Куда мне без кузнеца! Дай ему штраф...» На том и порешили. Судья объявил Ивану постановление. Тот возмутился: «За что, гражданин судья, пятьдесят рублей? Я же дурака назвал дураком. А если бы я его умным назвал, что бы мне было?» — «Ничего». Но Иван не был бы Иваном, чтобы и тут не отпустить шпильку. «Ох, и умный же ты, гражданин судья!» — покачал головой и вышел из кабинета...

Атрощенко хохотнул, грузно уселся на стул, расправил стрельчатые рыжие, с проседью усы, пригладил ладонью жидкий седой ежик на голове, кивнул мне:

— Присаживайтесь, товарищ полковник, будем чаи гонять. Кстати, перед вами тоже полковник. Разжалованный, а затем восстановленный в этом звании...

— Петро... — Марья Васильевна настороженно и в то же время опасливо посмотрела на мужа и рука ее застыла с поднесенной ко рту чашкой.

— Молчи, баба! — грохнул кулаком по столу Петр Ильич. Покосился на дзинькнувшие тарелки, смутился. Примирительно сказал: — Не бойся, на этот раз нервничать не стану, врача вызывать не будешь... — Помолчав, добавил: — Может, вот теперь, когда перестройка пока не дает ожидаемых результатов, стоит мысленно вернуться к прошлому, поискать там ответов на волнующие нас вопросы? — Повернулся ко мне, неожиданно спросил: — Вам сколько лет, товарищ полковник?

Я назвал возраст. Петр Ильич произвел в уме несложное арифметическое действие, удовлетворенно гмыкнул и подытожил:

— Выходит, я старше вас на целых восемнадцать лет, если, конечно, не считать войны — там год за три засчитывался. А я от начала до конца прошел это горнило...

Отхлебнул из чашки, достал из лежавшей на столе пачки «Беломорканала» папиросу, закурил. Спохватился, подтолкнул ко мне пачку:

— Курите.

— Спасибо, привык к сигаретам.

Усмехнулся в стрельчатые усы:

— Привычка — вторая натура. — И без всякого перехода поинтересовался: — Как вы оцениваете сталинский период? Имею в виду индустриализацию, коллективизацию, войну и послевоенное восстановление и развитие народного хозяйства.

Я неуверенно пожал плечами и промолчал. Атрощенко покосился на меня, пригладил ладонью свой белый ежик, пыхнул дымком папиросы, сказал:

— Сегодня многие историки и публицисты, не располагая для этого нужными материалами, пытаются всю вину за ошибки прошлого свалить на одного Сталина, перекроить нашу историю в выгодном для них свете, поставить под сомнение все наши достижения того периода. Но, я уверен, подправлять прошлое в угоду кому или чему бы то ни было — дело не только безнадежное, но и рискованное...

Затянувшись раз-другой, растер в пепельнице папиросу и тут же достал из пачки новую, но закуривать не стал — повертел ее в пальцах и положил на спичечный коробок. Марья Васильевна тихонько удалилась на кухню, осторожно загремела там тарелками.

— Историю партии и государства, — глуховатым голосом продолжал Атрощенко, — настолько запутали «поправками», что нам еще не одно десятилетие придется в этом хламе выискивать крупицы истины. Если, конечно, наши борзописцы, которые «верой и правдой» служили и Хрущеву, и Брежневу, на волне сегодняшней вседозволенности вообще не похоронят ее. Повторяю: нельзя все валить на одного Сталина. Во многом виновато его окружение. Тот же Хрущев вместе с Кагановичем немало репрессировали партийных и советских работников, простых рабочих и колхозников на Украине. Это подчеркивала и возмущенная действиями Хрущева по развенчанию культа личности Елена Дмитриевна Стасова, а она, как известно, особых симпатии к Сталину не питала...

— Но репрессии-то были, и от этого никуда не уйдешь!

— Согласен, были. Но не забывайте и другого: тогда решался вопрос жизни и смерти советского государства. И совершенно справедливо, что наши исконные бесхозяйственность, безответственность и разгильдяйство были приравнены к политическим преступлениям. Были, разумеется, карьеристы, а то и враги и в органах НКВД. Немало дров наломали на местах и те, кто привык жить и работать по принципу: «Чего изволите? Рад стараться!» Нельзя сбрасывать со счетов и наше бескультурье, низкий политический уровень, бездумную страсть к инструкциям и указаниям...

Атрощенко закурил, выпустил в потолок несколько колец дыма, понаблюдал, как они медленно поднимались вверх, теряли свою форму, продолжал:

— Но партия и в то время не боялась признаваться в своих ошибках. Январский Пленум ЦК ВКП(б) 1938 года открыто, не без активного участия Сталина, осудил творившееся в стране беззаконие, принял соответствующие постановления. Тысячи людей были реабилитированы, возвращены к семьям, к прежней работе... И что бы там ни писали разные конъюнктурщики-ученые, которые по-хамелеоньи меняют свои убеждения при каждом режиме, а сталинская экономическая система к концу 50-х годов достигла небывалого расцвета: государство стало богаче, а по некоторым ключевым направлениям научно-технического прогресса обогнало ведущие капстраны. Сталинский период характеризовался железной дисциплиной, эффективным контролем, повышенной персональной ответственностью за результаты труда. На ключевые посты выдвигались молодые, энергичные и талантливые руководители. И работали они и за страх, и за совесть, потому что знали: даже за малейшие упущения с них спросят по всей строгости. А сегодня миллиарды уходят неизвестно куда и никто за это не несет ответственности. А разгильдяйства, наплевательского отношения к делу у нас хоть отбавляй. Потому и магазинные полки у нас сегодня пустые. А это порождает справедливое недовольство народа, неверие в своих руководителей, что, в свою очередь, отражается на результативности труда. Получается замкнутый круг. А как его разорвать? Не знаю. При Сталине народ верил своим руководителям, трудился творчески, с небывалым энтузиазмом. И потому мы многое смогли сделать в то непростое время с его титаническими трудностями. Зато сейчас уверенно топчемся на месте...[4]

Я с удивлением и каким-то болезненным интересом смотрел на Атрощенко. Передо мной был человек из прошлого — продукт своей эпохи, оставшийся верным ее идеалам до сегодняшнего дня, словно не было позади времени волюнтаризма, мрачной поры застоя и, самое главное, — нескольких лет перестройки, заставившей каждого из нас переоценить ценности.

Я тоже, как и все мои сверстники, в определенной степени был продуктом сталинской эпохи: пионером, особенно еще не задумываясь над смыслом, распевал: «Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полет...», комсомольцем уже был твердо убежден, что Сталин — самый мудрый, самый гениальный Учитель. Но потом были XX, XXII и XXVII съезды партии, XIX партийная конференция. В конце концов, сама жизнь учила многому, заставляла по-новому взглянуть на те, сейчас уже далекие годы. А сейчас вот пью чай за одним столом с человеком, который словно уснул в начале пятидесятых и вдруг проснулся почти через сорок лет.

Но пора переходить к делу, ради которого я пришел в этот дом. Выбрав момент, сказал:

— Петр Ильич, ушел из жизни мой друг детства майор Валентин Благовещенский, и я хочу установить причину его самоубийства. Предупреждаю, что расследование провожу неофициально. Поэтому вы можете и не отвечать на мои вопросы...

— Значит, частный детектив? — уточнил Атрощенко.

— Да, что-то вроде этого.

— На все ваши вопросы отвечу, — пообещал Атрощенко и сокрушенно покачал головой: — Жаль хлопца. Честный и принципиальный был коммунист, но очень уж прямой. Приходилось с ним общаться. Не выдержал травли. И я его понимаю: сам тоже на грани такой же катастрофы находился. Это вот она, — кивнул он в сторону выглянувшей из кухни жены, — вовремя отобрала у меня пистолет... Желаете послушать эту, чуть не кончившуюся для меня трагически историю?

— Охотно.

Петр Ильич допил чай, попросил Марью Васильевну принести еще чашку, начал свой рассказ:

— История эта произошла на учениях. Мой полк только что вышел из боя, начал размещаться в небольшом леске. И тут на опушке появилось несколько бронетранспортеров. Притормозили недалеко от того места, где солдаты растягивали для меня палатку. Из машин вышла группа военачальников. Я подбежал к начальству и... растерянно застыл: впереди свиты генералов стоял прославленный маршал. Сбивчиво доложил: вверенный мне танковый полк находится на отдыхе, ждет заправщиков. «Какие заправщики, майор?! — рявкнул маршал, и желваки выпукло обозначились на его обветренных скулах. — Вы час назад должны были находиться в районе Бороденки, а вы тут прохлаждаетесь!» — «Простите, товарищ маршал, но я полчаса назад получил приказ начальника штаба дивизии сосредоточиться здесь и ждать очередного приказа...» Маршал повернулся к свите, спросил: «Полковник Рябов, вы отдавали такой приказ?» Рябов то ли растерялся под грозным взглядом маршала, то ли что-то напутал с моим полком и теперь спасал свою шкуру, ответил: «Никак нет, товарищ маршал, такого приказа я не отдавал!» Маршал нетерпеливо дернул плечом и свирепо посмотрел на меня: «Вы что, майор, играть в прятки со мной вздумали?!» — «Товарищ маршал, я сказал правду. И я не майор, а полковник...» Но маршал уже не слушал меня. Он круто развернулся и пошел к бронетранспортеру, на ходу бросил почтительно вытянувшемуся на обочине дороги полковнику Рябову: «Майора от командования полком отстранить, полк срочно перебросить в район Бороденки!» Сел в бронетранспортер и уехал, видно, тут же и забыв обо мне... Уже позже, после неудачного покушения на свою жизнь, написал ему рапорт. В звании меня восстановили и тут же отправили в отставку...

Марья Васильевна принесла две кружки горячего чая, молча забрала пустую посуду и опять вернулась на кухню. Атрощенко пододвинул к себе кружку, кивнул:

— Теперь давайте ваши вопросы.

— В ночь убийства шофера Голубева вы дежурили на проходной автобазы?

— Дежурил, — кивнул Петр Ильич. — Голубев приехал около одиннадцати вечера. В автобусе на переднем сиденье находился какой-то парень. Я присмотрелся, это был сынок нашего секретаря Генка Белокопытов.

— А вы не ошиблись, Петр Ильич?

— Нет, не ошибся. Личность в городе известная. Шалапут. Город буквально стонет от него... Да и на базе Генка частый гость, последнее время дружбу с Голубевым завел... Часа через полтора Генка и Голубев вышли из гаража. Оба были уже в подпитии, Генка даже пошатывался. В руках он держал какой-то продолговатый предмет, завернутый в бумагу, размахивал им и за что-то ругал Голубева. Они ушли, и больше я их в ту ночь не видел...

— Вы об этом следователю говорили?

— Меня сам прокурор допрашивал, я ему все и выложил, что видел. Но он заносить в протокол мои показания не стал, дал мне понять, что они в какой-то степени компрометируют первого секретаря райкома, что преступник уже задержан и сознался в совершении убийства, а от меня требуется только одно — назвать точное время приезда на базу Голубева. Предупредил, чтобы во избежание крупных неприятностей я помалкивал о встрече Голубева с Генкой. Но когда ко мне пришел майор Благовещенский, я рассказал ему о событиях того вечера, собственноручно изложил все это на бумаге...

— Придется это сделать еще раз, Петр Ильич, — я достал из дипломата стопку бумаги.

— Да вы заполните сами протокол допроса, а я подпишу.

— Я же предупредил вас: не имею права допрашивать...

— Вот уж эта юридическая казуистика! — Атрощенко забрал у меня бумагу, достал из кармана авторучку. — Что ж поделаешь: надо — так надо!

— Вот именно, Петр Ильич, надо для установления истины.

— Не дурак, соображаю, что к чему.

Через несколько минут он протянул мне густо исписанный лист бумаги, сказал:

— Мой посильный вклад в дело установления истины.

4

Пока добирался до дому Кулагиной, над городом сгустились сумерки, улица, по которой я шагал, напоминала деревенскую — незаасфальтированная, без тротуаров, скользкая от грязи, с лужами на проезжей части. Вдоль нее тянулись деревянные дома с дощатыми заборами и палисадниками. По обочинам росли старые тополя и вербы, за заборами виднелись верхушки садовых деревьев.

Нужный мне дом стоял в самом конце улицы, на берегу небольшого, напоминающего обыкновенную лужу озерка, в котором плавали гуси и утки, а на противоположном, обсаженном вербами берегу двое мальчишек удили рыбу.

Едва я открыл калитку, как с веранды скатилась пушистая собачонка и с хриплым лаем бросилась ко мне. Я присел на корточки, хлопнул себя по колену, приказал:

— Тяпа, ко мне!

Собачонка, видать, не ожидавшая такого нахальства от незнакомца, резко затормозила, ткнулась задом о землю, присела и с тревожным недоумением уставилась на меня темными горошинками глаз. Мое поведение явно сбивало ее с толку; на всякий случай она еще раз тявкнула и тут же нерешительно вильнула хвостом.

На крыльце, запахивая на груди халат, появилась невысокая, полная женщина с цветастой косынкой на голове, из-под которой торчали накрученные на белокурые волосы бигуди. Ответила на мое приветствие, спросила низким грудным голосом:

— Интересно, чем же вы обескуражили мою Тяпу и откуда знаете ее кличку? Она во двор никого не пускает. А тут вон как смотрит на вас! Словно узнает в вас старого приятеля и в то же время боится ошибиться.

— Что ее кличка Тяпа, я не знал, но так сейчас называют каждую третью собаку. Что же касается обращения с четвероногими друзьями, то у меня есть опыт — десять лет в квартире жил Пушок. Месяц назад похоронил его — попал под машину.

— Тоскуете по нем?

— Тоскую. Разумный был пес.

— Я тоже к Тяпе привязалась. Вдвоем мы с ней в доме остались. Старушка она уже у меня. И умница. Смотрите, как преданно на вас уставилась. Чем-то вы приглянулись ей. Обычно она даже близких мне людей не особенно жалует, а тут... Прямо-таки чудеса!

Контакт со свидетелем был установлен легко, и я подивился этой легкости. Но по опыту знаю, что такие контакты непрочны, держатся на волоске: пока речь идет об отвлеченных предметах, свидетель держится непринужденно, свободно отвечает на вопросы, но стоит только переключиться на интересующую тебя тему, как свидетель сразу же замыкается в себе — люди, как правило, не испытывают особого желания становиться участниками уголовного процесса. И тут очень важно осторожно, исподволь перевести разговор в нужное тебе русло. В том, что Марина Михайловна Кулагина ценный для меня свидетель, я не сомневался, рассуждал так: Валька был близок с нею, значит, ей есть о чем рассказать мне, если, конечно, она захочет быть со мною откровенной. Тут важно не наделать ошибок, не переборщить при переходе к цели визита. И я, стараясь придать голосу непринужденность, предложил:

— Давайте знакомиться. Полковник милиции Синичкин Игорь Иванович.

Реакция была для меня неожиданной: женщина почему-то смутилась, потупилась, в серевших сумерках я даже заметил, как порозовели ее щеки. Но это длилось какое-то мгновение. Она тут же вскинула на меня смеющиеся глаза и вдруг схватила меня за плечи, слегка встряхнула, засмеялась. Я оторопело смотрел на нее. Она толкнула меня в грудь, сказала:

— Так вот ты каким стал, Игорь! Чего смотришь? Не узнаешь? Да Марина я! Марина Подольская!..

Теперь настала очередь смутиться мне.

— Извини, Марина, не узнал. Когда мне назвали тебя, я даже и подумать не мог, что речь идет о моей школьной подруге...

— Фамилия моя тебя сбила с толку. Кулагина я по мужу. Умер он пять лет назад. Есть дочь. Закончила пединститут, работает в Могилевской области, у нее уже двое сыновей. Муж — директор той же школы. А чего мы стоим во дворе? Заходи в дом...

Тяпа, постоянно оглядываясь на нас, с визгом бросилась к распахнутой веранде. Поддерживая меня под руку, Марина шла рядом, тихо говорила:

— А я малость приболела, неделю уже бюллетеню. Когда женщине перевалило за полсотню, хвори тут как тут... Не думала и не гадала, что навестишь меня. О том, что ты здесь, я сегодня узнала. Иван Клименков позвонил, интересовался, не был ли ты у меня. Я еще удивилась: «С какой стати он придет?» Как ты живешь? Ведь не виделись со школьного выпускного вечера! Как работа, семья, дети?.. Впрочем, успеем еще наговориться, — прервала она себя и посторонилась, пропуская меня в дверь.

Дом состоял из трех небольших комнат, обставленных скромной, видать, местного производства мебелью. Марина усадила меня в кресло, предупредила:

— Поскучай малость один, пока я приготовлю ужин.

Прихватив висевшее на спинке стула полотенце, она скрылась за дверью кухни. Тяпа нерешительно приблизилась ко мне, села у моих ног, помахивая по ковру хвостом. Потрепал ее за ухо, она доверчиво положила ко мне на колени голову и затихла.

...Осенью пятьдесят третьего мы втроем — Валька, Иван и я — пошли в восьмой класс Радченской средней школы. Остальные выпускники нашей семилетки разбрелись кто куда. Одни остались в колхозе, другие поступили в училище механизации, третьи двинулись на заработки в чужие края. Обучение в восьмом-десятом классах было тогда платным, а это не каждой семье по карману.

В первый же день занятий мы обратили внимание на одну свою одноклассницу. Невысокая, стройная, с загорелыми сильными ногами и уже сформировавшейся грудью и миловидным лицом, она выгодно выделялась среди кое-как одетых подруг новым форменным платьем, туфлями-лодочками, кокетливой белой шапочкой. Меня особенно поразили ее огромные и, как мне казалось, бездонные, словно весеннее небо, синие глаза с длинными ресницами.

Валька, не отрывая глаз от соседней парты, где сидела девушка, толкнул меня локтем в бок, прошептал:

— Люкс! Мечта!..

— Мечта, но не по твоим губам! — грубо одернул его сидевший позади нас Иван. — Если сунешься к ней, прибью!

К концу первого дня занятий мы уже знали, что это Марина Подольская — дочь директора Молчановской семилетней школы. Даже в имени и фамилии ее нам слышалась мелодия. И надо ли говорить, что мы втроем сразу же и бесповоротно влюбились в Марину! И не только мы. Другие ребята тоже были неравнодушны к ней. Но она никому не отдавала предпочтения, со всеми держалась ровно, но независимо, решительно пресекала всякие вольности. Учеба давалась ей легко, увлекалась гимнастикой, бегом, лыжным спортом, на районных и областных соревнованиях не раз получала призы.

К нашему с Валькой удивлению, Ивана тоже потянуло в спорт. Зимой отец купил ему лыжи — мечта мальчишек нашего поколения; пользовались мы обычно самодельными, так называемыми «бычками» — и теперь Иван пробег в семь километров от дома до школы и обратно совершал на лыжах, а мы с Валькой продолжали мерить это расстояние ежедневно своими ногами — на «бычках» ездить уже стеснялись.

В девятом классе Ивана избрали секретарем комсомольской организации школы. И тут с ним произошли разительные перемены: исчезла суетливость, в походке и разговоре появилась степенность, Иван стал тщательно следить за своей внешностью, приобрел портфель и теперь скептически-презрительно посматривал в нашу сторону — учебники и тетради мы продолжали с Валькой носить в связках или же просто засовывали их под ремень, если стопка была чуть потоньше.

Особенно Иван заважничал, когда стал членом бюро райкома комсомола. Теперь нам с Валькой он вообще стал недоступен, если и снисходил до разговора с нами, то исключительно по деловым вопросам. Зимой он по-прежнему в школу ездил на лыжах, а весной и осенью — на велосипеде, поэтому встречались мы с ним только в классе или на собраниях.

Марина была комсоргом класса. И мы сперва не придавали особого значения тому, что она стала чаще общаться с Иваном — комсомольские дела, думали мы. Подлинная суть их отношений открылась только на выпускном вечере.

Иван, счастливый, сияющий, в новом бостоновом костюме, ни на шаг не отпускал от себя Марину, кружил и кружил ее в вихре танца. Это был и в самом деле вихрь — белое платье Марины так и мелькало по залу.

Мы с Валькой сидели в углу, смотрели на танцующие пары своих вчерашних одноклассников и одноклассниц и тихо тосковали. Сами толком танцевать не умели, да и стеснялись своего затрапезного вида. Потом Иван и Марина неожиданно исчезли. Уже в конце вечера меня вызвала во двор подруга Марины, испуганно сказала:

— С нею что-то случилось страшное...

— С кем?

— С Мариной.

— Где она?! — заорал я, чувствуя, как сердце дрогнуло, заколотилось о ребра и вдруг упало куда-то вниз, в голову ударила тугая струя крови, потемнело в глазах.

— Я спрашиваю, где Марина?! Чего молчишь, дура?

— А ты не ори и не обзывайся! Сам дурак! В саду она.

Марина, в разорванном и испачканном землей платье, ничком лежала на скамейке, и плечи ее судорожно тряслись от рыданий. Я сел рядом, рывком поднял ее, с яростью спросил:

— Что случилось?! Говори! Я убью этого гада!

— Это... не он... — давилась она слезами.

— А кто?!

— Я их не знаю... Трое... на берегу озера... Я еле вырвалась, они гнались за мной... Как я теперь... домой в таком виде... появлюсь...

— Вы что, на Светлое с Иваном ходили? — меня прямо трясло от бессильной ярости. — Говори!

— На лодке хотели... покататься...

— Иван где?

— Не знаю...

— Ладно, сейчас отведу тебя домой. Только Вальку предупрежу, чтоб не ждал...

Вальку в ту ночь я нашел на огороде. Растерзанный, он лежал на груде ботвы молодой картошки и скрипел зубами — то ли от злости, то ли от боли. Набросился на меня:

— Ты почему не сказал, что этот подонок оставил Марину трем негодяям, а сам трусливо бежал?

— А ты откуда об этом знаешь?

— Он сам, когда шли домой, проговорился. Но я ему ввалил!

— Да и тебе тоже досталось.

— A-а, ерунда! До отъезда заживет...

Мой экскурс в прошлое прервал голос Марины:

— Кушать подано, товарищ полковник!

Она, уже переодетая в легкое штапельное платье, стояла в проеме двери и с улыбкой смотрела на меня. Я поднялся с кресла. Потревоженная Тяпа недовольно зарычала.

В комнате, служившей, очевидно, и столовой, и гостиной, был накрыт стол. Посредине, между тарелками с закуской, стояла бутылка шампанского. Уловив мой взгляд, Марина пояснила:

— От новогодних праздников осталась. Открывай, Игорь. Отметим встречу. Ведь не виделись почти четыре десятка лет. Целая эпоха!

— Раньше на родине бывал часто, но не знал, что ты тут живешь.

— Я тут сравнительно недавно, всего шесть лет. Это дом родителей мужа. До этого мы в Мурманске жили...

Я наполнил бокалы.

— За тебя, Марина!

— За всех нас, за нашу юность. За светлую память о Валентине. Не смогла, не решилась я поехать на его похороны, это было выше моих сил. Пусть лучше останется в моей памяти живым. А тут еще простуда привязалась...

Она пригубила рюмку, начала тихо рассказывать:

— Неудачно сложилась жизнь Валентина. Частенько он ко мне заглядывал, чтобы отвести душу. Только не подумай чего-либо лишнего. Как-то слишком уж по-матерински я к нему относилась, хотя и знала, чувствовала, что он продолжает меня любить еще со школьных времен. Мне почему-то он все время казался мальчиком, большим, неуклюжим, поседевшим мальчиком, который со своей щепетильной честностью и порядочностью так и не выбрался из комсомольской юности. Иной раз становилось страшно за его неприспособленность к жизни, за его доверчивость к людям. Очень уж тяжело переживал он, когда вскрылись язвы брежневской эпохи: «Марина, почему такое было возможно? Почему молчали члены ЦК, Политбюро, пресса? Почему обманывали народ?..» Святая наивность! Она и привела его к роковому концу...

Резкий телефонный звонок за спиной заставил меня вздрогнуть. Оглянулся. Телефонный аппарат стоял на книжной полке. Марина сняла трубку:

— Слушаю!.. Добрый вечер, Сергей Архипович!.. Да, уже поправилась... А что, до утра подождать никак нельзя?.. Хорошо, сейчас приду. — Положила трубку, посмотрела на меня, сообщила: — Председатель райисполкома звонил. Приехал какой-то крупный чиновник, требует бумаги, а они у меня в сейфе. — Невесело улыбнулась: — Может, опять по случаю его приезда что-нибудь из продуктов выбросят? Недавно к нам заглянул один ответственный товарищ из Москвы, и в магазинах сразу появилось мясо, рыба, даже колбаса, правда, коопторговская. Уехал — опять прилавки стали пустыми. Так что, Игорь, поскучай еще малость. Включи телевизор. Я через полчаса буду...

5

Марина вернулась только к одиннадцати часам. Сняла в прихожей плащ, швырнула его на вешалку, прошла в комнату, устало опустилась в кресло, сказала:

— Извини, Игорь, без меня не могли разобраться в сводках! Если бы ты знал, как надоела мне эта нервотрепка! Но надо тянуть: уже немного осталось до пенсии. — Взглянула на стол и решительно потребовала: — А ну-ка выключи телевизор и садись на свое место, ты же ничего не ел.

Пришлось подчиниться. Устроившись за столом спросил:

— Скажи, Марина, Валька никаких бумаг тебе не оставлял?

— Нет. А какие ты бумаги имеешь в виду?

— Те, которые проливают свет на причину самоубийства Вальки.

Марина долила мой бокал, чуть плеснула себе, кивнула:

— Выпей и поешь. А причина здесь одна: мешал Валентин местной «элите», боялись они его...

— «Элите»? — удивился я. — Что, она существует?

— Да, существует! Первый секретарь райкома, прокурор, председатель народного суда. Другие чиновники у них на побегушках, так сказать, для разовых поручений. Неугодных и строптивых убирают под различными предлогами. Все в их руках, что хотят, то и творят. Сама не раз видела, как между «своими» распределяются дефицитные товары, как решаются в тиши кабинетов болевые вопросы, в том числе и квартирные. А Валентин при расследовании дела об убийстве шофера автобуса многое узнал об этой группе негодяев с партийными билетами в кармане. Валентин установил, что шофера убил сын первого секретаря. Тогда «элита» и организовала заявление Кривошеевой о том, что она якобы дала взятку Валентину. Надо полагать, ей пообещали смягчить участь брата... Говорю это со слов Валентина.

— А когда он последний раз был у тебя?

— Примерно за неделю до того страшного дня.

— Что он говорил?

Марина отодвинула от себя тарелку, отщипнула от куска хлеба мякиш, начала мять его в пальцах. Подумав, тяжело вздохнула, сказала:

— Было уже где-то под вечер, когда он пришел. Посмотрела на него и обомлела, сердце так и зашлось: на нем лица не было, и руки ходуном ходили. Он прошел вот сюда, к дивану, упал на него. Минут десять сидел без движения, уставившись в одну точку, на вопросы мои не отвечал. Потом попросил водки. Я удивилась: он ведь почти не пил. Но ничего не сказала, достала из шкафа початую бутылку. Он даже не стал ждать, пока стакан принесу, выпил прямо из горлышка, отмахнулся от закуски. Долго сидел, тяжело дыша. Видела, что он начал пьянеть. Сказал: «Вот теперь начинаю убеждаться, что в тюрьму можно запросто загнать невиновного человека. Иван мне шьет дело по взятке...» Откинулся на спинку дивана и сразу же захрапел...

Марина замолчала. На ее ресницах блеснули слезы. Она смахнула их уголком скатерти, тоскливо прошептала:

— Не могу... Он у меня все эти дни стоит перед глазами... — Спрятала лицо в ладонях и беззвучно, по-детски беззащитно, давясь слезами, заплакала. Мне с трудом удалось ее успокоить.

Посидев несколько минут молча, встала, ушла на кухню. Вернулась с кофейником и двумя чашками. Устало опустилась на свой стул и тихим голосом заявила:

— Наверное, Валентина я все-таки любила. Еще со школьной скамьи. Но значительно позже, уже в эти годы, не могла преодолеть возникшего между нами барьера — видела в Валентине большого, неприспособленного к жизни ребенка, а не мужчину, на которого можно во всем положиться... — И неожиданно спросила: — Помнишь наш выпускной вечер?

— Сегодня, когда увидел тебя, он почему-то мне вспомнился, — признался я.

— Вот как? — скупо улыбнулась она. — А ты знаешь, почему я тогда все время танцевала с Иваном, а затем отправилась с ним на озеро Светлое? Я просто мстила вам с Валентином — страшно обиделась на вашу невнимательность, пренебрежение ко мне! Глупо, но это было так.

— Да ведь мы просто робели перед тобой! И чувствовали себя крайне неудобно, стесненно в своих потертых костюмчиках, а ты была великолепна в своем белом платье!

— Была, — горько усмехнулась она, и у губы ее пролегли морщинки.

— Марина, — решился я спросить. — Что все же произошло в тот вечер на озере? До сих пор ничего не знаю. Не знал и Валька. Позже он не раз спрашивал об этом у меня: почему-то был уверен, что я скрываю что-то от него.

Марина отхлебнула кофе и с вымученной улыбкой ответила:

— Все было до банальности примитивно. Пришли на озеро, а там трое «хмызников» — помнишь, тогда так называли учащихся училища механизации — винище глушат. Увидели меня, начали приставать. Иван попытался вступиться, его ударили, и он куда-то исчез...

— Сбежал трусливо, — подсказал я.

— Может быть, — равнодушно согласилась Марина. — Потом он уверял меня, что упал с обрыва, подвернул ногу и не мог встать. Врал, конечно. Ну вот, когда они тянули меня в кусты, мне удалось вырваться. Но со страху побежала не к Радчено, а в сторону шляха. Они, конечно, догнали бы меня. На мое счастье, в это время по шляху проходила машина. Шофер затормозил, выскочил из кабины с заводной ручкой. Он и довез меня до школы. Почти месяц пролежала в горячке и о вашем отъезде на стройку Братской ГЭС узнала поздно. Молодцы вы с Валентином — единственные из всего класса сдержали слово. А мне так и не написали...

Я промолчал. Не скажешь же, что мы тогда с Валькой поклялись порвать всякие отношения с Мариной из-за ее предательского поступка на выпускном вечере.

Что же касается нашей поездки на Братскую ГЭС, то история ее такова.

Мы собрались на консультацию перед первым выпускным экзаменом. Сидели во дворе школы, ждали учителя. Возле арки притормозил «газик». Из машины выскочил Иван Клименков, а следом за ним с трудом выбрался тучный мужчина с фотоаппаратом через плечо.

— Внимание, товарищи выпускники! — вскинул руку Иван. — Сейчас проведем коротенькое внеочередное комсомольское собрание нашего класса. Прямо здесь. Времени у нас в обрез. Возражений нет? Нет. Тогда собрание объявляю открытым. Разрешите мне сказать несколько слов в порядке информации. На прошлом общешкольном комсомольском собрании в апреле я уже поднимал вопрос об участии выпускников школы в строительстве крупнейших объектов народного хозяйства. Было принято постановление собрания: считать это долгом каждого комсомольца. Только что состоялось бюро райкома комсомола. Принято решение: мобилизовать выпускников школ на строительство Братской ГЭС. Это, товарищи, крупнейшая стройка коммунизма...

Но Ивана прервали возмущенные голоса:

— Кто тебя уполномочивал решать нашу судьбу?

— Я уже документы подал в военное училище...

— А я в мединститут...

— У меня мать в тяжелом состоянии...

— Тих-хо! — крикнул Иван. — Надо соблюдать комсомольскую дисциплину! Мы уже приняли постановление на школьном собрании. К тому же есть такое мнение там... — И он ткнул пальцем в небо.

— Это у бога, что ли? — насмешливо уточнил кто-то, но на него набросились с руганью: было не до шуток.

Иван взобрался на лежавшую у стены бочку, поднял руку с листком бумаги. Когда шум немного стих, торжественно оповестил:

— Это список комсомольцев нашего класса. Первая фамилия в нем моя. Поедем все. Институты и училища от нас не уйдут. Год можем поработать. Так требуют партия, комсомол, Родина. Уклонение от мобилизации считать дезертирством с вытекающими отсюда последствиями. Имейте в виду, что без характеристики вы никуда не поступите, а ее дает комсомол. Так что делайте выводы...

Приехавший с Иваном фотокорреспондент с трудом уговорил класс сфотографироваться, и через три дня на первой странице районной газеты появился наш снимок с броским заголовком над ним: «Даешь Братскую ГЭС!», а в тексте сообщалось, что выпускной класс Радченской средней школы изъявил единодушное желание поехать на строительство крупнейшей в мире ГЭС и призывает своему примеру последовать выпускников других школ района. Здесь же было опубликовано и интервью корреспонденту секретаря комсомольской организации школы Ивана Клименкова, где говорилось о прошедшем «в обстановке высокого политического подъема» комсомольском собрании, отмечалось, что «первым с призывом поехать на великую стройку коммунизма выступил редактор стенной газеты Валентин Благовещенский, которого единодушно, с большим энтузиазмом поддержали остальные комсомольцы». Валька же на том собрании, как это нередко бывало, отмолчался...

Позже я много размышлял, зачем Ивану понадобилась такая афера? Нажить так называемый политический капитал, создать себе авторитет в районе? Но ведь еще задолго до выпуска судьба Ивана была предрешена — его брали инструктором райкома комсомола. А может быть, он затеял эту шумиху, чтобы создать вес при поступлении в университет? Тоже сомнительно — после работы в райкоме дорога в учебное заведение ему была открыта.

Несомненно одно. Зная безукоризненную, даже щепетильную честность Вальки, Иван бил наверняка: после публикации снимка и интервью в газете Валька уже не мог не поехать на Братскую ГЭС, а стало быть, движимый чувством долга, это сделаю и я. Не исключалось, что нашему примеру могли последовать и другие. Но зачем это понадобилось Ивану? Неужели только из-за Марины? Или тут были иные, более глобальные причины?..

За окном темнела ночь, изредка вспарываемая далекими вспышками молний — где-то на западе громыхала первая весенняя гроза. Но она не радовала, как прежде. На душе было неуютно и тревожно, и сердце ныло тоскливой, застоявшейся болью.

— Спасибо, Марина, за гостеприимство, — я поднялся из-за стола. Тяпа лизнула мою руку и тихонько заскулила. — Надо идти.

— Оставайся, Игорь. В деревню ты ничем сейчас не уедешь, а пешком топать — удовольствие ниже среднего. Да вон и гроза надвигается. Смотри, как на тебя преданно глядит Тяпа. Животные, особенно собаки, хорошо разбираются в людях. Как-то ко мне зашел Иван, так Тяпа чуть штаны с него не спустила, не могла успокоиться, пока Иван находился в доме.

— Он часто бывает у тебя?

— Очень редко, чаще звонит. Да и по работе чуть ли не ежедневно встречаемся. Заболела, так вчера навестил.

— Только ради этого приходил?

— Нет. Пытался исподволь выяснить, что мне говорил Валька, и вообще — что я знаю об убийстве шофера. — Увидев, что я надеваю плащ, встревожилась: — Все-таки пешком пойдешь?

— Нет, Марина, поеду в областной центр. Через час отправляется автобус. К началу рабочего дня как раз буду на месте.

Она тоже поднялась, подошла ко мне, положила мне на плечи руки, мягким грудным голосом сказала:

— Желаю тебе всяческих успехов. Верю, поможешь довести до конца то, что не смог сделать Валентин... — Накинула на плечи платок, потянулась за плащом. — Я провожу тебя.

— Не надо. Дорогу знаю. Отдыхай. Я еще к тебе загляну.

— Заходи. Буду ждать. Ты сейчас самый близкий мне человек.

— Спасибо на добром слове.

6

Пассажиров в автобусе было немного. Я занял место у окна. Скупо освещенная привокзальная площадь была пустынной, если не считать только что прибывшего рейсового автобуса да приткнувшегося у кромки тротуара темно-вишневого «Москвича». Малолюдно было и в зале ожидания автовокзала, который хорошо просматривался из окна автобуса. Несколько деревенских теток, по-семейному рассевшись на придвинутых друг к другу диванах, вели неторопливый разговор между собой, изредка жестикулируя и поглядывая на ходившую взад-вперед мимо окошек кассы молодую парочку. Двое мужчин стояли в проходе между двойными дверями, курили с равнодушием людей, которым некуда спешить.

А я думал о Вальке, о Марине, встреча с которой всколыхнула давно минувшее. О себе она мало что рассказала, а сам постеснялся расспрашивать — догадывался о нескладно сложившейся судьбе этой умной, отзывчивой и сердечной женщины. Может, потому именно у нее и пытался найти взаимопонимание бескорыстный, до наивности честный и тоже по-своему несчастливый Валька Благовещенский.

Как она его назвала? «Большой, неприспособленный к жизни ребенок...» Да, в сущности Валька и остался до последних дней своей жизни наивным мечтателем о всеобщей честности и порядочности. Иногда мне казалось, что из него мог бы получиться незаурядный педагог, который учил бы детей добру, милосердию к чужой беде, к чужой боли. Но жизнь распорядилась по-иному — Вальке самому пришлось вести борьбу с несправедливостью, жестокостью и подлостью, ежедневно сталкиваться с тем миром нечистоплотности и насилия, который он презирал и ненавидел как величайшее социальное зло.

Во время нашей последней встречи Валька с горечью сказал:

— Где-то я вычитал такие строчки: «Правда — это то, чем мы обладаем, а истина — то, к чему надо стремиться». А к чему стремимся мы, если у нас с одной стороны коррупция и мафия, миллионы нахапанных ими народных денег и полунищенское существование миллионов трудящихся — с другой стороны? А ведь это тоже истина, и никуда от этого не уйти. Это наша сегодняшняя реальность, тщательно скрываемая еще вчера. Две стороны одной медали. И не дает покоя вопрос: тогда ради чего мы семьдесят с лишним лет строили наше «светлое будущее», «догоняли» и «перегоняли» развитые капиталистические страны и ради этого отказывали себе в самом необходимом? А человеку в сущности не столь уж много надо. Вот я, например, за почти четверть века работы наконец-то получил однокомнатную квартиру и безмерно счастлив: отпала необходимость платить частнику треть своей зарплаты за комнатушку, чувствовать себя в унизительной зависимости от него...

Тогда, слушая Вальку, я подумал: наконец-то в нашем мальчике прорезался мужчина! А может, Валька-то как раз и был настоящим мужчиной, рыцарем без страха и упрека? А мы, погрязшие в суете будничных дел, постепенно и незаметно для себя обмельчали, растеряли мужское начало...

И еще я тогда, помню, подумал, что Валька покривил душой — это была уже вторая выделенная ему квартира. Первую он отдал престарелой, больной матери рецидивиста, которого незадолго до этого за совершение очередного преступления отправил в тюрьму. И я испугался: как бы и с этой квартирой он не поступил так же! Но, видно, не успел, оставил квартиру жене...

А сейчас, когда сидел в автобусе, ко мне пришла до банальности простая и ненавязчивая мысль: Валька был намного чище, справедливей и совестливей каждого из нас, его друзей и сослуживцев, и его, казавшиеся нам странными и даже глупыми поступки, хотя бы с той же квартирой, объяснялись обычной человеческой добротой, которой у нас уже практически не осталось.

В автобус вскочил водитель с путевым листом в руках, провел глазами по салону, видно, подсчитывая пассажиров, белозубо улыбнулся:

— Будем трогаться, товарищи-граждане! — И скрылся в кабине, запустил двигатель.

Автобус задом выполз с привокзальной площади на улицу, развернулся и, набирая скорость, двинулся мимо домов с темными проемами окон.

Удобно устроившись на сиденье, я продолжал размышлять над неудачно сложившейся Валькиной судьбой, роковую роль в которой сыграл Иван Клименков. Они не ладили с детства, и эта неприязнь с годами усиливалась, углублялась, перешла в глухую, застоявшуюся вражду. Иван постоянно преследовал Вальку — видно, чувствовал его превосходство над собой и потому злился, мстительно досаждал ему даже в мелочах, особенно в школьные годы.

Помню, в классе пятом или шестом Иван подозвал учительницу:

— Нина Петровна, посмотрите на дневник Благовещенского!

Учительница взяла с парты обвернутый газетой дневник и тут же испуганно ахнула: на лбу портрета Сталина рукой Вальки было начертано: «Дневник Благовещенского Валентина». Учительница поспешно сорвала газету, скомкала ее, но тут опомнилась. Вернулась к своему столу, положила на него газету и начала разглаживать ее ладонями. И вдруг дурным голосом заорала:

— Благовещенский, вон из класса! — Когда Валька вышел, она, несколько успокоившись, назидательно сказала: — Дети, нельзя для такого дела использовать газеты с портретами товарища Сталина и других наших любимых вождей. А Иван Клименков проявил политическую бдительность и заслуживает всяческой похвалы. Так и надо поступать всем вам.

Польщенный Иван с довольной ухмылкой на лице обвел глазами класс, выразительно посмотрел на меня. Я не выдержал, сказал:

— Нина Петровна, так ведь нет же газет без портретов вождей. Значит, тогда не надо дневники обвертывать?

— Что-о?! — округлила глаза учительница и так хватила ладонью по столу, что тут же вскочила от боли со стула. Зажимая ушибленную руку, закружилась на месте, крикнула мне:

— Выйди из класса! И без отца в школу не приходи!..

Когда я закрывал за собою дверь, услышал голос Ивана:

— Нина Петровна, он заодно с Благовещенским...

В летние каникулы мы принимали посильное участие в колхозных работах: косили, сгребали сено, подвозили копны к скирдуемым стогам, отвозили солому, зерно и его отходы от молотилки, доставляли к сажалкам для замочки пеньку, заготавливали траву и кукурузу на силос, гоняли в ночное лошадей, выполняли и еще много других хозяйственных дел.

В тот день Ивана и Вальку бригадир занарядил распахивать картошку. Когда приехали на поле, Иван неожиданно заявил, что будет управлять лошадью, а Валька пусть ходит за плугом-распашкой. Тот возмутился:

— Я никогда не распахивал, и ты это знаешь! Бригадир именно тебя послал распахивать!

— Мало ли что, — ухмыльнулся Иван. — Может, у меня нога заболела...

Вальке бы повернуться и уйти с поля либо доложить об инциденте бригадиру. Но он всегда отличался добросовестностью. Поэтому, поартачившись, взялся за ручки распашки. Но она то глубоко зарывалась в землю, то выскакивала наверх, подрезая картофельную ботву, то виляла в стороны, выворачивая картофельные корни с мелкой завязью клубней.

И пока Валька научился относительно сносно владеть этим простейшим орудием земледельца, испортил порядочный участок картофельного поля, за что Иван Тимофеевич, кроме возмещения колхозу материального ущерба, вынужден был заплатить еще и приличный штраф. А Иван со своей неизменной ухмылкой на лице звонил потом по селу:

— Зато я научил его распахивать!

Я часто задумывался вот над чем. Иван и Валька жили в почти одинаковых условиях: родились и росли в одном селе, играли в одни игры, ходили в одну школу, читали одни книги, а вот людьми стали разными. Почему? Где и когда впервые появилась эта разность? Может, еще в то время, когда Валька жестоко избил Ивана за то, что тот с группой мальчишек организовал на околице «футбольный матч», а мячом служил визжавший и скуливший от боли щенок?..

Или чуть позже, уже классе в седьмом, когда Иван при вступлении Вальки в комсомол припомнил ему историю со сталинским портретом и настаивал на том, что по своим моральным и политическим качествам Валька недостоин носить высокое звание комсомольца. Когда же комсомольское собрание после долгих дебатов все же приняло Вальку в комсомол, Иван написал заявление в райком, и там постановление собрания не утвердили. В комсомол Вальку приняли чуть позже.

Автобус стремительно летел по пустынному в эти ночные часы шоссе мимо темных полей и перелесков. Ровно гудел мотор, шуршали по асфальту скаты, и я незаметно под убаюкивающее покачивание автобуса уснул — сказывалось напряжение последних суток.

Проснулся, когда автобус стоял на какой-то станции, и с изумлением увидел сидевшего через проход от меня майора Борина.

— Сергей Иванович, а вы как здесь оказались? — не скрывал я своего удивления.

— Да вот решил подъехать на службу, — уклончиво ответил Борин. — В связи с этой проверкой возникла срочная необходимость посмотреть кое-какие материалы в УВД и облпрокуратуре...

Автобус тронулся, вырулил на магистраль и сразу же набрал скорость. Борин пересел ко мне, тихо сказал:

— Обратите внимание на двух мужчин на заднем сиденье.

В стеклах кабины водителя отражался весь салон и хорошо были видны эти двое в темных плащах. Один, опустив на грудь голову, дремал, второй прислонился лбом к стеклу, смотрел на громадину какого-то завода с правой стороны, за густой цепочкой придорожных елок. Хорошо рассмотреть незнакомцев я не успел — водитель выключил в салоне свет.

— И кто же эти люди? — поинтересовался я у Борина.

— Ваш «хвост». Если я, конечно, не ошибся. Но то, что этот «хвост» есть, сомнений не возникает.

— Вот как! С чего вы взяли? — удивленно посмотрел я на своего соседа.

— Час назад, когда я был в дежурной части, позвонила какая-то женщина и сообщила буквально следующее: «Жизнь полковника Синичкина в опасности. Он поехал к прокурору области, это стало известно местной мафии, и не исключено, что она пустит за ним своих людей...» Я прихватил с собой оперуполномоченного Гаврилюка, и на машине мы догнали автобус. — Борин вытер платком лицо, со злостью сказал: — Зашевелились, гады! Видать, наступили вы им на больную мозоль. Чем-либо, если, конечно, это не секрет, уже располагаете?

— Не секрет, но пока нужно кое-что уточнить, перепроверить. Кстати, если уж едем вместе, то давайте сходим к прокурору области вдвоем.

— Я в вашем распоряжении, товарищ полковник, — кивнул Борин и спросил: — А что будем делать с этими типами?

— Ничего. Пусть себе едут. Только, думаю, зря вы всполошились. Не столь уж все серьезно, как вам показалось.

— Еще древние римляне утверждали, — улыбнулся Сергей Иванович, — что никакая осторожность не бывает излишней.

— То есть береженого и бог бережет, как любил говаривать один из моих начальников, и прежде чем принять какое-то решение, звонил руководству, в прокуратуру, в райком партии, райисполком — в зависимости от ведомственного уклона принимаемого решения, советовался, консультировался, заручался поддержкой. И все-таки был снят с должности именно за принятие необоснованных решений...

Кто же звонил в дежурную часть? Марина? Только она одна знала о моей поездке. Но откуда об этом стало известно моим противникам? Опять Марина? Ради чего она ведет такую игру?

Ответов на эти вопросы у меня не было. И настроение испортилось окончательно.

День третий

1

Сержант внутренней службы пропустил в следственную комнату невысокого, коренастого парня и осторожно закрыл за собою дверь.

— Садитесь, Ивановский, — кивнул я.

Парень хмуро посмотрел на меня из-под выступавших вперед бровных дуг, сел на стул. Некоторое время мы молча рассматривали друг друга. У Ивановского было смуглое квадратное лицо с низким лбом, крючковатым носом и выступающей вперед нижней челюстью.

«Типичный портрет грабителя-рецидивиста, — мысленно усмехнулся я. — Именно таким его и рисовал Ломброзо. Правда, там еще говорилось о толстых пальцах с обгрызенными ногтями. Но пальцы у Ивановского тонкие, женские...»

Он, видно, что-то прочитал на моем лице, нахмурился и отвел глаза. Молчание затягивалось. Я негромко сказал:

— Вот что, Сергей, мне необходимо поговорить о вашем деле. Я полковник милиции Синичкин.

Он скривился, как от зубной боли, с натугой ответил:

— Может, уже хватит терзать меня, товарищ... извините, гражданин полковник, а? Я признался в убийстве с целью ограбления. Прошел через суд, получил пять лет на размышление, почему дошел до жизни такой. Могли дать и больше, поэтому не стал даже кассационную жалобу подавать в коллегию по уголовным делам областного суда, да и сыт я по горло вашей юриспруденцией! Приговор вступил в законную силу. Жду с нетерпением отправки в колонию.

Да, эти месяцы не прошли для него даром. Мысли излагает как заправский юрист. Но все-таки его не сломали. Иначе откуда такое чувство собственного достоинства, напористость. Люди, покорившиеся обстоятельствам, ведут себя иначе.

— Не надо ершиться, Сергей. Я ведь вам только добра желаю.

— Все мне этого добра желали, — осклабился он. — И прокурор, и следователь, и судья. Потому и оказался тут...

— Значит, вину вы свою все же не признали...

— Какое это имеет сейчас значение? — вскинулся он. — Суд сказал свое веское слово. Так что поздно сейчас размахивать руками, мне уже ничто не поможет!

— Сергей, — я тоже повысил голос. — Мне нужно знать правду о том злополучном декабрьском вечере!

— Вся нужная вам правда в приговоре суда, — буркнул он, покосился на лежавшую на столе пачку «Орбиты», облизнул губы и сглотнул слюну. Я пододвинул к нему сигареты:

— Курите. И поймите: правда мне нужна прежде всего для решения вашей судьбы.

Он размял в пальцах сигарету, закурил. Несколько раз подряд затянулся, глухо сказал:

— Кого сейчас интересует моя судьба!

— Если бы не интересовала, я сюда бы не приехал, — жестко ответил я. Меня уже начинала раздражать его оборонная тактика. — Из-за вас погиб хороший человек, а вы тут упрямитесь!

— Из-за меня? — изумился Ивановский и уточнил: — Вы имеете в виду майора Благовещенского?

— Да, его. Он пытался вам помочь, но и сам застрял в этом болоте. А помогла его туда столкнуть ваша сестра Галина: она написала прокурору заявление о том, что для смягчения вашей участи дала Благовещенскому взятку.

Ивановский поперхнулся дымом. Откашлявшись, вытер рукавом куртки выступившие на глазах слезы, решительно заявил:

— Галка не давала ему денег!

— А вам это откуда известно? — осторожно спросил я.

— Известно, — уклончиво буркнул он. Поколебавшись, ответил: — Галка сама сказала.

— Сама сказала? — удивленно переспросил я. — Когда?

— Вчера. Она была у меня на свидании. От нее и узнал, что майор Благовещенский покончил с собой. Галка плакала, говорила, что взяла грех на душу...

«Так вот почему я не смог вчера разыскать Кривошееву, — подумалось мне. — Она была здесь, в областном центре. Странно, что ей разрешили свидание с братом. Мне такая встреча далась не без труда: пришлось обращаться к первому секретарю обкома...»

— Вот что, Сергей. Я школьный друг Благовещенского и приехал, чтобы разобраться в этой истории. Наши с вами интересы совпадают, но вы упорно уходите от правдивых ответов на мои вопросы. Можете говорить со мной откровенно?

Ивановский покосился на меня, вздохнул, подумав, ответил:

— Откуда я знаю, что вы действительно хотите мне помочь? Мне уже другие «помогли» — пять лет за «признание» получил. А прокурор Клименков еще и предупредил: дескать, будешь высовываться, получишь на всю катушку — новый суд может перейти и на статью сотую. Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. А там срок побольше, вплоть до «вышки»...

Ну и жук же ты, Иван! Какая подлость — загнать заведомо невиновного человека в тюрьму и еще пугать его, чтобы молчал!

— Вы потому и кассационную жалобу отказались подавать?

— Да, — кивнул Ивановский и попросил у меня еще сигарету.

Некоторое время мы молча курили. Было слышно, как в стекло забранного решеткой окна билась очнувшаяся от зимней спячки муха, да за дверью глухо стучали чьи-то шаги — видать, по коридору расхаживал приведший сюда Ивановского конвоир.

Я растер в пепельнице окурок и решительно сказал:

— А теперь рассказывайте все, что с вами произошло. У меня мало времени, а дел по горло. Говорите!

Ивановский вытащил из пачки новую сигарету, прикурил ее от окурка, вздохнул:

— Хорошо, — минуту-другую молчал, изредка подносил ко рту сигарету. Потом заговорил: — Со вчерашнего дня, когда узнал от Галки о смерти майора Благовещенского, о многом передумал. Извините, но и вас сначала принял за их человека, подумал: проверяете. Испугался... — Затянулся, поплевал на окурок и положил его в пепельницу. Спросил: — С самого начала рассказывать?

— Разумеется.

— Я давно дружу с Ирой, она лаборанткой на овощесушильном заводе работает. В декабре подали в загс заявление, но свадьба так и не состоялась...

— Теперь состоится.

— Вы уверены в этом? — вскинул он на меня глаза, и я увидел в них загоревшуюся надежду.

— Уверен. Продолжайте.

— Когда в тот вечер возвращался от Иры и наткнулся на него возле кинотеатра... А тут этот проклятый бумажник! Он выпал у него из кармана, когда я расстегивал пальто, чтобы сердце послушать... Увидел торчавшие десятки, и словно ум за разум зашел. Давно мечтал о «варенке», да денег не было. А тут их целая куча. Вот и взял, подумал: все равно их кто-либо из прохожих поднимет. А тут какой-то парень подошел, вот я и рванул...

Он замолчал, потупился. Помолчав, продолжал:

— Бумажник был главной уликой против меня. Так и прокурор сказал. Да я и не скрывал, что взял его. Но меня сразу же обвинили в убийстве. А я не убивал! Говорил об этом на допросах, мне не верили. Сперва посадили не в камеру, а в какой-то вонючий подвал. Дышать нечем было! И холод собачий. За двое суток, что просидел там, только раз кружку чая и кусок хлеба принесли. Привели к прокурору, а он смеется: «Ну как «пансионат» тебе показался? Если не дашь признательные показания, отправим в другой. А там даже этот подвал покажется небесным раем. Признаешься, и сегодня же переведу тебя в более человеческие условия». Но я стоял на своем: деньги взял, но не убивал. И посадили меня в камеру к трем бандитам. Даже вспоминать не хочется этот ад! Три дня был там. На четвертый опять доставили к прокурору. Спрашивает: «Сейчас уже созрел?» Отвечаю: «Не убивал!» А он говорит: «Ничего, мы подождем. Ты все равно сознаешься и еще жалеть будешь, что так долго сопротивлялся. Сегодня поедешь в дурдом. Посмотрим, что ты после него запоешь!»

Ивановский опять замолчал. Ломая спички, закурил. Пальцы его чуть вздрагивали, на глазах выступили слезы, и он, отвернувшись, украдкой смахнул их ребром ладони.

Досталось этому парню. Да разве только одному ему? Сколько людей — виновных и подчас безвинных — ежедневно попадают под неограниченную власть нечистоплотных следователей! А последних, как свидетельствует пресса, у нас еще немало. И мы просто не имеем права говорить о правовом государстве, пока не примем самых действенных мер по охране прав людей. Сколько уже говорилось о допуске защитника к следствию на его ранней стадии, но воз и ныне там. Значит, кому-то это выгодно, например, тому же Клименкову, который использовал против сидевшего сейчас напротив меня парня самые мощные рычаги, как тюрьма, психбольница плюс немалый собственный опыт выколачивания признаний. И все же не сломил его, хотя и вымучил признание в несовершенном им преступлении, чтобы оградить от заслуженного наказания истинного преступника.

Ивановский шумно вздохнул, потер кулаком свой выступающий вперед подбородок, стал заканчивать свое мрачное повествование:

— В психбольнице я провел несколько недель. Сажали и к буйным. Когда привезли обратно, прокурор уже говорил со мной ласково. Сказал, что все равно мне придется сидеть за умышленное убийство — доказательств хватает. Показал сто первую статью Уголовного кодекса БССР: «Смотри: наказывается лишением свободы от трех до десяти лет. Значит, можно получить пять лет, а можно и все десять. Признаешься — суд учтет это...» Я боялся подвала, камеры с рецидивистами, психиатрички, потому написал, что мне продиктовали...

— А на суде вы не пытались рассказать правду?

— Говорил, но судья и слушать меня не стал, заявил: вас, дескать, сразу же после убийства застали на месте преступления, при вас обнаружили документы и деньги убитого, а на вашей одежде — его кровь, поэтому надо не выкручиваться, а говорить правду. И напомнил мне о чистосердечном признании и раскаивании, как обстоятельствах, смягчающих ответственность. Тогда я махнул на все рукой...

Да, есть немало судов, которые особо не утруждают себя поисками новых доказательств, чаще всего в основу своих приговоров берут обвинительные заключения следователей. И не потому ли десятилетиями у нас насаждался обвинительный уклон? Оправдательные приговоры — музейная редкость, и расцениваются они не только как брак в работе следствия, но и чуть ли не в работе самого суда. Да и не каждый судья, обнаруживший в уголовном деле явные натяжки, предвзятость по отношению к обвиняемому, а затем уже и подсудимому, решится прекратить дело и вынести оправдательный приговор, в лучшем случае направит дело на дополнительное расследование. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы. Зачем вступать в конфликт с прокурором, следователем? И не вступают. А в результате такого компромисса в местах лишения свободы оказываются Ивановские...

И не будет твердой гарантии против незаконных арестов до тех пор, пока следствие и надзор за ним остаются в одних руках. А в деле с Ивановским прокурор Клименков вообще перещеголял своих собратьев: лично сам вел расследование и сам же осуществлял надзор за своими действиями по соблюдению социалистической законности! Конечно, формально он поручил вести дело своему подчиненному, но, судя по рассказу Ивановского, фактически все допросы, многие следственные действия производил сам.

— Сергей, — сказал я, — все, что вы мне рассказали, нужно изложить на бумаге.

— И о том, как издевались надо мной, тоже?

— Обязательно и подробно. Не торопитесь, я подожду.

2

Я поднялся на второй этаж старого дома и еще на площадке услышал доносившиеся из квартиры Кривошеевой женские вопли, звон посуды, какой-то грохот. Звонка на двери не было. Постучал. Никто не отозвался. Видно, из-за скандала меня не слышали. Толкнул дверь, она легко подалась вовнутрь.

В полутемной прихожей, служившей одновременно и кухней, ругались две женщины — старая, с седыми, растрепанными волосами, в засаленном платье, соседка Кривошеевой, с которой я вчера уже разговаривал, и молодая, стройная, с пышным бюстом и рассыпанными по плечам белокурыми волосами.

Меня они не замечали, продолжая осыпать друг друга оскорблениями. Я усмехнулся: на земле не существует кухни, в которой хватило бы места двум женщинам. А в том, что стал свидетелем очередной кухонной баталии, я уже не сомневался. Об этом красноречиво говорили большая дымящаяся лужа на полу от опрокинутой выварки, разбросанные по кухне тарелки, лежавший на боку стул.

Наконец меня увидели. Крики сразу стихли. Молодая запахнула на груди пестрый халат, прошмыгнула мимо и скрылась за соседней дверью. Пожилая, видно, узнала во мне вчерашнего посетителя, торопливо пригладила волосы, попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось — губы растянулись в неприятной гримасе.

— Здравствуйте, Ольга Семеновна, — сказал я и кивнул на дверь, где скрылась молодая женщина. — Это и есть Галина Антоновна?

— Она, она, чтоб ей... — спохватилась, что-то бормоча под нос, склонилась над вываркой.

Постучал в соседнюю дверь.

— Входите, — донеслось из глубины комнаты. — Открыто.

Вошел. Комната оказалась длинной, с единственным окном, чем-то напоминала мне ученический пенал. Обстановка была скромной: кровать, диван, платяной шкаф, три прикрепленные к стене полки с книгами, на столе в углу телевизор.

— Проходите, присаживайтесь, — кивнула Кривошеева. Она стояла у вмонтированного в дверцу шкафа зеркала и причесывала волосы. — Извините за безобразную сцену на кухне. Эта неряха кого угодно из себя выведет! Скорей бы уехать отсюда...

Я присел на диван, сообщил:

— А я вчера к вам, Галина Антоновна, заходил.

— Я к брату ездила. Мне соседка говорила, что вы были.

— Я тоже говорил сегодня с Сергеем.

— Вы? — встрепенулась она. Схватила стул, поставила его против меня, села. С беспокойством в голосе спросила: — Что-то еще случилось?

— А случившегося раньше разве мало?

— Да, конечно, вы правы, — тихо сказала она.

Понятно, я не питал добрых чувств к этой женщине, но старался говорить по возможности мягче.

— Галина Антоновна, когда я говорю о случившемся, имею прежде всего в виду ваше клеветническое заявление в прокуратуру. Если бы не оно, ваш брат наверняка уже давно был бы на свободе, майор Благовещенский приложил бы все силы, чтобы восторжествовала истина. А вы в благодарность за это пасквиль на него сочинили. Вы хоть понимаете, что основной причиной ухода из жизни майора Благовещенского было именно ваше заявление? Из-за какого-то грязного листка бумаги ушел из жизни прекрасный человек...

Она опустила голову, закрыла ладонями лицо, и густая волна краски начала заливать ее шею, побагровели даже мочки ушей. Не поднимая головы, сказала:

— Поймите, не хотела я этого делать. Кроме Сережки, у меня никого нет на этом свете. Мама умерла, когда Сережке было всего три годика, а мне только исполнилось десять. Хватили мы с ним горя. Только начали жить нормально, уже к свадьбе Сережкиной готовились, и вдруг этот арест! Да я на что угодно ради Сережки могла пойти. Словно помешанная была...

— Как родилось это заявление?

Она подняла голову, скользнула по моему лицу взглядом и тут же отвела глаза, тихо сказала:

— Сама не ожидала, что так получится. Вызвал меня прокурор, сообщил, что вина Сережки полностью доказана, дело закончено и на днях будет передано в суд. А уж суд будет решать, сколько ему дать — три, четыре года, пять или десять лет, что это во многом зависит от меня. Я сперва поняла, что от меня требуют деньги. Сказала, что тысяча есть. Скопила на Сережкину свадьбу. Прокурор засмеялся и говорит: «Вот их и отдайте майору Благовещенскому, он как раз копает против вашего брата. Может, этим его умаслите. Да не скупитесь, на такое дело и двух тысяч не жалко». Я сижу дура дурой, только глазами хлопаю. А прокурор уже серьезно говорит мне: «Отдавать деньги не надо, они вам самой пригодятся. Вы только заявление нам напишите, что отдали их Благовещенскому». Я начала понимать, что меня хотят втравить в какую-то авантюру, заартачилась. Прокурор прикрикнул: «Тогда брат получит все десять лет, если, конечно, суд не перейдет еще на другую статью, — и сует мне Уголовный кодекс: — Читайте!» Прочитала статью, и в глазах потемнело: это что же, Сережку и расстрелять могут?! А прокурор нажимает, припомнил и мои собственные грехи при закупке мяса для кафе. А как без таких отступлений от закона обойдешься, если мяса нигде в открытой продаже нет?.. Короче говоря, написала то, что прокурор продиктовал. Он забрал заявление, предупредил: если болтать об этом буду или откажусь от написанного, он использует мое заявление против меня — привлечет к уголовной ответственности за ложный донос...

Да-а, верно утверждение, что в нашей жизни все взаимосвязано. Действительно, небрежность, легкомыслие, нечистоплотность, трусость кого-то из нас нередко оборачивается непоправимой трагедией для других.

— Вы с Благовещенским встречались?

— Да, дважды.

— Где и когда?

— Первый раз он вызвал меня к себе. Это когда Сережку арестовали. Спрашивал о поведении брата, его друзьях, интересовался, как он вел себя дома, на улице, в училище...

— А вторая встреча?

— Неделю назад в кабинете прокурора встретились. На очной ставке. Я говорила, как меня прокурор учил, а Благовещенский все отрицал. Потом прокурор меня отпустил. Благовещенский остался.

— Галина Антоновна, а теперь вам придется написать еще одно заявление. На этот раз на имя прокурора области.

— Поняла вас.

— Вот и хорошо, что поняли. Возьмите ручку и бумагу.

3

В приемной прокурора за пишущей машинкой сидела моложавая женщина с замысловатой, похожей на старинный парусник прической, в темно-вишневом платье со смелым вырезом. Вскинула на меня сильно накрашенные ресницы и, не отвечая на приветствие, отрывисто спросила:

— Что вам угодно?

— Мне угодно пройти к прокурору.

— Он занят!

— И все же доложите обо мне. Я полковник милиции Синичкин.

Она неохотно поднялась из-за стола, осторожным движением кончиков пальцев поправила перед зеркалом прическу, одернула платье и пошла к двери прокурорского кабинета, на ходу ритмически раскачивая бедрами. Минуты через три вернулась, с нескрываемым раздражением бросила:

— Ждите!

Ждать пришлось долго. Наконец я не выдержал, встал и решительно направился к двери кабинета. Стрекот машинки, до этого заполнявший приемную, мгновенно стих, и на моем пути выросла секретарша. Глаза ее сузились, густо нарумяненные щеки побледнели от негодования, побелели даже крылья носа.

— Куда?! — прошипела она. — Вам же русским языком сказали: ждите!

— Но сколько можно? Час уже жду! У него что, совещание?

— Нет, изучает уголовное дело.

— Ясно. Всяк сверчок знай свой шесток.

— Не поняла.

— И не надо. Передоложите. У меня совершенно нет времени.

Секретарша молча скрылась за дверью, тут же вернулась.

— Заходите, — посторонилась, пропуская меня в кабинет, и сразу же бесшумно, с почтительной осторожностью закрыла за мною двойную дверь.

Из-за стола поднялся высокий, полноватый мужчина с глубокими залысинами и благородной сединой на висках, поправил узел галстука, пошел навстречу мне, на ходу растягивая губы в благожелательной улыбке.

Он двумя руками схватил мою кисть, стиснул, встряхнул; лицо его озаряла радость встречи. Но я хорошо знал Ивана, чтобы обмануться, поверить в его искренность — он всегда был незаурядным артистом, умел придать своему лицу, голосу, жестам соответствующее моменту выражение.

— Извини, дружище. Запарился окончательно. Понимаешь, читаю одно очень скользкое дело и так зашкалило мозги, что вначале даже не расслышал твою фамилию. И только сейчас, когда Ирина напомнила о тебе, дошло, кого я держу в приемной. Извини, пожалуйста, что ждать заставил. Но и ты хорош: третий день здесь, а глаз не кажешь!..

Голос у него был низкий, с вибрирующей хрипотцой, которая мне была знакома с юношеских лет. Она могла отражать оттенки гнева, негодования, презрения, одобрения, радости и других чувств — в зависимости от характера выступления хозяина.

Иван, не выпуская моей руки из своей цепкой кисти, подвел меня к столу, усадил в кресло, а сам опустился на стул, придвинув его к креслу, и наши колени касались друг друга.

Лицо Ивана с крупным носом, маленьким, словно срезанным, подбородком и прижатыми к черепу длинными ушами за эти годы еще больше вытянулось, стало похожим на лошадиное.

— Это сколько же мы с тобой не виделись, Игорь? Дай-ка припомнить, — он наморщил лоб, потер ладонью подбородок и тихо, с давно отрепетированной задумчивой интонацией сказал:

— Да, да, почти двадцать лет прошло с того августа, когда наши отпуска совпали. Потом я еще раз наведался в родные края, похоронил отца и после уже не бывал — не к кому стало ездить. — И тут же оживился, спросил: — А у тебя как жизнь? Что нового? Рассказывай!

— Работаю.

— Ответ, достойный Юлия Цезаря! — хохотнул Иван и польстил мне: — Ты всегда отличался лаконичностью выражения мыслей, чему я постоянно завидую.

Я промолчал. Оглядел кабинет. Был он небольшой по размерам, и его площадь еще больше скрадывали массивная полированная мебель и обшитые темными, под цвет моренного дуба панелями стены. На столе, кроме пачки газет, ничего не было. Интересно, а где же то уголовное дело, читая так долго которое прокурор даже мозги себе зашкалил? Успел убрать? На угловом столике с телефонными аппаратами в пластмассовой рамке стояла чья-то фотография. Присмотрелся. Да это же Валька! Такая карточка есть и в моем семейном альбоме. Далекой весной пятьдесят четвертого года в отпуск на родину приехала наша землячка с мужем-фотографом, вот он и сделал тогда наши снимки. Год запомнился потому, что до этого нам довелось фотографироваться только дважды — в третьем и шестом классах... И сейчас эта фотография на столе Ивана. Разве ей место в его кабинете? Что это — кощунство, очередной фарс или Иван наконец что-то понял?..

Додумать эту мысль, разобраться в хаосе нахлынувших на меня чувств не успел. Иван осторожно тронул меня за рукав и проникновенно сказал:

— Жалко Валентина. При всех наших с ним распрях уважал и ценил его за бескорыстность, честность, бескомпромиссность. Но кто мог предположить, что он решится на такое!.. Не мог я как прокурор не возбудить дела по заявлению Кривошеевой. Провел бы следственные действия и прекратил его. Сам не верил, что Валентин мог взять эти деньги. Не из тех он людей был... — И снова стал самим собой, уже иным тоном добавил: — Хотя, как говорил Гораций, хорошо не иметь пороков, но плохо не подвергаться искушениям. Не исключаю, что Кривошеева могла толкнуть Валентина на искушение — баба она молодая, в самом соку, да и он был свободным мужчиной. Потом, как говорится, разбежались, вот Кривошеева и решила отыграться. Не могла же она с бухты-барахты написать такое заявление!

Какой подлец, а? Смотрит прямо в глаза, знает, что не верю ни единому его слову, и продолжает беспардонно врать! Но спокойнее, товарищ полковник. Потерпи. Пусть выговаривается. Ты же и пришел сюда, чтобы до конца понять сущность этого человека. И не спеши с выводами.

— Значит, ты считаешь, что дыма без огня не бывает?

— Конечно, — подтвердил Иван, и на губах его мелькнула загадочная улыбка. — Безгрешных людей в природе не существует.

— То есть при желании, выражаясь словами кардинала Ришелье, в каждых двух строчках всегда можно найти за что повесить их автора? А себя ты к какой категории относишь — грешников или праведников?

Иван безмолвно развел руками.

— Значит, не определил пока? — я с трудом сдерживался. — А как же быть с этим юношей Ивановским? Неужели и тут ты не чувствуешь своего греха?

— Чувствую, — неожиданно легко согласился он, и я подивился этому: Иван никогда так охотно не признавал свои ошибки. — Но пойми, против него были такие улики, да и сам во всем сознался. Тут даже старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР мог допустить ляпсус. Впрочем, судя по печати, и они их допускают.

— Знаю я цену этим твоим уликам и признанию Ивановского. И как они добывались, мне известно. Откровенно говоря, просто поразился: дело шито такими белыми нитками, что этого разве слепой не заметит. Видать, ты твердо был убежден в своей неуязвимости, непотопляемости и безнаказанности. В этом ты лишний раз уверился, когда жалобы Вальки неизменно возвращались к тебе. Наш бюрократический аппарат остается верным своим обычаям посылать жалобы на реагирование тем, на кого жалуются. Как тут не свихнуться от полноты власти и безнаказанности!

Иван положил локоть на стол, забарабанил пальцами по его зеркальной поверхности. Криво усмехнувшись, сказал:

— Да, конечно, частное расследование ты провел на высоком профессиональном уровне.

— Ты мне тоже помогал. Например, выделил «охрану» из двух своих головорезов, — не остался я в долгу. — Надеюсь, информацию о том, с кем, где и когда я встречался, тоже получал?

— Не ерничай, Игорь. В отношении Ивановского мне сегодня звонил прокурор области.

— Ах, вот почему ты так легко признал свои грехи в этом деле! Иван, где бумаги, которые ты взял в кабинете Вальки?

— Какие бумаги? — придал он удивленное выражение своему лицу.

— Материалы, уличающие Геннадия Белокопытова в убийстве шофера Голубева. Впрочем, теперь и без них картина прояснилась.

— Но у меня нет таких материалов! Их вообще не существует, потому что Геннадий не имеет никакого отношения к этому преступлению!

— Имеет. И ты прекрасно это знаешь! — жестко ответил я. — Потому и предпринял все возможное, чтобы выгородить сынка первого секретаря райкома. Ради этого и загнал в тюрьму невинного человека.

Он враждебно посмотрел на меня и с нескрываемым раздражением сказал:

— Компьютер — и тот ошибается. А я человек. Все выверить до мелочей просто физически не в состоянии. Когда тушат пожар, не считают разбитых стекол. А преступность, захлестнувшая сейчас страну, похуже пожара...

— Другими словами, лес рубят — щепки летят? А ведь на этот счет, Иван, есть другая народная пословица: обрубая сухие сучья, не повреди самого дерева. А мы не с деревьями имеем дело. Ты хоть по-человечески задумывался над судьбами Ивановского и Вальки, когда утверждал постановления о возбуждении против них уголовных дел?

— Как прокурор я обязан выполнять законы, которые придумал не я, — все с тем же раздражением отозвался Иван. — Эмоции при моей должности противопоказаны...

— Но прокурор, следователь, оперативный работник, перестающий видеть в другом человека, не способный верить, сочувствовать, жалеть, убивает прежде всего человека в себе.

Он саркастически усмехнулся, показав мне на секунду широкие лошадиные зубы. И мне вспомнилось, что в детстве мы дразнили его «Конь» — дети награждают меткими прозвищами.

— Ты идеалист, Игорь. А я, когда ухожу домой, прокурора оставляю в служебном кабинете, чтобы быть дома просто семьянином — мужем, отцом, дедом. Утром, уходя на службу, прощаюсь с ним и опять превращаюсь в прокурора...

Иван, конечно, шутил. Но в этой шутке была зловещая правда.

— А по утрам тебе не хочется допросить самого себя?

— Не понял, что ты сказал?

— Да не я, это Гиммлер когда-то так говорил.

— Ну, знаешь!..

Он рывком поднялся со стула, начал мерить шагами скромную площадь своего кабинета. Спина его уже начала сутулиться, плечи опустились. Да, старость не радость. А она неумолимо надвигалась. Жизнь нашего поколения клонилась к закату. Я решился задать тот главный вопрос, ради которого и пришел в этот кабинет:

— Иван, хочу спросить тебя без обиняков. Только, пожалуйста, очень прошу: ответь наконец-то честно. Почему ты решился на это преступление с Ивановским?

Он вздрогнул, зябко повел плечами, затравленно взглянул на меня и подошел к окну. Опираясь ладонями на подоконник, долго смотрел на улицу. Не оборачиваясь, глухо сказал:

— Я привык подчиняться дисциплине и не проявлять интереса к делам начальников. А самое главное, научился держать язык за зубами. Еще Камо говорил, что длинный язык укорачивает жизнь, в чем я неоднократно убеждался за годы своей следовательской и прокурорской работы. Всегда придерживался принципа: язык дан человеку, чтобы скрывать свои мысли и молчать там, где это требуется. И мне удавалось ладить с любым начальством. С Белокопытовым работаю давно, многим ему обязан. Человек он жесткий, хитрый, изворотливый, меня ценил и поддерживал. Не мог я ему отказать, когда он попросил, а точнее, приказал выручить сына...

Теперь все стало на свои места. Ивановский стал козлом отпущения только потому, что подвернулся тогда под горячую руку.

Иван с детства обладал непомерным самолюбием. А самолюбивые люди, как правило, не имеют твердого характера, легко поддаются влиянию других, более сильных натур. Так произошло и с Иваном. Белокопытов без труда подчинил его своей воле, сделал послушным орудием.

Иван молчал. В окне из-за его спины на фоне облаков виднелся купол Ильинской церкви, и мне казалось, что не облака плывут по небу, а заваливается купол.

Вошла секретарша.

— Иван Дмитриевич, звонит первый. Соединить?

— Я же тебя предупредил: меня нет!

— Но Лев Николаевич говорит, что вы должны ждать его звонка.

— Скажи: не дождался, ушел, исчез, испарился, умер, наконец! — грохнул по подоконнику кулаком раздраженный Иван и злым, подталкивающим взглядом уставился в спину покидавшей кабинет секретарши.

Проследив, как бесшумно закрылась дверь, повернулся ко мне и осевшим вдруг голосом спросил:

— Что намерен делать с собранными материалами?

— Передам прокурору области.

— Значит, решил поставить на мне крест? — он пытливо посмотрел мне в глаза. Подошел к сейфу, вытащил оттуда красную картонную папку, протянул мне: — Держи. Здесь материалы Валентина, о которых ты спрашивал. Приобщи их к своему досье...

— Спасибо, — машинально сказал я и с изумлением уставился на Ивана.

— Бери. Чего уж теперь, — буркнул он и отвернулся. — Песенка моя спета...

Он проводил меня до двери, протянул на прощание руку. Я застегнул плащ, вернулся к телефонному столику, вытащил из пластмассовой рамки фотографию Вальки и положил ее в карман.

— Извини, Иван, но ей не место в этом кабинете. И руки я тебе не подам. На твоей совести смерть Вальки.

— Да уж, конечно, — горько усмехнулся он. — Приехал, насобирал компроматериалов, возвел в ранг преступника, где уж таким, как я, руку подавать! — И не удержался, со злостью упрекнул: — А еще другом назывался!

— Иван, мы никогда с тобой не были друзьями. Что же касается моей работы здесь, то я выполнил ее честно, без всяких натяжек. Прощай, Иван. Может, эти события послужат тебе хорошим уроком.

И вышел из кабинета.

4

На автовокзал мы приехали рано утром. Иван Тимофеевич бросил Машке под морду охапку сена, ослабил чересседельник и вытащил из кармана часы-луковицу, виновато сказал:

— Рановато мы, однако, с тобой примчались. Еще почти час до автобуса.

— Ничего, — успокоил я старого учителя. — Лучше раньше, чем поздно...

И тут я увидел Марину. В знакомом мне сером плаще и пестрой косынке на голове, она выскочила из стеклянных дверей вокзала и по-девичьи упругой походкой направилась к нам. Еще издали приветливо вскинула руку, заулыбалась. Иван Тимофеевич пристально посмотрел на нее и перевел вопросительный взгляд на меня.

— Это Марина, — пояснил я.

— Здравствуйте! — Марина чмокнула меня в щеку, протянула ладошку Ивану Тимофеевичу: — Марина.

Тот сдернул с головы кепку, осторожно подержал в своей огрубевшей ладони руку Марины, церемонно представился:

— Иван Тимофеевич Бобров. Учитель.

Марина скупо улыбнулась и с грустью сказала:

— Заочно мы давно уже знакомы. Валентин много о вас рассказывал. — И повернулась ко мне, упрекнула: — Обещал и не зашел. Я даже не знала, когда ты уезжаешь. На всякий случай пораньше пришла на вокзал. Мог бы хоть позвонить!

— Так сложились обстоятельства, — уклончиво ответил я.

Она пытливо посмотрела мне в глаза, покачала головой, вздохнула:

— Не ври, Игорь. У тебя это не получается. — Неожиданно спросила: — Меня тоже причислил к «элите»?

Я смутился. Она взяла меня под руку, предложила:

— Давай немножко пройдемся, — кивнула учителю: — Извините, Иван Тимофеевич, мы ненадолго оставим вас.

Когда отошли от повозки, Марина сказала:

— Позавчера после твоего ухода позвонил Иван, спросил о тебе. Я ответила, что ты ушел на вокзал.

— Откуда он знал, что я был у тебя?

Марина покаянно вздохнула:

— Сама, дура, в тот вечер сказала председателю райисполкома, когда отдавала ему бумаги. Он предложил мне на час-другой задержаться, помочь разобраться с документами. Тогда я и заявила, что дома меня ждет гость, друг детства...

— И ты назвала мою фамилию?

— Нет, конечно. Но и ежу понятно, о ком шла речь. Иван не случайно позвонил уже после твоего ухода — председателю нужно было время и возможность, чтобы уведомить его, посоветоваться, прийти к какому-то решению. Мешал проверяющий... Разумеется, это только мои предположения о ходе событий позавчерашнего вечера. Они появились после звонка Ивана. Я чисто механически ляпнула, что ты пошел на вокзал. Поняла свою ошибку, когда Иван вроде из дружеских побуждений, но явно в иных целях начал расспрашивать, как ты выглядишь, сильно ли изменился за эти годы, прилично ли хоть одет, меня словно кто по темечку трахнул: да ведь он приметы твои уточняет!..

— Ну, Марина, ты и даешь! — засмеялся я. — Целую детективную историю придумала и людей взбудоражила...

— А ты не смейся. Я тогда страшно испугалась. Ты не знаешь этих людей! Ради своей безопасности они готовы на все. Неужели еще не убедился? После разговора с Иваном тут же позвонила дежурному милиции. Трубку почему-то поднял майор Борин — он так и представился: «Слушаю, майор Борин». С ним я уже как-то встречалась, но называть себя не стала, выложила все свои опасения в отношении тебя...

Та-ак, все прояснилось. А я и в самом деле подозревал Марину. Облегченно вздохнув, взял ее за плечи и слегка прижал к себе. Она засмеялась и начала освобождаться.

— Что это вдруг за нежности? Люди подумают бог знает что! Меня же тут каждая курица знает... — Взглянула на часы: — Время еще есть. Может, ко мне заглянем? Угощу вас с Иваном Тимофеевичем хорошим чаем. Мне как раз вчера соседка пачку индийского дала.

— Нет, Марина, — отказался я. — Давай уж лучше в буфет наведаемся.

— Как хочешь, — пожала она плечами, и в голосе ее послышались нотки обиды. — Я ведь ради Ивана Тимофеевича приглашаю. Так и не довелось с ним познакомиться до сегодняшнего дня...

— Да ты не обижайся. В этом году обязательно встретимся. Отпуск по графику у меня в августе. А Ивану Тимофеевичу я твой адрес оставил...

— Подожди, — прервала меня Марина. — А разве ты сейчас не в отпуске?

— Взял несколько дней в счет его.

— Понятно. Буду ждать августа. Ну, а сейчас пойдем приглашать в буфет Ивана Тимофеевича.

Но Иван Тимофеевич решительно отказался:

— Идите одни. Чаю я дома напился, да и не люблю я этих общепитовских заведений. Идите, идите, я пока колесом займусь — видите, чека на честном слове держится...

Буфет располагался в цокольном крыле вокзала. В маленькой комнате стояло несколько столов. За одним из них сидел белобородый старик в потертом солдатском бушлате и с аппетитом уплетал сало с зеленым луком, запивая лимонадом. Крошки хлеба желтели в его бороде. Марина шепнула:

— Смотри, как вкусно ест, аж самой захотелось сала с луком.

— Могу попросить у деда, — с улыбкой предложил я.

— Не надо, до дома потерплю.

Молодая, краснощекая буфетчица в застиранном, с пятнами ржавчины халате протирала витрину, за стеклом которой лежали сомнительной свежести бутерброды с сыром, коржики, пирожки, жареная мойва, стояла большая миска с вареными яйцами — типичная убогость ассортимента в наших дорожных буфетах.

— Вера, чай у тебя есть? — обратилась к буфетчице Марина.

Та проворно убрала тряпку, вытерла полотенцем руки и певучим голосом ответила:

— Только что закипел, Марина Михайловна. Садитесь за столик. Я сейчас принесу. Вам покрепче?

— Конечно. Только один стакан без сахара.

Я с благодарностью взглянул на Марину: она не забыла про мой диабет.

Через несколько минут перед нами на столик в дальнем углу расторопная буфетчица поставила два стакана чая. Марина отхлебнула из своего и подняла на буфетчицу глаза, с недоумением спросила:

— А чего селедкой чай отдает?

— Тут, Марина Михайловна, не моя вина, — развела полными руками буфетчица. — Грузчики подвели: мешок сахара додумались положить в ящик с мойвой, вот сахар и натянул ее запах.

Старик за своим столиком перестал хрумкать луком, смотрел на нас из-под дремучих седых бровей и делал рукой какие-то знаки буфетчице. Та смущенно потупилась, покраснела и переменила место, стараясь закрыть от нас своей пышной фигурой старика. Это не ускользнуло от внимания Марины. Она вопросительно взглянула на буфетчицу, сказала:

— Чего ты, Вера, как гусыня, гнездишься. Говори, тут все свои.

Буфетчица еще сильнее залилась краской и нерешительно начала:

— Тут такое дело, Марина Михайловна... Ходят слухи, что в нашем районе работает ревизор то ли из Минска, то ли из самой Москвы. Вскрыл много безобразий, поставил вопрос о снятии с должностей всего районного начальства, а некоторых даже отдать под суд. Добрые вести-то быстро расходятся. Вот мой дед, — кивнула она на старика, — прослышал и приехал, чтобы попасть к этому ревизору. Пенсия у него всего тридцать семь рублей. А разве проживешь в наше время на эти деньги даже в деревне? Говорю деду: не до тебя и твоей пенсии тому ревизору, у него покрупнее дел хватает! А он свое: помоги да помоги попасть к нему...

Марина скосила на меня смеющиеся глаза, пряча их от буфетчицы, спросила:

— И что же ты, Вера, от меня хочешь?

— Говорят, Марина Михайловна, вы с этим ревизором в одной школе учились, что он позавчера приходил к вам.

Я чувствовал, что Марина еле сдерживается, чтобы не расхохотаться, но тем не менее внешне спокойным голосом ответила:

— Что-то не слышала о таком ревизоре. А позавчера у меня действительно был школьный друг. Вот он перед тобой.

Буфетчица скользнула по мне равнодушным взглядом и, не скрывая разочарования, сказала:

— Извините, Марина Михайловна, за беспокойство. Я ведь увидела вас, обрадовалась: думаю, поможете. Плохо живется старику одному. И к себе его взять не могу — сама тут на птичьих правах, по чужим углам скитаюсь...

Лицо Марины сразу как-то потускнело, вытянулось. С минуту она о чем-то размышляла, потом отодвинула стакан с чаем и решительно сказала:

— Вот что, Вера. У тебя когда пересменка?

— Завтра, а что?

— Вот завтра и езжай в деревню, забирай деда с его пожитками. Пока до лучших времен поживете у меня. Ясно?

— Ой, зачем вы так, Марина Михайловна? Не будем мы вас стеснять. Неудобно...

— Не выступай, Вера. Решение принято.

— Спасибо вам большое, Марина Михайловна! Даже не знаю, как благодарить вас...

— Благодарить после будешь. А пока забери этот селедочный чай и принеси свежий, только без сахара. Пару карамелек найдешь?

— Найду, Марина Михайловна, найду!..

Марина проводила глазами буфетчицу, толкнула меня и тихо засмеялась.

— Видишь, какую известность ты получил в районе! Легенды о тебе слагают. Только не зазнавайся. — И уже серьезным, задумчивым голосом добавила: — Люди истосковались по справедливости, но не потеряли в нее веру. Отсюда и легенды об отдельных героях, борцах за лучшую долю народа. Кстати, разворошил ты наш муравейник. Вчера «отцы» города и района до глубокой ночи совещались в кабинете первого. Смотри, Игорь, эти людишки мстительны, они не прощают ничего. Будь осторожен, прошу тебя. А в наших людей ты вдохнул веру в лучшие и скорые перемены. Даже на меня как-то теплее стали смотреть. Раньше ведь тоже причисляли к этой «элите» — секретарь исполкома, дескать, не может не быть с нею заодно. Спасибо тебе. Ты мне очень и очень помог, заставил поверить в свои силы и возможности. Если бы не твой приезд, я, пожалуй, так и тянула бы, молча, стиснув зубы, свою лямку...

Когда вышли на площадь, мой автобус уже стоял на посадочной площадке. Возле открытой двери взад-вперед ходил Иван Тимофеевич.

— Зачаевничались же вы! — хмуро встретил он нас. — Хотел уже в буфет за вами идти. Посадку еще полчаса назад объявили.

— «У нас еще в запасе четырнадцать минут...» — тихонько пропела Марина и тут же, взглянув на часы, поправилась: — Нет, к сожалению, только пять...

Вдруг из-за угла вокзала вылетел вихревой столб, прошелся по площади, кружа в основании своей воронки обрывки бумаги, прошлогодние листья, сено, солому и прочий мусор. Марина испуганно прильнула ко мне, придерживая руками косынку. Но вихревой столб, дохнув неукротимой силой ветра и осыпав нас пылью, прошел рядом с автобусом, легко преодолел забор и растаял в огородах.

— Ф-фу! — отдуваясь и вытирая платком лицо, Марина посмотрела на меня и задумчиво своим низким голосом сказала:

— Говорят, такой вихрь приносит счастье, если не коснулся тебя. Рядом со мной тоже прошел зловещий вихревой вал, но, к счастью, не втянул в свой водоворот, хотя с каждым днем становилось все тяжелее сопротивляться...

Я понял ее и молча прижал к себе. Она с благодарностью коснулась щекой моего плеча, спросила:

— Ты долго пробудешь в областном центре?

— Не знаю, Марина. Как сложатся обстоятельства, но, думаю, не более двух-трех дней. Надо же довести до конца начатое дело.

— Успехов тебе, Игорь.

— Спасибо.

— Ты вот что, — строго напомнил Иван Тимофеевич, — если доживу до своего восьмидесятилетия, приезжай. Обязательно, слышишь? Иначе обижусь. У меня теперь ты один остался...

— Приеду, Иван Тимофеевич. Мы же договорились. А чтобы вы не чувствовали своего одиночества, поручаю вас Марине. А ты, Марина, хоть изредка заглядывай в Мосточное. Оно для тебя сейчас тоже родным стало. Там, на кладбище, Валька...

Она сразу погрустнела. Взяла меня под руку, прижалась плечом, шепнула:

— Пиши, Игорь. И у меня ты единственный из друзей остался.

К автобусу подошел водитель, кивнул:

— Товарищи пассажиры, заходите. Отправляемся.

Я попрощался с близкими мне людьми, и в глазах предательски защипало. Торопливо вскочил в уже начавший трогаться автобус. В окно увидел хмурого Ивана Тимофеевича и прижавшуюся к его плечу со вскинутой рукой Марину...

Я занял свое место в автобусе. На душе было тоскливо и неуютно. Позади оставались трое тяжких для меня суток. Почему-то подумалось, что дело, ради которого я приезжал, в детективном смысле оказалось до банальности простым в моей долголетней практике оперативника. Бывали дела и посложнее, когда работал начальником отделения уголовного розыска Соколовского РОВД, а затем заместителем начальника ОУР УВД области. О некоторых из них и хочу рассказать.

Презумпция невиновности

1

На полу, возле распахнутой дверцы шкафа, лежал портрет миловидной женщины. Несколько капель крови темнело на разбитом стекле. Эксперт-криминалист, присев на корточки, рассматривал сквозь лупу щели пола. У окна со скучающим видом стоял судебный медик, ждал ушедшего на соседний хутор прокурора. Труп увезли в морг, и поэтому судебно-медицинскому эксперту на месте происшествия уже нечего было делать.

Я поднял портрет, прислонил его к стенке шкафа и вышел в соседнюю комнату. Следователь прокуратуры Борис Гурин заканчивал протокол осмотра места происшествия. На стульях возле стола чинно сидели две старушки-понятые.

— Я скоро освобожусь, — поднял на меня глаза Гурин.

Спустя десять минут вышли с ним во двор. Только что взошло солнце, и по небу навстречу ему потянулись взъерошенные облака. Было сыро и прохладно, и я пожалел, что не взял с собою плаща. Гурин поежился, сообщил:

— Жаркий день сегодня будет. По движению облаков видно.

Я скосил глаза на багровое снизу, как бы подсвеченное красным фонарем, облако, силуэт которого напоминал сцепившихся в смертельной схватке богатырей. По мере продвижения по небу облако меняло свои очертания и казалось то бесформенным нагромождением скал, то превращалось в мрачный замок средневековья с его некогда грозными сторожевыми башнями...

— Что-то не пойму я твоих облачных примет.

Гурин усмехнулся, кивнул:

— Тогда спустись с заоблачных высот на грешную землю. Обрати внимание на обильную росу. Помнишь: «Тяжелые росы к хорошей погоде...» И что ты намерен сообщить мне?

— Даже не знаю, с чего начать...

— А ты начни с самого начала, — добродушно посоветовал Борис.

— Ну, если с самого начала, тогда слушай. Как тебе известно, при осмотре местности в полсотне метров от дома убитого, на огороде, обнаружены следы обуви. Они обрываются на песчаной дороге. Но, думаю, эти следы не имеют никакого отношения к преступлению — мало ли людей здесь ходит! На дороге влажный песок сохранил отпечатки шин автомашины. Мы с экспертом-криминалистом еще раз тщательно осмотрели эти отпечатки и пришли к выводу, что это следы автомашины «Волга». Об этом свидетельствует ширина беговой дорожки, ширина колеи, а также рисунок протектора. Слепки со следов ног и шин сделаны...

Гурин прервал меня:

— Все это уже известно, занесено в протокол осмотра. Ты выкладывай саму суть.

Я пожал плечами:

— Сам же предложил начать рассказ с самого начала! Я так опустил многие детали. Что же касается сути, то ты не обрадуешься ей. Дело вот в чем. Автомашина «Волга», следы которой ты добросовестно отобразил в протоколе осмотра места происшествия, к преступлению, вероятно, имеет такое же отношение, как скажем, я к краже Янтарной комнаты.

— То есть?

— Вчера около девяти вечера на такси из города приехал житель деревни Рогачи Марьян Свертока. Ехал он, чтобы сократить расстояние, по этой дороге. А Дивнель вчера провожал в аэропорт уехавшую на курорт жену, домой вернулся последним автобусом.

— Значит, по-твоему, «Волга» отпадает? А как со следами обуви на огороде?

— Мало ли кто мог пройти через огород! Например, парни из клуба. Это нам, конечно, предстоит проверить.

Гурин чиркнул спичкой и, прикуривая, спросил:

— И это все, что ты хотел мне сообщить?

— Нет, не все. Метрах в тридцати от следа «Волги» мы обнаружили отпечатки шин автомашины ГАЗ-69. «Газик» развернулся как раз возле тропинки, которая ведет к дому Дивнеля. Соображаешь?

Гурин промолчал. Он сидел на ступеньках крыльца и, попыхивая дымком сигареты, смотрел на темнеющий вдали выступ леса. После паузы с хитринкой спросил:

— А ты уверен, что «газик» все-таки имеет отношение к убийству, а не к краже Янтарной комнаты?

Я пожал плечами.

Борис сказал:

— Конечно, водителей этих машин нужно установить. Но я думаю вот о чем. Если исключить следы обуви и колес машин, то, выходит, убийца действовал явно не по правилам. Во-первых, он почему-то не оставил на месте преступления пальцевых отпечатков или, на худой конец, вырванную вместе с тканью во время борьбы с жертвой пуговицу. — Гурин усмехнулся: — Я помню, как-то вор в квартире директора универмага оставил обрывок репродукции картины Рембрандта «Урок анатомии доктора Тюлпа». И тогда нам стало ясно, что преступника нужно искать среди людей, имеющих отношение к живописи. И представь себе: нашли! Взяли его с поличным в мастерской местного художника...

— А во-вторых?

— Во-вторых, убийца почему-то не тронул ценных вещей, хотя, учитывая ночное время, отдаленность хутора от деревни и то, что преступник наверняка располагал транспортом, он мог бы запросто забрать пару дорогостоящих отрезов ткани, но не сделал этого, хотя все перевернул в шкафу. Видимо, убийца искал что-то другое. Но что?

Я вспомнил разговор с председателем сельсовета Тадеушем Лукашевичем, сказал:

— По-моему, убийца все-таки имеет отношение к живописи. Речь идет о портрете...

— О каком портрете? — уставился на меня Гурин.

— О том, который был выброшен из шкафа. На нем — жена убитого...

Борис неожиданно разозлился:

— Слушай, не морочь голову! Она у меня и без твоих шуточек кругом идет.

— А я и не думаю шутить! Час назад я говорил с председателем сельсовета. Он рассказал, что Казимир Дивнель провел несколько лет в местах не столь отдаленных. За хулиганство.

— Ну и что из этого следует? — хмуро спросил Гурин.

— Следует из этого то, что Дивнель в заключении близко сошелся с одним художником по имени Пантелей, который и нарисовал портрет жены Дивнеля с фотокарточки. Об этом Дивнель как-то рассказал Лукашевичу.

— С той поры воды столько утекло! — покачал головой Гурин. — Если бы у Дивнеля с тем художником и возникли какие-либо трения, то они давным-давно бы разрешились...

Я прервал Бориса:

— Но Пантелей на днях должен был приехать в гости к Дивнелю! Дивнель сам говорил об этом Лукашевичу. Необходимо срочно установить личность этого художника.

— Конечно, — согласился Гурин. Он отвернулся, начал следить за стайкой уток, которые, переваливаясь с боку на бок, медленно шли к заштопанному осокой болотцу.

Позади уток на серебристой от росы траве оставался темный след.

— Нужно допросить Варвару Погожельскую, — напомнил я. — Она уже полчаса ждет в доме Дивнеля.

— Допроси сам, — предложил Гурин. — А я пока набросаю план работы на сегодня.

— Садитесь, пожалуйста, — кивнул я на стул.

— Ничего, я постою. Мы привычные. — И женщина осталась стоять у порога.

Погожельской, очевидно, было не больше сорока, но тяжелый крестьянский труд оставил свой отпечаток на ней — она выглядела намного старше. Я задержал взгляд на ее темных, потрескавшихся руках, и она поспешно сунула их в карманы поношенной куртки.

— Садитесь, — сказал я. — Разговор у нас предстоит серьезный.

Она осторожно присела на краешек стула и потупилась.

— Вы звонили в милицию?

— Я, — коротко ответила она и, помолчав, добавила: — Корова моя вчера со стада не пришла. Пастухи сказали: возле дома Дивнеля отбилась. Вот я и зашла к нему спросить, не видел ли коровы. Свет у него дома горел, да и дверь закрыта не была. Вошла, а он на полу в луже крови лежит. Тут уж не до коровы стало...

— Вы ничего подозрительного не заметили возле дома Дивнеля?

— Когда шла через двор к дому, слышала, вроде дверца кабины хлопнула и тут же мотор машины загудел. Это вон там, на дороге. Но я не придала этому значения. Машину не видела. Если бы знать, что так случится...

Да, если бы знать...

— Варвара Петровна, — сказал я. — Мы вас, возможно, еще вызовем. Но к вам будет одна просьба: если вспомните что-либо, позвоните вот по этому номеру.

2

Машина, увозившая с места происшествия прокурора, начальника отдела внутренних дел, экспертов, скрылась за пригорком, и возле дома Дивнеля мы с Гуриным остались одни. Борис бросил взгляд в сторону пригорка, усмехнулся:

— Приехали, увидели, подбодрили!

— У начальства свои заботы, — ответил я и достал из кармана блокнот. — Напоминаю тебе ценные указания. Во-первых, мы должны тщательно изучить образ жизни, связи Дивнеля, установить, где и с кем он провел свой последний день. Во-вторых, через жителей деревень Новоселки, Рогачи, Огородники и других выявить, кто из посторонних людей был вчера вечером в этих деревнях, какие машины в это время проходили по дорогам. В-третьих...

— Ладно, — махнул рукой Гурин. — Ценные указания начальства я помню. Но раскрывать убийство, как я полагаю, придется нам с тобой. Поэтому давай думать... Труп Дивнеля около двух часов ночи обнаружила Погожельская. Смерть, по мнению судмедэксперта, наступила между одиннадцатью часами вечера и часом ночи. Но, на мой взгляд, в одиннадцать часов, когда во дворе еще светло, преступник вряд ли решится на такой шаг. Смотри, хутор Дивнеля хорошо просматривается с деревень Рогачи и Новоселки. Поэтому, нужно полагать, убийца в дом Дивнеля заявился где-то около двадцати четырех часов или чуть позже. Дивнель, очевидно, уже спал — кровать была смята, когда кто-то постучал к нему. В дом зашел хорошо знакомый человек. Дивнель вел замкнутый образ жизни, и постороннему он бы не открыл. Впустив в дом ночного гостя, Дивнель первым зашел в комнату. И тут сзади ему нанесли удар чем-то тяжелым...

Подумав, я сказал:

— Вообще-то, твоя версия не лишена логики. Но, думаю, Дивнеля ударили не сразу. Убитый был одет в рубашку и брюки!

— Ну и что? — взглянул на меня Гурин. — Ты разве ночью открывать дверь выходишь в трусах?

— Да не о том я! Ты же видел, возле стола стояло два стула, а в пепельнице — свежие окурки. Курил, конечно, Дивнель. Окурки папирос «Север» с характерным прикусом мундштука. Вот почему я уверен: Дивнель и убийца некоторое время сидели за столом, разговаривали...

Борис спросил:

— Итак, с чего начнем?

— С завтрака. По-моему, это будет самый разумный шаг. Пойдем в Рогачи, там вроде столовая имеется.

При нашем появлении в маленькой, приспособленной под столовую комнате в сельском клубе шустрая буфетчица торопливо смахнула со стойки две бутылки из-под водки и завозилась за прилавком. Сидевшие за угловым столиком четверо мужчин настороженно уставились на нас, под столом предательски дзинькнуло стекло бутылок. Борис понимающе ухмыльнулся. И пока мы завтракали, мужчины, вяло перебрасываясь словами, выжидательно посматривали в нашу сторону. Гурин не выдержал:

— Да не мучайтесь!..

Мужчины облегченно вздохнули, задвигались за столом, шумно заговорили.

А когда мы вышли из столовой, на улице нас догнал один из сидевших за столом мужчин и смущенно сказал:

— Вы уж простите, что так получилось...

— Ничего, мы особенно не в обиде, — великодушно ответил Гурин.

— Хорошие вы ребята, понятливые, — продолжал мужчина, шагая чуть позади нас.

— Следующий раз в подобной ситуации вы измените свое мнение о нас, — заверил Борис.

— Да вы не поняли меня, ребята. Я вообще-то не пью. Это вот сегодня дружки подбили поставить им литруху. Сын у меня родился!

— С чем и поздравляем! — бросил через плечо Борис.

Но мужчина не отставал от нас. Выждав, пока пройдет встречная женщина, он тихо сказал:

— Я по поводу убийства...

Мы с Гуриным, как по команде, повернулись к спутнику. Он представился:

— Моя фамилия Климук. Иван Казимирович Климук. Сегодня утром я был у своих соседей Рысаков. Гошка Рысак мне и рассказал, что видел вчера в Соколове Дивнеля. Он пил в столовой пиво с каким-то мужчиной. Поговорите с Гошкой, может, поможет в чем...

...Гошку Рысака мы нашли на поле за деревней. В компании двух других подростков он чистил бетонированную силосную яму. Гошка оказался низкорослым веснушчатым пареньком с хитроватыми, чуть навыкате глазами. Вот что он рассказал.

Рабочих на куполе церкви было трое. Подвешенные на чуть заметных с тротуара веревках, они неторопливо, но дружно водили кистями по почерневшим от времени и непогоды листам железа, и правая, восточная, часть купола уже начала отливать желтизной. Гошка Рысак поставил на тротуар баян и, задрав вверх голову, начал рассматривать маленькие, похожие на жучков фигурки маляров, которые медленно перемещались влево по куполу церкви.

«Вот это класс! — с восторгом и удивлением подумал Гошка. — Не каждый решится забраться на такую верхотуру! Никак сотни по три в карман загребут?..»

Но тут ход Гошкиных мыслей был прерван тупым ударом в плечо: это на Гошку налетел рыжий, с хмурым, опухшим лицом гражданин. Гошка поднял слетевшую с головы кепку и обидчиво сказал гражданину:

— Поосторожней не можете?!

— А ты не раскрывай рта, дура деревенская! — огрызнулся рыжий мужчина. — Тут тротуар, а не цирк!..

Гошка стряхнул с кепки пыль, примирительно ответил:

— Ну ладно-ладно, тоже мне воспитатель нашелся!

Задираться с незнакомым и, видно, чем-то обозленным человеком Гошке не хотелось, хотя в другой раз он бы спуску не дал. Подхватив баян, Гошка еще раз взглянул на копошившихся на куполе церкви рабочих и зашагал прочь.

У столовой он остановился, еще раз отряхнул кепку и одернул пиджак.

Возле стойки буфета никого не было. Буфетчица окинула Гошку равнодушным взглядом и, вытирая тряпкой залитый пивом прилавок, спросила:

— Чего тебе, мальчик?

Гошка прикинул, что буфетчица была старше его, пожалуй, года на два-три, съязвил:

— Кружку пива, бабушка!

— А не рано ли еще тебе пить пиво? — поинтересовалась девушка.

— В самый раз, — заверил ее Гошка и не удержался, похвастался: — Вот покупку надо обмыть. Пятый раз приезжаю, и только сегодня повезло с баяном...

— Ну, если такой случай... — Буфетчица насмешливо взглянула на Гошку и начала цедить пиво, поднимая и опуская под струей кружку.

Гошка поспешно сказал:

— Пива не надо! Я пошутил. Пью только лимонад.

Девушка хотела рассердиться, но передумала и молча поставила на прилавок бутылку лимонада. Гошка расплатился, надел на бутылку стакан и пошел в обеденный зал. За одним из столиков он увидел Дивнеля. Дядька Казимир и незнакомый Гошке прилично одетый мужчина пили пиво. Когда Гошка подошел к ним, мужчина сказал дядьке Казимиру:

— Может, еще по бокалу?

— Спасибо, хватит, — дядька Казимир допил из своего бокала пиво, поднялся из-за стола и тут увидел Гошку: — A-а, сосед! Купил?

Гошка с гордостью поднял в руке баян. Дядька Казимир открыл футляр, сказал:

— Зря ты взял такую дорогую штуку. Мог бы и попроще купить.

Мужчина тоже взглянул на баян, промолвил:

— Добрый инструмент!.. Так я пошел, Казимир Иосифович. Значит, договорились: я к тебе на днях загляну...

Дядька Казимир протянул мужчине через стол руку, сказал:

— Заглядывай. Я сейчас почти месяц буду один. Посидим, потолкуем. Сколько лет не виделись! Если с ночлегом сегодня неувязка будет, езжай сразу ко мне...

Когда мужчина ушел, дядька Кашмир тоже заторопился:

— Встретимся, Гошка, на вокзале. До отхода автобуса осталось меньше часа, а мне еще надо успеть кое-куда наведаться.

Пассажиров в автобусе было мало. Шофер хлопнул дверцей кабины, поинтересовался:

— Все с билетами?

И тут из окна автобуса Гошка увидел дядьку Казимира. Тот пожал руку рыжему мужчине и, прихрамывая, заспешил к автобусу. Гошка от удивления вытаращил глаза: в рыжем мужчине он узнал своего обидчика, который час назад толкнул его на тротуаре. И когда дядька Казимир, вытирая платком лицо, плюхнулся на сиденье рядом с Гошкой, тот спросил:

— Кто этот рыжий?

— Знакомый один, — неопределенно ответил дядька Казимир и неожиданно разозлился: — Ты что, шпионишь сегодня за мной? Какое твое дело, с кем я встречаюсь?! Тоже мне телохранитель нашелся!..

До Новоселок ехали молча. И только на остановке, когда вышли из автобуса, дядька Казимир неуклюже сунул Гошке руку, сказал:

— Ты не обижайся на меня. День сегодня какой-то суматошный! Пришлось понервничать...

Гошка закончил свой рассказ. Я спросил у него:

— А ты можешь узнать рыжего и того мужчину, с кем дядька Казимир пил в столовой пиво?

— Рыжего я запомнил хорошо. А вот второго... Очень уж лицо у него такое... незапоминающееся!

— А как он был одет?

— Одет? — почесал за ухом Гошка. — На нем был темного цвета костюм и белая рубашка...

Н-да, не густо! Я достал записную книжку и сделал пометку: «Рыжий — Интеллигент — Дивнель». И подчеркнул написанное жирной чертой, потом, подумав, поставил вопросительный знак. Заглянув в мой блокнот, Гурин крякнул и полез в карман за сигаретами.

3

Утром в отдел прибыла вызванная телеграммой Данута Ивановна Дивнель, жена убитого. За два часа беседы с ней ничего интересного для дела я не узнал. Познакомились они с Казимиром осенью сорок шестого года, поженились. О прошлом муж ей рассказывал мало, по его словам, не хотел ворошить старое. Родился в Витебске. В сорок первом во время бомбежки погибла вся его семья. Казимир ушел в партизанский отряд, потом, после прихода советских войск, был призван в армию...

— Данута Ивановна, муж рассказывал вам о своих друзьях и недругах? Постарайтесь вспомнить.

Женщина вытерла покрасневшие от слез глаза, тихо, но решительно ответила:

— Да не было у него ни друзей, ни врагов. Сторонился он как-то людей, все один и один. Иной раз и мне за весь день слова не скажет.

— Ну а родственники у него есть?

— Никогда ничего он мне о родственниках не говорил. Может, и есть где-либо родственники, но он с ними не общался, даже ни одного письма не получил, сколько мы жили с ним. Может, Казимир по каким-то причинам не хотел с ними общаться. Мало ли в жизни чего бывает! Но мне он о родственниках ничего не говорил...

Да-а, ничего нового. Я задал последний вопрос:

— Данута Ивановна, вы уже осмотрели квартиру после своего приезда. Скажите, что из вещей и ценностей пропало?

— Из шкафа пропало триста рублей. Они лежали на средней полке, под бельем. Остальное все на месте.

О деньгах она сообщила вскользь, равнодушно, как о чем-то второстепенном, несущественном по сравнению с тем, что она потеряла. И я понял ее, хотя где-то в голове слабым всплеском шевельнулась мысль: а нет ли связи между отъездом на курорт Дануты Ивановны и убийством ее мужа? Но я сразу же отогнал эту мысль: сидевшая передо мной женщина, будь она причастна к преступлению, не сумела бы так сыграть роль убитой горем вдовы, это под стать только талантливому актеру. Чужое горе чувствуешь сердцем...

Итак, деньги. Значит, убийство с целью ограбления? Но почему тогда, кроме денег, ничего не взято из ценных вещей? Впрочем, деньги мог взять и сам Дивнель, переложить в другое место, например. Мог истратить. Но где и на какие покупки?

В записной книжке чуть повыше пометки «Рыжий — Интеллигент — Дивнель» появилась новая формула: «Дивнель — Убийца — Деньги». Трудно раскрывать преступление, когда не можешь нащупать его мотив — тыкаешься, как слепой котенок, во все углы, а толку...

Ничего существенного не дал и допрос заведующей буфетом столовой Инны Аполайко. Она хорошо запомнила Гошку Рысака, разговор с ним, но решительно не могла вспомнить двух мужчин, которые в тот день пили в столовой пиво.

Рабочий день заканчивался. Собственно, заканчивалось рабочее время для других сотрудников отдела, но не для начальника уголовного розыска майора Синичкина. Я пододвинул к себе настольный календарь с пометками, заглянул в блокнот с ежедневными планами работы и тяжело вздохнул: если даже выполнять запланированные на сегодня мероприятия форсированным маршем, то и тогда раньше десяти вечера я домой не попаду. Так уж повелось, что значительную часть своего рабочего времени оперативный работник тратит на сугубо канцелярскую работу.

Я снял с сейфа старую изношенную машинку, водрузил ее на стол и начал печатать ориентировки в райотделы внутренних дел области. Потом на очереди была подготовка запроса в Витебск. Нужно все же установить родственников Дивнеля. Не исключено, что кто-либо из них мог быть причастным к убийству. Не следовало сбрасывать со счетов и такой вариант: родственники убитого могли подсказать людей, с которыми Дивнель находился в неприязненных отношениях...

Я уже добрался до середины текста ориентировки, когда в проеме распахнутой из-за духоты двери выросла долговязая фигура Гурина.

— Привет Шерлоку Холмсу! — помахал рукой Борис и, оторвавшись от косяка, поинтересовался: — Дополнительный план оперативно-розыскных мероприятий, товарищ Синичкин, готовим по делу?

— За этот план засяду завтра с утра. Что у тебя?

Гурин присел на стул, сообщил:

— С участковым и дружинниками занимался проверкой машин в таксомоторном парке. Вызывают подозрение пять машин. Понимаешь, рисунок протектора у них такой же, как и на отпечатке следа на дороге возле дома Дивнеля. И все пять машин в ночь совершения убийства в гараже отсутствовали, находились в рейсе. Водителей я допросил. Один из них, некий Кузьмицкий, рассказал, что в ту ночь он возил в район пассажира, но не знает деревни, возле которой высадил его. Кузьмицкий сейчас здесь, в отделе. Поговорить с ним не желаешь?

— Разумеется, желаю, — я отодвинул на край стола машинку. — Давай его сюда.

Гурин усмехнулся:

— А ты говорил, что «Волга» не имеет отношения к преступлению!

— Рано еще утверждать такое.

Кузьмицкий, грузный пожилой мужчина, опустился на предложенный ему стул и настороженно уставился на меня. Несколько минут мы молча присматривались друг к другу. Еще не начав допроса, я уже имел свое мнение о сидевшем передо мной человеке. Было видно, что Кузьмицкий нервничает, даже трусит. Об этом говорили его бегающие глазки и руки, которые нервно мяли на коленях кожаную шоферскую фуражку. Такие люди, выступающие в качестве свидетелей, всегда вызывали у меня раздражение, а порой и злость — они обычно стараются во время допроса уловить, что выгодно следователю, и поэтому дают показания во многом искаженные, а подчас и клеветнического характера. И для таких людей на допросе есть одно, проверенное на практике за годы моей работы в милиции, средство — сухой, официальный тон.

— Расскажите, куда и кого вы возили на автомашине в ночь на второе июня? Только подробнее, с точными указаниями места, времени. Итак, я слушаю вас.

Кузьмицкий, пока я говорил, смотрел мне в висок, потом перевел взгляд на листавшего журнал Гурина и после паузы, медленно подбирая слова, начал рассказывать:

— Тогда около часа ночи я подъехал к автовокзалу. И тут к моей машине подбежал пассажир. Он попросил подбросить его километров тридцать за город. Деревню он не назвал. Я согласился. Мы и поехали. Километрах в трех за деревней Рогачи, на проселочной дороге, пассажир сказал мне остановиться, расплатился со мною и ушел...

— Опишите подробно внешность этого человека.

— Я его хорошо не рассмотрел.

— Вы говорите неправду, Кузьмицкий. Уверен, вы хорошо рассмотрели и запомнили этого человека!

Кузьмицкий вновь посмотрел на Гурина, но тот с невозмутимым видом читал журнал. Я терпеливо ждал ответа.

— Нет, не запомнил, — наконец тихо сказал Кузьмицкий, и его взгляд, вильнув мимо моего лица, остановился на открытой форточке окна.

— Тогда у меня к вам будет такой вопрос: сколько вам заплатил пассажир за этот рейс?

— Три рубля, — потупился Кузьмицкий.

— Больше! И ехали вы без включенного счетчика. Я правильно говорю, гражданин Кузьмицкий?

Таксист жалобно посмотрел на меня, тихо сказал:

— Не наказывайте, товарищ начальник. Виноват. Каюсь, бес попутал! Но, поймите, семья, трое детей. Их же обуть, одеть надо, накормить...

— Идите, Кузьмицкий. Когда потребуетесь, вызову. А о вашем крохоборстве мы обязательно сообщим в таксомоторный парк.

Когда Кузьмицкий вышел, Гурин отложил в сторону журнал, спросил:

— Ты и в самом деле уверен, что он запомнил в лицо пассажира?

— Уверен. Кузьмицкий не первый год работает в таксомоторном парке, а у таксистов, сам знаешь, глаз набит на людей. Просто Кузьмицкий не хочет говорить правду. Видимо, не желает проходить по уголовному делу в качестве свидетеля и боится, как бы «левая» десятка не вышла ему боком: в таксомоторном на сей счет сейчас строго. Кузьмицким займусь сам.

4

Пятого июня по графику я находился в оперативной группе. День прошел спокойно, и я смог заняться своим подзапущенным за последнее время хозяйством: написал необходимые рапорта, справки, снял копии документов... Нудная работа! Пожалуй, трудно найти оперативника, который не получал бы нагоняя за своевременно не заведенное дело. Но что поделаешь, если единственная в отделе машинистка постоянно загружена до предела! Вот и приходится самому потеть над этими копиями и справками.

К вечеру оперативная обстановка в районе начала осложняться. В четыре часа в отдел прибежал мужчина с заявлением о краже денег из квартиры. Деньги с кошельком обнаружили за подкладкой пальто — выпали из дырявого кармана. Вынужден был прочитать заявителю лекцию о том, что деньги надежно и выгодно хранить в сберегательной кассе, а не в платяном шкафу.

В половине девятого позвонила женщина: муж пришел пьяным, устроил дома скандал, потом драку с соседом. С пьяницей провозились долго: сперва он не хотел садиться в машину, потом не захотел выходить из машины возле медвытрезвителя, убеждая меня, что «пил на свои кровные», что никто, в том числе и милиция, не имеет права вмешиваться в его семейную жизнь...

Потом были заявления о краже альбома с марками и о... пропаже сибирского кота Бармалея...

Уже под утро в отдел доставили некоего Святослава Ахремчика, который на автовокзале совершил мелкое хулиганство: обругал нецензурными словами диспетчера на стоянке такси. К моему удивлению, Ахремчик был трезв. Впервые довелось увидеть мелкого хулигана трезвым. Я уже хотел было выйти из дежурной комнаты, но насторожила фраза, брошенная Ахремчиком женщине-диспетчеру:

— А второго июня ночью вы мне дали такси?

— Я не помню, были ли вы у нас второго, — заявила диспетчер. — Вас много, а я одна. Всех не упомнишь!

— Зато я вас запомнил, — сказал Ахремчик. — Два часа ждал такси. А они приходили и тут же уезжали с пассажирами, которые на стоянку пришли позже меня. Я номера этих машин записал вот в эту книжку. Конечно, вам невыгодно отправлять машину на десять километров. Поэтому вы второго и сегодня мотали мои нервы. Но, учтите, я этого так не оставлю! Вы еще не раз вспоминать меня будете!

Я сказал дежурному:

— Возьми пока объяснения от диспетчера и свидетелей, а с Ахремчиком поговорю сам.

В кабинете Ахремчик рассказал следующее. После второй смены он пришел на вокзал, чтобы ехать к теще в деревню Ракитное, где с грудным ребенком находилась жена. На автобус Ахремчик опоздал, но и на такси не мог уехать.

— И сегодня такая же петрушка получилась, — со злостью сказал он. — Вот и не выдержал, отпустил этой размалеванной кукле пару крепких словечек...

Я осторожно спросил:

— А в отношении записи номеров машин это правда, или вы придумали такой фарс для пущей важности?

— Почему фарс? — обиделся Ахремчик и протянул мне записную книжку: — Тут записаны номера машин и время их отъезда со стоянки. Сегодня, правда, не записывал.

Та-ак, в числе семи машин значился и номер машины Кузьмицкого. Время ее отъезда со стоянки — сорок минут первого. Интересно! Я даже почувствовал симпатию к этому трезвому мелкому хулигану. Да и хулиган ли он? Судя по всему, работники таксомоторного парка тоже оказались не на высоте.

В записной книжке против номеров трех машин, в том числе и против номера машины Кузьмицкого, стояли галочки. Я спросил у Ахремчика, что означают эти пометки. Он ткнул в записную книжку пальцем, пояснил:

— Вот эти двое заявили, что маршрут у них дальний и в Ракитное они не поедут, но потом один из них повез пассажира куда-то в город, а второй умчался в Стрельцы: это, как вы знаете, еще ближе Ракитного, но только в другую сторону. А вот этот таксист, — ноготь Ахремчика подчеркнул номер машины Кузьмицкого, — прямо заявил мне: «Гони десятку, тогда повезу». Я, конечно, отказался — деньги у меня с потолка не падают, да и жена пока не работает. В это время к машине подбежал какой-то чернявый, похожий на цыгана мужчина, что-то шепнул шоферу и убежал на вокзал. Через пару минут вернулся с каким-то мужчиной и посадил его в такси...

— Как выглядел этот пассажир? — спросил я.

— Да не обратил я на него внимания. Невзрачный такой мужик, — ответил Ахремчик и поинтересовался: — Суток десять мне дадут?

— Суток не будет, — заверил я его. — А вот штраф, конечно, получите. Нельзя же в общественном месте распускать язык! Сейчас ступайте к дежурному, напишите объяснение по сегодняшнему случаю. А завтра приходите в отдел.

Ахремчик вышел. Я раскрыл тощий пока том с материалами дела, вздохнул: «Эх, Кузьмицкий, Кузьмицкий!..»

У Кузьмицкого оказался обширный круг знакомых из числа лиц сомнительного образа жизни. Жадный к деньгам, он охотно подъезжал поздно вечером к ресторану, не менее охотно отвозил в лес на пикники захмелевшие компании, а затем в назначенное время приезжал за ними, зная, что ему перепадет пятерка-другая сверх оплачиваемой по счетчику суммы. Короче говоря, в погоне за рублевкой он ничем не брезговал.

Кузьмицкого я вызвал в отдел утром.

— Вот что, гражданин Кузьмицкий, хватит врать! Выкладывайте правду о том, кого вы возили в сторону Новоселок в ночь на второе июня! Я еще раз предупреждаю вас, что за дачу заведомо ложных показаний, согласно статье 177 Уголовного кодекса БССР, вы несете уголовную ответственность.

Кузьмицкий нервно помял в руках фуражку, облизнул губы, буркнул:

— Я еще в прошлый раз рассказал всю правду...

— Кто из ваших приятелей, — прервал я его, — подвел к машине ночью второго июня, когда вы стояли возле автовокзала, пассажира?

Вопрос для него прозвучал как гром с ясного неба. Кузьмицкий затравленно, с каким-то суеверным испугом взглянул на меня и промычал что-то нечленораздельное.

— Я жду вашего ответа. И еще раз предупреждаю: говорите правду! Это в ваших же интересах.

Кузьмицкий опять провел языком по губам и хриплым, вдруг осевшим голосом заговорил:

— Я тогда около часа ночи подъехал к автовокзалу, и ко мне сразу же подбежал Жорка Рогачевский. Он попросил подвезти в Новоселки одного мужика, обещал, что тот не поскупится на деньги. Я и повез. Высадил я его и в самом деле на полевой дороге между деревнями Новоселки и Рогачи, недалеко от какого-то хутора. Мужчина дал мне десятку, сказал ждать его, а сам пошел на хутор. Но скоро вернулся. Приказал мне жать на все педали. Высадил я его на площади в Соколове. Но кто он такой, честное слово, не знаю! Когда он в Соколове выходил из машины, дал мне еще десятку и сказал: «Если хочешь спокойно жить, то будет лучше, если мы друг друга не видели. Уловил? Ну и гляди в оба, дядя!» Вот и все. Только, пожалуйста, товарищ начальник, не вмешивайте меня в это дело! У меня семья, дети...

5

С Рогачевским уже доводилось встречаться: как ранее судимый за грабеж, он состоял у нас на профилактическом учете. Его я нашел в продовольственном магазине, где он вместе со своим напарником, тоже грузчиком, носил в склад из кузова машины мешки с мукой.

— Вы ко мне, товарищ майор? — поинтересовался Жора, спускаясь с мешком на спине по трапу в подвальное помещение магазина.

— Угадал. Разговор есть.

— Тогда придется немного подождать, пока муку разгрузим.

Ждать и в самом деле пришлось недолго. Вскоре Жора появился в маленьком кабинете директора магазина. Он успел уже сбросить спецовку и переодеться в тенниску и белые, сшитые из неизвестного мне материала брюки.

— Я к вашим услугам, товарищ майор! — весело кивнул Рогачевский, но в его глазах застыла тревога.

Я сказал:

— Вот что, Жора. У меня мало времени, поэтому сразу же приступим к делу. Кого ты ночью второго июня на автовокзале посадил в машину Кузьмицкого? Только давай сразу договоримся: не вилять! Ясно?

Рогачевский потер переносицу, ответил:

— Пять суток с тех пор прошло, и сейчас трудно уже вспомнить, был ли я сам тогда на вокзале. Туда по вечерам я частенько заглядываю, жена ведь в диспетчерской работает. Да и таксистов всех знаю — три года слесарем раньше работал в таксопарке. Помню, на днях с Кузьмицким виделся, но вот где, при каких обстоятельствах?..

— Жора, не крути! Дело-то очень серьезное!

— Вот потому и боюсь ошибиться, товарищ майор. Надо подумать, припомнить...

— Может, в отдел поедем? Там подумаешь, возможно, и вспомнишь что-либо, а? Машина за углом стоит.

— Давайте на завтра отложим этот вопрос. Сегодня у жены день рождения. Еле отпросился у директрисы.

— Жора, я ведь могу разозлиться. Давай лучше не будем портить наши отношения. Спрашиваю последний раз: кого ты посадил второго июня в машину таксиста Кузьмицкого?

— Эх, товарищ майор! — вздохнул Рогачевский и покрутил головой. — Напористый вы человек! Вам вынь да и положь! Я ведь думаю: когда это было — первого, второго или третьего июня? За точность даты ручаться не могу, но действительно помог одному человеку с транспортом...

— Что это за человек?

— Марьян Черевач. Недавно освободился, к девахе приехал в Соколово. Я их года три назад познакомил. Заочно. Я тогда с Марьяном в одной колонии был...

— Где сейчас Черевач?

— Где ж ему быть, как не у Ленки! Свадьба скоро у них. Только, товарищ майор, зря тень бросаете на Марьяна! Не пойдет он на «мокрое» дело. Знаю его.

— Подожди, откуда тебе известно, зачем он мне понадобился?

— Догадываюсь. Земля ведь слухами полнится. Старика вроде одного на хуторе порешили? Может, и был в тех краях Марьян, но на такое он не пойдет...

И вот Черевач сидит в кабинете. Жилистый моложавый мужчина в дорогом темного цвета костюме. Лицо и в самом деле у него обычное, неброское — в меру худощавое, с прямым носом и неопределенного цвета глазами. Трижды судим — за хулиганство, квартирную кражу и грабеж. Допрос я начал сразу, без так называемой разведки, прощупывания допрашиваемого:

— Вы знали Дивнеля Казимира Иосифовича?

— Знал. Первый срок отбывал вместе с ним, в одной колонии. Он тоже сидел за хулиганство: по пьянке одного мужика ножом пырнул. Там и познакомились, подружились.

— Когда и где встречались в последний раз?

Черевач перевел взгляд на стоявший у стены шкаф.

— Там книги, — сообщил я.

Взгляд Черевача метнулся в противоположный угол кабинета.

— А это сейф. На нем, как видите, лежат две обложки от уголовного дела. А вот там, куда вы сейчас смотрите, на стуле стоит пишущая машинка. Ну, так что, Черевач?

— Да ничего, гражданин начальник. Я вот о чем думаю. Какие иногда бывают нелепые, скажем прямее, дикие стечения обстоятельств! Вот вы сейчас мне запросто пришьете «мокрое» дело, и ни один адвокат не поможет...

— Что-то не пойму вас, — сказал я, хотя сразу же раскусил тактику Черевача. Впрочем, тактика ли это? А что, если это и есть не что иное, как случайное в своей нелепой жестокости к сидящему против меня человеку стечение обстоятельств? В моей практике бывало и такое...

Уловив мой взгляд, Черевач сказал:

— Ну что ж, я выложу вам все как на духу, а уж ваше дело судить, правду я говорю или подтасовываю факты. Освободился я тридцатого мая, а первого июня уже был в Соколове: приехал к Елене Герман, с нею три последних года переписывался. Познакомил нас Жора Рогачевский. С ним вместе и отбывал я последний срок, но Жора освободился раньше. Лены дома не оказалось, ездила, как я узнал потом, в деревню к матери. Тогда я отправился к Рогачевскому. Но того тоже не было дома. А его жена, когда узнала, из каких мест я прибыл, в буквальном смысле слова выгнала из квартиры. Я отправился бродить по городу и на улице случайно встретил Казимира Дивнеля. С ним последний раз мы виделись незадолго до моего третьего осуждения. Обрадовался я ему, конечно, — как-никак свой человек в чужом городе. Зашли в столовую, выпили по кружке пива. Казимир после того как по пьянке пырнул ножом человека, водки в рот не брал. Зарок себе дал. Уважаю твердых на слово людей! Там же, в столовой, Казимиру я рассказал о своих мытарствах в вашем городе. Дивнель предложил мне, если не повезет с жильем, чтобы ехал к нему. С гостиницей не повезло, не было мест, и я отправился вечером на автовокзал. Но автобус в сторону Новоселок уже ушел, и мне ничего не оставалось делать, как обосноваться в зале ожидания вокзала. Там меня и увидел Рогачевский. Я попросил его оказать содействие, найти транспорт, чтобы добраться к Казимиру. Он нашел такси. Когда подъехали к хутору Дивнеля, света в окнах его дома не было. Я попросил таксиста обождать меня, так как не был уверен, что Казимир уже вернулся из Соколова. Но дверь дома оказалась незапертой. Я шагнул через порог и наткнулся на что-то мягкое. Включил свет. У порога с раздробленным черепом лежал Казимир. Я, конечно, испугался и выскочил из дома...

Черевач замолчал, потом попросил у меня сигарету. Я протянул ему пачку «Гродно», думая над его словами. О допросах написано много умных статей, брошюр, диссертаций. В них все разложено по полочкам, как у хорошей хозяйки в буфете: здесь крупа, там соль, тут перец, а вот в этой баночке — горчица... Но еще никто толково не написал о главном — где в показаниях свидетелей, потерпевших, подозреваемых кончается правда и начинается ложь или наоборот; как и каким способом найти эту невидимую грань? Бывает, что закоренелый преступник правду расскажет скорее, чем иной свидетель. Общеизвестно, что труднее всего допрашивать человека, судьба которого зависит от его же собственных показаний, как, например, вот этого Черевача. Что это — тонко продуманный ход или же правда? Я спросил:

— Почему вы сразу не заявили об увиденном в доме Дивнеля? Ведь вы же утверждаете, что не причастны к этому преступлению!

— Откровенно говоря, не думал, что вы меня быстро нащупаете. И потом слишком уж у меня подмоченная репутация, чтобы сразу же не вцепились в мою персону, как в подозреваемого в убийстве...

Что ж, резонно. Я предугадывал такой ответ. Но вслух сказал другое:

— А вам не кажется, что слишком уж много случайностей произошло с вами в тот день: встреча с Дивнелем в городе, случай вас свел с Рогачевским. И еще одна, наиболее загадочная случайность — вы первым оказались на месте совершенного преступления! Как это понять?

— В этой жизни многое построено на случайностях, — подумав, ответил Черевач.

Мы молча курили, и каждый из нас думал о своем. Я размышлял над вопросом: как поступить с Черевачом? Задерживать его у меня нет достаточных оснований, отпускать тоже опасно — ищи потом его, как ветра в поле! Человек без определенного пока места жительства...

Правду здесь рассказал Черевач или это не что иное, как тщательно продуманная, взвешенная на чувствительнейших весах ложь, похожая на правду? Правда или ложь? И чем закрепить первое или опровергнуть второе? Чем именно, какими доказательствами?

— Второго июня вы были в этой одежде? — спросил я. Черевач молча кивнул. Я сказал: — Мне придется изъять вашу одежду и обувь для производства биологической экспертизы.

Черевач вздрогнул, столбик пепла упал ему на колени.

— Хорошо, — покорно согласился он, аккуратно стряхнул в ладонь пепел и вместе с погасшей сигаретой положил в пепельницу.

6

Из управления внутренних дел к нам для оказания помощи в раскрытии убийства Дивнеля прибыл старший оперуполномоченный ОУР майор Неклюдов. Пять лет назад, после окончания Минской высшей школы МВД СССР, меня направили начальником отделения уголовного розыска Соколовского РОВД, а Неклюдову предложили работу в областном аппарате. С тех пор мы встречались редко, чаще всего в УВД. Зона, которую обслуживал Неклюдов, включала северную группу районов. Потому, естественно, я поинтересовался:

— Какими судьбами к нам, Костя?

— Ваш зональник майор Петров с острым панкреатитом слег в госпиталь, поэтому направили меня. А ты что, недоволен моим приездом? — Неклюдов снял очки, кусочком замши стал протирать стекла. — У меня и в своей зоне работы по горло, но приказ есть приказ...

— Да мы и сами бы разобрались!

Неклюдов нацепил на нос очки, прошел к столу, по-хозяйски уселся на мое место, тоном выговора сказал:

— Однако пока ничем не можете похвастаться! По пути с автовокзала я зашел к Гурину, тщательно изучил уголовное дело. На мой взгляд, ты допустил ряд серьезных ошибок в раскрытии убийства. Во-первых, не отработана версия: к преступлению могла быть причастна Данута Дивнель. Во-вторых, ты почему-то без согласования с прокурором отпустил Черевача. А ведь против него есть улики!

— Косвенные улики, — бросил я. — Оснований для его задержания нет.

— Это еще как сказать! — Увеличенные линзами глаза Неклюдова хмуро смотрели на меня. — Уже одно то, что Черевач оказался на хуторе, говорит о многом. А сейчас он, оставаясь на свободе, сделает все возможное, чтобы скрыть следы преступления. Соображаешь? И вообще, как тебе известно, преступления, а тем более такие опасные, как убийства, надо раскрывать по горячим следам. И если упущен момент, работа затягивается и потом уже трудно установить и изобличить преступника...

— Вот ты и научи нас, провинциалов, как надо раскрывать преступления по горячим следам.

— Тут готовых рецептов еще не выработано. Надо мозгами шевелить...

— Знаешь, как-то один король на просьбу о помиловании двух преступников, один из которых был осужден к двадцати годам каторги, а второй — к лишению свободы пожизненно, ответил: «Обоим сократить срок наполовину». Вот чиновники и стали в тупик: как быть? С первым ясно, а вот как сократить срок осужденному к пожизненному заключению?

— А в самом деле, как? — заинтересовался Неклюдов. — Кто знает, сколько он проживет?

— Вот и пошевели мозгами, — улыбнулся я. — По-моему, безвыходных положений не бывает.

— Ладно, не тяни, — нетерпеливо сказал Неклюдов. — У нас с тобой сейчас каждая минута на счету.

— Один из чиновников решил просто: пусть осужденный сутки проводит в тюрьме, а вторые на свободе.

— Верно и просто! — удивился Неклюдов.

— Вот именно. А человек с высшим юридическим образованием не мог решить этого казуса.

— А ты не ерничай, Игорь. Не забывай, что я все-таки представитель областного аппарата. Могу ведь при случае шепнуть начальству о твоей строптивости, и пиши пропало — звания, должности...

Неклюдов шутил. И шутил по-прежнему неуклюже. Костя вообще не понимал шуток, за что нередко в школе и становился их объектом. А в школе юмористов хватало!..

— Дело, Костя, не в должностях и званиях. Дело сейчас в принципе: мы не можем позволить долго разгуливать на свободе человеку, совершившему такое преступление! И где гарантия, что сегодня или завтра он не пойдет на новое злодеяние? Поэтому ты прав: у нас сейчас каждая минута на счету...

Неклюдов достал из своего портфеля блокнот, ручку и деловым тоном спросил:

— Надеюсь, план дополнительных оперативно-розыскных мероприятий и следственных действий по делу разработан?

— Да. Вчера начальник отдела утвердил.

Я вытащил из сейфа папку с бумагами, протянул ее Неклюдову. Тот основательно уселся за стол, начал дотошно изучать мой план работы, делая в своем блокноте какие-то пометки. Через полчаса он вернул мне папку, заявил:

— Версий много, но все они носят поверхностный характер, требуют конкретизации. Если не возражаешь, я сегодня же займусь корректировкой плана.

— Сделай одолжение, буду весьма признателен.

Неклюдов покосился на меня, видать, проверяя, что я вложил в сказанное, но промолчал.

В кабинет заглянул дежурный по отделу:

— Извините, но тут принесли акт биологической экспертизы.

Старший лейтенант еще не успел договорить, как его папка оказалась в руках Неклюдова. Он торопливо раскрыл ее и буквально впился глазами в заключение эксперта, затем удовлетворенно потер руки и сказал мне:

— Вот тебе, Игорь Иванович, и финал: на одежде и обуви Черевача обнаружены следы крови, группа которой совпадает с группой крови Дивнеля!

— Но Черевач одежду и обувь мог запачкать кровью, когда зашел в дом убитого.

— А почему он вообще оказался в Соколове? Ведь при освобождении в колонии ему выписаны документы в Толочинский район.

— Приехал к знакомой женщине.

— А может быть, к Дивнелю? — Неклюдов снял очки, и его близорукие глаза беспомощно уставились на меня. — Как бы там ни было, а Черевача надо проверять и проверять!

— Проверять, конечно, надо, — согласился я. — Но это одна из версий. А мы все еще никак не можем нащупать мотив преступления. Вот что меня заботит в первую очередь. Пока работаем вслепую, словно с завязанными глазами. А время идет, и убийца на свободе!..

Неклюдов надел очки, вышел из-за стола и начал расхаживать по кабинету. Остановился против меня, спросил:

— Устал, Игорь?

— Есть немного, — признался я. — Последние дни мало спал.

— Знаешь что? — Неклюдов присел рядом со мной, и его тонкий, похожий на клюв ворона нос уставился мне куда-то в висок, а глаза за стеклами очков что-то искали на потолке. — Ступай домой, отдохни. Все равно ведь ничего срочного пока нет. А я тут посижу над планом работы. Лады?

Предупредив дежурного, что в отделе сегодня уже не появлюсь, я вышел на улицу — побродить, подышать свежим воздухом.

Только что отшумел короткий, но сильный дождь. Капало с деревьев, и солнце дробилось в лужицах стоявшей на асфальте воды, которую расплескивали колеса проносившихся по улице машин.

По тротуару неторопливо шли со смены рабочие хлебозавода. Парило. Я ослабил галстук, повесил на руку пиджак и смешался с потоком рабочего люда, чувствуя себя тут, однако, инородным телом. Эти люди добросовестно отстояли на своих рабочих местах смену, произвели энное количество материальных ценностей, которые сегодня же в виде хлебобулочных изделий для удовлетворения потребностей населения, в том числе и моих потребностей, поступят на прилавки магазинов. А что произвел я за свой рабочий день? Ровным счетом — ничего! И они, эти уставшие за смену люди, вправе спросить с меня за все мои промахи и упущения. Ведь я поставлен охранять от преступников созданные рабочими руками материальные ценности, а также жизнь, здоровье и достоинство людей. И выходит, плохо выполняю возложенные на меня обязанности...

Постукивая каблучками по тротуару, меня обогнали две девушки и нырнули в тенистую аллею парка. Его раскрашенная всеми цветами радуги арка, словно на смотринах, шагнула за пешеходную дорожку, на площадь. Я тоже свернул в парк.

На открытой веранде павильона «Лето» продавали бочковое пиво. Я пристроился в хвосте очереди. Буфетчица — маленькая, пухлая, как пышка, женщина — улыбнулась мне. Года два назад из буфета столовой, где она тогда работала, украли продукты и деньги. Следов вора не обнаружили. Появилась версия: кражу, чтобы скрыть недостачу, симулировала заведующая буфетом. В райпотребсоюзе, да и у нас в отделе, нашлись горячие головы, заставили заведующую буфетом погасить недостачу. А спустя месяц мы все-таки нашли вора, заодно восстановили и доброе имя буфетчицы. С тех пор к работникам уголовного розыска она питает особую симпатию.

Забирая с мокрого прилавка сдачу, я спросил:

— Соня, пива еще много?

— Уже кончается. А что?

— Поговорить надо.

Сзади напирала очередь. Кто-то нетерпеливо сказал:

— Давай, шевелись, милейшая! Шуры-муры потом разводить будешь. Время — деньги.

— Граждане, не становитесь! Пиво кончается, — сказала буфетчица.

Очередь, хвост которой уже загнулся за выступ веранды, недовольно загудела. Я забрал с прилавка бокал с пивом и начал осматриваться, где присесть.

— Эй, хлопец! — кто-то осторожно потянул меня за рукав. Я оглянулся. За столиком сидели двое мужчин пенсионного возраста.

— Садись к нам, есть местечко, — сказал один из них с седым ежиком на голове и, сдвинув в сторону пустые бокалы, толкнул своего напарника: — Подвинься чуток, Макарович!

Я присел к столику. Мужчина с ежиком пододвинул ко мне лежавшие на газете кусочки сухой воблы, кивнул:

— Угощайся! — И как старому знакомому сообщил: — Мы тут с Макаровичем премию обмываем, точнее, лишнюю тройку пропиваем. Нам сегодня за рацпредложение на двоих сорок три рубля в бухгалтерии отвалили. Я заодно и Макаровича воспитываю, точнее, это самое, отучаю от крепкого спиртного...

Худощавый, с лысой головой и морщинистым, как печеное яблоко, лицом Макарович тихонько вздохнул и, привстав со стула, бодро спросил своего приятеля:

— Слышь, Семенович, может, все-таки сбегаю, а? Я мигом. Вот и товарищ за знакомство с нами...

Но Семенович прикрикнул на него:

— Сиди! Я вот тебе сбегаю! Тоже мне гонец выискался. — И пояснил мне: — Печень у него.

— А у тебя сердце. Вот! — ткнул приятеля в грудь Макарович.

— Правильно, сердце у меня. Потому и не пью, берегу свое сердце. А ты свою печень не уважаешь, не ценишь ее.

— Почему не ценю, почему не уважаю? — закипятился Макарович. — Очень даже ценю и уважаю. Сам знаешь, со Дня Победы в рот не беру ничего, кроме пива.

— Пива тоже нельзя при печени.

Они еще долго спорили, забыв про меня. Перешли на семейную тему, потом начали спорить о заводских делах. Они, видно, спорили уже не первый год. Я потягивал пиво, с улыбкой смотрел на стариков и чувствовал, как постепенно меня отпускает хандра и настроение начинает проясняться, как солнышко из-за тучи. Старики неожиданно, как и начали, прекратили спор, дружно допили пиво, так же дружно стукнули бокалами по столу и встали.

— Извини, брат, — сказал мне Семенович. — Оно, конечно, можно было бы за компанию хлопнуть еще по бокалу, да, вишь, пиво уже кончилось. — Он протянул мне широкую мозолистую ладонь и неожиданно сказал: — А я тебя знаю. На заводе консервном ты у нас весной выступал, говорил о росте преступности. — И спросил: — Плохо, это самое, с убийством продвигается дело?

Я удивленно уставился на старика: откуда ему известно? А он невозмутимо сказал:

— Ты не тушуйся, а вот простого народа держись. Мы знаем, трудно вам приходится иной раз. Если нужна помощь, приходи на завод, спроси Митрофанова. Точнее, Семеновича спроси, не всякий сморчок и знает меня по фамилии. А про убийство мне вчера в райкоме сказали. Ладно, бывай здоров! Пошли, Макарович.

Старики ушли. Я проводил их взглядом и тоже встал. У выхода встретил буфетчицу Соню. Запахнув на груди белую, в подпалинках ржавчины куртку она спросила:

— Вы что-то хотели сказать мне, Игорь Иванович?

— Совершенно верно, Соня. Дело вот в чем...

7

Утром в отделе меня встретил Неклюдов, сказал:

— А Черевач сдержал данное тебе слово, не уехал. Я вчера занялся им вплотную.

— Ну и как, успешно?

— А вот читай, — Неклюдов протянул мне исписанный мелким, убористым почерком стандартный лист бумаги, на котором четкими буквами был выведен заголовок: «Явка с повинной». И далее в сжатой форме рукой Черевача было написано его признание в убийстве Дивнеля.

Начал Черевач с того, что уже рассказал мне: взял такси, поехал к Дивнелю. Возле хутора сказал таксисту подождать, а сам пошел на хутор. Дивнель уже спал, но открыл быстро. Войдя в комнату, Черевач потребовал вернуть карточный долг. Дивнель отказался. Между ними произошла ссора, затем драка, во время которой Черевач, будучи сбит Дивнелем с ног и прижат к полу, сумел вырвать у противника из рук молоток. Им и нанес удар Дивнелю по голове...

— Вообще-то логично, — сказал я Неклюдову. — Ты поработал здорово. Имею в виду детали. Осталось найти молоток...

Неклюдов, наверное, не уловил в моих словах иронии, с деланным безразличием кивнул:

— Ничего сложного в этом деле не было. Просто я доходчиво разъяснил подозреваемому статью 37 Уголовного кодекса БССР...

Я уже и сам догадался, что без толкования этой статьи, в которой перечисляются обстоятельства, смягчающие ответственность, не обошлось. Наверное, тут произошло вот что. Черевач, неглупый человек, столкнувшись с напористой дотошностью Неклюдова, понял: у него нет доказательств своей невиновности, обстоятельства явно говорили не в его пользу. А чистосердечное признание суд учтет при назначении меры наказания. Видать, такой выход и подсказал Черевачу Неклюдов...

Я достал из кармана записную книжку, нашел нужную страничку и прочитал вслух:

— «При исследовании доказательств мы должны исходить из предположения о невиновности подозреваемого до тех пор, пока имеющимися в деле фактическими данными не будет доказано обратное. Предположение о невиновности подозреваемого и есть презумпция невиновности...» Эти слова, Костя, я записал много лет назад на лекции профессора Амлинского. Он, если помнишь, постоянно внушал нам: работник уголовного розыска должен обладать требовательностью в отборе материала, трезвой критичностью в его оценке...

— Стало быть, ты не веришь в виновность Черевача? — уточняюще спросил Неклюдов.

— Сомневаюсь в его виновности. А уж коль возникли сомнения, их нужно тщательно проверить. Это ведь страшно, когда в наше время из-за чьей-то халатности либо душевной тупости человек может пасть жертвой судебной ошибки! За такие вещи тех, кто с умыслом или без умысла сделал такое, по-моему, мало расстрелять!

Неклюдов пожал плечами, сказал:

— Зачем такие эмоции? Я же к нему незаконные методы допроса не применял, он сам написал явку с повинной! И к тому же против него такие улики, как кровь...

Я промолчал. Неклюдов не был карьеристом, наоборот, насколько я знаю его, отличался скромностью. Как-то в годы учебы в Минске он, не дрогнув, пошел один на вооруженных ножами насильников и задержал их. Об этом в школе узнали спустя неделю от прокурора района, сам же Неклюдов промолчал о случившемся, как, впрочем, не рассказал он и о спасенном им на пожаре ребенке. Но вот от поспешности принимаемых решений он, видать, так и не избавился...

— Что прикажешь делать с Черевачом? — нарушил затянувшееся молчание Неклюдов.

— Возьми от него подписку о невыезде, будем тщательно проверять его на причастность к убийству.

— А если он сбежит?

— Убеди его не делать этого, — усмехнулся я. — Сумел же убедить его взять на себя убийство!

Неклюдов разозлился, бросил на стол явку с повинной, прихлопнул по ней ладонью, жестко сказал мне:

— Посмотрим, кто из нас окажется прав! В белых перчатках преступников не ловят!..

С Гуриным мы занялись изучением архивных уголовных дел на судимых за убийство, грабежи и кражи. Большинство из этих людей после отбытия срока наказания проживало за пределами нашего района. В местные органы внутренних дел ушли запросы о проверке, где эти люди находились в момент совершения убийства.

Борис собрал со стола бумаги, аккуратно сложил их в папку, неторопливо завязал ее тесемки и, откинувшись на спинку стула, задумчиво потер подбородок, сказал:

— Возможно, все-таки прав Неклюдов? А мы с тобой ломаем головы, велосипед изобретаем. Ведь против Черевача такие веские улики, как кровь убитого на одежде и обуви!..

— Знаешь, Борис, — устало ответил я, — один умный человек заметил: то, что слишком правдоподобно выглядит, обычно не согласуется с истиной, а она редко когда лежит на поверхности, особенно в нашем деле. Франс не случайно утверждал, что наиболее правдоподобно выглядит документ, который подделан...

— Что ты этим хочешь сказать? — насторожился Гурин.

— Я хочу сказать, что кровью Черевач мог запачкаться, когда зашел в дом. Ты же видел брызги крови на стенах, на дверной коробке и на шкафу!

«На шкафу... — я еще раз мысленно повторил это слово, пытаясь поймать ускользавшую мысль. — Шкаф... Стоп! В нем хранились пропавшие триста рублей! Та-ак...»

Словно угадывая мои мысли, Гурин, все так же потирая подбородок, медленно сказал:

— Черевач утверждает, что свет в комнате зажег он. Погожельская обнаружила убитого Дивнеля, когда в комнате уже горел свет. Стало быть, если поверить в искренность Черевача, она туда зашла после него. Значит, деньги...

— Да, Борис. Их могли взять только трое: преступник, Черевач либо Погожельская...

— Если они там были, эти деньги, — вздохнул Гурин и спросил: — Ты у Черевача интересовался, знал ли он художника по имени Пантелей?

— Спрашивал. Не знает. Говорит, что, когда Дивнеля перевели в их отряд, он вроде вспоминал о каком-то художнике. Впрочем, художник уже установлен.

— Каким образом? — поинтересовался Борис.

— Из колонии, где отбывал срок наказания Дивнель, пришел ответ на мой запрос. Григорьев Пантелей Егорович после освобождения убыл на постоянное место жительства в город Орел. Послал запрос туда. Откровенно говоря, ответа жду с нетерпением...

Гурин вытащил из лежавшей на столе пачки сигарету, но закуривать не стал — повертев в пальцах сигарету, опять сунул ее в пачку, спросил:

— А что у нас есть против Григорьева? Даже если он и приезжал в Соколово, то попробуй докажи это! Если не глуп, то следов постарается не оставить. В гостинице, конечно, не зарегистрирован?

— Нет. Я проверял. Но мог ведь быть и под другой фамилией! Мог и вообще провести ночь где-либо в ином месте, если, конечно, задерживался в нашем городе: ему проще не задерживаться, сразу исчезнуть...

Гурин не ответил, думая о чем-то своем.

Ответ из Орла поступил утром. Четыре строчки на телетайпной ленте: «Григорьев Пантелей Егорович 30 мая с. г. за мелкое хулиганство арестован на 15 суток...»

Значит, алиби у Григорьева железное! Лопнула и эта цепочка. Настроение у меня окончательно испортилось.

Около часа дня, когда я собирался идти в столовую, неожиданно пришел Митрофанов. В новеньком светлом костюме, с планкой орденских колодок на груди, он выглядел нарядно, празднично, и я невольно спросил:

— Ради чего это вы, Семенович, принарядились?

— Да вот, понимаешь, в пионерском лагере был. О войне детишкам рассказывал. Уговорили еще и в ГПТУ выступить, вот и заглянул к тебе по пути. Есть один разговор, точнее, про одного жулика. Хочу сказать, сделал пометку, может, пригодится. Работал у нас раньше на консервном такой Кондрашук Иосиф. Темная личность, скажу тебе. Сидел после войны. Недолго у нас проработал, но память о себе плохую оставил. И на руку нечист был, и выпить не дурак. Лечился от алкоголя. Избавились мы от него осенью прошлого года. Сейчас в горпо грузчиком работает, товары, точнее, по магазинам развозит. Вот вчера на заводе и зашел разговор о нем. Рабочие наши говорят: костюм себе новый купил, а сыну мотоцикл. Да и в рестораны начал заглядывать, хотя раньше копейки за душой не имел. Ты, это самое, приглядись к нему, может, куда залез? Да и другое имей на примете: может, он и кокнул того Дивнеля. Вроде знаком с ним был, по пьянке как-то объяснялся нашему грузчику Петру Кулажину. Говорил: вроде у этого Дивнеля грошей мильены... Да, к этому Кондрашуку недавно мужик один подозрительный приезжал. Родственник или знакомый, точно я не разузнал. Точнее, мне об этом тоже сегодня Кулажин сказал...

О Кондрашуке мне уже говорила вчера буфетчица павильона «Лето». В последние дни он стал часто захаживать туда, сорит деньгами, угощает других.

Необходимые сведения о Кондрашуке мы уже собрали. В сорок пятом судим за связь с бандами. В последние годы трижды лечился от алкоголя. Зарплату получает жена, поэтому денег у него быть не должно.

— Спасибо, Семенович, — поблагодарил я Митрофанова.

— Да чего там! — смущенно отмахнулся он. — Мы все должны помогать вам. Задача у нас одна. — И предложил: — Пойдем, поговоришь с Кулажиным. Я его предупредил.

Петр Иванович Кулажин, пожилой, седоволосый мужчина, ждал нас на проходной консервного завода. Мы зашли в конторку мастера, и Кулажин неторопливо и немногословно рассказал мне:

— С Кондрашуком живу по соседству. Забор к забору. Ну, как соседи, хорошие отношения поддерживаем. Правда, не так уж и дружны, но иногда встречаемся. Вышли как-то покурить с ним на улицу, он и говорит: «Недавно узнал такое об одном мужике, что, если бы тот знал, сразу бы десяток тысяч отверстал, чтоб только молчал!» Я еще спросил: «А кто такой?» Он выпивши крепко был и говорит: «Есть такой, на хуторе живет, прохиндей. Но я из него душу выколочу, будь спокоен!» Постояли, покурили, а Кондрашук опять говорит: «Золото у этого Казика есть. Знаю, откуда оно. Только вот как тряхнуть его? Мужик твердый, на испуг не возьмешь!» Я тогда не обратил на это внимания: чего с пьяного возьмешь? И вот сегодня, когда Семенович рассказал об убийстве старика на хуторе, припомнил я тот разговор с Кондрашуком. Вспомнил, что примерно неделю назад у него две ночи ночевал какой-то мужчина, а потом у Кондрашука вдруг деньги появились.

— А вы сами видели этого гостя?

— Видел раз, когда он умывался во дворе, но не обратил на него внимания: гость и гость...

Я уточнил у Кулажина еще некоторые детали и вернулся в отдел. Там меня ждало сообщение на мой запрос в Витебск. Оказывается, убитый при загадочных обстоятельствах Дивнель Казимир Иосифович еще в апреле 1946 года пропал без вести при ликвидации банды атамана Гальченки, действовавшей на территории западных областей Украины. Тогда Дивнель служил в войсках НКВД. Более того, как сообщили из Витебска, там на одной из улиц и ныне живут и здравствуют две старших сестры Дивнеля.

Я помчался в прокуратуру к Гурину. Никогда не терявший самообладания Борис, прочитав сообщение из Витебска, удивленно свистнул и после долгой паузы сказал:

— Тут не только уголовщиной пахнет. Тут, чувствую, иным душком отдает. Нужно срочно связаться с работниками КГБ и немедленно выслать в Витебск фотографию Дивнеля!

Фотографию Дивнеля в Витебск направили нарочным. А утром поступил ответ: сестры Дивнеля не опознали в изображенном на фотографии мужчине своего брата. И события закрутились, замелькали, как кадры кинохроники.

Для расследования убийства человека, присвоившего себе фамилию Дивнеля, была создана полнокровная оперативная группа. В состав ее вошли и работники комитета государственной безопасности. Мы с Гуриным срочно вылетели на Украину.

8

Так уж повелось среди работников уголовного розыска: если ты по делам службы приехал в чужой город, незнакомый тебе до этого коллега по трудной и подчас опасной профессии — оперуполномоченный местного уголовного розыска без лишних слов отложит в сторону свои срочные и сверхсрочные дела и примет самое активное участие в том деле, ради которого ты приехал.

Тернопольские товарищи встретили меня и Гурина радушно; узнав о цели нашего приезда, прикомандировали к нам двух работников уголовного розыска. Трое суток мы копались в архивах, ездили по городу и области, встречались и разговаривали с нужными нам людьми. На четвертый день работу закончили.

В вагоне было душно, и я долго не мог уснуть. На нижней полке посапывал Гурин, монотонно стучали на стыках рельсов колеса. Я смотрел на проплывающие за окном в фиолетовых сумерках поля и перебирал в памяти события трех, заполненных до предела работой суток командировки.

...Он вошел в кабинет как-то боком, сгорбившись, нерешительно откашлялся в свою окладистую бородку и сказал:

— По повестке я. Вчера участковый принес.

Я бегло взглянул на повестку, кивнул на стул:

— Присаживайтесь, товарищ Стрельцов.

Из-под лохматых бровей он пытливо взглянул на меня, сказал:

— Думал, что таких, как я, в этом заведении называют иначе — гражданин, а то и проще, без всякой приставки к фамилии...

— Для нас, Иван Тимофеевич, вы сейчас — товарищ Стрельцов. За совершенное после войны преступление вас наказали, а теперь вы — полноправный гражданин нашего общества.

Он пригладил ладонью пушок на голове, ответил:

— Верно сказали: свое я отбыл — десять лет от звонка до звонка. Только вот и на старости не дает покоя один вопрос: на кого же я руку тогда поднял? У меня двое сыновей, оба женаты. Один фельдшером работает, второй трактористом. Внуки есть. Живем — дай бог каждому! И выходит, что в сорок пятом я замахнулся оружием на детей и внуков своих. Вот оно как получается, товарищ начальник...

Контакт со свидетелем был установлен легко, и я удивился этой легкости. Но размышлять над этим не было времени: по опыту знал, что такие контакты держатся на волоске — пока речь идет об отвлеченных, не имеющих отношения к допросу вещах, свидетель откровенен, держится непринужденно. Тут важно исподволь, незаметно для свидетеля, направить разговор в нужное тебе русло. Тогда необходимый для допроса контакт сохранится. И я сказал:

— Были тогда и в бандах случайные люди. Вы это знаете, Иван Тимофеевич, не хуже моего.

— Да, конечно, — подхватил Стрельцов. — Но были и другие. Возьмите, например, нашего атамана Гальченку. Это же зверь, а не человек был!

— Были и другие, подобные атаману.

— Были, — согласился Стрельцов. — Вот тот же Седлюк...

Я раскрыл лежавший на столе альбом:

— Взгляните, Иван Тимофеевич, не встретите ли здесь своих знакомых?

Стрельцов выудил из кармана пиджака очки, нацепил их на нос и склонился над альбомом.

— Этих двоих я не знаю. Это вот Гальченко Борис, а это Седлюк. Помощник атамана. И сейчас еще отчетливо помню его, хоть и времени много минуло с тех пор. Невысокий, кряжистый, рыжий. Взгляд свирепый. Посмотрит на тебя и, кажется, насквозь прожигает. Со своими, кто провинился, сам расправлялся. Прежде чем убить, мучил долго. Помню, Василя Романчука на трое суток привязал к дереву возле муравьиной кучи... А на этой фотокарточке изображен двоюродный брат Седлюка Семка Ковальчук. Тоже изверг был, не приведи господь! Энкаведешников и милиционеров вешал вверх ногами и кожу с них полосами снимал...

Пожелтевший от табака палец Стрельцова уперся в фотографию убитого в Новоселках человека, и у меня что-то екнуло в груди, и от сердца к голове и ногам пошел все нарастающий жар.

— Что с вами? — тревожно спросил Стрельцов. — Вы как-то в лице изменились сразу!

— Ничего, ничего, — потер я ладонями виски. — Это бывает, слабость, видно. Последние десять дней почти не отдыхал.

— Да-а, не позавидуешь вашей работе! — сказал Стрельцов. Прощаясь, он протянул мне руку и, пряча в бороду хитроватую улыбку, спросил: — А зачем все-таки вызывали?

— Да так, поговорить, — я тоже улыбнулся. — Всего вам доброго, Иван Тимофеевич! Думаю, мы еще встретимся с вами.

Пришел Гурин, сообщил:

— Только что закончил просмотр архивных материалов на банду Гальченко. Оказывается, сам главарь погиб в последнем бою с чекистами, около двух десятков человек сдались, а вот судьба двух бандитов — Седлюка и Ковальчука — неизвестна...

— Судьба одного из них прояснилась, — сказал я и коротко передал Гурину содержание разговора со Стрельцовым.

— Да-а... — покрутил головой Борис и пытливо посмотрел на меня: — А что, если тот рыжий, с которым накануне своей гибели встречался Дивнель-Ковальчук, и есть Седлюк?

— Сам думаю об этом, — признался я. — Давай закажем телефонный разговор с Соколовом. Пусть так еще раз у Рысака уточнят приметы его обидчика и попытаются найти того мужчину. Фотографию Седлюка пересылать не будем, сами привезем. Надо заканчивать тут работу...

Сергей Петрашевич встретил нас на вокзале.

— Что нового в отделе? — спросил я шофера.

Сергей тронул с места машину и неторопливо ответил:

— Вчера задержали рыжего, о котором вы звонили.

— Задержали? — я вдруг почувствовал смутную тревогу.

— Ага, в Озерном задержали, — кивнул Петрашевич. — Я сам туда ездил с майором Неклюдовым.

— А где сейчас этот рыжий?

— Где ж ему быть, как не в изоляторе временного содержания! — усмехнулся Сергей. — Его Гошка Рысак уже опознал. А сегодня туда же, в ИВС, майор Неклюдов самолично определил и мужика, у которого несколько дней проживал этот рыжий...

Петрашевич что-то говорил еще, но я уже не слышал его. Тревога стала острее. Не наломал ли тут дров Неклюдов? Тот ли это рыжий, который нужен нам? А если ошибка?

— Давай быстрее в отдел! — приказал я шоферу, проклиная себя в душе за позавчерашний звонок в Соколово. Вот и расхлебывай заваренную самим же кашу! Как пить дать будет незаконное задержание!..

Неклюдов встретил меня с неподдельной радостью. Обложившись бумагами, он сидел в моем кабинете.

— Наконец-то! — шумно заговорил он, пожимая мне руку. — Я тут один совсем запарился. Работы невпроворот! Помощников, конечно, начальник отдела выделил, но хлопцы молодые, что с них возьмешь!.. А ты чего смотришь на меня такой букой? Что-либо стряслось?

— Расскажи, что с рыжим и Кондрашуком, которых ты задержал? — сухо попросил я.

— A-а, вон в чем дело! — засмеялся Неклюдов. — Можешь не переживать, все сделано по закону. Презумпция невиновности на сей раз не нарушена. — И уже серьезным голосом заговорил: — Позволь коротко ввести тебя в курс дела. Как ты догадываешься, сигналов и сообщений от членов оперативной группы поступало много. На их проверку уходило немало времени, а толку никакого! И вот, когда ты позвонил из Тернополя, я сразу понял: вы с Гуриным стоите на правильном пути к раскрытию убийства. Прикинул: документами Дивнеля, вероятно, воспользовался другой человек. И жил под личиной Дивнеля скорее всего кто-либо из участников банды Гальченки. Когда ты сообщил, что один из неразысканных до сих пор бандитов по внешности рыжий, меня это насторожило, и я подумал, что рыжий мужчина, с которым в Соколове встречался Дивнель, здесь появился не случайно. Конечно, могло быть и простое стечение обстоятельств, но тем не менее этого рыжего нужно было срочно найти. Я уточнил у Рысака его приметы и направил в горрайотделы области ориентировки. Потом, перелистывая уголовное дело, натолкнулся на протокол допроса грузчика консервного завода Кулажина, и меня заинтересовал его сосед. Откуда у Кондрашука появились деньги? И что за гость у него был? Поехал к Кулажину. Гостя Кондрашука он не рассмотрел хорошо, но сказал, что тот был рыжий. Я подумал: не часто ли путается у нас под ногами этот рыжий? И взялся за Кондрашука. Сначала он вообще отвергал даже факт приезда к нему гостя. Тогда я рискнул произвести в его доме обыск. В кладовой обнаружил сверток с крупной суммой денег и тремя золотыми кольцами. На допросе Кондрашук вынужден был рассказать вот что. Первого июня в павильоне горпарка он познакомился с мужчиной, который назвался Халецким Иваном Ивановичем. Тот щедро угостил Кондрашука и попросился к нему переночевать, так как в гостинице мест не было. Я проверил: точно в тот день все места были заняты. Кондрашук привел Халецкого домой, а ночью вытащил у него из кармана деньги и кольца...

Неклюдов закурил, бросил в пепельницу спичку, заметил:

— Врет, конечно, Кондрашук. Знает он Халецкого давно!

— А ему этот Халецкий говорил, откуда он и с какой целью приехал в Соколово?

— Нет, не говорил, да Кондрашук якобы и не спрашивал у него. После совершения кражи, по его словам, он ушел из дома и трое суток пьянствовал.

— Значит, ты задержал его за кражу денег и колец?

— Пока да, но, думаю, он — соучастник убийства.

— Почему?

Неклюдов дважды подряд затянулся, ткнул в пепельницу окурок, сказал:

— Дело вот в чем. Вчера в Озерном по нашей ориентировке задержали Халецкого. При нем оказался чемоданчик с деньгами, тридцатью золотыми коронками и двенадцатью такими же, как у Кондрашука, кольцами. В чемодане был и золотой крест, на котором оказались бурые, похожие на кровь пятна. Крест я направил на экспертизу. Час назад мне звонил эксперт-биолог: кровь на кресте тождественна группе крови Дивнеля. Дня через два заключение будет готово — нужно произвести сложные биологические исследования. И вот еще что. При личном обыске у Халецкого я изъял шесть паспортов на разные фамилии, но с фотокарточками Халецкого. Паспорта тоже направил на экспертизу.

— Что говорит Халецкий?

— Молчит. При задержании пытался выбросить чемоданчик.

— Черевача отпустил?

— Отпустил, — как от зубной боли, поморщился Неклюдов и спросил: — А что у тебя нового?

Я коротко рассказал о результатах поездки в Тернополь. Неклюдов предложил:

— Может, с учетом добытых на Украине данных допросим Халецкого? Дай-ка, я еще раз взгляну на фотокарточку Седлюка. Да-а... Что-то похожее есть, но трудно с уверенностью сказать: фотография, судя по всему, еще предвоенных лет, а за такое время человек может очень сильно внешне измениться. Без экспертизы и тут нам не обойтись...

9

Всегда любопытно посмотреть на человека, которого еще не видел, но о котором уже сложилось определенное представление. Но на этот раз внешнее сходство между оригиналом и созданным в моем воображении обликом этого человека было несовместимым. Я представлял его еще моложавым, статным мужчиной, а в кабинет вошел в сопровождении сержанта милиции сгорбленный, неряшливо одетый пожилой человек. Он покорно сел на предложенный стул и принялся неторопливо рассматривать меня. Его обрюзгшее, заросшее трехдневной щетиной лицо было равнодушным, каким-то безучастным ко всему, словно окаменевшим.

Я достал из папки протокол допроса, положил его перед собой на стол, спросил:

— Ваша фамилия, имя, отчество?

Мужчина сглотнул слюну — его острый, похожий на осколок горлышка бутылки кадык качнулся вверх-вниз и занял прежнее, подобающее ему положение на давно не мытой морщинистой шее.

— Назовите свою фамилию, — повторил я.

— Халецкий.

— Я спрашиваю о настоящей фамилии!

Мужчина усмехнулся, кивнул рыжей головой в сторону Неклюдова, сипло сказал:

— Вон майор знает, сколько у меня фамилий.

— Ну, если вы запамятовали свою настоящую фамилию, тогда я напомню вам ее, гражданин... Седлюк!

Нет, он не вздрогнул, не вскочил со стула. Он только на секунду задержал на моем лице взгляд и отвернулся, равнодушно бросил:

— Вроде, насколько помню, такой фамилии у меня не было. Впрочем, возможно, действительно запамятовал...

— А ведь такую фамилию вы носили в сорок пятом. Под Тернополем, — сказал я. — Кстати, есть у меня ваша фотокарточка тех лет. Вот, пожалуйста, взгляните.

Мужчина взял из моих рук фотографию, долго и внимательно рассматривал ее и, возвращая, с тем же равнодушием пожал плечами:

— Нет, это не я.

— Назначим экспертизу.

— Это ваше дело.

— А вас в Тернополе помнят. Говорил я с Иваном Тимофеевичем Стрельцовым, да и с другими, ныне здравствующими, вашими приятелями довелось встречаться.

Он задумчиво рассматривал свои ногти и, казалось, не слышал моих слов. Я пожалел о сказанном: в конце концов, мое дело раскрыть убийство, а не изобличать сидевшего передо мной человека в его участии в банде — этим займутся работники КГБ. Но тут Седлюк (я уже не сомневался, что это был он) вскинул на меня глаза и сдержанно сказал:

— Я никогда не был в Тернополе, и если вы думаете, что я, как плотвичка, клюну на ваш крючок, то глубоко ошибаетесь. Я не плотва и не глупый карась, я — вьюн! Скользкий, тертый во многих водоемах вьюн! И поэтому меня взять трудно: выскользну, не удержите...

И тут молчавший до сих пор Неклюдов вмешался в допрос.

— У нас не только вьюны, но и сомы, даже акулы бывали, — сообщил он и, встав из-за стола, шагнул к Седлюку, раздраженно сказал: — И не такие орешки раскалывали! Ты лучше не тяни резину, старик, а рассказывай обо всем, что натворил за свою пакостную жизнь. Круг доказательств против тебя замкнулся намертво. И посему тебе остается только одно: выложить всю правду. Только этим и облегчишь свою участь!..

Седлюк вскинул подбородок, кадык вынырнул из-под воротника засаленной, неопределенного цвета рубашки и своим острием натянул кирпичную кожу, отчего на шее сгладились, почти пропали старческие морщины.

— Какой круг? Какая правда? — сипло заверещал Седлюк. — Нету правды на свете! Нету! И круга тоже никакого нету! И политику мне не пришьете! Не выйдет, начальнички уважаемые! Не выйдет!..

Я посмотрел на возбужденных Седлюка и Неклюдова и вздохнул. Допрос пришлось прервать. Седлюка отвели в камеру.

Утро следующего дня для меня началось с неприятного разговора с Черевачом.

— Вот что, Черевач, — жестко сказал я, едва он вошел в кабинет. — Где триста рублей, которые вы прихватили на хуторе в Новоселках?

— Никаких денег я там не брал! — со злостью заявил Черевач. — Я и так ради вашего благополучия взял было грех на свою душу — сознался в не совершенном мною убийстве. Теперь вы еще какие-то деньги мне пришиваете!..

— Слушайте, Черевач, у меня сегодня нет времени возиться с вами. Добром прошу: верните вдове деньги, она ведь без копейки осталась. Неужели у вас нет ни капли совести?

— Совести? — криво усмехнулся Черевач. — А вас и майора Неклюдова мучает совесть? Ведь вы безвинного человека чуть было в тюрьму не загнали!

Я хотел ответить Черевачу, что он не имеет права судить о всех работниках уголовного розыска по действиям одного майора Неклюдова, но промолчал. К чему говорить об этом? Каждый из нас отвечает за всех, как и все за одного.

— Кроме того я не понимаю вот чего, — продолжал Черевач. — Вы задержали убийцу, вот и спрашивайте у него о деньгах!

— Хватит, Черевач! — хлопнул я ладонью по столу. — Не такой уж вы паинька. И запомните одно: в уголовном розыске глупцов не держат, им здесь делать нечего. И если я спрашиваю о деньгах именно у вас, значит, мы кое-чем располагаем! Да, задержанный нами преступник, возможно, тоже рылся в шкафу, но искал там другое. А вы просто воспользовались случаем. Короче, где триста рублей? Ну!

Черевач опустил голову, покаянно вздохнул, сказал:

— Часть распустил, остальные сейчас принесу. Я мигом.

— Не спешите. С вами пойдет наш работник, — я снял трубку телефона, набрал номер...

С завтрака вернулся Неклюдов.

— Грязновато в вашей столовой, — заметил он. — Обедаю и ужинаю в ресторане, а вот утром негде толково поесть. Почему бы, скажем, ресторан открывать не в двенадцать, а хотя бы в восемь часов?

— Эти вопросы местный уголовный розыск не решает. Обратись к председателю райпотребсоюза.

— Звонил вчера. Пообещали навести порядок в столовой, да, видно, еще руки не дошли.

Неклюдов уселся за стол, достал из папки бумаги, сказал:

— Сейчас из ИВС приведут Кондрашука. Я дал команду дежурному.

Спустя несколько минут помощник дежурного по отделу привел высокого краснолицего мужчину в помятом хлопчатобумажном костюме.

— Как отдыхалось, Кондрашук? — спросил Неклюдов.

— Не на домашней перине ведь, — хмуро ответил тот.

— Садись. Подумал над моими словами?

— А чего мне думать? — пожал плечами Кондрашук, присаживаясь на стул. — Что знал, то сказал, добавить нечего.

— Ничего ты еще не сказал. За связь с какой бандой судили?

— В Тернополе судили, — буркнул Кондрашук и после паузы добавил: — Какая это связь была? Раза два зашли они ко мне на хутор. Угостил, конечно. А что оставалось делать?

— Значит, Ковальчука и Седлюка ты знал?

— Я у них фамилий не спрашивал.

— Не темни.

— Ну, знал, так и что? Я людей вместе с ними не грабил и не убивал!

— Когда к тебе Седлюк приехал?

— Первого июня.

— В какое время?

— Утром.

— Вечером он уходил из дома?

— Да он, когда приехал, всего лишь часа два пробыл. Мы распили бутылку водки, и он ушел в город. А вернулся только под утро.

— Что принес с собой?

— Я не видел, спал.

— Говори правду!

— Я не вру. Не видел, что он принес. Назавтра он весь день просидел дома. Пили мы с ним. А ночью, когда он спал, я вытащил из кармана его пиджака деньги и кольца. И сразу же ушел из дома. Боялся я Седлюка...

Я взглядом попросил у Неклюдова разрешения задать Кондрашуку несколько вопросов. Неклюдов согласно кивнул головой. Я спросил:

— Скажите, Кондрашук, с Дивнелем вы часто встречались?

— Два раза. Я только этой весной узнал, что он в нашем районе живет. Случайно на улице города встретил и узнал: он за эти годы мало изменился.

— Седлюк говорил, где живет?

— Нет, не говорил, да я и не спрашивал.

— А как он нашел вас? Ведь раньше вы жили в Тернопольской области. Или, быть может, переписывались с ним?

— Да не переписывались мы! А мой адрес он мог узнать и в адресном бюро, — угрюмо ответил Кондрашук, и в его голосе я уловил тревогу.

— И еще один вопрос, Кондрашук. Деньги и кольца вы сами взяли, или Седлюк их дал вам?

Кондрашук заерзал на стуле. Я уже начал догадываться, что на след Дивнеля-Ковальчука Седлюка навел скорее всего Кондрашук. И сейчас я понимал его: признаться, что Седлюк дал ему деньги и ценности, значит, подписать себе приговор в соучастии в убийстве...

— Итак, я жду, Кондрашук, вашего ответа!

— Я же сказал: сам взял! — И Кондрашук со злостью посмотрел на меня...

10

В следственной комнате ИВС Седлюк встретил меня хмурым взглядом и отвернулся. Доставивший его сюда дежурный по изолятору молча козырнул мне и вышел, плотно прикрыв за собою дверь.

— Мы с вами вчера так и не закончили разговор, — сказал я, присаживаясь к столу.

— А вы уверены, что разговор у нас получится? — оскалил в усмешке желтые зубы Седлюк. — Может, я, как и вчера, ничего не скажу?

— Ну, положим, вчера вы кое-что сказали, — добродушно возразил я. Седлюк удивленно вскинул глаза. — Да-да, вы сказали, что были в банде в сорок пятом году. Впрочем, прямо так не заявили, вы только бросили в запальчивости фразу: «И политику мне не пришьете». Этой фразой вы ответили на мой вопрос, какую фамилию вы носили в сорок пятом...

— Ловко, ничего не скажешь! — покрутил рыжей головой Седлюк.

— Разумеется, можем для опознания вызвать сюда Стрельцова и других людей, которые вас знают по сорок пятому году. Думаю, они не могут вас с кем-то спутать: слишком уж хорошо помнят вас...

— Та-ак, — протянул Седлюк. — Вроде с сорок пятым годом ясно. — И, внимательно посмотрев на меня, вдруг спросил: — А вы знаете, что такое квадратура круга?

Я недоуменно пожал плечами: к чему этот странный вопрос? Но Седлюк ждал ответа.

— Извините, — усмехнулся он одной левой щекой. — Я, конечно, понимаю, что вопросы здесь задаю не я...

Черт бы побрал эту квадратуру круга! Мне сейчас невыгодно было терять контакт с Седлюком, и я напряг память. Квадратура... Квадратура...

— Если не ошибаюсь, под квадратурой круга понимают задачу точного построения квадрата, равновеликого кругу?

— Не ошибаетесь, — заверил меня Седлюк и, опять усмехнувшись, добавил: — И еще под квадратурой круга понимают задачу вычисления площади круга с тем или иным приближением к площади квадрата, равновеликого кругу. Кстати, эту задачу веками решают великие математики, но с помощью циркуля и линейки решить ее практически невозможно. — И, помолчав, добавил: — В молодости я воспринимал прописные истины, особенно не раздумывая над ними и не пытаясь поставить их под сомнение. Например, с детства мне втолковывали, что Земля имеет форму шара. А оказалось, что шар-то сплюснут. Однако полушария и до сих пор вон, — кивнул он на висевшую на стене карту, — продолжают рисовать безукоризненно круглыми. Жизнь постоянно вносит свои коррективы. И нельзя подходить к каждому явлению с раз и навсегда выработанным шаблоном! Человек тоже не терпит, когда к нему подходят с той же примитивной линейкой и циркулем...

Седлюк пытливо взглянул на меня, но я ничего не сказал. Мне пока не было понятно, куда он клонит?

— Вот вам пример, — продолжал Седлюк. — Вы и майор Неклюдов рассматриваете меня одинаково, как преступника, но оцениваете по-разному, ибо, как я успел заметить, вы разные люди. Майор, когда меня задержали, сам не замечая того, выложил на первом допросе мне все, что у него было в смысле улик против меня. И на моем месте разве только бы дурак не сориентировался. А мне ведь и самому когда-то приходилось допрашивать людей. Так вот я вроде как бы коллега ваш, — его левая щека опять дрогнула в усмешке. — Вот только не ведаю, с каким багажом приехали из Тернополя вы?

Я внимательно посмотрел ему в глаза и сказал:

— Хотите сюрприз? Я охотно расскажу о всем том, что мне удалось собрать о вас, о вашей преступной деятельности.

— Не надо, — махнул он рукой и попросил сигарету. Прикуривая, сказал: — Потом, когда мне будет разрешено ознакомиться с уголовным делом, будет неинтересно читать его. Я, знаете, люблю во всем загадочность...

Я не приступал к допросу, хотя и не располагал временем. Мне интересно было выслушать Седлюка до конца. И он вдруг сказал:

— Как я понимаю, вас интересуют события второго июня?

— Верно. Разговор о вашем прошлом будет в другом месте.

Седлюк согласно кивнул головой и продолжал:

— Давайте говорить откровенно. В отношении инкриминируемого мне убийства. Думаю, у вас нет против меня веских доказательств. Чемодан с ценностями и деньгами? Не мой, впервые вижу! Мне его майор в Озерном при задержании подсунул... Хорошо, допустим, вы докажете, что чемодан принадлежит мне. Но ведь я могу заявить, что его содержимое за бесценок купил у незнакомого мне мужика...

— Есть другие улики, — сказал я. — Например, показания Кондрашука.

— Кондрашука? — удивленно вскинул брови Седлюк. — Это уже что-то новенькое!

— Ай-ай, — укоризненно покачал я головой. — Вы же сами, Виктор Семенович, предложили быть откровенными друг с другом!

На лице Седлюка отразилось что-то вроде смущения, и он спросил:

— А где этот... Кондрашук?

— Через две камеры от нас с вами.

— Ясно, — крякнул Седлюк и сказал: — Но учтите, роль Кондрашука в этом деле незначительна. Он просто был наводчиком. Каюсь, что доверился ему, но у меня не было иного выбора... Я тоже преподнесу вам сюрприз: расскажу об этом убийстве. И сделаю это лишь потому, что просто устал от жизни, устал мотаться по свету, заметать следы. Это очень страшно на старости — быть одиноким, никому не нужным, чужим, не иметь своего угла, близкого человека... Поэтому меня сейчас устраивает любой финал. Так лучше...

Седлюк растер в пепельнице окурок и попросил:

— Разрешите еще одну сигаретку. Что-то на курево потянуло. Редко курю. — Он прикурил от моей зажигалки, жадно затянулся дымом и продолжал: — Да, я был в банде Гальченки. Пошел к нему не по серости и недомыслию, как пытаются оправдаться сейчас мои бывшие однокашники, а пошел сознательно, из-за ненависти к вашей власти. Крепко она, эта власть, обидела меня! Если бы в сорок пятом не сбежал от конвоя, давно бы сгнил падалью где-либо. И, учтите, ни за что бы сгнил — одного председателя сельсовета пырнул ножом, с моей женой сожительствовал, а мне приписали чуть ли не покушение на устои советской власти...

Седлюк замолчал и некоторое время задумчиво курил. Я не торопил его. После паузы он опять заговорил:

— Когда весной сорок шестого нас, как волков, обложили в лесу энкаведисты, мой двоюродный брат Семка Ковальчук прихватил кассу банды и исчез. Мне тоже чудом удалось улизнуть. Я думал, что Семка погиб, а он вот в ваших краях объявился. Это мне надежный человек подсказал.

— Кондрашук? — уточнил я.

— Он самый, — кивнул Седлюк. — В этом году я разыскал его. Тоже был связан с нами. Вот и решил я свести счеты с Семкой. При встрече повел он себя подло. Но это уже не столь важно. В общем, убил я его!..

— На чем вы добирались на хутор?

— Господи, да «одолжил» у одного раззявы «газик», а потом в сохранности оставил его на одной из улиц города. Грубо, конечно, работал. Стареть начал. Сейчас и сам вижу, сколько ошибок допустил. И самая крупная из них та, что доверился Кондрашуку, этому пьянице и мелкому жулику. Мне нужно было из Новоселок не заходить к нему, но боялся, что скулить начнет. Вот и сунул ему кусок, чтобы молчал...

Седлюк опять замолчал, думая о чем-то своем. Я протянул ему пачку сигарет, спросил:

— Скажите, Виктор Семенович, а зачем вам нужны были эти ценности? Ведь не столь уж много вам осталось в этой жизни...

— За кордон податься хотел, потому и крутился возле границы. Хотел хоть последние годы как-то пожить по-человечески, — ответил он и, пыхнув дымом сигареты, с усмешкой добавил: — Всю жизнь я разыскивал свой квадрат, равновеликий кругу, да не там искал его. И вот — финал...

Сильный ветер в октябре

1

Автобус в Соколово прибыл поздно вечером. В числе других пассажиров я покинул теплый, обжитый за дорогу салон и оказался на пронизанной насквозь ветром небольшой привокзальной площади.

— Игорь Иванович? — раздался за спиной голос.

Я оглянулся. Передо мной стоял Козловский. Протягивая руку, он виновато улыбнулся, сказал:

— Извините, заглянул в буфет за сигаретами и чуть не проворонил приход автобуса. С приездом вас! Кстати, разрешите поздравить вас с присвоением звания подполковника! Рад за вас, Игорь Иванович!

— Тебя тоже поздравляю, товарищ майор, — я крепко стиснул руку своего бывшего подчиненного. — Приказ о присвоении тебе майора сегодня получили, завтра официально, как представитель УВД, объявлю личному составу отдела...

Козловский смутился, подхватил мой саквояж, тихо поблагодарил:

— Спасибо, Игорь Иванович! Знаю, этим во многом я обязан вам. — Он взглянул на меня, сказал: — Извините, я без транспорта. Да тут и недалеко, сами знаете. Правда, погода не для прогулок пешком. Не балует она нас последние дни, да что поделаешь — октябрь...

Через сквер мы вышли на центральную улицу Соколова, и сердце у меня зашлось щемящей болью — с этим городом связаны лучшие годы моей жизни. Желторотым юнцом я постигал здесь премудрости оперативной работы, отсюда уезжал на учебу в Минскую высшую школу МВД СССР, после ее окончания вернулся сюда на должность начальника отделения уголовного розыска и без малого десять лет безвыездно проработал тут.

— Гостиницу для вас заказали, отдельный номер, — сообщил Козловский. — Так что пойдемте сразу в гостиницу. А вы надолго к нам?

— Не знаю, Вадим. Как сложится обстановка. Меня руководство управления направило для оказания вам помощи. Заодно поручено и проверить жалобу Марьяны Троян. Вчера Троян была на приеме у начальника УВД. Она утверждает, что мужа убили, а затем подожгли дом. Ты в курсе этих событий?

Козловский, прикрывшись полой плаща, закурил, сделал несколько затяжек и только тогда ответил:

— На пожар я не выезжал, как раз занимался с оперативной группой другими делами: раскрытием грабежа в продовольственном магазине и розыском пропавшего без вести кассира совхоза «Малыщино» Дармороса...

— Позавчерашнюю сводку о суточных происшествиях в вашем районе читал. Но ты подробнее расскажи.

Мы вышли на перекресток. Ветер здесь был намного сильнее, чем на улице. Козловский поглубже надвинул на голову шляпу, поднял воротник плаща и выбросил в мусорную урну сигарету.

— В том-то и вся беда, Игорь Иванович, что подробности этих происшествий нам мало известны! — вздохнул Вадим. Помолчав, сказал: — Дарморос в конце рабочего дня получил в госбанке крупную сумму денег и пропал. И пока — никаких следов. Что же касается грабежа, то тут произошло вот что. Перед закрытием магазина из-за стеллажей торгового зала к кассе вышел невысокого роста мужчина в черном плаще-болонье и серой кепке, на правой щеке у него глубокий шрам. Мужчина держал в руке пачку печенья. Протянул кассиру рубль, и пока та отсчитывала сдачу, выхватил из кассы деньги, оттолкнул стоявшую у входа подсобную рабочую и убежал. Ревизией в магазине выявлена недостача на сумму триста рублей. По описаниям кассира и рабочей магазина мы изготовили фоторобот грабителя, вручили его всем работникам милиции, дружинникам, многим другим активистам, организовали три передачи по радио, подготовили статью в районную газету. Но все пока безрезультатно. Я твердо убежден: преступник не мог вырваться из города — мы сразу же перекрыли все выезды и выходы, люди работают и сейчас...

— Видел, — кивнул я. — Наш автобус дважды останавливали. А на пожар кто выезжал?

— Начальник инспекции Госпожнадзора капитан Неверовский. Вы его не знаете, недавно перевелся к нам из Гомеля...

Мы пришли в гостиницу. Оформление не заняло много времени, и спустя четверть часа мы уже сидели с Козловским в номере. Вадим смущенно сказал:

— Надо бы, как говорится, обмыть мое звание, но у вас — диабет, язвенная болезнь, гипертония... А может, чаю с коньяком, Игорь Иванович, а? Ради встречи?

Я засмеялся, кивнул на висевший у входа плащ Козловского:

— Ладно, дипломат, доставай свой коньяк. Я сейчас заварю чай, кипятильник у меня с собой.

Закипел чай. Козловский достал из кармана плаща стограммовую бутылочку коньяку, два творожных сырка и кулек с конфетами, с сожалением сказал:

— Сахара в буфете не было.

— Сахар у меня есть. Вожу с собой на случай гипогликемической комы.

— А это еще что такое — кома?

— Состояние беспокойства, возбуждение, нередко бред. Оно возникает при недостаточном получении углеводов у больного диабетом. Вот тогда и требуется сахар. Впрочем, давай пить чай. Не обращай на меня внимания, налей себе коньяку. Вот чистый стакан. Мне нельзя.

Некоторое время мы молча сидели за столом. Козловский, изредка прихлебывая из стакана чай, задумчиво курил, стряхивая пепел движением безымянного пальца. А за окном бесновался октябрьский ветер, с воем и свистом ломился в стену, яростно хлестал по стеклам дождем.

Когда чаепитие было закончено, я спросил:

— Рассказывай, Вадим, как у тебя дела? Должностью начальника отделения уголовного розыска доволен?

Козловский невесело усмехнулся, растер в пепельнице окурок и со вздохом сказал:

— Хвалиться нечем, Игорь Иванович. Если бы у меня все было в норме, мы с вами сегодня не сидели бы здесь. На буксир середняков, а тем более передовиков не берут, это удел отстающих...

— Ладно, не прибедняйся!

— Нисколько не прибедняюсь. Достаточно сказать, что в этом году в районе пока не раскрыты три кражи из магазинов, автонаезд со смертельным исходом, плюс к этому вот еще грабеж и эта загадочная история с кассиром совхоза «Малыщино»! Правда, по кражам и автонаезду есть уже кое-какие зацепки, надо работать, а тут почти каждый день новое происшествие!.. Чувствую, Игорь Иванович, сел не в свое кресло. Старшим инспектором, или, как сейчас называют, старшим оперуполномоченным, при вас, конечно, работать было легче: отвечал только за себя и свою зону. А тут — весь район...

— Паниковать, Вадим, по-моему, рано. Все уладится. Я тоже вначале растерялся, когда принял дела от Прудникова. Но потом все вошло в колею, хотя срывы, разумеется, бывали. Без них не обойтись в нашей работе. Признаться, сейчас я тоже все еще чувствую себя не в своей тарелке в должности заместителя начальника отдела уголовного розыска УВД. Так что, Вадим, ты не одинок в своих сомнениях. Но тем не менее, надо это зарубить себе на носу, никаких скидок никто нам делать не будет, мы обязаны обеспечить порученный участок работы. Извини, что говорю таким казенным языком, но он, по-моему, точно определяет суть проблемы. Впрочем, а существует ли эта проблема? Мы просто обязаны работать, раскрывать преступления, если уж не смогли их упредить...

Козловский заметно повеселел, вытащил из пачки новую сигарету, предложил:

— Может, еще по стакану чайку, Игорь Иванович?

— Давай. Кипятильник на столе.

Козловский начал возиться с кипятильником и стаканами. Я же, думая о цели своей командировки, спросил:

— Скажи, Вадим, а что за человек был Троян? Я что-то не могу припомнить его, ведь в совхозе «Малыщино» приходилось бывать неоднократно за время работы в Соколово.

Козловский, наблюдая за всплывавшими по краям стакана и возле спирали кипятильника пузырьками, пожал плечами, ответил:

— Жил он не на центральной усадьбе, а километрах в трех на хуторе. Механизатор. Последнее время работал шофером. Пил. Я сам на него в прошлом году составил протокол за мелкое хулиганство. Вроде недругов у него не было. С женой, правда, жил плохо. Та несколько раз уходила от него к матери в Малыщино. Откровенно говоря, я не верю, что тут какой-то криминал. Сам по пьянке сжег дом и сам сгорел. Вскрытие трупа тоже ничего не дало. Правда, он был сильно обуглен. А вообще-то завтра сами посмотрите отказной материал, заключение судмедэксперта, и вам все будет ясно. А Марьяна Троян — скандальная женщина, из мухи слона сделает. И вы с ней поосторожней. Уверен, что после вашего отъезда она и на вас состряпает жалобу. За эти два дня нам уже до чертиков надоела...

— Ладно, Вадим, о делах будем говорить завтра. Скажи, ты Прудникова давно видел?

— На прошлой неделе встречал. Он как раз с рыбалки возвращался. Еще бодро чувствует себя дед. Иной раз и в отдел заглядывает...

— Надо бы выбрать время навестить старика.

— Вечерком как-нибудь сделаем это, — заверил меня Козловский и, взглянув на часы, решительно поднялся из-за стола: — Заговорил я вас, Игорь Иванович. Уже половина второго. Отдыхайте. Жду вас завтра в отделе.

Козловский ушел. Я разделся, лег, но долго еще не мог уснуть, думал о прошлом, прикидывал, с чего начать завтрашний день.

А за стеной гостиницы выл и стонал октябрьский ветер. Осень основательно вступила в свои права...

2

Начальник отдела подполковник Полосухин принял меня сдержанно-вежливо, но с нескрываемой обидой сказал:

— Мы и сами бы разобрались с этими преступлениями. Люди работают. Тяжело, конечно, но нам, как говорится, не привыкать к трудностям. На этой неделе, думаю, многое прояснится и с Дарморосом, и с грабежом...

— Я тоже так считаю, Петр Кузьмич, — согласился я. — Работайте. Опекать вас особенно не буду. Займусь сначала проверкой жалобы Троян. Не скрою, жалоба весьма насторожила начальника управления: ведь речь в ней идет о предполагаемом убийстве. Генерал и направил меня в ваш район, мотивируя свое решение тем, что я здесь работал, знаю людей, местность...

— Но мы же разобрались с этим пожаром! — развел руками Полосухин. — Считаю, объективно разобрались. Нет там криминала! Как хотите, а я, Игорь Иванович, считаю, что этим самым к нам проявляют недоверие!..

— Да полно вам, Петр Кузьмич! О каком недоверии вы говорите? Речь идет о простой проверке жалобы.

— Что ж, проверяйте, так сказать. — Полосухин снял трубку одного из телефонов и коротко приказал кому-то: — Капитана Неверовского ко мне!

Полосухин скрестил на груди руки и откинулся на спинку кресла, задумался. Я, конечно, догадывался, что суть тут не в жалобе Троян — с подобного рода проверками работники УВД бывали в отделе неоднократно и раньше. Суть заключалась во мне: именно я, бывший подчиненный Полосухина, ставший неожиданно для него по должности на голову выше своего бывшего начальника, приехал с этой проверкой. А если учесть, что в годы совместной работы мы особо не жаловали друг друга, то сейчас нетрудно было предугадать ход мыслей Полосухина: а вдруг, помня старые отношения, я подойду предвзято к проверке, да и вообще насочиняю для доклада областному начальству чего-либо о положении дел в отделе? А дела-то на сегодняшний день, надо прямо сказать, не бог весть какие...

Я улыбнулся: уж кого-кого, а Полосухина за десять лет изучил досконально. Он заметил мою улыбку, покосился на меня, но ничего не сказал. И я уже деловым тоном предложил:

— Петр Кузьмич, пусть со мной день-второй поработает Чижевский. Он, как вы знаете, находится в резерве на выдвижение, готовим его на должность начальника отделения уголовного розыска в какой-либо небольшой райотдел, где будет вакансия. Поэтому хотелось бы более тщательно к нему присмотреться, возможно, дать деловые советы, оказать помощь и так далее.

— Не возражаю, — согласился Полосухин и не удержался, проворчал: — Из-за выдвиженцев я скоро останусь без опытных кадров: сперва вот вас выдвинули, сейчас Чижевского...

— Но людям нужно расти. Или вы против этого?

— Я, конечно, за, но ведь и о низовых аппаратах надо думать, с кем нам работать...

— Выход тут простой: учите молодежь, смелее выдвигайте ее на более ответственные участки работы.

— А мы разве этого не делаем? — возразил Полосухин. — Растим, но от нас забирают...

Наш спор прервал вошедший в кабинет без стука коренастый капитан с худощавым лицом, на котором поблескивали живые цыганистые глаза.

— Вызывали, товарищ подполковник? — остановился он у порога и вопросительно посмотрел на Полосухина.

— Вызывал, Виталий Гаврилович. Проходите, присаживайтесь. Вот к нам приехал заместитель начальника ОУР УВД подполковник Синичкин. Еще не знакомы?

Неверовский козырнул мне. Я протянул ему руку, сказал:

— Мне нужно познакомиться с материалами по факту пожара на хуторе Трояна. Коротко введите меня в курс дела.

Неверовский присел к столу, достал из кармана потрепанную записную книжку, перевернул несколько густо исписанных страничек, начал докладывать:

— Пожар произошел около двенадцати ночи. Его заметили поздно. Когда мы приехали на хутор, весь дом уже был охвачен огнем, рухнула кровля, горела стоявшая во дворе грузовая машина. Ничего из имущества спасти не удалось. Да и какое там было имущество! Месяц назад жена Трояна из-за его пьянок и скандалов ушла к матери, забрала детей, корову, ценные вещи. Остальное он успел спустить на водку. При раскопке пожарища обнаружили обгоревшие останки хозяина дома. Из собранных материалов умышленного поджога не усматривается. Первые очевидцы пожара утверждают, что загорание произошло внутри дома. Входная дверь была закрыта изнутри на засов. Последнее время Иосиф Троян работал шофером самосвала в ПМК. Накануне пожара, как мы установили, около семи часов вечера в гастрономе Соколова он купил две бутылки водки и поехал на машине в сторону своего хутора...

— Простите, — прервал я Неверовского. — Откуда известно, что он поехал именно в сторону своего хутора?

— Мы установили людей, которые видели его машину уже за развилкой дорог, одна из которых ведет в Малыщино, а другая — к хутору Трояна.

— Продолжайте, пожалуйста.

— При осмотре пожарища возле печки в комнате обнаружили прогоревшую канистру с резким запахом бензина. По словам рабочих ПМК, Троян постоянно возил в машине канистру с бензином, так называемый НЗ. Мог эту канистру по каким-то причинам, например, для ее сохранности, внести в дом. Потом, будучи пьяным, видать, курил, и бензин воспламенился. Кстати, его запах исходил и от костей Трояна... Да, вот еще что. На пожарище мы нашли осколки бутылок из-под водки. Поэтому, учитывая все это, не исключаем, что пожар произошел от неосторожного обращения с огнем самого пострадавшего...

Неверовский замолчал, спрятал в карман записную книжку. Думая о своем, я смотрел в окно на затянутое сплошной пеленой молочно-серых туч низкое небо. Во дворе под напорами ветра покорно гнулись вершины тополей.

Итак, причина пожара не установлена. Одни предположения и ничего конкретного. Впрочем, тут как раз тот случай, когда огонь уничтожил все следы. И все же надо искать их, эти следы. Начинать нужно с самого начала — с осмотра места пожара, с бесед с его очевидцами. Но сперва есть резон встретиться с Марьяной Троян.

Неверовский скрипнул стулом, кашлянул и нерешительно нарушил затянувшуюся паузу:

— А почему, товарищ подполковник, вы интересуетесь этим пожаром? Ведь такие происшествия по линии уголовного розыска не проходят.

Я посмотрел в цыганские, с легким прищуром глаза капитана, ответил:

— В УВД есть жалоба Марьяны Троян. Она убеждена, что мужа убили, а потом подожгли дом.

— Ну, это не новость, товарищ подполковник, — улыбнулся Неверовский. — Это она начала утверждать с первого дня, ходила с жалобой к прокурору и к начальнику отдела обращалась, а теперь вот и до начальника управления добралась...

— А сами-то вы, Виталий Гаврилович, как считаете, есть у нее основания жаловаться?

Неверовский замялся, пожал плечами, ответил:

— Но мы сделали все, что могли. Сами понимаете, товарищ подполковник, огонь есть огонь. Что же касается меня, то я убежден: виноват в случившемся сам Троян.

— Свое убеждение нужно еще доказать, товарищ капитан! — Я встал из-за стола, обратился к Полосухину: — Петр Кузьмич, мне нужен транспорт.

Полосухин вздохнул, развел руками, сообщил мне с невеселой улыбкой:

— С транспортом, сами знаете, Игорь Иванович, какое у нас положение, тем более все бросили на операцию по задержанию грабителя. Но что-либо, та-скать, придумаем.

Я повернулся к Неверовскому:

— Вот что, Виталий Гаврилович. Поднимите отказной материал по факту пожара и принесите его в кабинет Козловского, я пока расположился там. И будьте готовы к выезду на место пожара во второй половине дня. Проведем дополнительный осмотр места происшествия. Вопросы есть?

— Есть, товарищ подполковник. Вы намерены отменить постановление об отказе в возбуждении уголовного дела?

— Если в течение ближайших суток не будет опровергнута версия об умышленном поджоге, я передам материал прокурору для решения вопроса о возбуждении уголовного дела! — жестко сказал я. — Нельзя же свои предположения, товарищ капитан, брать в основу выводов и росчерком пера списывать дело в архив! Меня крайне удивляет ваша поспешность в принятии решения: съездили на место пожара, ничего не установили и через сутки отказали в возбуждении уголовного дела!..

— Так и другой работы хватает...

— Это не оправдание!

— Виноват, товарищ подполковник. Я сегодня же сам займусь дополнительной проверкой по этому факту.

— Заниматься теперь уже будем вдвоем со мной. К этому же делу с разрешения Петра Кузьмича подключим и старшего оперуполномоченного ОУР старшего лейтенанта Чижевского.

3

В приемной, когда я вышел из кабинета Полосухина, сидел участковый инспектор Соколовский. За последнее время он заметно погрузнел, голова стала совершенно белой, лицо испещрила сеть глубоких морщин.

— Игорь Иванович! Товарищ подполковник! — радостно улыбаясь, поднялся мне навстречу Соколовский. — А я вас жду! Здравия желаю!

— Здравствуй, Никита Тихонович! Здравствуй, дорогой! — Я обнял старого участкового, чувствуя, как сердце захлестнула теплая волна и глаза вдруг начали наполняться влагой.

— А мы с Анной Петровной еще вчера узнали о вашем приезде, дежурный по отделу сказал, когда я ему вечером докладывал обстановку на участке. Вот Анна Петровна и пристала ко мне: съезди да съезди, пригласи на сегодняшний вечер к нам Игоря Ивановича. А сама в три часа ночи вскочила и — на кухню, стряпней занялась. Любит она вас по-матерински... Вы уж не откажите, Игорь Иванович, выберите время. Кто знает, когда теперь еще раз завернете в наши края!..

— Спасибо, Никита Тихонович, за приглашение, за добрые слова. Обязательно сегодня приеду.

— Ну, вот и хорошо! Вот и добро! Анна Петровна будет так рада! — расчувствовался старик и тут же сообщил: — И Аполлинарий Данилович доволен будет...

— Прудников? — удивился я. — Откуда он взялся?

— Да он у нас уже неделю гостит, — довольный произведенным на меня эффектом, с тихим смешком ответил Соколовский. — Рыбачит, по грибы с Анной Петровной ходят. А что ему в одиночестве в городе делать?

— Обрадовал ты меня, Никита Тихонович, вдвойне, — опять обнял я широкие плечи участкового. — Собирался навестить Даниловича, а тут за один визит — две встречи! Кстати, ты и по работе мне нужен: Малыщино ведь на твоем участке...

— Это вы о пожаре на хуторе Трояна? — уточнил Соколовский.

— О нем, Никита Тихонович, о пожаре.

Участковый виновато опустил голову, покаянно сказал:

— Тут, во-первых, моя крупная недоработка, серьезное упущение мое, скажу прямо. И ведь говорил же этому Неверовскому: не спеши принимать решения, походи, погляди, с народом потолкуй, пообщайся с народом. Так нет же! Молодой, да из ранних... И мне из-за этого грабителя и Дармороса недосуг было вникнуть в дело о пожаре. Виноват, конечно, кругом виноват, в первую очередь, я... — И спохватился: — Вы уж извините, Игорь Иванович, спешу, машина ждет. Надо в одно место подъехать, есть сигнал о грабителе...

— Хорошо, Никита Тихонович, езжай. Вечером поговорим. Я тоже сейчас поеду в совхоз «Малыщино». До вечера!

Соколовский ушел, а я отправился к Козловскому. Он стоял у стола и складывал в папку бумаги.

— Куда собрался, Вадим?

— Нужно объехать посты, поговорить с людьми. К обеду вернусь. А вам несколько раз звонил Гурин, я сказал, что вы у начальника.

— Хорошо, я позвоню ему попозже. Скажи, Вадим, ты не пытался связать в одно целое исчезновение кассира совхоза «Малыщино» и грабеж в магазине?

Козловский, надевая плащ, резко повернулся ко мне, сказал неуверенно:

— Думал об этом, но не вижу связующего начала.

— А что за человек Дарморос?

— Да вроде особых грехов за ним не водилось. Правда, к рюмке был неравнодушен, но работал аккуратно. Думаю, просто-напросто он смылся с деньгами. Успел уйти, пока мы перекрыли выезды и выходы из города. Настораживает, конечно, почти одновременность совершения этих происшествий — исчезновение Дармороса и грабеж в магазине, но это, вероятно, простое совпадение...

— Хорошо, Вадим, езжай. Во второй половине дня встретимся.

Пришел Чижевский, доложил:

— Товарищ подполковник, старший лейтенант Чижевский прибыл в ваше распоряжение!

Я протянул ему руку, спросил:

— Знаешь, чем будем заниматься?

— Нет, не знаю, Игорь Иванович.

— Пожаром.

— Пожаром?! — Чижевский не скрывал своего разочарования. — А я думал, вы возглавите группу по раскрытию грабежа или по розыску Дармороса...

— На эти дела переключимся чуть позже. Но ты садись, Петя. Поговорим. Как тебе работается?

— Да вроде нормально.

— Высшую школу как закончил?

— С отличием.

— Молодец! Теперь у тебя вечная профессия.

— Почему вечная?

— Фрейда читал? Так вот он утверждает, что профессия юриста вечна, как мир, что она будет существовать, пока живет человеческое общество, а стало быть, и преступность. Видишь, куда загнул? А вот я уверен, что преступность, по крайней мере, в нашем социалистическом обществе, будет со временем ликвидирована и потому отпадет надобность в юристах. Но на наш с тобой век, Петя, еще хватит всякой нечисти. Потому бери ручку и бумагу, будем набрасывать план работы нашей с тобой малочисленной группы.

Через полчаса мы покончили с планом. Я задал Чижевскому вопрос:

— Как тебе работается с Козловским?

— Как? — замялся Чижевский. — Нормально вроде...

— Говори откровенно, Петя. Ты меня знаешь не первый год.

— Что вам сказать, Игорь Иванович? — пожал плечами Чижевский и открыто взглянул на меня, сказал: — Вадим иной раз бывает горяч, несдержан, тороплив, а иногда, наоборот, слишком много осторожничает, выжидает, какую линию примет начальство. А я так не могу. Вы же сами меня учили, что самые главные добродетели сыщика — честность, принципиальность и беспристрастность...

— Но ведь руководитель — прежде всего человек, с присущими ему изъянами, слабостями...

— Но эти слабости надо стараться подавлять в себе, коль ты руководитель, — возразил Чижевский. — Иначе кто будет уважать тебя? Я так понимаю.

— Правильно понимаешь, Петя. Существуют три типа руководителей — автократ, либерал и демократ.

— А что это за типы руководителей?

— Автократ обладает волевыми задатками, резкий, грубый. Не любит контактов с подчиненными, не любит выслушивать их мнения. Система, возглавляемая им, не всегда эффективна, нет нужного микроклимата, добрых отношений в коллективе, люди работают на износ.

— Так это же настоящий самодур! — не выдержал Чижевский.

— Верно, Петя, но такие руководители, к сожалению, не редкость. Руководитель-либерал, в противоположность автократу, обладает мягкой, гибкой формой руководства, прислушивается к мнению подчиненных, не уклоняется от контактов с ними, не любит командовать. Демократ удачливо сочетает в себе качества автократа и либерала. Он умеет поддерживать контакты с людьми, требователен, но без резкости.

— Мне кажется, это идеальный тип руководителя — демократ, — заявил Чижевский. — Именно руководитель-демократ и необходим в органах внутренних дел. Жаль, что мало внимания уделяют в милицейских школах...

— К сожалению, ты прав, — я встал из-за стола. — У нас еще мало внимания уделяют обучению руководителей в учебных заведениях, видно, считают, что все образуется на практике. И на этом мы несем немалые издержки. Ладно, ты займись намеченным в плане, а я подъеду к Троян, вот только позвоню Гурину.

Но Борис позвонил сам.

— Появление начальства, как сказал один философ, — раздался в трубке его глуховатый голос, — подобно падению камня в воду: оно всегда вызывает волнение. Появился ты, и забегали работники отдела. Сейчас вот и Полосухин промаршировал в кабинет прокурора, хотя уже около месяца сюда не заглядывал. Вот что значит приезд высокого начальства!

— Ладно, Борис, не ерничай, нет времени.

— Я не ерничаю. Это делает честь твоей скромности, на таком, как у тебя, высоком посту, недолго и свихнуться — власть порождает соблазны. Давно известно, что высокие места делают ничтожных людей еще ничтожнее, а великих — еще более великими. Тебя я отношу ко второй категории.

— А себя?

— Тоже в эту когорту, иначе народ не поймет: как это на должности заместителя прокурора может быть человек из первой категории?

— Слышал бы твои слова прокурор Иноходцев!

— Он уже слышал их, — заверил меня Гурин и предложил: — Давай вечером встретимся.

— Сегодня не могу, уже приглашен к Соколовским.

— Успел дед обскакать меня! — присвистнул в трубку Гурин. — Хорошо, тогда давай на завтрашний вечер. Идет?

— Согласен.

— Тогда до завтра! — и в трубке послышались короткие гудки.

Не знал я в ту минуту, что встреча произойдет гораздо раньше намеченного срока и не по нашему желанию...

4

Во дворе стоявшего на отшибе села низенького, с подслеповатыми окнами домика меня встретила вышедшая с ведром в руке из хлева пожилая женщина в старой мужской куртке и запачканных навозом кирзовых сапогах.

— Скажите, Марьяна Николаевна Троян здесь живет?

Женщина неторопливо оглядела меня с ног до головы, поставила ведро у крыльца и только тогда не спеша ответила:

— Это буду я.

— Я из УВД. Но поводу вашей жалобы.

— Проходите в хату.

Через несколько минут мы сидели в маленькой полутемной комнатке, подоконники которой были уставлены горшочками с цветами. Женщина уже успела переодеться, и теперь в простом ситцевом платье она выглядела намного моложе.

— Была я в нашей милиции, — неторопливо рассказывала она. — Говорили со мной и начальник, и этот пожарник, но никто ничего не хочет делать, чтобы выяснить, как было на самом деле. Не верю я, чтобы муж сам подпалил дом. Я с ним прожила двадцать лет, знаю его. Пил он, это правда, но самого себя подпалить... Н-нет! А тут еще эта канистра с бензином, что на пожаре нашли... Да он меня и детей поедом ел, если видел в доме бутылку керосина или бензина. Керосин мы всегда держали в пристройке к погребу, в огороде. Иосиф даже летнюю кухню во дворе развалил, пожара боялся. С детства это у него: после войны их дом ночью сгорел, сами еле спаслись. Вот потому с тех пор и боится огня...

Она рассказывала, а я молча смотрел на нее. Обыкновенное лицо: широкие скулы, какие-то застывшие глаза, высокий лоб с несколькими продольными морщинами, волосы заплетены в косу, которая короной лежала на затылке. Обыкновенная женщина-труженица.

— Марьяна Николаевна, — выждав, когда она сделает паузу, спросил я, — и давно ваш муж пристрастился к чарке?

Она вытерла ладонью губы, подумав, ответила:

— Да уже года два будет. Раньше тоже выпивал, но редко, в основном по праздникам, да когда гости. Я не хочу ни оправдывать и ни осуждать его, покойника. Но скажу: тут я и сама виновата. Может, я и приучила его к выпивке. В первые годы, как вышла за него, всегда с зарплаты или аванса приносила ему бутылку. Да и гости по выходным у нас бывали нередко. Иосиф-то веселым, компанейским мужиком был.

«Да, поистине дорога в ад вымощена добрыми намерениями!» — подумал я, но благоразумно промолчал. А Троян продолжала невеселую повесть своей жизни:

— Потом попал с машиной в аварию, переломал себе ноги, ребра, вывихнул руку. Больше месяца в больнице пролежал, а потом три с лишним месяца бюллетенил: нога у него плохо срасталась. Работать не мог, вот от безделья и запил-загулял. А тут еще дружки появились... Вышел на работу и продолжал прежнее. С работы его вскоре выгнали, а работал он тогда в автопарке и получал неплохо. Потом уж пошло-поехало: устроится, неделю-другую поработает и опять запьет. А кто такого будет держать? Долго я терпела, а потом плюнула на все и ушла к матери. Вещи я все забрала, скот тоже. После этого вроде остепеняться стал. Несколько раз приходил, уговаривал вернуться. Но я решила обождать. Сел опять на машину, в ПМК взяли шофером. Вроде и работал нормально. По крайней мере, не пил на работе. И вот случилось такое...

Она прикрыла ладонью глаза, подбородок ее начал прыгать, но она сдержала рыдания, концом скатерти вытерла глаза и встала со стула, засуетилась:

— Ой, глупая баба, чего ж это я только разговорами занимаю гостя, а он, видно, голоден...

— Да вы не беспокойтесь, Марьяна Николаевна, я час назад позавтракал!

— Нет, нет, — она смахнула со скатерти хлебные крошки, достала из шкафа эмалированную кружку. — Хоть молочка топленого выпейте. Я сейчас...

Она выскочила из комнаты и тут же вернулась с кувшином в руках. Наполнила молоком кружку, протянула мне:

— Пейте, в городе такого не найдете.

И пока я пил густое, желтоватое молоко, она принялась рассказывать о больной матери, о детях, потом опять заговорила о покойном муже:

— Знаете, он хоть и пьяница был, но над копейкой дрожал. Бывало, надо что-то детям купить, так у него не допросишься десятки-другой. Все больше выпить целил на дармовщинку. Это последнее время, после аварии, он уже распился. Да и то деньгами особенно не сорил. Все больше дешевое вино покупал. Я вот думаю, что у него все же были какие-то сбережения, может, и сгорели — на книжке у него оказалось всего девять рублей с копейками, да в паспорте я вчера обнаружила три десятки: паспорт, военный билет и другие его документы я забрала вместе с сумкой, когда уходила от него к матери...

Она проводила меня до машины, приветливо поздоровалась с водителем — пожилым, седоусым сержантом милиции Тимониным, тихо сказала мне:

— Вы меня только правильно поймите: нутром чувствую, что не мог он сам себя спалить, тем более принести в дом канистру с бензином. Тут что-то неладное. Разберитесь, пожалуйста, в этом деле, коль уж приехали. Очень прошу вас.

— Куда теперь, товарищ подполковник? — спросил Тимонин, когда я сел в «уазик».

— Давайте на хутор Трояна. Знаете, где это?

Шофер молча кивнул и включил зажигание.

Переступая через обгоревшие балки, битый кирпич и куски жести, я обошел пожарище, на котором могильным памятником возвышалась полуразрушенная печь, остановился возле чудом уцелевшей калитки. Под напорами ветра она качалась на одной петле, жалобно, по-щенячьи скрипела. Косяками шли полосы дождя. Но ни ветер, ни дождь не могли заглушить шедший от пожарища запах гари и сладковатого тлена.

Из-за полусгоревшего сарая показался вислоухий щенок. Прыгая на трех лапах — задняя была перебита и сухим обрубком торчала под животом, — он нерешительно приблизился к калитке, сел, помахивая хвостом и выжидательно поглядывая на меня.

— Что, пес, остался без дома и без хозяина? — Я достал из кармана пару кусочков сахару, бросил собаке. — Трудно теперь придется тебе, да еще с такой травмой...

Щенок, словно поняв сказанное мною, молниеносно проглотил сахар и заскулил. Подошел Тимонин, приласкал собаку, дал ей кусок хлеба и вдруг спросил:

— Интересно, товарищ подполковник, говорят, когда человек погибает в огне, он становится намного меньше ростом, это правда?

— О чем вы, сержант?

— Да об Иосифе Трояне. Мы ведь с ним раньше в автопарке работали.

— Ну и что он за человек был?

— Алкаш и хапуга.

— Почему хапуга?

— Так брал он, товарищ подполковник, все, что под руку попадет! Все, что плохо лежит в гараже или на дворе парка, тащил на водку. Свои-то денежки он не пропивал. Жадный он до денег был...

Щенок доверчиво потерся о мою ногу. Но я уже не обращал на него внимания: появившаяся во время разговора с Марьяной Троян мысль сейчас начала проясняться, приобретать свои контуры. Я достал сигарету, нервно чиркнул спичкой и пошел к машине.

— В отдел! — приказал я шоферу.

Машина тронулась и, пробуксовывая на скользкой, раскисшей дороге, начала подниматься на пригорок. Я оглянулся и через заднее стекло увидел сидевшего на обочине щенка. Он тоскливым взглядом провожал машину...

5

Чижевский сидел за столом в своем кабинете и что-то писал, придерживая левой рукой листок бумаги.

— Петя, у кого из ребят розыскное дело на пропавшего без вести Дармороса?

— У меня, Игорь Иванович. Теперь розыскную работу в отделе осуществляю я.

— Дай мне его, хочу посмотреть.

Чижевский пытливо взглянул на меня, но ничего не сказал, достал из сейфа довольно пухлый том — и когда успели начинить его бумагами? — положил его на стол.

Я присел к столу, начал листать дело. Постановление о заведении розыскного дела, заявление жены Дармороса о его розыске, десятка три объяснений от соседей, сослуживцев разыскиваемого, работников госбанка, рапорта сотрудников отдела, разного рода справки, запросы в соседние райотделы внутренних дел, в другие организации и учреждения, несколько уже поступивших ответов на них, ориентировки...

Внимательно прочитал составленную Чижевским справку о личности разыскиваемого. Так, рост его указан примерно, со слов жены. Ага, описание зубов. Отсутствуют пятый и шестой в верхней челюсти слева и четвертый — в нижней челюсти справа. Это уже кое-что...

Заслуживали внимания и показания престарелой Дубровик Марии Казимировны. В тот день она возвращалась с колхозного рынка и видела, как ее односельчанин Дарморос на улице Ленина в Соколово садился в кабину грузовой машины, в руках он держал саквояж желтого цвета. Но ни марки машины, ни ее номера Дубровик не знает. Машина осталась неустановленной...

Я протянул Чижевскому объяснение Дубровик, спросил:

— Как установить хотя бы марку этой машины?

Чижевский пожал плечами.

— Думай, старший оперуполномоченный уголовного розыска. Соображай, будущий руководитель-демократ, а я пока позвоню.

Я снял трубку телефона, набрал номер судебно-медицинского эксперта Андреева.

— Николай Иванович? Добрый день! Синичкин беспокоит. Откуда взялся? Приехал в командировку. Прошу аудиенции. Да нет, не сейчас, скажем, часа через три. Да, это очень важно. Договорились. Только никуда не отлучайся!

Чижевский положил в дело объяснение Дубровик, аккуратно подровнял пока не подшитые в нем бумаги и поднял на меня глаза.

— Ну, чем порадуешь, старший сыщик по розыскной работе?

— Если Дубровик видела машину, то она может ее различить в числе других марок машин, — неуверенно начал Чижевский. — Стало быть...

— Ну-ну, смелее! — подбодрил я его.

— Стало быть, если ей показать несколько машин, грузовых, конечно, и в числе их она покажет разыскиваемую...

— А сколько у нас марок грузовых автомобилей, знаешь? Сотни! Попробуй их собери все!

— Так есть же фотоальбом в ГАИ.

— Наконец-то! Долго вы с Козловским соображаете. Что, не могли раньше до такой штуки додуматься? В общем, так: бери альбом и жми на всех парусах, как говорит Прудников, к этой Дубровик.

Чижевский вернулся через полчаса, доложил:

— Это был самосвал!

— Что и требовалось доказать.

— А ведь у меня эта мысль появилась еще в первый день, но я опасался ее высказать — засмеяли бы!

— А почему ты пришел к этой мысли?

— Просто интуиция, а доказательств у меня не было, потому и промолчал.

— Да, конечно, интуиция в нашем деле — ненадежный помощник, — согласился я. — Нужны неоспоримые доказательства. Как будем добывать их?

— Надо произвести эксгумацию трупа! — рубанул рукой Чижевский.

— А какие основания имеются у нас для этого? Тут тоже требуются веские доказательства. А мы с тобой что сейчас представим прокурору? Свою интуицию? Думай, Петя, что будем предпринимать дальше.

Чижевский наморщил лоб, принялся кружить по кабинету. Я молча наблюдал за ним. Он медленно, подчас на ощупь, но все же шел к конечной цели — раскрытию преступления. На его месте я бы, конечно, намного сократил этот путь, но не подсказывал ему: пусть до всего дойдет сам. Это ему только на пользу.

Чижевский потер ладонью лоб, сказал:

— По-моему, Игорь Иванович, надо в военкомате поднять учетные карточки. Потом еще раз переговорить с женой Дармороса, уточнить у нее некоторые детали...

— Отлично, Петя! Действуй, а я поеду в больницу.

Главврач центральной районной больницы Подолянская оказалась на месте. Она сидела за столом в ординаторской и что-то записывала в толстом журнале.

— Здравствуйте, Вероника Григорьевна! — Я осторожно закрыл за собою дверь и шагнул к столу.

Подолянская подняла голову, сдернула с переносицы тонкие очки и, подслеповато посмотрев на меня усталыми глазами, встала из-за стола. Она очень постарела за последние годы: в некогда стройной фигуре появилась заметная полнота, под глазами прибавилось морщин, из-под докторской шапочки выбивались пряди сильно поседевших волос.

— A-а, Игорь Иванович! Здравствуйте! С приездом вас в наши края. Слышала, на повышение пошли?

— Да и вы, Вероника Григорьевна, тоже на месте не стоите, — осторожно пожимая протянутую мне мягкую, с длинными пальцами руку, улыбнулся я. — Когда после высшей школы меня направили в Соколовский район, вы были тогда рядовым хирургом. А сейчас — главврач центральной больницы! Так что все течет, все меняется...

— Да, жизнь не стоит на месте, — согласилась Подолянская. — Помню вас — лохматого, в каком-то импортном свитере и берете. Кажется, и недавно это было, а уже столько лет с тех пор минуло... — И тут же перешла на деловой тон, спросила: — Вы, как всегда, к нам по делу?

— К сожалению, да. Я хотел бы посмотреть историю болезни Трояна Иосифа Никодимовича.

— А когда он находился у нас на излечении и в каком отделении?

— Лежал в хирургии после аварии два года назад, в мае месяце.

— Значит, его история болезни в архиве, — кивнула Подолянская. Она взяла со стола журнал, который только что заполняла, и направилась к двери. — Ступайте за мной, я как раз иду в архив.

Сухонькая старушка-архивариус, видно, из врачей-пенсионеров, быстро отыскала на стеллаже нужную мне историю болезни. Я полистал ее, даже посмотрел на свет рентгеновские снимки, попросил Подолянскую:

— Вероника Григорьевна, история болезни мне нужна только на одни сутки. Завтра к вечеру верну.

— Вообще-то мы в таких случаях, Игорь Иванович, снимаем копии. — И главврач неожиданно подмигнула мне, улыбнулась. Морщинки у нее под глазами стали менее заметны, лицо помолодело. — Но тут случай особый. Чего не сделаешь для гостя? Можно разок и инструкцию нарушить. Как вы считаете, Нина Павловна?

Но архивариус осталась невозмутимой, сухо ответила:

— Как вам будет угодно, Вероника Григорьевна.

— Ладно, Игорь Иванович, приму одна грех на душу. Пишите расписку.

Я вернулся в отдел. Чижевский уже ждал меня.

— Разница в росте, Игорь Иванович, пять сантиметров, — доложил он.

— Вот как? Пять сантиметров! Это уже проясняет картину! Теперь на очереди — старые травмы. Поехали к судмедэксперту!

Андреев, выслушав меня, взмолился:

— Игорь Иванович, это очень ответственное дело, чтобы решать его с кондачка! Мне нужно время, чтобы тщательно во всем разобраться. Тем более, впереди — эксгумация!

— Хорошо, Николай Иванович. Ты только, пожалуйста, не тяни. Сам знаешь, все сейчас зависит от тебя. Оставляю историю болезни Трояна, копия акта вскрытия трупа у тебя есть...

6

К Соколовским я приехал около десяти вечера. В коридоре меня встретила располневшая за последнее время Анна Петровна, всхлипнула, прижала мою голову к мягкой груди, чмокнула в висок и тут же оттолкнула от себя, приказала:

— Ступайте в комнату. Мужики заждались, да и у меня гусак уже перетомился, побегу доставать.

В комнате на диване, склонив друг к другу седые головы, сидели Прудников и Соколовский, рассматривали фотографии в лежавшем посреди них объемистом альбоме.

«Занятие, достойное пенсионеров!» — с теплой усмешкой мысленно отметил я и радостно обнял вставшего с дивана Прудникова, с болью в сердце ощущая руками и грудью его костлявое, словно усохшее, старческое тело.

— Что-то не похоже на вас, Игорь Иванович, — укоризненно покачал головой Соколовский. — Вы же всегда отличались пунктуальностью, а тут задержались...

— Дорогой Никита Тихонович, задерживается только высокое начальство, а люди моего ранга опаздывают. Так что называй вещи своими именами. Я приношу извинения за опоздание. Но могу порадовать вас: грабитель задержан!

— Где его задержали? — встрепенулся Соколовский и всем корпусом повернулся ко мне.

Я засмеялся, зная, как Никита Тихонович переживает неудачи на своем участке, сказал:

— Не волнуйся, не у тебя. В лесу, возле Каменки, его задержали. Напоролся на наших людей.

— И кто он? — поинтересовался Прудников, приглаживая ладонями пушок на голове.

— Наш с вами давний знакомый, Данилович. Петька Лозовик по кличке Мухомор.

— Взломщик сейфов?

— Он самый. Две недели назад освободился из колонии. И вот опять принялся за старое.

Прудников выдвинул из-под празднично накрытого стола стул, верхом оседлал его, положив на спинку локти, удивленно сказал:

— «Медвежатники», как правило, не меняют свою «профессию», а тут, смотри ты, в грабители подался! Чем же он такое объясняет?

— Говорит, не мог найти подходящий объект для своей «квалификации», а денег не было, вот и решился на грабеж, к тому же в подпитии находился...

— Не похоже на Мухомора, — покачал седой головой Прудников. — Обычно перед «делом» он неделю в рот не брал, это уж потом, имея деньги, он купеческие кутежи закатывал...

— Не так-то просто в наши дни ломануть сейф, — проговорил Соколовский, расставляя на столе тарелки, спросил: — А где все эти дни скрывался Мухомор?

— В заброшенном сарае по улице Коммунальной отсиживался. Знал, что выходы из города перекрыты. Но голод выгнал его из схрона.

С дымящимся подносом в руках в комнату вошла Анна Петровна, скомандовала:

— Мужики, живо за стол! Успеете еще наговориться. Гостя до утра мы из дому не выпустим. Данилович, разливай!

Мы уселись за стол. Прудников налил в рюмки Соколовскому и Анне Петровне водку, повернулся ко мне, спросил:

— А тебе, братишка?

— Каплю за встречу можно.

— А я уже давно ни капли не принимаю, — посетовал Прудников и, внимательно посмотрев на меня, сказал: — У тебя тоже, Игорь, вид далеко не бравый. Может, съездил бы куда, подлечился?

— Сахарный диабет, Данилович, неизлечим, а на другие свои хворобы стараюсь не обращать внимания.

— Да-а, — вздохнул Прудников. — Я всегда, Игорь, радовался твоим успехам, верил, что больше моего сделаешь, но когда нет здоровья...

— Мужики, — подняла свою рюмку Анна Петровна. — Давайте выпьем за встречу и здоровье Игоря Ивановича...

Но тут в коридоре раздался телефонный звонок. Анна Петровна нахмурилась, взглядом остановила мужа, встала из-за стола и вышла в коридор. Через минуту она вернулась, недоуменно-растерянно сказала мне:

— Вас к телефону, Игорь Иванович.

— Из отдела?

— Нет, какая-то женщина, — с тем же недоумением пожала плечами Анна Петровна.

Я вышел в коридор, взял трубку:

— Синичкин у телефона!

— Простите за беспокойство, Игорь Иванович, — послышался в трубке взволнованный женский голос. — Но тут такое случилось... Это Троян говорит...

— Слушаю вас, Марьяна Николаевна. Расскажите все по порядку, что у вас произошло? Только спокойнее.

— Я звонила в отдел, дежурный сказал, что вы у нашего участкового...

Выслушав торопливый, сбивчивый рассказ женщины, я сказал ей:

— Не волнуйтесь, Марьяна Николаевна, все будет хорошо! Мы сейчас приедем. Вы пока не ходите домой. Откуда звоните? Вот и ждите нас в доме директора совхоза...

Я положил на рычаг трубку и тут же снял ее, набрал номер дежурного по отделу, приказал:

— Поднимите по тревоге оперативный состав. Позвоните Гурину. Я сейчас буду в отделе.

...Подполковник Полосухин окинул взглядом собравшихся в его кабинете оперативных работников, кивнул мне:

— Вроде все в сборе, Игорь Иванович, начинайте.

Я поднялся из-за стола, посмотрел на сидевших на стульях вдоль стен сотрудников отдела, с которыми мне довелось работать многие годы, негромко сказал:

— Я распорядился собрать вас, товарищи, в такой поздний час вот по какому поводу. На хуторе Трояна во время пожара погиб не хозяин дома, а совсем другой человек.

Мое сообщение прозвучало громом с ясного неба. Полосухин недоуменно уставился на меня, по кабинету прокатился гул голосов.

— Да, товарищи, погиб не Троян.

— Да вы что, Игорь Иванович? — приподнялся со стула Полосухин. — Вы соображаете, что говорите?!

— Соображаю, Петр Кузьмич, потому и говорю. Сейчас все объясню. Сегодня во время разговора Марьяна Троян сообщила мне, что два года назад ее муж при автоаварии получил переломы ног, ребер, находился на излечении в больнице...

— Ну и что из этого следует? — не выдержал Полосухин.

— Прошу не перебивать меня, у нас очень мало времени. Марьяна Троян убеждена, что муж не мог совершить поджог дома, очень уж он был осторожен в обращении с огнем. И я подумал: а что, если она права и Троян оказался жертвой преступления? Побывал на пожарище, прикинул: должны же на останках сгоревшего человека быть какие-либо следы насилия, если поверить версии Марьяны Троян? Но на обгоревших костях могло и не быть механических повреждений, если человек убит, скажем, ножом, и огонь уничтожил все мягкие ткани. И тут сержант Тимонин, сам того не ведая, своим вопросом, действительно ли уменьшается рост человека, погибшего в огне, натолкнул меня на совершенно другую мысль: возможно, в огне погиб и не Троян, а кто-либо из его собутыльников? На этот вопрос мог ответить судмедэксперт, который при вскрытии трупа не мог не обратить внимания на старые травмы или на отсутствие их...

Оперативники внимательно слушали меня, в кабинете стояла напряженная тишина. Я продолжал:

— А если погиб не Троян, тогда кто? Человек — не иголка, затеряться не может. Чижевский же выдвинул версию: в доме Трояна сгорел кассир совхоза Дарморос...

— Да не я, это вы меня натолкнули на эту мысль! — запротестовал Чижевский.

— А вам, товарищ старший лейтенант, слова пока никто не давал! — одернул я его и продолжал: — Так вот, старший лейтенант Чижевский, прикинув, что заявлений о пропавших без вести не поступало, за исключением одного, выдвинул эту версию. В пользу ее говорило многое. По словам жены, Троян был жадным к деньгам. А тут в саквояже кассира — крупная сумма!.. Троян и Дарморос знали друг друга давно, раньше вместе работали в совхозе, не раз выпивали. В день исчезновения кассира Троян на машине был в райцентре, в гастрономе купил две бутылки водки. Дубровик Мария Казимировна видела, как Дарморос садился в кабину какой-то грузовой машины, но марки ее назвать не могла: для старой женщины все машины подразделяются на два типа — грузовые и легковые. Чижевский встретился с Дубровик. Показал ей альбом с силуэтами грузовых машин, она сразу указала на самосвал. Именно на такой машине, по утверждению Дубровик, и уехал Дарморос из Соколова в тот злополучный для него день. А Троян работал на самосвале...

— Красочно, так сказать, рассказываете, Игорь Иванович, — буркнул Полосухин.

— Предпочитаю черно-белый вариант, Петр Кузьмич, — не остался я в долгу. — Он выразительнее.

— Но все это только предположения и косвенные улики, — не сдавался Полосухин. — Пока ничего конкретного не вижу.

— Сейчас перехожу к конкретным фактам, — заверил я начальника отдела, отлично понимая, в какое положение своей версией ставлю его и подчиненных ему сотрудников: это уже ЧП и последствия его, если окажусь прав, не замедлят сказаться. — Итак, конкретные факты. Мы с Чижевским подняли в архиве больницы историю болезни Трояна, а в военкомате — карточки на него и Дармороса и поехали к Андрееву. Оказалось, что никаких травм на трупе не было, рост погибшего в огне человека на пять сантиметров ниже, чем у Трояна. Более того, у погибшего отсутствовали зубы: пятый и шестой в верхней челюсти слева и четвертый — в нижней челюсти справа. Именно этих зубов и не было у Дармороса. Можете посмотреть справку о личности разыскиваемого в розыскном деле. Впрочем, будет произведена эксгумация трупа...

Я передохнул. Полосухин настороженно покосился на меня и принялся рисовать на листке бумаги какие-то фигуры. Сидевший у двери Борис Гурин — он пришел, когда уже шло совещание — спросил, конкретно ни к кому не обращаясь:

— Как же так случилось, что этому преступлению не было уделено должного внимания?

— Работа по розыску Дармороса велась, — ответил я. — Но велась нецелеустремленно, версии тщательно не были разработаны, связи разыскиваемого, кроме родственников и близких друзей, не проверены. В материалах дела есть показания соседей, сослуживцев, родственников, которые утверждают, что Дарморос и ранее по два-три дня не приходил домой, пьянствовал. Вот товарищи сыщики и думали, дескать, никуда не денется, вернется. А тут все силы были брошены на розыск и задержание грабителя...

— Мы разберемся по этому факту, — заверил меня Полосухин. — Проведем служебное расследование, о результатах доложим в УВД. Вы закончили?

— Нет, не закончил. Товарищи, собрали мы вас вот почему. Недавно мне позвонила Марьяна Троян: видела она мужа на огороде дома матери, у которой сейчас живет с детьми. Он пробирался к дому, видать, за документами: при нем, как я выяснил, было только водительское удостоверение. Марьяна утверждает, что испугалась при встрече, но вроде не подала вида, что видела мужа. Сейчас в Малыщино работают наши ветераны Прудников и Соколовский. Теперь всем получить оружие — мало ли что выкинет убийца! Через десять минут выезжаем, сбор во дворе отдела. Вопросы есть?

Вопросов не было. Оперативники молча покинули кабинет.

Трояна задержали в Малыщино на рассвете следующего дня. При нем оказалась крупная сумма денег в банковской упаковке, и он вынужден был сознаться в убийстве.

...В тот день в Соколове он встретил Дармороса, и у него возникла мысль завладеть деньгами. Предложил кассиру подвезти его в совхоз. Машина, на которой тот приехал, где-то задержалась, и Дарморос согласился.

По пути в Малыщино Троян под предлогом забрать путевые листы свернул к своему хутору. Там он пригласил Дармороса зайти в дом, выпить по стопке водки. И во время выпивки ножом убил его, забрал деньги, а труп облил бензином и поджег. Имитируя несчастный случай, дверь изнутри закрыл на засов, а сам вылез через окно.

Без документов, которые вместе с сумкой забрала жена, Троян не решился уйти из района, к тому же заметил на дорогах посты милиции, один из них обосновался возле дома тещи, на выезде из Малыщино. Когда этот пост сняли, Троян попытался проникнуть в дом, но во дворе увидел жену и вернулся в свой схрон в лесу...

Вечером, после допроса Трояна, мы вышли с Козловским из прокуратуры. Вадим поежился, покрутил головой и покаянно сказал:

— Наглядный урок вы, Игорь Иванович, преподнесли нам, особенно мне как начальнику уголовного розыска. Выговор, конечно, обеспечен.

— Выдержишь, — отозвался я. — Следующий раз в подобной ситуации будешь шевелить мозгами.

Козловский остановился, шумно втянул в себя воздух, заявил:

— А вы привезли нам погоду, Игорь Иванович!

Действительно, стоял тихий вечер. Небо очистилось от туч, и теперь на нем мерцали крупные звезды. Слегка подмораживало. На востоке разгоралось зарево — всходила луна. Природа обещала погожий завтрашний день.

Но настроение у меня продолжало оставаться пасмурным. Далекая тревога, как гром за горизонтом, ворочалась в сердце. Однажды я уже испытывал нечто подобное, когда во время моей стажировки мы с Прудниковым размотали убийство колхозной доярки Варвары Бегун.

Пятая версия

1

Преступник бил короткими и злыми автоматными очередями из-под купола стоявшей на вмиг опустевшей площади принизистой церквушки. Пули цвиркали над моей головой в кроне липы, с мягким, чмокающим звуком впивались в ее ствол, рикошетили от стены дома. На перекрещенной штангами желтой двери чернел навесной замок — его я отчетливо видел из своего укрытия, хотя до церкви было добрых полторы сотни метров недавно залитой асфальтом булыжной мостовой.

Прижимаясь всем телом к нагретому за день асфальту, я осторожно пополз через площадь к церкви, лихорадочно прикидывая, как проникнуть в помещение. Но как попал в церковь сам преступник, если дверь на замке? Другого входа туда не было. Не мог же он среди белого дня забраться на колокольню по гладкой стене, на которой желтела местами осыпавшаяся штукатурка.

Преступника необходимо немедленно любой ценой обезвредить — в городе он может натворить непоправимой беды, терять-то ему нечего!

Стрельба на минуту прекратилась — преступник, видать, менял диск или же просто экономил патроны. Но что за автомат у него? На Калашникова, судя по звуку выстрелов, не похож. Может, трофейный, оставшийся с минувшей войны?

Но додумать эту мысль я не успел: три короткие очереди вновь хлестнули с колокольни. Теперь автомат прицельным огнем бил по мне — для преступника я сейчас представлял хорошую мишень. И тут меня заставила замереть, плотнее прижаться к асфальту новая мысль: «А ведь запросто, гад, может укокошить! Неужели конец?..»

Я хорошо знал, что после ранения первое время люди обычно трусят под пулями. Похуже, чем необстрелянные. Этот страх я уже испытал на себе в прошлом году, когда брали озверевшего бандита Семку Дубовика, совершившего накануне в пьяном угаре убийство жены и тещи и засевшего с трофейным немецким автоматом на чердаке собственного дома.

Постой, но ведь на колокольне сейчас не кто иной, как Семка Дубовик! Откуда он взялся? Ведь по приговору коллегии по уголовным делам областного суда его расстреляли еще осенью прошлого года!..

Но затихший было автомат вновь напомнил о себе, и сразу же заныло, заломило в левом плече. «Попал, гад! Сейчас прикончит!..» — пронеслось в голове, и в памяти отчетливо всплыло широкоскулое, заросшее недельной щетиной, с оскаленными зубами и белыми от злой ярости глазами лицо Семки Дубовика, и я... проснулся.

В моем гостиничном номере продолжал трезвонить телефон. Я щелкнул кнопкой настольной лампы и с минуту, чувствуя липкую испарину на спине, потирая затекшую левую руку, тупо смотрел на черную коробку стоявшего на тумбочке телефона. Потом снял трубку.

— Слушаю!

— Товарищ подполковник, — сквозь треск и отдаленную музыку донесся до меня голос дежурного по отделу. — Извините за беспокойство. Еле дозвонился, уже думал нет вас на месте. Позвонил администратору, говорит, в номере...

— Ладно, — прервал я словоохотливого дежурного. — Что стряслось?

— Только что на ферме совхоза «Ятвезь» доярки обнаружили труп сторожа птицефермы Радкевича с признаками насильственной смерти. Собираю оперативно-следственную группу. Начальник отдела сказал позвонить вам...

— А как доярки оказались на птицеферме?

— Шли на утреннюю дойку мимо птицефермы.

— Ясно. Участкового Соколовского подняли?

— Так точно. Он уже на месте происшествия.

— Хорошо, сейчас буду в отделе. Кого из прокуратуры вызвали?

— Исполняющего обязанности прокурора района Гурина.

Я положил на рычаг трубку и вскочил с постели. Не хватало мне еще убийства! Достаточно и пяти краж из магазинов. Уже вторую неделю я сидел в Соколово и все безрезультатно — никаких зацепок. Последняя, пятая, кража из магазина деревни Рогачи совершена позавчера.

Начальник УВД, направляя меня в Соколово, сказал: «Думаю, с кражами вы за неделю разберетесь. Людей и обстановку в районе знаете, сами там работали...»

Да, работал десять лет, возглавлял уголовный розыск райотдела внутренних дел. Но с тех пор прошло пять лет и многое в районе изменилось...

Торопливо одеваясь, я подумал, что генерал не обрадуется, когда сегодня утром прочтет в суточной сводке сообщение об убийстве в Соколовском районе. И это в то время, когда здесь уже вторую неделю находится заместитель начальника отдела уголовного розыска подполковник Синичкин!..

Когда уходил, опять позвонил телефон. На проводе был Борис Гурин.

— Как спалось? — вместо приветствия поинтересовался он.

— Плохо. Опять воевал с Семкой Дубовиком.

— Чего он тебе снится? Ведь его уже давно гложут могильные черви! Впрочем, память о себе он оставил — плечо до сих пор реагирует на изменение погоды, а?

— Ладно, нет времени. Чего ты хотел?

— Мы выезжаем, жди нас у подъезда гостиницы.

— Хорошо, выхожу.

2

Труп сторожа птицефермы с окровавленной головой лежал на куче соломы возле проходной, прикрытый курткой. На затоптанном снегу были видны следы крови.

Мы приступили к осмотру места происшествия. Я отозвал в сторонку участкового инспектора Соколовского, попросил:

— Никита Тихонович, рассказывай об убитом. Что за человек был?

— Скользкий человек, должен вам, Игорь Иванович, прямо сказать, — Соколовский потоптался на снегу, провел ладонью по морщинистой щеке, подумал. — Знал его с малолетства, когда он еще, извиняюсь, без штанов бегал. В школе учился кое-как, еле восьмилетку вытянул и пошел работать в совхоз. Сперва на полевых работах вкалывал, потом училище механизации закончил, за рычаги трактора сел. За пьянки дважды лишался прав. Последние два года работал сторожем на ферме. Вроде остепеняться начал...

— Вот ты назвал его скользким человеком. А в чем это выражалось?

— Скрытный он очень был, как говорят в народе, себе на уме. Выпить обычно стремился на дармовщинку, даже из закалымленных денег, как другие, неохотно давал на вино...

— А как в семье обстановка была?

— С женой жил плохо. Изменял ей.

— С кем изменял-то?

— С женщинами, понятно, — удивленно вскинул на меня косматые брови участковый.

— С какими женщинами — замужними, легкого поведения? Не узнаю тебя, Никита Тихонович! Фамилии этих женщин знаешь?

— Откуда? — пожал плечами участковый. — Не придавал я значения этим разговорам. Кто же знал, что Радкевича убьют!

— В общем, так, Никита Тихонович, иди, говори с народом. Нам важно знать все о погибшем: его образ жизни, связи, с кем находился в неприязненных отношениях, как провел свой последний день... Впрочем, не мне тебя учить! Работай. Обращай внимание на каждую мелочь. К часу дня приходи в сельсовет, временно наш штаб будет там.

Соколовский молча козырнул и усталой, старческой походкой вышел за проходную.

Я вернулся к оперативной группе. Гурин кивнул в сторону амбара, сказал:

— В этом помещении хранится комбикорм для уток. На сегодняшний день — дефицитный продукт.

Около амбара со стороны ворот и обратно отчетливо просматривались следы лошади и саней.

— Считаешь, что убийство могло быть совершено на почве кражи? — повернулся я к Гурину.

Борис неторопливо размял в пальцах сигарету, стрельнул огоньком зажигалки, закурил и, выпустив струйку дыма изо рта, ответил:

— А чем черт не шутит! Нужно очень тщательно осмотреть всю территорию птицефермы. Хорошо бы найти орудия убийства. По мнению судмедэксперта, смерть Радкевича наступила от множественных ударов чем-то тяжелым металлическим по голове. Может быть, это были монтировка, молоток, ломик?

— Но ведь убийца мог этот молоток или, скажем, монтировку унести с собой, — возразил я.

— Мог, конечно, — согласился Борис. — Но тем не менее надо искать...

Два окровавленных молотка обнаружили в снегу возле забора. Судебно-медицинский эксперт Андреев внимательно осмотрел их, сказал:

— Вероятно, они и являются орудиями преступления. Но точно дам ответ после вскрытия трупа.

— Как скоро ты это сделаешь, Николай Иванович? — поинтересовался Гурин.

— Часам к семнадцати акт вскрытия и заключение экспертизы будут у тебя, Борис Борисович.

К нам подошел водитель нашего «уазика» Сергей Петрашевич, протянул металлическую пуговицу с золотистым ободком, пояснил:

— Нашел ее в соломе, где лежал убитый.

— Не хватало нам еще этого детективного атрибута! — хмыкнул майор Козловский. — Пуговица, скорее всего, от мужской куртки. Но имеет ли она какое-либо отношение к преступлению?

— А это уж нам предстоит выяснить, — заметил Гурин. — Пуговица могла, конечно, оказаться здесь и случайно.

— Такие пуговицы, — отозвался Петрашевич, — я видел на мужских меховых куртках, они были в прошлом году в продаже, мой брат такую купил...

Через час мы собрались в кабинете председателя сельсовета, чтобы обменяться мнениями, наметить план работы. Первым взял слово Гурин.

— Итак, — сказал он, — возникает несколько версий, которые требуют немедленной проверки. Первая. Убийство мог совершить человек, застигнутый сторожем Радкевичем в момент кражи комбикорма из амбара. Комбикорм для уток был завезен на ферму позавчера, и, по словам заведующей фермой, в амбаре недостает мешков десять этого корма. Необходимо установить человека, ездившего на ферму нынешней ночью. Этим займется начальник уголовного розыска майор Козловский. Далее. Надо поработать среди механизаторов: такие молотки имеются в комплектах инструмента для комбайнов и тракторов. Не исключается и следующий вариант: с Радкевичем могли расправиться из мести или на почве неприязненных отношений. Этими вопросами займемся мы с подполковником Синичкиным. Для работы по раскрытию убийства нужно подключить еще людей из отдела, общественных помощников. Следует в первую очередь проверить ранее судимых за убийство, алкоголиков, тунеядцев...

— Хорошо, что вы, Борис Борисович, напомнили о тунеядцах, — поднялся со стула Козловский. — Живет тут у нас в поселке Фабричном Василий Шапашников. Два года назад приехал из Магадана, привез с собой солидную сумму денег и загулял. Несколько раз устраивался на работу, но долго нигде не задерживался — или сам уходил, или увольняли за прогулы и пьянство.

— Это сын учителя Михаила Васильевича Шапашникова? — спросил я.

— Да, сын Шапашникова. Старик сейчас уже на пенсии. Так вот, Василий Шапашников, как мне рассказали сегодня женщины-птичницы, в последние дни неожиданно завел дружбу с Радкевичем. С чего бы это? Ведь раньше они были только знакомы...

— Хорошо, Вадим, — кивнул я. — К старику Шапашникову подъеду сам. Что у тебя еще?

— Еще мне птичницы рассказали, что у Радкевича в последнее время появились деньги. На днях он предлагал Ванде Сикорской сотню, если она пустит его к себе на ночь, показал кошелек. Там было несколько сотенных и четвертных купюр...

— Да, это уже интересно! — Борис выразительно посмотрел на меня, добавил: — Может, убийство с ограблением? Ведь в карманах убитого Радкевича было только тридцать копеек. Но откуда у него деньги? Надо поговорить с его женой, родственниками, соседями, опросить рабочих птицефермы. Кстати, и убийство-то, вероятно, произошло в проходной фермы — там кровью залит стол, есть кровь и на полу. Труп или, может, еще живого Радкевича выволокли во двор... Короче говоря, товарищи, — подвел итоги совещания Гурин, — работы впереди у нас много. Будем отрабатывать намеченные версии, их пока три, думаю, появятся и другие.

3

В кабинет председателя сельсовета вошел майор Козловский, доложил:

— Человека, ездившего ночью на лошади к ферме, мы установили, Игорь Иванович.

— Кто он?

— Песняк Викентий Павлович, подвозчик кормов молочно-товарной фермы. Семь мешков комбикорма обнаружили в его сарае. Но в краже не сознается, говорит, комбикорм купил вчера у незнакомого шофера...

— Сани и лошадь разыскали?

— Да. Стояли на молочно-товарной ферме. Лошадь тоже там. На ней и работает Песняк. По следам лошади и саней мы и пришли к его дому.

— Где Песняк?

— Ждет в коридоре.

— Давай его сюда.

Козловский вышел и через минуту пропустил в дверь кряжистого мужчину в засаленной фуфайке и старой меховой шапке. Песняк из-под насупленных бровей бросил на меня быстрый, настороженный взгляд и молча опустился на предложенный стул, сдернул с головы шапку, провел ею по широкоскулому небритому лицу и опустил голову, вздохнул.

Я пробежал глазами протокол обнаружения комбикорма в сарае Песняка, отложил его в сторону, спросил:

— Ну, что скажете, Викентий Павлович?

Песняк зыркнул на меня глазами, отвернулся, буркнул:

— А что говорить? Каюсь, бес попутал...

— Рассказывайте, как совершили кражу комбикорма.

— Я не крал. Комбикорм купил у незнакомого шофера. Он вчера подъехал к моему дому и предложил купить семь мешков по сходной цене...

— И номера машины, конечно, не запомнили, шофера тоже, — едко усмехнулся в холеные усы Козловский.

Песняк неожиданно разозлился.

— А вы не ерничайте, товарищ майор! — повысил он голос. — Я не от хорошей жизни пошел на нарушение законов. На прошлой неделе ваши работники обнаружили у меня дома десять буханок хлеба, составили протокол, и я получил штраф на сто рублей за скармливание хлеба скоту. А чем прикажете кормить кабанов? Комбикорма в продаже нет, а одной картошкой скотину не прокормишь, да и не хватает ее, картошки-то! А я каждый год по три кабана держал, одного для семьи убивал, а двоих государству сдавал. И мне было подспорье — строиться начал, а это денег требует, — и государство не в убытке, сало-то и в городе любят! Теперь я умнее стал: хлеб в магазине не покупаю. Одного кабана для себя сумею прокормить, а вот что будете делать вы, городские, не знаю. Заметили, что после выхода Указа об усилении борьбы с нетрудовыми доходами свинина исчезла с прилавков мясных магазинов? А почему? Да потому, что начали рубить сук, на котором сами сидите — только в Ятвези в этом году более тридцати хозяев оштрафовали за то же скармливание скоту хлеба, а взамен его никакого корма не даете. Вот и сократилось поголовье свиней, да и не только их... — Помолчав, Песняк уже тише добавил: — Извините, я, конечно, не против Указа, но надо же с умом подходить к его выполнению. Не от хорошей жизни в пойло хлеб примешиваем...

Песняк замолчал, отвернулся к окну, небритая щека его нервно подергивалась. Молчали и мы с Козловским. Подобные высказывания сельских жителей мне уже доводилось слышать. Действительно, население кормами для скота обеспечивается крайне плохо и основная вина тут не только торгующих организаций, но в первую очередь местных органов власти, не проявивших расторопности в увеличении производительности мельзаводов, мельниц и других предприятий...

— И все-таки, Викентий Павлович, где вы взяли семь мешков комбикорма? — нарушил я затянувшееся молчание.

— Я уже сказал...

— Послушайте, Викентий Павлович. Возле амбара на птицеферме вы немало наследили. Именно по следам саней мы и вышли на вас. Да и экспертиза без особого труда докажет, что изъятый в вашем сарае и хранящийся в совхозном амбаре комбикорм по своему составу окажется однородным. Смекаете? Скажу больше: есть основания подозревать вас в убийстве сторожа Радкевича. Не потому ли вы и боитесь признаться, что комбикорм из амбара птицефермы?

— Меня?.. В убийстве?! — отшатнулся Песняк.

— А как вы думали? — хлопнул ладонью по столу Козловский. — Ночью вы были на месте убийства, но всячески отпираетесь! Почему? Если не причастны к тяжкому преступлению, тогда почему скрываете кражу комбикорма?

Подумав, Песняк глухо сказал:

— Комбикорм я не крал, мне его Радкевич дал.

— Радкевич? — удивленно переспросил Козловский. — Ну-ну?

— Хорошо, я расскажу, как все произошло. Позавчера в магазине я встретил Радкевича. С утра он был уже под хмельком. Я купил селедку, две банки консервов, хлеб, и мы вышли с Радкевичем из магазина. Радкевич еще поддел меня, дескать, чего только две буханки хлеба купил, испугался, что опять оштрафуют? Потом он сказал, что может устроить мне пару мешков комбикорма из того, который на днях завезли на птицеферму. Мы зашли ко мне домой, обмыли эту сделку, и Радкевич сказал мне приехать к нему на ферму ночью. Часов в одиннадцать вечера я запряг лошадь и отправился на птицеферму. Радкевич встретил меня возле проходной, пропустил на территорию. Открыл навесной замок на двери амбара и дал мне семь мешков комбикорма. За это я сунул ему бутылку водки и уехал...

— За семь мешков только бутылку? — удивился я. — Чего же он так продешевил?

— Я потом еще обещал его угостить, — смущенно отозвался Песняк. — Вечером планировали встретиться...

Мы уже знали, что из доставленных в амбар для совхозных уток трех тонн комбикорма в ночь убийства оставалось тридцать мешков. Сомнительно, чтобы сторож решился треть из них забрать — назавтра пропажу бы обнаружили. И я сказал Песняку:

— Если уж начали говорить правду, Викентий Павлович, то договаривайте до конца. Не мог вам столько комбикорма удружить Радкевич! Сколько он вам дал, ну?

— Три мешка.

— А остальные вы взяли позже сами, так?

— Да.

— Когда вы вторично ездили на ферму?

— Где-то в половине второго ночи. Но на территорию фермы я не заезжал. Оставил лошадь за забором. Осторожно прошел через проходную. Радкевич, видать, уже опорожнил бутылку и спал за столом. Проволокой я открыл замок на двери амбара (его и Радкевич открывал проволокой), вынес из амбара четыре мешка, перебросил их через забор...

— И никого в тот момент не видели на ферме?

— Нет, не видел. Я опять тихо прошел через проходную, Радкевич продолжал спать. Погрузил на сани мешки и поехал домой.

Я вытащил из папки заключение судмедэксперта, сказал Песняку:

— По заключению экспертизы, смерть Радкевича Николая Владимировича наступила между часом и двумя ночи. Что скажете на это? Молчите? Догадываетесь, какой вывод напрашивается из ваших показаний?

— Догадываюсь, — буркнул Песняк и опустил голову.

— А если догадываетесь, так говорите правду!

После долгой паузы Песняк, не поднимая головы, тихо сказал:

— Когда я от амбара возвращался к проходной, оттуда выбежал какой-то мужчина и скрылся за углом фермы.

— Кто был этот мужчина?

— Я не рассмотрел его, клянусь!

— Врете! Амбар от проходной в сорока метрах, двор хорошо освещен, да и на проходной горела лампочка. Кто был этот мужчина, говорите!

— Господи, зачем мне эти передряги! — неожиданно всхлипнул Песняк и закрыл шапкой лицо, плечи его задрожали. — Вот влип, так влип! А все жадность, будь она проклята!..

— Ладно, перестаньте хныкать! За кражу комбикорма вам, конечно, отвечать придется. Материал на вас из уголовного дела по факту убийства сторожа Радкевича мы выделим и передадим следователю РОВД для решения вашей участи. А сейчас отвечайте на мой вопрос: кто был этот мужчина?

— Васька Шапашников.

Мы с Козловским переглянулись, и Вадим спросил Песняка:

— А вы не могли ошибиться?

— Да я его в двух метрах от себя видел, он еще погрозил мне кулаком. Я сперва не придал этому значения, сам испугался, что Васька меня застукал. Заглянул в комнату на проходной, хотел покаяться перед Радкевичем, а он на полу в луже крови лежит...

Оформив показания Песняка протоколом допроса свидетеля, мы отпустили его. Нервно расхаживая по кабинету, Козловский сказал:

— Кто бы мог подумать на Шапашникова! И чего они не поделили? Значит, первые три версии отпадают, надо снимать людей.

— Почему снимать? — возразил я. — Пусть ребята до конца отрабатывают эти версии. А мы с тобой, Вадим, займемся четвертой: убийство мог совершить Василий Шапашников, тунеядец, которого вы не удосужились привлечь к ответственности за тунеядство и тем самым дали возможность ему совершить тяжкое преступление.

— Тут не столько наша вина, Игорь Иванович, — пожал плечами Козловский. — Тут сказывается несовершенство нашего законодательства о борьбе с тунеядством, и вы это знаете не хуже меня. Как и требует закон, мы разъясняли Шапашникову его ответственность за тунеядство, выносили официальные предостережения о трудоустройстве в месячный срок. А он устроится, поработает неделю, и опять все начинается сначала: беседы, предостережения. К тому же у него есть сбережения, приусадебный участок, вот и попробуй привлечь его!

— Ладно, Вадим, все это так, но отписываться из-за него тебе все же придется. Но это будет потом. Сейчас его, этого тунеядца, надо срочно найти. Дома он, конечно, ждать нас не будет. Значит, надо организовать его розыск. Этим займешься ты. А я отправлюсь к его отцу. Разыщи Гурина, проинформируй его о результатах допроса Песняка.

4

Старого учителя Михаила Васильевича Шапашникова я знал давно. Жена его погибла в автомобильной катастрофе, и он остался с двумя сыновьями. Старшего сына Костю, инженера-строителя, лет семь назад убили три подонка, когда он заступился за избиваемую ими девушку. Полгода мы не могли напасть на след убийц, не зная даже мотивов преступления, а девушка трусливо молчала, хотя одного из насильников, как выяснилось при их задержании, она знала.

Поселок Фабричный и сам комбинат крупнопанельного домостроения в то время еще только возводились. Стройка была объявлена ударной комсомольской, поэтому со всех концов республики сюда потянулась молодежь. Появились здесь и любители «длинного» рубля, выпивохи, хулиганы и прочая кочующая со стройки на стройку нечисть. Поэтому оперативная обстановка в районе резко обострилась. Разумеется, принимались меры по ее стабилизации, но, к сожалению, нам не всегда удавалось предотвращать преступления.

После гибели сына Михаил Васильевич сразу сдал, постарел, стал седым. Потом, несколько оклемавшись, собрал друзей, как он потом пояснял, «создал свою добровольную народную дружину, коль уж милиция не в состоянии справиться с хулиганьем». Расправа с дебоширом была короткой: «дружинники» уводили его из общественного места куда-либо в темный угол и пускали в ход кулаки. Пришлось употребить закон к новоявленным стражам правопорядка. Но я должен сказать, что метод Михаила Васильевича дал свои плоды: уличные правонарушения пошли на убыль. И что самое характерное — от нарушителей порядка, ставших жертвами расправы, не поступило ни одной жалобы!

...В Фабричный я приехал перед обедом. Без труда отыскал стоявший на берегу засыпанного снегом озера домик Шапашникова. Сам хозяин, высокий, сутулый старик в поношенном демисезонном пальто возился у верстака под поветью — строгал рубанком широкую доску.

— Здравствуйте, здравствуйте, уважаемый! — протягивая мне жилистую руку, усмехнулся в сивые усы Михаил Васильевич. — Давненько мы с вами не виделись. Пожалуй, с тех самых пор, как вы разогнали мое славное воинство. Проходите в дом. Я сейчас освобожусь, только вот малость приберу тут. К весне готовлюсь, решил обновить скворечники в школьном саду.

Домик Шапашникова состоял из двух комнат, кухни и небольшой прихожей. В комнатах вдоль стен тянулись самодельные шкафы с книгами. Кровать, диван, столы, стулья и даже вешалка в прихожей тоже были сделаны руками хозяина. Из фабричной мебели, пожалуй, был один громоздкий старинный буфет. Пол покрывали аккуратные домотканые дорожки.

— Рассматриваете убранство моих хоромов? — с улыбкой спросил вошедший в дом хозяин. — Никогда не был поклонником импортных гарнитуров и ковров. Это мой брат Петр и его дражайшая супруга Ирина Матвеевна помешались на них. Прошлой осенью довелось гостить у них, в Гродно живут, так еле сутки выдержал в их затхлой, мещанской обители... Присаживайтесь, где вам будет удобнее. Чаю не желаете?

— Спасибо, Михаил Васильевич. Не хочу.

Я присел на диван, а хозяин устроился против меня на стуле. Помолчали. Я обдумывал, как приступить к цели своего визита. Михаил Васильевич выжидательно смотрел на меня, потом, словно угадывая мои мысли, грубовато сказал:

— Говорите прямо, уважаемый, зачем приехали!

— Мне нужен ваш сын, Михаил Васильевич, — тихо сообщил я.

— Поздновато вы о нем вспомнили, уважаемые товарищи, — старый учитель провел ладонью по мягкому пушку на голове и невесело усмехнулся. — Я ведь уже трижды навещал начальника милиции, просил покорнейше помощи, чтобы поставить хлопца на путь истинный. Ведь вот уже второй год, сукин кот, практически не работает, пьянствует. Деньги, что с Севера привез, уже почти все промотал. А у начальника милиции один ответ: привлечь к ответственности за тунеядство не можем, дескать, он все же устраивается на работу и больше месяца никогда не бездельничал, да и средства к существованию имеет...

— Михаил Васильевич, мы в этой истории разберемся, виновные будут наказаны, — пообещал я.

— Да дело разве в наказании! — отмахнулся Шапашников. — И дело не в одном Василии. Мы много либеральничаем, распустили людей, все больше на профилактику нажимаем. Но горбатого разве могила исправит! Что я уже с Василием не делал, но все впустую. Двое сынов у меня ведь в одинаковых условиях росли, не баловал я их с детства, да и какой достаток учителя! Но Костя был человеком, а Василий — перекати-поле, чертополох, пустой человек! Гуманность для таких людей опасна. А наши сегодняшние законы слишком уж гуманны...

— Ну, не столь уж они и гуманны, — возразил я, но Шапашников оборвал меня:

— Не спорьте, уважаемый! Самая лучшая профилактика преступлений — наказание. Суровое, но справедливое наказание. А у нас вон совершил подросток пять краж, ему суд дает два года лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора или вообще условную меру наказания. А он никак выводов из этого не делает и опять за старое принимается! Вы читали «Печальный детектив» Виктора Астафьева? Правильно он там вопросы ставит: пора покончить с либеральностью! Вы ведь знаете судьбу старшины Петкевича? А я сам видел, как все это происходило. Петкевич возле бара пытался задержать пьяного хулигана, тот оказал сопротивление, ну, старшина и не выдержал, отвесил ему, за что и поплатился — уволили из органов внутренних дел. Я и к начальнику милиции, и к прокурору ходил, да все без толку, дескать, рукоприкладство, и все тут!..

— Ладно, Михаил Васильевич, мы этот спор с вами ведем уже не первый год, но друг друга убедить не можем. Вы мне так и не ответили, где Василий?

— А дьявол его ведает, где он! — разъярился старик. — Пришел ночью с разбитым носом, я его и выставил за дверь. Да он уже неделю не показывался, у кого-то из своих собутыльников обитает. Неделю назад я в сарае обнаружил ящик водки. Видите, уже ящиками начал спиртное таскать. Отвесил ему пару оплеух и сказал, чтобы и на глаза мне не показывался...

— Михаил Васильевич, а где этот ящик с водкой? — осторожно спросил я.

— Спрятал его в погреб.

— Можно взглянуть?

— А чего там глядеть? Водка как водка, магазинная.

— Вот именно: магазинная.

Шапашников удивленно уставился на меня, спросил:

— Вы полагаете, уважаемый, что Василий залез в магазин?

— Пока я ничего не полагаю, но водку у вас придется изъять до выяснения обстоятельств ее приобретения.

— Сделайте одолжение. Зачем она мне? Все равно ведь шалапут найдет и выпьет. А ведь не пил, шельмец, пока по возвращению из Магадана не сошелся с Дубовиком...

— С кем, вы сказали?

— С Семеном Дубовиком. Не помните разве его? Он ведь супругу свою и тещу убил.

— Помню, Михаил Васильевич, хорошо помню этого типа! Скажите, Михаил Васильевич, а среди друзей Василия Николая Радкевича вы не знали?

— Почему не знал? Знаю. Это его очередной собутыльник. А почему вы о нем сказали в прошедшем времени?

— Радкевич сегодня ночью убит.

— Убит? — поднялся со стула Шапашников. — Да он только вчера утром приходил ко мне, Василия разыскивал!

— Что он вам говорил?

— Просто спросил, где Василий. Я ответил, что сам его неделю не видел, он и ушел. Стало быть, убит... И кто же с ним расправился, и за что?

— Пока не знаем, — вздохнул я. — Потому и хотел повидать Василия, поговорить с ним.

— Вы что, его подозреваете? — насторожился Шапашников.

— Ничего определенного сказать не могу, — уклончиво ответил я. — Сперва нужно разыскать Василия. Михаил Васильевич, сейчас приглашу понятых, составим протокол изъятия у вас ящика водки.

— Как вам будет угодно, уважаемый. Водка в наличии, я сегодня был в погребе.

5

— Итак, обстановка начала несколько проясняться, — сказал Гурин, прохаживаясь взад-вперед по кабинету председателя сельсовета. — Водка скорее всего из магазина деревни Ольшанка. Именно туда накануне кражи завезли из сельпо пять ящиков «Пшеничной». В остальных обворованных магазинах была только «Русская». Значит, Василий Шапашников. Кто же еще с ним был? Радкевич? Похоже. Не поделили награбленное, вот и свели счеты. Сделаем так. Сейчас произведем обыск в доме Радкевича. Неприятно, конечно, идти с такой миссией к вдове, но что поделаешь? И нужно срочно найти Василия Шапашникова.

— Этим занимается Козловский и его подчиненные. Кстати, во время моего отсутствия участковый Соколовский в сельсовете не появлялся?

— Звонил. Поехал в Большую Гору.

— Что ему там нужно?

— Сказал, что выполняет твое задание.

— Я его туда не посылал.

— Вернется, объяснит. Давай ищи понятых, пойдем к Радкевичам.

При обыске в сарае Радкевичей обнаружили три ящика водки «Русская», рулоны материи, мужские костюмы, пальто, коробки с обувью. Все это было тщательно прикрыто соломой, завалено досками. Жена Радкевича испуганно смотрела на обнаруженное заплаканными, опухшими глазами, растерянно шептала:

— Боже мой, откуда это все?! Сараем мы уже давно не пользовались, с тех пор, как продали корову...

Вызванные в Ятвезь продавцы обворованных магазинов опознали свой товар, но это была только незначительная часть похищенного из магазинов. А где остальное? Видать, грабители спрятали его в другом месте или же успели уже реализовать, но кому?

В четвертом часу дня позвонил Козловский, доложил:

— Шапашников задержан. Что с ним делать?

— Вези его сюда, в Ятвезь, — приказал я. — Только в темпе, Вадим. Предстоит много работы.

И вот Василий Шапашников — худой, неряшливо одетый мужчина с опухшим от систематических пьянок лицом — в кабинете председателя Ятвезского сельсовета. Гурин приступил к допросу. Строгим, официальным голосом, выделяя каждое слово, он объявил:

— Гражданин Шапашников Василий Михайлович, вы подозреваетесь в совершении серии краж из магазинов Соколовского района и в убийстве сторожа птицефермы совхоза «Ятвезь» Радкевича Николая Владимировича...

— Но я не убивал, не убивал!.. — вскочил со стула Шапашников.

— Сядьте! — ледяным тоном заявил ему Гурин. — И отвечайте на мои вопросы. Начнем с краж из магазинов. Когда, с кем, при каких обстоятельствах и где вы совершили первую кражу?

Шапашников затравленно смотрел в угол кабинета и молчал, по телу его волнами прокатывалась дрожь. Гурин кивнул Козловскому:

— Дайте ему воды! Пусть успокоится.

Шапашников, стуча зубами о край стакана, выпил воду, вытер рукавом потрепанной куртки губы, косо взглянул на Гурина и опустил голову, тяжко вздохнул.

— Готовы отвечать на вопросы? — уже несколько теплее спросил Борис. Шапашников еле заметно кивнул. — Рассказывайте о первой краже. Что вас толкнуло на преступление?

Шапашников сглотнул слюну, тихо заговорил:

— Это было недели три назад. Мы выпивали с Радкевичем у него дома. Когда водка кончилась, Николай предложил: «Можно достать еще, и не одну бутылку. Нужно только потрудиться...» И рассказал, что магазин в деревне Овражной стоит на отшибе, никем не охраняется, сигнализация уже третьи сутки бездействует, так что мы сможем запросто вытащить оттуда ящик водки... Я был уже в подпитии и согласился. Ночью мы подошли к магазину. Николай выставил раму в окне, залез в магазин и начал подавать мне оттуда водку, консервы. Взяли мы там и два мужских костюма. Три дня пьянствовали. Николай был как раз в отпуске. Когда водка кончилась, мы решили забраться в магазин деревни Новоселки...

Шапашников рассказал о всех пяти кражах. Гурин спросил:

— А где похищенное из магазинов?

— Водку мы пили сами, а одежду и обувь Николай продавал какому-то спекулянту в Соколово.

— Кто этот спекулянт?

— Я его раз только видел. Зовут Жоркой.

— Опознать сможете?

— Наверное, могу. У него на правой щеке шрам, говорил, что в колонии один урка ножом пырнул...

Стало быть, спекулянт Жора Икс ранее судим. Это уже проще, есть зацепка!

— Что произошло между вами и Радкевичем сегодня ночью? — продолжал допрос Гурин.

— Три дня назад отпуск у Николая кончился. Я просил его продать украденное нами и дать мне несколько сот рублей. Я окончательно разругался с отцом и решил завербоваться, куда-либо уехать. Но для этого мне нужны были деньги. Но Николай заявил, что почти все уже продано и пропито. Я не поверил ему, и мы разругались. Ночью сегодня я пришел к нему на ферму. Он сидел за столом в комнате на проходной пьяный, спал. Я потребовал у него деньги, он набросился на меня с кулаками, ударил в лицо. У меня из носа пошла кровь. Я разозлился, ударил его по голове какой-то железякой, подобрал ее на дороге, когда шел на ферму. Но я не хотел его убивать! Клянусь, не хотел!.. Я не помнил себя от злости!..

— Где эта железяка? — спросил Гурин.

— Выбросил где-то за проходной...

Когда Шапашникова увели из кабинета, Гурин сказал:

— Что-то здесь не то! Эти молотки и... железяка. Ее срочно нужно найти. Час назад я звонил Андрееву. Труп Радкевича он вскрыл. На голове его, кроме ран от молотка, имеется рубленая рана, нанесенная плоским предметом с острыми краями. Видать, это и есть след железяки, но, по мнению Андреева, не от этой раны наступила смерть. Смертельные раны нанесены молотком. Наверное, Шапашников многое недоговаривает. Он ведь мог быть не один.

— Но Песняк видел именно Шапашникова, других людей на проходной не было! — возразил Козловский.

— А кто вытащил Радкевича из проходной во двор? — задал резонный вопрос Борис. — Я уверен, что убийство произошло во дворе фермы. Это же утверждает и Андреев. Да и сама обстановка на месте происшествия говорит за это. — Закурив, спросил: — Что будем делать, товарищи сыщики?

Подумав, я ответил:

— Из Шапашникова мы сегодня уже ничего не вытянем, если допустить, что он не все рассказал нам. Пусть Вадим едет с ним в Соколово и попытается с его помощью найти этого скупщика краденого Жору. А мы с тобой, Борис, займемся поисками железяки. Привлечем к этому делу рабочих совхоза.

— Пожалуй, так и поступим, — кивнул Гурин. — Надо сделать все возможное, чтобы сегодня же разобраться до конца с этим делом...

На поиски железяки мы потратили около часа. Нашли ее в снегу у забора фабрики. Это был обыкновенный обрубок арматуры. Нарочным направили его на экспертизу к Андрееву. Борис с довольным видом сказал:

— Ну, вот сейчас можно и пообедать. Или тебя накормил старик Шапашников?

— Предлагал чай, но я отказался, о чем сейчас сожалею.

— Тогда пошли в столовую. Обеденное время уже, конечно, давно прошло, но чем-нибудь, думаю, нас накормят.

6

В столовой совхоза нас и нашел участковый инспектор Соколовский. Пыхтя и отдуваясь, он присел к нашему столу, негромко, покосившись на сидевших за соседним столиком троих мужчин, сказал:

— Значит так, товарищ подполковник и товарищ советник юстиции, докладываю вам: в деревне Большая Гора проживает шурин убитого Статкевич Иван Иванович, ранее судимый за хулиганство. Радкевич и Статкевич находились в неприязненных отношениях. Их жены — сестры. Они, доложу вам, хватили горя под завязку: рано сиротами остались. Мать умерла, а батька еще раньше их бросил, сбежал из дому с какой-то, извиняюсь, шлюхой. Вот и жили вдвоем, присматривая друг за дружкой. Таким бы горемыкам, по-моему мнению, надо либо пенсион назначать, либо как-то иначе облегчить их участь, например, сапожки к празднику справить либо шубку какую купить. Государство у нас может сейчас позволить такое, это ведь не послевоенные годы. А тут ведь иной раз, товарищи начальники, получается совсем наоборот. У меня на участке проживает семья Дубик. Никто в этой семье не работает. Тоже две женщины-сестры. Только каждый год приводят в дом по ребенку. От разных мужей, конечно. А государство им платит на воспитание детей деньги. Но они их пропивают. Однако пропивают умно: никаких скандалов, драк или еще какого-либо нарушения порядка в их квартире не замечалось. Потому и не можем лишить их материнских прав. А дети-то ведь страдают...

— Хорошо, Никита Тихонович, в следующий раз об этом на досуге поговорим, — прервал участкового Гурин. — Кто такой Статкевич?

— Статкевич? — на минуту задумался Соколовский. — Разное о нем в Большой Горе говорят. Одни утверждают, что человек он прямой, открытый, любит правду-матку в глаза резать, особенно колхозным руководителям. Работает кузнецом. Хороший мастер. Знает и плотницкое, и столярное дело, да и сапожным ремеслом владеет. Другие, с кем я беседовал, совсем иного мнения о Статкевиче, дескать, он на трибуне и на людях показывает себя борцом за правду, а в действительности — самый настоящий приспособленец, рвач и пьяница. Правда, пьет втихую, дома, на улице в пьяном виде не появляется. В деревне он — фигура заметная: тому что-либо нужное в хозяйстве выкует, другому сруб сварганит, третьему полы перестелет, четвертому сапоги стачает... И в кармане у него всегда свежая копейка. Особо не жадничает, берет, как говорится, по-божески, но своего не упускает...

— А что за тяжба у них была с шурином Радкевичем? — продолжал расспрашивать Гурин.

Соколовский вздохнул, вытер платком вспотевший лоб, сказал:

— Тут, товарищ советник юстиции, весьма деликатное дело: вроде бы Радкевич сожительствовал с женой Статкевича. Она старшая из сестер. Может, насильно взял ее, люди точно не ведают...

«Ведь мог и родственник лишить жизни сторожа фермы, — подумал я. — Большая Гора от Ятвезской птицефермы километрах в семи. Не так уж и далеко! Интересно, где находился Статкевич в момент убийства?»

Я задал этот вопрос участковому Соколовскому.

— Статкевич утверждает, что был дома, сын Владимир к нему как раз приезжал из Соколова, в СПТУ учится. Соседи подтвердили: действительно, всю ночь в доме Статкевича горел свет.

— Что же они с сыном делали всю ночь? — спросил я.

— Статкевич говорит, сидели, разговаривали о жизни, малость выпили. Жена его сейчас в больнице, врачи язву желудка обнаружили.

— Что еще у вас, Никита Тихонович? — кивнул участковому Гурин. — Выкладывайте.

— Да вроде все уже выложил, — Соколовский потер кончиками пальцев висок, сказал: — Да, вот еще что. По словам соседей, Статкевич с убитым шурином встречался редко, в основном по праздникам, и ни одна такая встреча не обходилась без скандала.

— Это уже интересно: были в неприязненных отношениях и тем не менее встречались! — Борис вопросительно посмотрел на Соколовского.

— Ничего странного, — ответил тот. — Встречи эти организовывали их жены.

— А где сейчас Владимир Статкевич? — спросил я.

— Утром уехал в Соколово.

Борис подвел итог разговора:

— Итак, появилась еще одна версия. Пятая.

— Пожалуй, — думая о своем, отозвался я.

Гурин допил компот, отодвинул стакан на край стола, посмотрел на меня, спросил:

— Что будем делать, подполковник? Не забывай о двух молотках и... о пуговице от мужской молодежной куртки.

— Надо позвонить в отдел, дать задание о срочной проверке Владимира Статкевича и самим возвращаться в Соколово.

— Согласен, — Гурин поднялся из-за стола, сказал Соколовскому: — А вы, Никита Тихонович, будьте пока на участке, возможно, еще понадобитесь сегодня.

— Понял, Борис Борисович.

В отделе нас встретил Козловский, сообщил:

— Жору мы установили. Это Самсонов Георгий Иванович, в прошлом году вернулся из мест лишения свободы, отбывал срок за мошенничество.

— Значит, поменял квалификацию? — удивился Гурин. — Помню этого Самсонова, я заканчивал его дело. Под видом торгового работника он разъезжал по городам области, брал у доверчивых людей деньги на приобретение дефицитных товаров и скрывался. И вот решил переквалифицироваться...

— Как видите. Уже установлены люди, которым Самсонов сбывал краденое, да и кое-что из магазинов обнаружили и у него дома.

— Вы что, обыск у него произвели? — насторожился Борис. — Без моей санкции?

— Не беспокойтесь, Борис Борисович, законность не нарушена, — улыбнулся в свои холеные усы Козловский. — Постановление на обыск утвердил прокурор района Иноходцев. Он сегодня досрочно вернулся из отпуска и уже приступил к своим обязанностям.

— Что с Владимиром Статкевичем? — нетерпеливо спросил я Козловского. — Нашли его?

— Сидит у меня в кабинете. По словам учащихся училища, с которыми он живет в одной комнате общежития, к отцу он поехал в меховой куртке, а вернулся в пальто с чужого плеча. С чего бы это? Наши товарищи установили: куртку с металлическими пуговицами купил в прошлом году в Соколове.

— Говорил с ним?

— Не успел. Его только что привезли. Я же занимался Шапашниковым и Самсоновым. Пошли поговорим с младшим Статкевичем.

7

В кабинете Козловского сидели двое — молодой, представительного вида мужчина в элегантной дубленке и худой, нескладный подросток с продолговатым прыщеватым лицом. При нашем появлении мужчина встал со стула, представился:

— Преподаватель училища Хохряков Петр Семенович. Здравствуйте!

Поднялся и подросток, буркнул «здравствуйте» и, переминаясь с ноги на ногу, настороженно осмотрел нас с Гуриным и тут же отвернулся, принялся рассматривать висевшую на стене карту района. Да, потертое демисезонное пальто было явно великовато для его тщедушной фигуры.

— Прошу садиться, — кивнул Гурин. Сам он по-хозяйски сел за стол Козловского, неторопливо раскрыл свою папку, достал из нее бланк протокола допроса и объявил Хохрякову: — Сейчас мы в вашем присутствии, Петр Семенович, допросим несовершеннолетнего Статкевича. Вы потом должны будете удостоверить своей подписью протокол допроса. Разъясняю вам и несовершеннолетнему Статкевичу ваши права и обязанности...

Я смотрел на внимательно слушавшего Бориса подростка, видел, что он отчаянно трусит, хотя и пытается скрыть это под маской напускного безразличия. Что за всем этим скрывается? Он что-то знает об убийстве, может, сам принимал участие в совершении этого тяжкого преступления? Или же все объясняется довольно просто — неожиданный вызов в милицию, новая, непривычная обстановка допроса...

Заполнив лицевую сторону протокола установочными данными допрашиваемого, Гурин перевернул протокол, что-то быстро написал на его чистой стороне вверху, отложил ручку и внимательно посмотрел на подростка. Тот под его взглядом съежился, пригнул голову, спрятал между колен подрагивающие пальцы рук.

— Ну, Владимир, рассказывай о себе, — неожиданно мягким голосом предложил Борис. Владимир удивленно вскинул на него глаза, неуверенно спросил:

— О себе? А что рассказывать?

— Как живешь, как учишься, с кем дружишь?

— Учусь вроде неплохо, — Владимир покосился на Хохрякова. Тот утвердительно кивнул. И Владимир, словно обрадовавшись его поддержке, уже смелее заговорил: — Я в училище со всеми ребятами стараюсь поддерживать дружеские отношения. Ни с кем не ругаюсь. Некоторым из отстающих в учебе помогаю.

— А какие у тебя отношения с родителями? Например, с отцом? — все тем же ровным, доброжелательным голосом продолжал Борис, но я заметил, как подросток, словно с разгона налетев на препятствие, сразу стушевался, скис и уже иным тоном, опустив голову, тихо ответил:

— Нормальные...

А Гурин, как бы не замечая этого, продолжал расспрашивать:

— Отец тебе материально помогает?

— Да. Покупает одежду, обувь, дает деньги на продукты.

— Куртку тебе в прошлом году он купил?

— Куртку? Какую куртку? — пожал плечами Владимир и искоса взглянул на Гурина.

— Которую ты постоянно носил. С металлическими пуговицами куртка. Ты в ней домой ездил, а вернулся сегодня в училище почему-то вот в этом пальто. Чье оно?

— Пальто? Папа мне дал его.

— А куртку где оставил?

— Я ее... порвал.

— И где же она?

Подросток молчал. Гурии взглянул на меня, сказал:

— Ну, хорошо, Владимир, к вопросу о куртке мы вернемся несколько позже. Скажи, ты выпиваешь?

— Н-нет... то есть... иногда...

— И с отцом вчера выпивал?

— Выпивал...

— А дядю Николая давно видел?

Подросток вздрогнул, затравленно посмотрел на Гурина, но сумел взять себя в руки, глухо ответил:

— В прошлом году видел его, когда он с тетей Марусей приезжал к нам на Октябрьские праздники...

— И с тех пор не встречались?

— Нет.

— А сегодня ночью?

Владимир откинулся на спинку стула, широко открытыми глазами посмотрел на Гурина и вдруг затрясся мелкой, судорожной дрожью. Всхлипывая и давясь слезами, с яростью закричал:

— Ничего я вам не скажу!.. Ничего!.. Хоть режьте!..

У него началась истерика. Гурин хмуро кивнул Козловскому:

— Уведи его, Вадим. И, пожалуй, вызови врача. — Остановил вскочившего со своего места Хохрякова: — А вы, Петр Семенович, на минуту задержитесь. Есть разговор.

Когда Козловский вывел из кабинета подростка, Хохряков растерянно спросил у нас:

— Вы объясните мне толком, товарищи, что случилось? Владимир что-то натворил?

— Он подозревается в совершении тяжкого преступления, — односложно ответил Борис и, помолчав, спросил: — Вы, Петр Семенович, ничего особенного не заметили сегодня в его поведении?

Хохряков недоуменно развел руками, сказал:

— Какой-то он сегодня весь день не в себе. Я уж думал, что-то дома у него случилось. Спрашивал, говорит, все нормально. С занятий я его все же отпустил в общежитие...

— А вообще, что он за парень?

— Парень как парень. Звезд, конечно, с неба не хватает, но учится сносно, дисциплинирован, любит технику. Думаю, механизатор из него получится. Ни в чем плохом за два года учебы вроде не замечался. Правда, бывало, поозорничает со сверстниками — скамейку там в сквере перевернут или в сад к кому-то заберутся. Но что тут поделаешь: дети ведь еще!..

Дети... За десятилетия службы в органах внутренних дел мне довелось повидать немало преступников, в том числе и несовершеннолетних, — людей разных, непохожих друг на друга. И в то же время было у них одно общее: преступниками они стали не вдруг. Их путь к моральному падению, как правило, начинался с малого: перевернутой в сквере скамейки, украденной безделушки, мелкого хулиганства, угнанного велосипеда... Первое правонарушение, оставшееся без должного реагирования, безнаказанным, придавало смелости, уверенности, что и впредь все будет сходить с рук. И тянуло уже на большее...

Вернулся Козловский, сказал Гурину:

— Статкевич в соседней комнате под присмотром сержанта Салея. Сейчас будет врач.

— Хорошо, Вадим, — Гурин сложил в папку бумаги, повернулся к Хохрякову: — Петр Семенович, побудьте пока с Владимиром. Мы же так и не закончили допрос.

Хохряков вышел из кабинета. Гурин сказал:

— Вадим, готовь постановление о производстве обыска в доме и надворных постройках Статкевича. Нужно найти эту злополучную куртку. Поедешь со своими хлопцами. А мы тут пока Владимиром займемся.

8

Оперативная группа с обыска вернулась в десятом часу вечера. Козловский молча положил перед нами с Гуриным на стол сверток, развернул его. В нем оказались зеленая мужская куртка с золотистыми металлическими пуговицами, одна из которых отсутствовала, кирзовые сапоги и ботинки без шнурков.

Гурин с интересом осмотрел содержимое свертка, пожал Козловскому руку и снял трубку внутреннего телефона, негромко приказал:

— Эксперта-криминалиста сюда. Живо!

Козловский присел к столу, достал из папки протокол обыска, протянул его Гурину, пояснил:

— Куртку и обувь обнаружили на сеновале. Все тщательно вымыто, поэтому, боюсь, что криминалист нам мало чем поможет.

— Поможет, — заверил его Гурин и спросил: — Что говорит Статкевич-старший?

— Сперва вообще разыграл сцену возмущения, когда мы явились к нему, грозил всяческими карами. Потом, когда нашли куртку, сапоги и ботинки, стих, прикинулся этаким Иваном-непомнящим, заявил, что все это не его, и кто затащил эти вещи к нему на сеновал, понятия не имеет. Я привез его в отдел.

В кабинет вошел эксперт-криминалист старший лейтенант Коризна, кивнул нам и сразу же направился к свертку. Внимательно осмотрев куртку и обувь, удовлетворенно гмыкнул, сообщил нам:

— Замывали тщательно, мыла и воды не пожалели, но следы крови полностью не уничтожили — они остались в локтевом шве куртки и в трещинах каблука сапога. Экспертизу, конечно, нужно провести срочно?

— Да, весьма срочно, Николай Сергеевич, — подтвердил Гурин.

— Хорошо, сейчас же и приступлю.

Коризна, прихватив с собой сверток, покинул кабинет. Гурин сказал Козловскому:

— Веди своего подопечного, говорить с ним начнем.

Статкевич оказался высоким, спортивного склада мужчиной с черной курчавой бородой на грубом, кирпичного цвета лице. В бороде и на висках уже серебрилась седина.

— Садитесь, Статкевич, — кивнул Гурин на стул у окна.

Статкевич окинул нас хмурым взглядом и молча сел на предложенный стул, расстегнул полы серого полупальто с шалевым воротником, сдернул с головы меховую шапку, повертев ее в руках, положил на подоконник.

«В облике его нет ничего схожего с сыном, — механически отметил я, рассматривая Статкевича-старшего. — Совершенно разные люди!..»

— Скажите, Статкевич, кому принадлежат куртка, ботинки и сапоги, обнаруженные при обыске на вашем сеновале? — приступил к допросу Гурин.

— Не знаю, — односложно, с нескрываемой злостью ответил Статкевич.

— Ну-у, — удивленно вскинул брови Гурин. — В таком ключе разговор у нас не пойдет!

— А я, может, вообще не хочу вести с вами разговоры! — отрезал Статкевич.

— Ну что ж. Тогда мы так и зафиксируем: от дачи показаний отказался. Но такой отказ нужно чем-то мотивировать.

— Чем мотивировать? — ощерил в злой усмешке желтые зубы Статкевич. — Ворвались в мой дом, незаконно произвели обыск, тем самым опозорили на весь колхоз и еще спрашивают, чем мотивировать!

— Вы считаете, что обыск был незаконным? — прищурился на допрашиваемого Борис. — Но вам ведь объяснили, что вы подозреваетесь в убийстве своего шурина Радкевича. Или не говорили вам этого перед обыском?

— Говорили. Но так на каждого можно сказать: ты убил! А доказательства где?

— Будут доказательства, и очень скоро, — миролюбиво заверил Статкевича Гурин.

Но тот не обратил или постарался не обратить внимания на эти слова, раздраженно продолжал:

— Сегодня в Большой Горе был участковый. Он опросил моих соседей, те подтвердили, что я был дома. Всю ночь проговорили с сыном, свет почти до утра горел.

— Свет — еще не доказательство вашего присутствия ночью дома. — Помолчав, Борис добавил: — Что же касается куртки и обуви, то мы легко докажем, кому из вас — вам или сыну — они принадлежат. Опросим ваших соседей, родственников, друзей, учащихся и преподавателей училища механизации...

Наверное, Статкевич и сам уже понял, что глупо отвергать очевидное. Подумав, он со вздохом сказал:

—— Допустим, куртка и ботинки Владимира, сапоги — мои. Ну и что из этого? Сапоги я оставил на сеновале еще прошлым летом, когда сено туда складывал. А почему там оказались куртка и ботинки сына, спросите у него.

— Спросим, — пообещал Гурин. — И о многом другом спросим у вашего сына. Например, об отсутствующей на куртке пуговице и о двух молотках, обнаруженных на месте убийства Радкевича.

— Спрашивайте, — пожал плечами Статкевич. — А мне некогда вести пустые разговоры! У меня дома хозяйство без присмотра. Жена ведь в больнице...

Гурин достал из папки стандартный бланк, быстро заполнил его и протянул Статкевичу.

— Прочтите и распишитесь!

Тот пробежал глазами документ, удивленно-растерянно посмотрел на Бориса и вдруг осевшим голосом спросил:

— Что это? Зачем?

— Это протокол вашего задержания, — пояснил Гурин. — По подозрению в убийстве. Пойдете в изолятор временного содержания. — И снял трубку телефона, коротко сказал: — Пришлите конвой!

— Подождите! — вскочил со стула Статкевич. Он затравленно посмотрел на нас с Козловским, шагнул к Гурину: — Товарищ следователь, я действительно ничего не знаю об убийстве! Может, сын что натворил? Он ночью куда-то ходил. Когда сидели за столом, я многое рассказал ему о его дядьке Николае, о всех неприятностях, которые он причинил мне... Возможно, Володька и решил отомстить... Но я ничего не знаю! Выпил изрядно и лег спать. Проснулся под утро — свет в доме горит. Потом сын пришел, долго возился на кухне. Но я не выходил из спальни. Когда Володька уехал, я не нашел своего старого пальто...

— Значит, решили все на сына свалить? — криво усмехнулся Борис. — Резонно: дескать, несовершеннолетнему меньше дадут, да и групповой не будет. Задумали вы, Статкевич, неплохо. Но этот номер не пройдет! Будете отвечать не только за умышленное убийство, но и за спаивание сына и вовлечение его в преступную деятельность. И мой вам совет: подумайте в камере над своим положением. Хорошенько поразмыслите!..

В дверь постучали.

— Войдите! — разрешил Гурин.

В кабинет зашел сержант милиции, доложил:

— Товарищ заместитель прокурора, сержант Трусь по вашему приказанию прибыл!

— Товарищ Трусь, отведите в камеру задержанного. Вот, пожалуйста, документы на него.

9

Младшему Статкевичу показали изъятую при обыске куртку и приложили к ней найденную на месте убийства пуговицу, сообщили, что на куртке, по заключению экспертизы, обнаружена кровь убитого. И Владимир вынужден был рассказать правду.

...В тот злополучный вечер они долго сидели с отцом за столом, опорожнили несколько бутылок вина. Остановить их было некому — мать накануне положили в больницу. Когда изрядно подпили, старший Статкевич вдруг загорелся лютой злобой к шурину Радкевичу, начал припоминать все обиды, которые тот причинил ему. Сын молча слушал. Потом отец встал и, опираясь руками на заваленный объедками стол, предложил:

— Слушай, он сегодня как раз дежурит на ферме. Пойдем разделаемся с ним. Никто и знать не будет...

Владимир согласился: дядьку он тоже особо не жаловал, а в затуманенной винными парами голове мелкие обиды выросли до гигантских размеров и потому казались нестерпимыми.

Вооружившись молотками, отправились в Ятвезь. Радкевич сидел на полу в проходной птицефермы и, сжимая ладонями голову, что-то мычал себе под нос.

— Даже на дежурстве, гад, нализался до поросячьего визга! — сплюнул презрительно старший Статкевич.

Радкевича вытащили из проходной, и Владимир первым ударил его молотком по голове. Падая, Радкевич схватился рукой за полу куртки племянника, вырвал пуговицу (ее отсутствие Владимир обнаружил уже дома). Несколько ударов молотком шурину нанес и Статкевич-старший...

Вернувшись под утро домой (в окнах горел свет: не выключали специально, когда уходили), замыли и спрятали одежду и обувь и опять сели за стол. Отец сказал:

— Вот что, Володька, мы с тобой вне подозрений. Ну, а если выйдут на нас, бери все на себя: ты еще подросток, какой с тебя спрос! Только не сразу признавайся, смотри в оба! Впрочем, никаких доказательств против нас нет...

Владимир переоделся в пальто отца, обул его ботинки и первым автобусом уехал в Соколово...

И опять трудный разговор со старшим Статкевичем в следственной комнате изолятора временного содержания, куда мы пришли вдвоем с Гуриным.

— Гражданин Статкевич, вам предъявляется заключение экспертизы: на изъятых при обыске ваших кирзовых сапогах обнаружена кровь убитого Радкевича. Читайте!

Статкевич прочитал заключение, вернул его Борису и хмуро буркнул:

— Может, то моя кровь...

— Вы же не глупый человек и отлично знаете, что абсолютно одинаковой крови не существует! Впрочем, если вы настаиваете, можем взять вашу кровь и провести еще одну экспертизу.

— Проводите. Кровь у всех красная...

— Вижу, экспертиза вас не убедила. Тогда ознакомьтесь с показаниями вашего сына. Вот, пожалуйста, протокол его допроса. Читайте внимательно.

Статкевич читал долго, неоднократно возвращался к уже прочитанному, отрывался от протокола, о чем-то думал, опять начинал читать сначала. Наконец, положив на край стола протокол, пожал плечами, сказал с кривой ухмылкой:

— Мало ли что с перепугу может наплести подросток! Да если его еще по шее звездануть...

Гурин, сдерживая себя, раздельно сказал:

— На допросе присутствовал преподаватель училища. И никакого давления на вашего сына не оказывалось!

Статкевич, поглаживая бороду, посмотрел на нас прищуренными глазами, опять ухмыльнулся, изрек:

— Нашли на кого ссылаться! Да все преподаватели во главе с директором училища сейчас перед вами на лапках ходят — их ведь по головке не погладят, если вы в высшую инстанцию бумагу направите о плохой воспитательной работе с подростками в СПТУ.

Борис и на этот раз сдержал себя, ровным голосом заявил:

— И тем не менее, гражданин Статкевич, мы убеждены, что ваш сын рассказал правду. Это подтверждается протоколом осмотра места происшествия и другими материалами уголовного дела.

Статкевич неожиданно взорвался:

— Что вы мне сыном тычете! Не сын он мне вовсе! Ему отец — Радкевич!

Мы с Гуриным переглянулись. Лицо Бориса начало багроветь от прилива злости. Пытаясь успокоиться, он потер ладонями щеки и тихим голосом уточнил:

— Значит, вы руками сына расправились с его отцом?

— Вот именно! — рявкнул Статкевич. — Да, я давно готовил эту расправу! Готовил, потому что этот Колька всю жизнь мне стоял поперек горла! И я отомстил не только этому негодяю, но и жене за ее измену!.. А теперь делайте со мною что угодно! Сам виноват, что попался из-за глупости. Если бы пошел на это дело трезвым, не оставил бы вам следов. Все! Больше я вам не скажу ни слова!..

Когда вышли из ИВС, Борис с омерзением сказал:

— Какой подонок, а! Это же надо — задумать и совершить такое преступление! И откуда только такие выродки берутся?

— Они преспокойно живут среди нас, пользуясь нашим равнодушием. Не помню, но кто-то очень умно сказал, что равнодушные никого не предают и не убивают, но только с их молчаливого согласия на земле и совершаются предательства и убийства...

— Да-да, ты прав, — задумчиво отозвался Гурин и, помолчав, сказал: — Пошли отдыхать. Завтра предстоит много работы, если, конечно, и сегодня ночью не поднимут...

Бабье лето в Соколове

1. Самая короткая ночь в неделе

1

Разбудил меня настойчиво-требовательный грохот в переплет оконной рамы. Чертыхаясь, я вскочил с кровати и сразу же почувствовал свирепый холод нетопленной комнаты — в гостинице еще не подключили отопление. Во дворе стоял шофер отдела Сергей Петрашевич и продолжал молотить по раме.

— Иду. Чего гремишь?

Я торопливо оделся, по привычке взглянул на часы. Стрелки показывали четверть второго ночи. По опыту знаю: о квартирных кражах заявляют между семью и девятью часами вечера, то есть в то время, когда люди уже вернулись с работы; о кражах из магазинов и других торговых точек сообщения, как правило, поступают утром. А вот ночью... Тут уж никогда не угадаешь, что могло случиться — грабеж, разбойное нападение, изнасилование, убийство?..

Возле машины меня встретил Борис Гурин.

— Ну и спите же вы, товарищ заместитель главного сыщика области! — усмехнулся он и затянулся сигаретой. — Петрашевич минут пять колотил в окно, всю гостиницу, видать, поднял на ноги.

— Вчера поздно лег, — буркнул я и полез в машину.

Мелкий октябрьский дождик шелестел по тенту нашего «уазика». Борис еще раз затянулся и бросил сигарету, светлячок окурка, описав дугу, исчез в луже. Усаживаясь на переднее сиденье, Гурин сказал:

— Итак, в этой неделе затишья выпала самая короткая ночь.

— А что случилось? — спросил я.

Машина задом выползла на улицу, начала разворачиваться. Борис повернулся ко мне, с невеселой усмешкой сказал:

— А то случилось, подполковник, что тебе утром придется позвонить начальнику УВД и попросить продлить командировку.

Сидевший рядом со мной начальник отделения уголовного розыска райотдела Вадим Козловский глухо проговорил:

— ЧП опять, Игорь Иванович...

— Рассказывай, — кивнул я ему.

Козловский снял шляпу, пригладил ладонью волосы, начал рассказывать:

— Из Сухменей я вернулся последним автобусом в первом часу ночи. Когда проходил мимо магазина по улице Гарбарской, во дворе услышал какой-то шум, потом вскрик и топот убегавшего человека. Сразу же бросился во двор магазина, увидел лежавшую там возле стены женщину. А в это время какой-то человек перелезал забор. Я дважды крикнул: «Стой! Стрелять буду!» и произвел три выстрела в воздух, потом бросился в погоню за неизвестным. Но тот перевалился через забор и исчез. Я проверил дворы расположенных рядом с магазином домов, но преступника не обнаружил и вернулся к магазину. Там уже были люди, их разбудили мои выстрелы. Женщина по-прежнему лежала на земле в бессознательном состоянии. Окно над дверью склада было разбито. Вскоре приехала машина «скорой помощи»...

Я вздохнул и, ни к кому конкретно не обращаясь, спросил:

— Итак?..

— Итак, вооруженное нападение, кража и, возможно, убийство, — хмуро отозвался Борис. — Сторож магазина Доронина находится в тяжелом состоянии...

И тут я почувствовал легкое жжение в горле — верный признак ангины; по телу начала расползаться слабость. Никак заболел? Этого еще не хватало!

2

Возле магазина стояла толпа. Я мысленно чертыхнулся: любопытство не порок, но... Для нас, оперативных работников, оно — нож острый: пока доберешься на место происшествия, люди все следы уничтожат! Но на этот раз, кажется, повезло — в воротах стоял сержант милиции и, сдерживая гудевшую толпу, покрикивал на слишком уж любопытных.

Вслед за Гуриным я выбрался из машины и выбросил сигарету: табак был противен и горло продолжало саднить. Наверное, я и в самом деле заболел.

Ветер уныло раскачивал вершины тополей, надоедливо моросил дождь. На столбе, у входа в магазин, тускло горела лампочка. Но во дворе, где располагался склад, было темно.

Сержант молча козырнул нам, и мы с Гуриным зашли во двор магазина. Козловский включил фонарик. Узенький луч света, разрезая густую, чернильную темноту, начал ощупывать изрезанную шинами машин и колесами повозок раскисшую землю.

— Приступаем к осмотру! — кивнул Гурин стоявшим возле машины эксперту-криминалисту и старшине, державшему на поводке овчарку.

Я уже давно заметил, что Гурии обычно ведет осмотр места происшествия от центра к так называемой периферии, спиралеобразно. Я же был поклонником противоположного метода: та же спираль, но направленная к центру. Тут уж сказывалась профессия сыщика — сперва поиск в объеме, потом, отсеивая отработанные версии и тщательно проверенных подозреваемых, круг все больше сужаешь...

И на этот раз Гурин, уточнив у Козловского, где лежала женщина, начал осмотр с этого места. При свете фар он исследовал каждый сантиметр набухшей от влаги земли, потом спиралеобразно начал расширять круги поиска. Я же отправился к забору, который пэ-образно опоясывал здание магазина.

3

Гурина я нашел в торговом зале. Он сидел за прилавком и неторопливо, заглядывая в лежавший рядом блокнот, писал протокол осмотра места происшествия. Возле прилавка топтались две молоденькие продавщицы, растерянно озирались вокруг — поднятые недавно с постели, они, видать, еще не пришли в себя. На придвинутых вплотную к прилавку стульях сидели двое пенсионного возраста мужчин. Я усмехнулся: сколько помню осмотров мест происшествий, всегда понятыми почему-то оказываются люди преклонного возраста. Может, потому, что у них всегда в избытке свободного времени? А вот лично мне его постоянно не хватает...

Гурин покосился на меня, спросил:

— Что у тебя?

— Кое-что есть.

— Минут через двадцать освобожусь, — сказал Борис и попросил: — Пока буду писать протокол осмотра, вынеси постановление о возбуждении уголовного дела. Вот бланк. Выноси от моего имени. Дело буду расследовать я. Таково указание прокурора, только что звонил ему.

«...Я, заместитель прокурора Соколовского района советник юстиции Гурин, рассмотрев материалы по факту кражи из магазина № 3 Соколовского РПС и причинения сторожу Дорониной К. С. тяжких телесных повреждений, —

постановил:

возбудить уголовное дело по признакам части 2 статьи 89 Уголовного кодекса БССР и принять его к своему производству».

Борис размашисто подписал протянутое мною постановление, спрятал его в папку, сказал:

— Можешь ознакомиться с протоколом осмотра. Я сейчас заканчиваю последнюю страницу.

Я забрал исписанные угловатым почерком Гурина листы, присел на стул в углу торгового зала и стал читать.

4

Из протокола осмотра места происшествия вырисовывалась такая картина. В магазин преступник проник через разбитое им над дверью склада окно. По заявлению продавцов, в магазине он взял несколько десятков золотых колец, кулонов, часов, браслетов, бутылок десять коньяку. В ящике стола не оказалось и 300 рублей выручки. И, наверное, когда вор выбирался обратно, его обнаружила сторож магазина. Завязалась борьба. Чтобы отделаться от Дорониной, преступник и нанес ей удар ножом в грудь...

В том месте, где, по словам Козловского, преступник перемахивал через забор, на гвозде я обнаружил лоскуток ткани, скорее всего, от брюк. Но имеет ли он какое-либо отношение к преступлению? Мало ли мальчишек лазит по заборам! Я и сам когда-то таким образом сокращал расстояния.

Собака след не взяла. Ничего интересного не дал и осмотр близлежащих домов. Преступник как в воду канул! Об этом я и рассказал Гурину, когда он, отпустив понятых, подошел ко мне. Борис улыбнулся.

— Зато мы кое-что сумели найти, — сообщил он. — Вот, прочитай это место. — И протянул мне последнюю страницу протокола.

«...При осмотре на двух бутылках вина, которые стояли в верхнем ящике на складе, обнаружены бесцветные следы пальцев рук. Указанные пальцевые отпечатки изъяты...»

— Тебе вполне может позавидовать Самсонов, — сказал я.

— Кто такой? — насторожился Гурин.

— Один из авторов учебника «Криминалистика».

Борис разозлился:

— Пошел ты к черту!..

— А ты не злись. Отпечатки пальцев могли оставить продавцы, грузчики, наконец, уборщица магазина. Соображаешь?

Я видел, что Гурин и сам смекал, что к чему, но ему, видно, страшно не хотелось верить в мою версию — она сводила к нулю два часа работы по осмотру места происшествия. И Борис с оптимизмом заявил:

— У всех, кто имел отношения к этим бутылкам, мы возьмем отпечатки пальцев, сравним их с обнаруженными на месте преступления!

— Тогда не забудь про экспедиторов, рабочих базы и винзавода, — не без иронии подсказал я. — Они тоже могли при известных обстоятельствах оставить на бутылках свои «визитные» карточки. Да и не только они... Думаю, с проверкой до пенсии как раз успеешь, если, конечно, тебя не остановит прокурор и не влепит выговор за нарушение социалистической законности.

Борис хмуро посмотрел на меня и стал закуривать.

5

В пять утра я вернулся в отдел. В дежурной части набросал короткое сообщение и попросил оперативного дежурного:

— Передайте это по телетайпу. В дополнение к сообщению о преступлении.

«Начальнику УВД. Докладываю, что силами отдела и общественности перекрыты все выезды из Соколова, поиск ведется и внутри города. О результатах сообщим дополнительно. Одновременно прошу продлить срок моей командировки. Зам. начальника ОУР УВД подполковник милиции Синичкин».

В том, что мы так быстро перекрыли дороги, нам просто повезло. Тут, конечно, заслуга начальника отдела подполковника Полосухина. Неделю назад, тщательно проанализировав рост аварийности на дорогах района, он пришел к неутешительному выводу, что аварии в основном совершаются в вечернее и ночное время, то есть, когда инспекторов дорнадзора и с огнем не найдешь. И Полосухин пересмотрел график работы отделения ГАИ. Теперь по ночам на дорогах дежурили наши работники, представители автохозяйств, общественники. Лихачам и пьяницам за рулем пришлось туго...

Вот почему, получив сообщение о преступлении, дежурный уже через несколько минут оповестил об этом посты на дорогах. Таким образом, выезды из города оказались перекрытыми.

— Я буду у Гурина, — сказал я дежурному. — Если что, звоните туда.

6

Борис встретил меня вопросом:

— Ты уверен, что преступник не ускользнул из города?

— Не должен бы, — пожал я плечами. — Хотя, сам понимаешь, не мы с тобой стоим на дорогах...

Гурин быстро взглянул на меня и уточнил:

— Не доверяешь работникам ГАИ, участковым?

Я поморщился:

— Не то слово, Борис. Как тебе деликатнее сказать? У инспектора ГАИ другая забота, за которую ему мылят шею — рост автодорожных происшествий. Так что он в первую очередь будет выполнять свою работу, за которую с него спрашивают.

Гурин вытащил из лежавшей на столе пачки сигарету, начал разминать ее в пальцах, задумчиво отозвался:

— К сожалению, ты прав. Мы никак не можем добиться такого положения, чтобы все, без исключения, службы участвовали в раскрытии преступлений, как этого требуют интересы дела...

— Но ведь мы даже не знаем примет преступника! Да и мог он выйти из города, минуя наши посты.

— Нужно срочно в райотделы области дать ориентировки о похищенном, — сказал Гурин.

— Может, подождем пока? Козловский дежурит в больнице, ждет, когда Доронина придет в сознание. Думаю, кое-какие приметы она сообщит...

— Хорошо, — кивнул Борис. — Давай наметим, что будем делать дальше.

Около часа мы просидели с Гуриным за составлением плана оперативных мероприятий и следственных действий по раскрытию разбойного нападения. Когда план был готов, Борис сказал:

— Днем еще раз осмотрим территорию вокруг магазина, опросим жителей соседних домов. Не может быть, чтобы никто не видел преступника: на выстрелы, конечно, кто-либо все же вышел из дома или выглянул в окно...

Борис поехал на дополнительный осмотр места происшествия, а я отправился на улицу Гарбарскую искать свидетелей.

По пути зашел в отдел, подготовил письмо начальнику оперативно-технического отдела УВД:

«При этом направляю две бутылки вина, изъятые с места кражи в магазине № 3 города Соколово. Прошу определить, имеются ли на них отпечатки пальцев? Если имеются, то пригодны ли они для идентификации личности по ним?»

Я сдал секретарю отдела пакет и вышел на улицу.

Светало. Небо по-прежнему, как вчера, позавчера и неделю назад, было затянуто тучами, даже не тучами, а какой-то сплошной серой пеленой. Ветер утих, но дождь моросил и моросил не стихая. Надоедливый, осточертевший дождь! Мне даже подумалось, что он никогда не прекратится — будет моросить неделями, месяцами. И не будет просвета...

2. «Признак особый в ней есть...»

1

Около десяти часов пришел Гурин. Заросший черной щетиной, он, словно Иисус Христос в рамке, застыл в проеме двери, улыбаясь. Я не совсем гостеприимно поинтересовался:

— Никак наследство получил? На должность прокурора назначили? Или, на худой конец, по лотерее выиграл, а?

— Бери выше! — Борис оторвался от косяка. — Ты еще об археологии — науке заступа, отыскивающей клады и следы давно минувших дней, не вспомнил.

— Во-первых, закрой дверь — во дворе все-таки октябрь. А во-вторых, Маску Агамемнона и без тебя откопали. Так что на сокровища при раскопках особенно не рассчитывай...

Улыбка растаяла в уголках губ Бориса, и он настороженно спросил:

— Это что еще такое — Маска Агамемнона?

Я продекламировал:

— «Но среди живущих людей ни один, даже молодокрепкий, с места б не сдвинул легко той кровати искусной работы. Признак особый в ней есть...» — И пояснил Гурину: — «Одиссея», не читал разве?

— Вон куда тебя повело! — присвистнул Борис. — К древности. Это похвально для сыщика. Что ни говори, а сейчас образованный народ в милиции работает. Видишь, даже Гомера знает... — И уже серьезнее добавил: — Раскрывать преступления — это не Гомера наизусть шпарить.

— У тебя что-либо есть? — спросил я и выжидательно уставился на Гурина.

— Конечно, — кивнул тот и достал из папки протокол дополнительного осмотра территории магазина, улыбнулся: — Это, разумеется, не экспонат из гомеровской Трои, но все же... Обрати внимание на последнюю страницу.

«...В 56 метрах от магазина на земле имеется вдавленный след обуви левой ноги, носком обращенный в сторону забора. Общая длина следа 28 см, длина подметочной части 16 см, промежуточной — 4,5 см, ширина каблука 8,5 см, передний срез каблука вогнутый. След сфотографирован, с него сделан гипсовый слепок.

В 5 метрах от магазина в сторону забора, в куче сухой травы обнаружен самодельный финский нож, возле основания клинка которого имеются бурые, похожие на кровь мазки. На ручке ножа выжжены буквы «Г. Я.». Размеры ножа: лезвие длиной...»

Я вздохнул: а ведь был же возле забора! Но много ли увидишь при свете фонарика! Хорошо, что мы еще оставили возле магазина сержанта милиции и трех дружинников, иначе прохожие и просто любопытные затоптали бы все...

Итак, финка. «Г. Я.» — наверное, чьи-то инициалы. Но чьи? Да, «признак особый» в ней есть...

Я опять почувствовал жжение и покалывание в горле, подумал, что нужно выбрать минут двадцать и забежать в поликлинику, иначе слягу не ко времени.

2

«Я, начальник ОУР Соколовского РОВД майор милиции Козловский, с соблюдением требований статей 158 и 160 УПК БССР допросил в качестве свидетеля Доронину Клавдию Семеновну...

Вопрос: Расскажите, что вам известно о случившемся сегодня ночью возле магазина?

Ответ: Ночью я на полчаса отлучилась домой проведать больного мужа. Когда вернулась к магазину, то услышала во дворе неясный шорох. Зашла во двор магазина и заметила, как из окна вылезал какой-то мужчина. Я закричала и бросилась к нему. Но тут он ударил меня чем-то в грудь. Я упала, потеряла сознание.

Вопрос: Вы рассмотрели этого человека?

Ответ: Нет, не рассмотрела, было темно...»

Майор Козловский сказал:

— Выходит, Игорь Иванович, я четыре часа торчал в больнице впустую.

— Выходит так, Вадим, — согласился я и спросил: — Как самочувствие Дорониной?

— Состояние тяжелое. Вряд ли выживет...

3

Терапевт протянула мне листок нетрудоспособности, сказала:

— У вас страшная ангина. Немедленно в постель!

— Хорошо, доктор. Я сейчас же пойду и лягу.

В дежурной части меня ждал Козловский. Высокий, поджарый, с плечами спортсмена и худощавым обветренным лицом, на котором чернела холеная ниточка усов, он стоял у карты района, водил по ней тупым концом карандаша. Увидев меня, тихо сказал:

— Из Озерного, Игорь Иванович, на нашу ориентировку поступило сообщение: четыре года назад аналогичным способом там из магазина совершили кражу Глушаков, по кличке «Глухарь», и «Васька-Лыч», то есть Василий Курчевский.

Я механически взглянул на карту. Озерное находилось километрах в пятидесяти севернее Соколова.

— Взяли они тогда, — неторопливо продолжал Козловский, — деньги, часы, коньяк. Смекаете? Глушаков освободился в феврале этого года, приехал в Соколово к сожительнице. Сейчас он работает шофером в райпотребсоюзе. Вроде ведет себя прилично, однако, — Козловский взглянул на меня: — проверить бы его надо. Живет-то он на улице Гарбарской, недалеко от магазина...

Значит, Глушаков. Если он живет рядом с магазином, то не исключено, что Доронина знала его в лицо. Поэтому он, застигнутый ею на месте преступления, и решился на крайность, хотя, вероятно, мог бы отделаться от сторожа и без применения ножа. Версия начала выстраиваться в логическую цепочку.

«Начальнику Информационного центра УВД. Прошу срочно сообщить сведения о судимостях Глушакова Якова Ильича и Курчевского Василия Семеновича...»

Помощник дежурного включил телетайп, начал набирать на ленту запрос, а мы с Козловским пошли к себе.

4

Ручка двери была липкой. Влажной тряпкой ее протерли, что ли? Покосившись на стоявшего рядом Козловского, я сунул в скважину замка ключ. И тут до меня дошло: это моя ангина дает знать о себе — при повышении температуры у меня потеют ладони, вот ручка и...

Ручка? А если?! Я рванул на себя дверь и бросился к телефону, нервно крутнул диск.

— Борис, давай сюда нож, который ты нашел возле магазина!

— Ты что, Игорь, с цепи сорвался? — удивленно спросил Гурин. — Чего орешь?

Я уже спокойнее ответил:

— Мне срочно нужен нож.

— Да зачем он тебе понадобился? — Борис начал проявлять заинтересованность. — Я его уже упаковал, чтоб на экспертизу отправить. Что все-таки случилось? — уже нетерпеливо спросил он и засопел в трубку.

— Приезжай в отдел, тут все объясню.

Я бросил на рычаг трубку, и телефон жалобно, по-щенячьи вякнул. Особый признак... А есть ли он в самом деле? Может, инициалы — совпадение, и только? Я вытер платком вспотевший лоб. Козловский посмотрел на меня и не то утвердительно, не то вопросительно произнес:

— Инициалы Глушакова. — И попросил: — Разрешите проверкой Глушакова заняться мне. У меня уже есть кое-какие наметки. Вот наброски плана по отработке этой версии.

— Хорошо, действуй, Вадим, — согласился я, пробежав глазами все пятнадцать пунктов запланированных мероприятий.

Козловский вышел. Позвонил дежурный по отделу.

— Товарищ подполковник, только что сообщили из больницы: Доронина скончалась.

Я устало опустился на стул, и тело начало наполняться безучастной ко всему слабостью...

5

Принесли записку без подписи и знаков препинания. Ее обнаружил замполит в ящике «Для писем и жалоб трудящихся».

«Начальники магазин работа Яшки Глушакова берите его за жабры он только тихоней прикидываеца нож тоже его спросите у шоферов в райсоюзе».

Анонимка — это почти всегда либо трусость, либо подлость. Поэтому к такого рода «сигналам» я подхожу с особой осторожностью, брезгую ими. Но иной раз и в анонимном письме содержится рациональное зерно.

Я еще раз внимательно прочитал анонимную записку и снял трубку телефона, но тут же положил ее обратно: разве дежурный и его помощник запомнят всех, кто с утра толкался в коридорах отдела? К тому же сегодня в паспортном отделении приемный день. Интересно, откуда анонимщик узнал о ноже? Ну, конечно же, кто-то из понятых растрезвонил. Ведь мы не берем от них подписки о неразглашении результатов осмотра места происшествия. Эх, взглянуть бы на тебя, гражданин анонимщик! Ты наверняка знаешь больше, чем написал в своем доносе. Но можешь не беспокоиться: мы проверим твой сигнал. Тщательно проверим!

6

Гурин размашисто расписался на последней странице протокола предъявления вещей на опознание и зачитал вслух написанное:

«...Осмотрев предъявленные на опознание три финских ножа, Натаров Сергей Васильевич указал на нож, обнаруженный на месте происшествия, и заявил:

— Я узнаю этот нож по заточке лезвия и по цвету ручки, а также по выжженным на ней буквам «Г. Я.». Этот нож я видел у шофера райпотребсоюза Глушакова Якова Ильича, когда первого или второго сентября с. г. выпивали с ним в кустах, за гаражом. Глушаков открывал этим ножом консервы, потом я сам брал нож в руки, рассматривал его...»

Один из понятых хмуро сказал Натарову:

— Брось, Сергей, чепуху городить! Не мог ты с Яшкой выпивать. Ты из-за Нюрки горло готов ему перегрызть. Это все шофера подтвердят... А что касается ножа, так он и в самом деле Яшкин. Сам как-то летом видел у него эту финку. Он ее с собой в машине возил...

Мы с Гуриным переглянулись. Да-а, задачка! Я неприязненным взглядом окинул полную, в замызганной куртке фигуру Натарова и отвернулся.

7

Пришел ответ из Информационного центра.

«...Курчевский Василий Семенович, трижды судимый за кражи госимущества, отбывает срок наказания в ИТК. Другими сведениями о нем не располагаем. Начальник ИЦ УВД майор Семенов».

Значит, Курчевский отпадает. Алиби у него — будь здоров! Таким образом, на сегодняшний день особый интерес представляет Глушаков. Наверное, Козловский прав: с него-то и нужно начинать. Необходимо тщательно проверить каждый его шаг: где был вчера вечером, с кем встречался и так далее...

3. Подозреваемый

1

В кабинете начальника отдела находился Козловский. Подполковник Полосухин, всегда выутюженный, начищенный, на этот раз сидел за столом нахохлившись, в мятом костюме, на щеках и подбородке серебрилась щетина. Он кивнул мне, с надеждой в голосе спросил:

— Есть что-либо новенькое, Игорь Иванович?

Я коротко рассказал о Натарове, о полученных из Информационного центра сведениях. Полосухин снизу вверх провел ладонью по щеке и вздохнул.

— Да-а, — протянул он. — Пока не густо, но показания Натарова заслуживают внимания. А вот мне начальник управления, та-скать, персональную телеграмму прислал.

Полосухин протянул мне полоску серой телетайпной ленты.

«...Раскрытие этого опасного преступления возьмите под личный контроль и персональную ответственность. О ходе расследования докладывайте каждые три часа дежурному по УВД. Если необходима помощь, направим бригаду сотрудников УВД...»

Я усмехнулся: узнаю генерала, его крутой нрав! Никак сам текст писал. Стиль и тон телеграммы генеральский. Полосухин покосился на меня и настороженно поинтересовался:

— Вы чему улыбаетесь, Игорь Иванович?

— Да так, вспомнился один человек, — уклончиво ответил я и успокоил начальника райотдела: — А вы, Петр Кузьмич, не переживайте. Разберемся с этим делом. А от генерала и мне влетело: только что звонил, дал трое суток сроку на раскрытие этого преступления.

Полосухин заметно повеселел, повернулся к Козловскому, кивнул:

— Докладывайте!

— Петр Кузьмич, считаю, что магазин — дело рук Глушакова.

— У вас есть доказательства? — вскинул брови Полосухин.

— Это как расценивать собранные мною данные. Вот судите сами. Первое. Вчера в девятом часу вечера соседи видели, как Глушаков с хозяйственной сумкой в руке выходил из квартиры, но возвращался ли он назад, никто не знает. Не был он вчера и у соседа Новикова, к которому каждый вечер ходил на просмотр телепередач. Своего телевизора Глушаков еще не нажил. — Козловский еле заметно усмехнулся: — Может, теперь купит. И не только телевизор... Так вот, у Новикова он вчера не был, хотя демонстрировалась картина о разведчиках. Думаю, это неслучайно. Правда, сожительница утверждает, что, когда она вернулась с работы где-то в 24 часа, Глушаков уже спал, а на столе стояла недопитая бутылка водки. Но мы не можем верить сожительнице Глушакова. Второе. Настораживает нож, изъятый с места преступления. Нож-то этот Глушакова! Третье. Вы же знаете, что Глушаков сидел за кражу из магазина, совершенную аналогичным способом. Я не исключаю, что он и сейчас не мог отказаться от такого способа. Преступники, как известно, редко меняют свой «почерк». И, наконец, четвертое. Глушаков сегодня днем исчез...

— Как — исчез? — удивленно посмотрел на Козловского начальник отдела.

Козловский опять еле заметно усмехнулся в усы, сказал: — Исчез, как все в его положении исчезают. У него сегодня был выходной. Часов в десять он сказал своей Нюрке, что пойдет на базу РПС, и пропал. Ни на базе, ни в гараже никто его не видел. В общем, считаю, Глушакова нужно найти и задержать.

— Да, финка, по-моему, улика серьезная, — задумчиво сказал Полосухин. — Кстати, Игорь Иванович, Гурин отправил ее на экспертизу?

— Направил.

2

В кабинете меня ждал участковый инспектор лейтенант Шамрай.

— Ваше задание выполнил, товарищ подполковник, — доложил он. — Обошел почти всех жителей соседних с магазином домов. Савчук Янина Болеславовна рассказала, что ночью, услышав выстрелы, она выбежала во двор дома и увидела стоявшую у забора соседку Домшель Станиславу Феликсовну, спросила у нее, кто стрелял. Домшель ответила, что стреляют, вероятно, из самопалов подростки...

— С Домшель говорили?

— Говорил, товарищ подполковник, — нахмурился участковый. — Но она заявила, что ночью из квартиры не выходила и ничего не слышала. Я ее вызвал к вам, в коридоре ждет. Поговорите сами с нею. Доложу вам, женщина она бедовая. Муж в прошлом году в Немане утонул. Доходили до меня слухи, что собираются в ее доме какие-то мужчины, вроде самогоном промышляет, да никак не могу ее застукать. Хитрая, как лиса!

— Хорошо, товарищ лейтенант, пригласите ее сюда.

В кабинет вошла невысокая, полная, с пышным бюстом женщина. Она по-хозяйски окинула взглядом скромную обстановку моей временной служебной обители, расстегнула пальто, сдернула с головы платок, и копна рыжих, отливающих медью волос рассыпалась по плечам. Из-под густо накрашенных ресниц женщина пытливо и оценивающе взглянула на меня, поинтересовалась:

— Это вы, что ли, вызывали меня? Мне участковый повестку принес. Говорит, пойдешь к самому заместителю начальника областного угрозыска. Это вы и есть областной угрозыск?

— Садитесь, — сухо сказал я. Развязность такого сорта людей всегда сковывает меня.

— Да мы и постоять можем, чины у нас небольшие. А ноги потерпят.

— Садитесь. Разговор у нас будет серьезный.

— Ну, если серьезный, — стрельнула она в меня глазами, — тогда и сесть можно. Это как у вас говорят? Раньше сядешь, быстрее выйдешь...

Я пропустил мимо ушей ее слова и выложил на стол бланк протокола допроса свидетеля.

— Прежде чем приступить к допросу, я обязан вас, гражданка Домшель, предупредить, что за отказ или уклонение от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний вы несете уголовную ответственность. Одновременно разъясняю вам права и обязанности свидетеля...

Она молча выслушала меня, небрежно расписалась на бланке протокола допроса и, пододвинувшись вместе со стулом ближе к столу, спросила:

— А о чем я должна рассказывать правду, и только правду? Вроде ни в чем пока не замешана...

— Меня интересует такой вопрос, — прервал я ее. — Вы слышали ночью выстрелы? И где вы находились в это время?

Она пожала плечами, сказала:

— Все порядочные люди ночью спят. Спала и я.

Сдерживая раздражение, я едко поинтересовался:

— И что же вам снилось?

— Молодой мужчина, — потупилась она, но на губах ее бродила улыбка. — Вроде вас этот мужчина был. Я ведь женщина свободная...

— Вас уже предупредили о возможных для вас последствиях за отказ или уклонение от дачи показаний...

— Да господи! — вскинула она руки к пышной груди. — Чего вы от меня добиваетесь? Я же вам русским языком говорю: спала я ночью!

— Вы не умеете врать. Не получается это у вас.

Она на какой-то миг опустила голову, я даже успел заметить, как чуть побагровела ее щека. Но Домшель тут же вскинула голову и, вызывающе глядя на меня, спросила:

— А если я не скажу правду, тогда как? Посадите?

— Скажете, — мягко заметил я. — Не сомневаюсь в этом.

— А вы вот так... рассказали бы о своем друге?

Вопрос для меня был неожиданным, и я замялся. Это не ускользнуло от ее взгляда. Скрипнув стулом, она выжидательно уставилась на меня. Я понимал, что от моего ответа сейчас зависел дальнейший ход разговора. Но что я мог ответить ей? Разве что сказать банальность в смысле того, что на следствии нужно говорить только правду, что вопросы здесь задаю я, что все мои друзья — люди порядочные, и если бы кто-то из них совершил преступление и мне стало бы об этом известно, я первым бы затащил такого в милицию...

Ответа на вопрос сидевшей передо мною женщины не было и в Уголовном кодексе. На допросах у следователя, прокурора, в суде закон под страхом наказания обязывает человека говорить правду о своем близком, хотя эта правда и направлена против последнего.

За время своей работы в милиции я убедился в одном простом и мудром правиле: честность свидетеля зависит от честности следователя. Поэтому я сказал:

— Откровенно говоря, для меня ваш вопрос — сама неожиданность. Мне нужно подумать.

— Мне тоже, — подхватила она и встала. — Можно идти?

— Да, вы свободны.

Она посмотрела на меня, вздохнула:

— Я к вам зайду, может быть. А сейчас вам в постель нужно. У вас температура.

И пошла к двери. Я растерянно смотрел ей вслед и мысленно ругал себя. Нужно было как-то иначе с ней поговорить. А как иначе?

Конечно, по закону я обязан был составить протокол об отказе свидетеля давать показания, и Домшель привлекли бы к уголовной ответственности, а я лишился бы свидетеля. В том, что Станислава Домшель кое-что знает о преступлении, я уже не сомневался.

3

Я закурил и подошел к окну. На улице серели сумерки. Дождь утих. На небе кое-где появились просветы. Но пока не было просвета в нашем деле...

Постояв минут двадцать в раздумье у окна, взял папку и вышел из кабинета. В коридоре встретил Полосухина.

— Вы куда, Игорь Иванович, собрались? — спросил он.

— Да вот хочу еще раз переговорить с продавцами магазина. Ночью не та обстановка была.

— Правильно. Сейчас они успокоились и, возможно, припомнят что-либо интересное для нас, — согласился начальник отдела и сказал: — Я вот о чем подумал. Могло быть и так, что Глушаков выступал в роли наводчика, а в магазине орудовал кто-то другой, возможно, из связей Курчевского.

— Резонно, — кивнул я. — Мы знаем, что Глушаков вчера вечером куда-то ходил. Если принять на веру слова его Нюрки, то он в двенадцатом часу ночи был уже дома. Стало быть, «визит» в магазин Глушакова отпадает. Но почему-то он дома в одиночку, после возвращения из города, закатил пьянку. Где он был? С кем встречался?.. Впрочем, в этом деле пока одни только вопросительные знаки и до точки еще далеко.

— Далеко, — вздохнул Полосухин и спросил: — Может, Озерное запросим по телетайпу? Пусть там оперативники поработают. Связи Курчевского они должны знать. Нам интересно, кто из этих молодцев отсутствовал в ночь на сегодня? Возможно, озерновские товарищи сообщат нам связи Курчевского и Глушакова в других местах. Ведь наш Глушаков до последней судимости тоже жил в Озерном...

— В Соколове, по-моему, он еще не успел обзавестись дружками, — сказал я. — Да вроде и вел себя все время прилично.

— Хорошо. Давайте, Игорь Иванович, подготовим запрос в Озерное. Время не ждет.

«Начальнику Озерновского РОВД. В дополнение к нашей ориентировке за № 3/189 от 8 октября с. г. Прошу срочно установить лиц из числа преступных связей Курчевского В. С. и Глушакова Я. И. и проверить, где они находились в ночь на 8 октября. Одновременно проверьте, с кем из них поддерживает письменную связь осужденный Курчевский...»

Я вручил дежурному для передачи по телетайпу телеграмму, а сам отправился на улицу Розанова говорить с продавцами обворованного магазина.

4

— Ну, чего вы так испуганно на меня смотрите? — развел я руками. — Успокойтесь, Маша! Постарайтесь припомнить, кто вчера, позавчера или раньше заходил в магазин? Я имею в виду людей, которые вызвали у вас подозрение, например, своим поведением...

— Да никого из подозрительных в магазине не было, — пожала плечами продавщица. — Я же вам еще ночью об этом говорила. Много людей к нам заходит, а разве определишь, что у кого на уме! Раньше, до того как у нас оборудовали отдел подарков, в основном приходили жители соседних улиц за продуктами, а теперь со всего города к нам наведываются...

Разговор происходил в маленькой комнатке, которую снимали заведующая магазином Ирина Сикорская и продавец Мария Тарасюк. Я уже понял, что ничего интересного здесь не найду, но уходить не хотелось. Что-то удерживало меня.

— Мы и сами с Ирой понимаем, что, если бы над дверью была решетка, вор не залез бы в магазин, — вздохнув, сказала Тарасюк. — Нам на это не раз уже указывали, но горпо никак не может прислать рабочего, а сами мы не можем сделать решетку. Вот и вчера ревизор был из облпотребсоюза. Он тоже сказал, чтобы мы в трехдневный срок поставили решетку...

— Ревизор? Что за ревизор?

— Не знаю, документов мы у него не спрашивали, неудобно ведь... Он сказал нам, что проверяет техническое состояние магазинов. Склад осмотрел, торговый зал, а потом в райпотребсоюз пошел.

— Как выглядел этот ревизор?

— На вид лет тридцать, среднего роста, на переносице шрам. Был в черного цвета куртке и кепке. Других примет я не запомнила...

Я посмотрел на часы: начало девятого вечера, звонить в облпотребсоюз сегодня уже нет смысла. Интересно, что же за ревизор от них здесь был?

5

Утром, наскоро перекусив в кафе, я вышел из гостиницы. Распогодилось. Небо очистилось от туч и над городом поднялся по-осеннему скупой на тепло, слепящий глаза диск солнца. И сразу ожили улицы. По тротуарам неторопливо шагали люди, обходили оставшиеся после вчерашнего ненастья запорошенные листьями лужи, толпились у киосков, стояли на автобусных остановках, сновали взад-вперед в дверях магазинов.

Я люблю эти утренние часы в Соколове. Люблю как нечто свое, нелегко добытое. Это был город моей юности, ставший для меня второй родиной. Здесь два десятка лет назад я начинал свой нелегкий путь оперативного работника, сюда же и был направлен после окончания Высшей школы МВД СССР. Многое связывало меня с этим городом и его жителями...

Дежурный по отделу доложил мне:

— Майор Козловский час назад доставил в отдел Глушакова.

— Хорошо, товарищ лейтенант. Позвоните в прокуратуру Гурину, пусть срочно идет сюда.

— Есть, товарищ подполковник!

Телефонистка междугородной телефонной станции довольно быстро соединила меня с конторой облпотребсоюза, но потом мне добрых полчаса пришлось ждать, пока там уточняли, был или не был в Соколове их представитель. Наконец женский голос сообщил:

— Последний раз наш работник ездил в Соколове в сентябре.

— Спасибо, но уж очень долго вы уточняли этот вопрос!

— А вам нужно было позвонить в райпотребсоюз, и все было бы ясно.

— Звонил. Никого там от вас не было. Но ведь ваш работник мог бы и не зайти к ним.

— Бывает и такое. Всего вам доброго, — и в трубке послышались короткие гудки.

Секретарь отдела принесла ответ из Озерного.

«Начальнику Соколовского РОВД. 29 сентября с. г. из ИТК нас уведомили, что 6 октября по отбытию срока наказания освобождается и убывает к месту жительства в город Озерное подпадающий под административный надзор трижды судимый за кражи государственного имущества Курчевский В. С. Однако в город Озерное он не прибыл, и место его нахождения неизвестно. Сообщаю для оперативного использования. Связи Курчевского и Глушакова нами проверяются. О результатах сообщим дополнительно. Начальник Озерновского РОВД Шкуратович».

Н-да-а... Как правило, место нахождения всех разыскиваемых бывает неизвестно и нужно приложить максимум усилий, чтобы оно стало известным...

Да мало ли где по пути мог задержаться Курчевский! Да и путь из исправительно-трудовой колонии до Озерного неблизкий. На дорогу, пожалуй, не меньше суток потребуется. Может быть и другое — по каким-то причинам 6 октября Курчевский не освободился. Но на всякий случай в ИТК нужно дать телеграмму...

6

Пришел Гурин. Я рассказал ему о последних событиях.

— В ИТК нужно короткую телеграмму дать, — сказал он. — По телеграфу. Срочную.

— К чему такая спешка? — удивился я.

Гурин присел к столу, что-то торопливо набросал на листе бумаги и только тогда ответил:

— Не исключено, что в Соколове мог побывать и Курчевский.

— Он тебе телеграмму о своем приезде прислал или, на худой конец, по телефону уведомил?

— Напрасно иронизируешь, Игорь. Курчевский и Глушаков опять могли пойти на «дело».

— Могли, — согласился я. — Только дороговато нам преступники обходятся. Вот если бы с них взыскивать не только материальный ущерб, который они причинили своими преступными посягательствами, но и средства, затраченные на их поиск и изобличение. Наверное, тогда каждый из них, прежде чем решиться на преступление, немного пошевелил бы мозгами.

Борис усмехнулся:

— Они и сейчас шевелят мозговыми извилинами — будь спокоен! Каждый из них идет на «дело» с уверенностью, что его не изобличат. Иначе вряд ли решился бы он на преступление!

«Начальнику ИТК. Срочно сообщите время и дату освобождения Курчевского. Телеграфируйте. Зам. прокурора Гурин».

В кабинет заглянул Козловский.

— Заходи, майор, — кивнул ему Гурин. — Говорят, ты разыскал Глушакова. Как он?

— Пока молчит, — как от зубной боли, скривился Козловский и предложил: — Пошли ко мне, потолкуем с ним. Надо решать, что с ним делать. Тем более что сегодня нарочным доставили заключение эксперта: кровь на финке Дорониной...

— Это уже намного серьезнее! — Борис поднялся со стула. — Пошли.

7

Глушаков, высокий худощавый мужчина с узким смуглым лицом, встал нам навстречу. Козловский махнул рукой:

— Сидите! — Он сел за свой стол, сказал: — Опять говорить с вами будем, Глушаков.

— Не о чем нам говорить, — хмуро ответил тот и, опустившись на стул, принялся разглядывать свои ладони. — Я уже все рассказал вам.

Козловский не обратил внимания на его слова, спросил:

— Куда и зачем вы ходили вчера вечером?

— Я уже говорил.

— Повторите еще раз заместителю прокурора района и заместителю начальника отдела уголовного розыска области.

Глушаков настороженно посмотрел на меня и Гурина и сразу как-то подобрался, выпрямился на стуле. Помолчав, ответил:

— В магазин за сигаретами ходил.

— С хозяйственной сумкой?

— С нею. Хотел заодно что-нибудь из продуктов купить. Жена во вторую смену работала.

— В какой магазин вы ходили?

— В третий, по Гарбарской.

— Во сколько времени вы ушли из дома?

— Не помню. Где-то около восьми или чуть позже.

— В магазине много покупателей было?

— Несколько женщин.

— Где ваш финский нож?

— Не знаю. Где-то, видно, утерял. А может, кто из шоферов его вытащил. Он в ящичке кабины лежал.

— Когда пропала финка?

— Да уже больше месяца.

Козловский, не отрывая взгляда от лица Глушакова, жестко и раздельно сказал:

— А ведь вашим ножом, Глушаков, как установила экспертиза, была убита сторож магазина. Что скажете на это?

Глушаков поежился, словно ему за воротник положили кусочки льда, и тихо ответил:

— Но я никого не убивал. И ножа у меня не было.

В кабинет заглянул эксперт-криминалист Стрелковский, протянул Козловскому листок бумаги. Козловский пробежал его глазами и протянул мне. Это был стандартный бланк справки эксперта-криминалиста.

«...Следы на одной из бутылок вина, изъятых в магазине № 3 г. Соколова, оставлены указательным и безымянным пальцами правой руки Глушакова Якова Ильича...»

— Итак, финал? — спросил тихо Гурин, тоже прочитав справку. Я растерянно пожал плечами, подумал: «Возможно, ошибся Стрелковский? Эксперт он молодой, все может быть...»

Козловский протянул справку эксперта Глушакову, мрачно сказал:

— Прочтите этот любопытный документ. Интересно, что вы сейчас запоете?

Глушаков читал долго, о чем-то напряженно думая. Наконец, вернув справку Козловскому, развел руками, сказал:

— Может, и мои отпечатки на той бутылке остались...

— Ваши? — сразу насторожился Козловский и даже привстал за столом. — Тогда объясните, каким образом они там оказались?

— Очень просто. Вчера, когда ходил в магазин за сигаретами, взял там бутылку вина. Потом раздумал, вино вернул, выпросил у продавщицы бутылку водки.

— И это в восемь вечера? — удивленно посмотрел на Глушакова Козловский. — Ведь спиртное продается до 19 часов! Липа все это!..

Гурин поднялся со своего места и официальным тоном сказал:

— Вот что, товарищ Козловский. Показания гражданина Глушакова оформите протоколом допроса. Пишите все, что он говорит. Потом решим, что делать с ним. Через час я к вам зайду. А сейчас мы с подполковником вас оставим.

8

— Черт ногу сломает в этом деле! — сказал Гурин, когда мы вернулись в кабинет заместителя начальника отдела, где из-за отсутствия хозяина временно обосновался я. — Голова прямо-таки трещит от всего этого!

— У тебя есть сомнения в виновности Глушакова? — осторожно спросил я.

Борис невесело усмехнулся:

— Я уже сегодня объяснял одному своему ретивому подчиненному, что нам дано право сомневаться во избежание ошибки.

— Тогда давай думать, — предложил я, усаживаясь за стол. — Возьмем на вооружение ту же презумпцию невиновности, то есть будем исходить из предположения: Глушаков не совершал разбойного нападения и не имеет к нему никакого отношения.

— Ничего себе «не имеет отношения»! — возразил Борис. — А как же с отпечатками его пальцев, с ножом? Их ведь не сбросишь со счетов!

— С отпечатками пальцев проще, если поверить Глушакову. С продавцами буду говорить сам. Кроме того нужно назначить криминалистическую экспертизу и поручить ее опытному эксперту оперативно-технического отдела УВД. Из ОТО мне сегодня звонили: отпечатки пальцев на бутылках с вином оставлены несколькими людьми...

Гурин покосился на меня, видно, ожидая, что я опять напомню ему о проверке пальцевых отпечатков продавщиц, уборщицы, грузчиков и прочих людей. Но я ничего не добавил, и Борис глубокомысленно кивнул головой:

— Ясно, сегодня же назначу экспертизу. А как же с ножом?

— Тут дело сложнее.

— А если допустить, что и нож кто-то подбросил к магазину, чтобы нацелить нас на след Глушакова? — Борис ухмыльнулся: — Кто-то запачкал его в крови Дорониной и подбросил к магазину, а? Если мы это докажем, тогда Глушаков будет чист, как стеклышко. И презумпция невиновности восторжествует.

— Перестань, не до шуток сейчас! — поморщился я. — Ножом Глушакова мог воспользоваться преступник.

— То есть Глушаков отдал нож преступнику, хочешь сказать?

— Нож могли украсть.

— Кто же, например?

— Ну, хотя бы Натаров.

— Натаров? — уставился на меня Гурин. — Откуда ты взял?

— Я не утверждаю. Это только предположение. Мы же просто рассуждаем. Натаров зол на Глушакова за Нюрку. Тут вот какая петрушка. Год назад Натаров из-за Нюрки развелся с женой. А Нюрка вдруг в феврале сошлась с вернувшимся из заключения Глушаковым, с которым знакома была еще до его осуждения. Вот Натаров и обозлился на Глушакова. Об этом рассказал мне участковый Шамрай.

— В таком случае, — сказал Гурин, — Натаровым надо заняться вплотную.

— Уже делается. Работает Шамрай со своими внештатными помощниками. Я их проинструктировал.

По внутреннему телефону позвонил дежурный по отделу:

— Товарищ подполковник, Гурин у вас?

— У меня.

— Тут ему срочную телеграмму принесли.

— Откуда телеграмма?

— Из исправительно-трудовой колонии.

— Давайте живо ее сюда!

На стандартном бланке было всего лишь две фразы:

«Курчевский освобожден шестого тчк Выехал Озерное тчк Самсонов тчк».

— Как видишь, подает мне о себе весточку гражданин Курчевский, — улыбнулся Борис. — Только где он сейчас обитает? По времени, пожалуй, уже вчера должен прибыть к месту своего постоянного жительства, в Озерное. Никак у нас загостился, а? Искать его надо, искать. Может, с Глушаковым вдвоем и ходили на «дело», как думаешь?

— Конечно, если Курчевский появился в Соколове, то он не мог не навестить своего приятеля, — согласился я. — Но еще бабушка надвое гадала: был или не был здесь Курчевский?

— А это уж нам с тобой предстоит проверить. Я буду у Козловского. Буду сам допрашивать Глушакова.

4. Свидетели

1

Участковый инспектор Шамрай положил мне на стол рапорт и смущенно кашлянул в кулак.

«Докладываю, что после вызова в РОВД Домшель С. Ф. навестила свою приятельницу Садовскую Люсьену Леонидовну, проживающую по пер. Пороховому, 12. Там она находилась 20 минут, после чего проследовала к себе домой.

Савчук Янина в беседе со мной рассказала, что тоже хорошо знает Садовскую. Сегодня около трех часов дня видела ее в универмаге, где Садовская покупала мужской костюм...»

— Непонятно мне, товарищ подполковник, — опять кашлянул Шамрай, — зачем Садовской понадобился мужской костюм? Живет она с трехлетним сынишкой. Может, опять мужика заимела. Она все больше, доложу вам, с приезжими мужчинами водится. Разрешите, я проверю ее дом?

— Ни в коем случае! Следите за домом Садовской и не оставляйте без наблюдения Домшель. Но делайте это очень осторожно.

— Да мы уж и так аккуратно поступаем, товарищ подполковник. Со мной четверо дружинников. Ребята толковые, смышленые. Не подкачаем, товарищ подполковник!

— А как с Натаровым? — спросил я.

— Ваше задание выполнили. Правда, не совсем полностью, но кое-что установили, — Шамрай достал из папки листок со штампом, пояснил: — На всякий случай взял в автобазе справку. А о Натарове вот что вам доложу, товарищ подполковник...

2

Я спустился в дежурную часть, сказал помощнику дежурного:

— Возьмите машину и привезите ко мне Натарова. Если его не будет на работе, вот его домашний адрес. Я скоро вернусь.

В магазине шла ревизия. Торговый зал был завален коробками с обувью, рулонами тканей, на стульях и на прилавке лежала одежда, возле стен громоздились ящики с крупой и макаронами.

Я отозвал в сторонку продавщицу Марию Тарасюк, спросил:

— Кто из вас — вы или Сикорская — работали позавчера в продуктовом отделе?

— Я. А в чем дело? — насторожилась Тарасюк.

— Где мы сможем поговорить?

— Идемте в конторку, — Тарасюк пропустила меня за прилавок, толкнула ведущую в складское помещение дверь: — Сюда, пожалуйста. Осторожнее, не зацепитесь за ящики.

В маленькой, тесной комнатушке я достал из портфеля бланк протокола допроса свидетеля, сказал:

— У меня мало времени, поэтому перейдем сразу к делу. Но я обязан вас предупредить, что от правдивости вашего ответа зависит судьба человека. Я уже не говорю об уголовной ответственности за ложные показания...

— Вы так строго говорите, что я начинаю бояться, — заявила Тарасюк. Я видел: она и в самом деле волнуется.

— Вопрос у меня к вам один: отпускали ли вы вчера после 19 часов покупателям водку и кому именно?

— Нет, не отпускала, — с готовностью ответила продавщица. — Что я — враг себе, не знаю последнего законодательства об усилении борьбы с пьянством?

— Не спешите, подумайте. Разница между наказанием за нарушение правил торговли спиртными напитками и тем, которое грозит человеку, купившему вчера у вас бутылку водки, очень и очень большая. Подумайте над этим, Мария...

— А чего мне думать? — прервала она меня. — Водки после семи мы не продаем. Зачем нам из-за кого-то неприятности?

— Хорошо. Вот вам протокол допроса. Ответ на мой вопрос напишите своей рукой.

«Я, Тарасюк М. К., 7 октября с. г. работала в продуктовом отделе магазина, отпускала покупателям продукты. Водку после семи вечера никому не продавала. Мы после 19 часов водку с витрины убираем в склад. Написано собственноручно. Тарасюк».

— Ну что ж, — прочитав написанное продавщицей, сказал я. — И на этом спасибо. До свидания.

3

— Садитесь, Натаров, — кивнул я на стул и тут же резко сказал: — Не могли вы в тот день выпивать с Глушаковым! Вот, не угодно ли взглянуть на эту справку?

«Глушаков Я. И. с 30 августа по 17 сентября с. г. находился в служебной командировке в г. Гомеле. Директор автобазы Семенчук».

— Обратите внимание, — продолжал я, — к справке прилагаются путевой лист, товарно-транспортная накладная и командировочное удостоверение на имя Глушакова.

Натаров внимательно прочитал бумаги и недоуменно пожал плечами, сказал:

— Возможно, я дату спутал.

— Нет, гражданин Натаров, вы не дату спутали! Вы просто переборщили, подбросив нам анонимку! На дураков, видно, рассчитывали.

Натаров опустил глаза, промямлил:

— Не писал я ее...

— Можем назначить графическую экспертизу.

— Не надо, — вздохнул Натаров. — Сам расскажу... честно. Из-за Нюрки все это. Увел от меня ее Яшка... А нож, так и в самом деле я видел его у Яшки...

— Выпивку приплели для убедительности, — добавил я. Натаров согласно кивнул. Я продолжал: — Иначе как объяснить, при каких обстоятельствах видел у Глушакова нож? Не скажешь же, что лазил в кабину машины Глушакова и украл финку!

— Какую финку? Не брал...

— Ту самую, которую обнаружили возле магазина.

— Не брал я ее! Не брал! Что вы мне пришиваете?!

— Спокойно, гражданин Натаров! Поберегите нервы, они вам еще пригодятся. Вы сами себя в эту историю втянули. И мы еще посмотрим, как поступить с вами. Кому вы передали нож Глушакова?

— Никакого ножа я не брал и никому не передавал!

— Хватит, Натаров! Я спрашиваю у вас, где нож?

— Я не брал...

— Прекратите врать! Неделю назад этот нож ваш сын приносил в школу, показывал приятелям. У меня нет времени возиться с вами. Работы и без того хватает. Спрашиваю последний раз: кому вы передали украденный вами из машины Глушакова нож?

— Продал, — выдавил из себя Натаров. — За три рубля продал какому-то человеку, я его не знаю...

— Опять врете! Кому продали нож? Ну!

— Петром того мужика зовут, фамилии не знаю, с места мне не сойти!

— Где живет, работает?

— Живет на улице Авангардной, в самом ее конце, в халупе. Рядом, возле забора, большая береза растет... — Натаров поднял на меня глаза, спросил: — А что теперь со мной будет?

— Не беспокойтесь, в тюрьму не посадим, но на работу соответствующую бумагу направим. Пусть товарищи по-должному оценят ваш поступок и воздадут по заслугам.

Натаров ушел. В кабинете вдруг стало душно. Я распахнул створку окна. Во дворе сгущались сумерки. С улицы доносились обрывки разговора, шорох ног прохожих. Город жил своей обычной жизнью, и ему не было никакого дела до спирали поиска, которая растянулась до предела и пока не желала сужаться.

4

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я.

К моему удивлению, в кабинет вошел мой старый начальник и учитель Прудников.

— Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, — усмехнулся Прудников и протянул мне руку. — Зазнался, братишка! Дескать, мы и сами с усами...

— Да что вы, Данилович, — смущенно пробормотал я. — Как раз собирался к вам ехать. Честное слово!

— Ну-ну, — недоверчиво посмотрел на меня Прудников, присаживаясь к столу. — Сам вот пришел, без приглашения. Сегодня узнал, что ты уже третьи сутки в Соколове.

— Приехал на подведение итогов работы за девять месяцев и вот застрял. А что у вас нового, Данилович?

— Да что может быть нового у старого пенсионера? Вот сегодня выдался чудесный денек бабьего лета. Часа три провел в парке, как говорят поэты, слушал осень. Теплынь, шелест падающей листвы, запах поздних цветов... Знаешь, под старость особенно остро чувствуешь связь с природой... — И тут же, словно устыдившись своих лирических мыслей, кашлянул и уже другим тоном спросил: — Так что ты хотел от меня?

— Тут вот какое дело, Данилович, — я коротко рассказал Прудникову о событиях ночи на 8 октября и о допросе Натарова. — Меня сейчас интересует этот Петр. Вы его, Данилович, должны знать: живет он на вашей улице.

— Знаю такого, — кивнул Прудников. — Авангардная, девять. Поздняк Петр Викентьевич. Пять лет назад был осужден за групповую кражу из ресторана «Неман». Во время совершения преступления ему не было восемнадцати лет, поэтому срок наказания отбывал в колонии для несовершеннолетних. Сейчас вроде взялся за ум. Работает мастером в телеателье. Жениться собрался. Вот сегодня его дивчина ко мне приходила. Говорит, с каким-то дружком вчера Петро встречался. Подозрительным показался ей этот приятель, боится она, как бы опять Петро на кривую дорожку не свернул. Заходила посоветоваться. Потому я и пришел в отдел. Нужно выручать парня, пока опять не сорвался. А тут вот еще эта финка. На «дело» Петро вряд ли пойдет, а вот кому он финку передал — вопрос! Поедем искать его. Дома Петра нет, я заходил. Вчера у него зарплата была. Поэтому начнем с питейных заведений.

Прудников, покряхтывая, поднялся со стула. Но тут в кабинет вошел дежурный по отделу.

— Из Озерного, товарищ подполковник, прибыл ответ, — доложил он. — Вот, пожалуйста.

Начальник Озерновского РОВД сообщал список связей Курчевского. На телетайпной ленте было напечатано около двух десятков фамилий. Я внимательно прочитал их и вдруг споткнулся на строчке:

— «Поздняк Петр Викентьевич, судимый за кражу госимущества...»

Подчеркнул красным карандашом фамилию Поздняка и протянул листок Прудникову.

— Да-а, вот этого я не знал, — с сожалением в голосе сказал старый оперативник. — Интересно, откуда же он знает Курчевского?

5

В пивном баре возле прилавка стоял высокий лохматый парень в нейлоновой куртке, балагурил с цедившей в кружки пиво буфетчицей, пожилой, но еще миловидной женщиной в халате не первой свежести.

— Петро, нам с тобой потолковать надо, — тронул за локоть парня Прудников.

Тот обернулся, заулыбался.

— Аполлинарий Данилович! — воскликнул парень так, словно дружка закадычного встретил. — Какими судьбами?.. Маша, живо пиво начальнику!.. Ах, да! Забыл, извиняюсь. Сердце есть сердце...

— Нельзя ли потише, Петро? — поморщился Прудников. — Вон, люди на нас обращают внимание... Пойдем на улицу, Петро. Серьезный разговор к тебе имеется.

— Ну, если серьезный разговор, то почему бы не пойти? — Петро залпом выпил поставленную буфетчицей на прилавок кружку пива и, ссутулившись, пошел к выходу.

Когда мы втроем забрались в машину, Прудников сказал:

— Вопрос к тебе, Петро, имеется. С кем это ты вчера днем встречался на улице Горького?

— Да мало ли знакомых... — начал было Петро, но Прудников прервал его.

— Не пыли, Поздняк! — резко сказал он. — Если я у тебя спрашиваю, значит, точно знаю об этой встрече.

— Валюха вам, конечно, рассказала, — вздохнул Петро. — Ну, видел вчера одного кореша. Приходилось встречаться с ним в местах не столь отдаленных...

— Кто такой?

— Эх, гражданин начальник! — опять вздохнул Поздняк. — Не путали бы вы меня в историю с географией, а? Я свое отсидел и теперь — ша! Железно! А вот что пью, так на то причина имеется. Валюха всему виной. Тычет меня тюрягой и хвостом вертит. Ну, сидел я, так что, повеситься мне теперь, что ли? Да я разве убил кого? А за ресторан сполна расплатился — и свободой, и деньгами. Взыскали с меня до копеечки...

Прудников напомнил:

— Ты не ответил на мой вопрос, Петро.

— Отвечу, на все вопросы отвечу! — пообещал Поздняк. — Я сейчас с этими ханыгами ничего общего не имею. Терпеть их не могу! — И попросил: — Поговорили бы вы с Валюхой, Аполлинарий Данилович, а? Уважает она вас, потому послушается. Ну чего она нос воротит? Ей-богу, такую вот житуху прекращаю. Железно! Поговорите, Аполлинарий Данилович. Очень прошу!..

— Ладно, Петро, поговорю, — согласился Прудников. — А сейчас рассказывай. Только честно...

«В четыре часа дня 7 октября я, Поздняк Петр Викентьевич, стоял возле швейного ателье на улице Горького, ожидал работавшую там закройщицей знакомую мне девушку Валентину Соловейчик. Как раз закончилась первая смена, закройщицы и портнихи вышли из ателье, а Валентины все не было.

И тут из-за угла вышел Курчевский Василий. Его я знаю по исправительно-трудовой колонии, где я отбывал последний год своего срока по достижению совершеннолетия. Мы поздоровались. Курчевский сказал, что отбыл срок и едет в Озерное. По пути решил навестить своего приятеля Глушакова Якова, но того не оказалось дома. Потом Курчевский сообщил, что решил на сутки задержаться в Соколове, но в гостинице нет мест, и попросился переночевать у меня. Я согласился. В это время к нам подошла Валентина, и мы втроем пошли в сторону моего дома...»

Поздняк рассказывал неторопливо, припоминая каждую подробность, и я ясно и отчетливо, словно сам был участником этой встречи, мысленно видел рассказанное...

...Курчевский повесил куртку на вбитый в стену гвоздь, пристроил наверху ее кепку, спросил:

— Как Глухарь поживает?

— Кто? — не понял Поздняк.

— Яшка Глушаков.

— Шофером в райпотребсоюзе вкалывает.

Курчевский пригладил ладонями волосы, сказал:

— Еще в колонии было заметно, что ссучился он. Чуть ли не в ударниках там ходил. Зарабатывал досрочное освобождение. А тут, видать, и подавно стал стукачом.

— Да вроде не заметно, — пожал плечами Поздняк. — Работает. Надо же жить.

— Жить... — ухмыльнулся Курчевский. — Все мы хотим жить: выпить, вкусно поесть, шикарно одеться. А все это требует денежек, презренных хрустящих купюр. Только один гнет хребет, пуп надрывает за гроши, а второй за полчаса может загрести две-три годовых зарплаты трудяги. Тут с умом надо устраивать свою жизнь... — И вдруг спросил: — Синичкин работает?

— Сейчас в УВД.

— А кто вместо него?

— Майор Козловский.

— Знаю. Тоже опытный мент, но ему далеко до Синичкина. — Курчевский потер руки, зябко передернул плечами, добавил: — Эт-то хорошо, что начальником угро Козловский. Меньше риска.

— Задумал что, Лыч? — настороженно спросил Поздняк.

— А это уж, братец, не твоего ума дело. Ты язычок прикуси. И Фене своей скажи, чтоб не распространялась о нашей дружеской встрече. Ты меня знаешь: в случае чего под землей найду и сделаю харакири. Уловил? Ну и добро. А сейчас готовь угощение. Голоден я, как волк...

Курчевский прошел в комнату, отодвинул лежавшие на диване книги, сел, но тут же встал:

— О, холодное оружие! — он снял с этажерки финку, начал рассматривать ее. — Тонкая работа. Чья? «Г. Я.» — это чьи-то инициалы? У кого увел?

— Купил при случае у одного мужика.

— Надо конфисковать, — заявил Курчевский. — Не положено тебе иметь холодное оружие, потому как на путь исправления встал твердо. Ну, так где выпивон, закусь? Шевелись. Мне топать надо, город посмотреть, его достопримечательности, а потом еще следует визит нанести одной девахе...

Прудников спросил Поздняка:

— Во сколько Курчевский ушел от тебя?

— Часов в шесть вечера.

— Потом приходил?

— Нет, я не видел его. Может, и приходил, но меня не было дома, вернулся в первом часу ночи.

— Где так долго странствовал?

— Пил. Опять завертело, понесло меня.

— Смотри, как бы не занесло под откос. Финку Курчевский забрал?

— Да.

— Ясно, — крякнул Прудников. — Теперь многое ясно.

6

«Начальникам горрайорганов внутренних дел области. Нами по подозрению в краже и разбойном нападении на сторожа магазина разыскивается трижды судимый Курчевский Василий Семенович. Его приметы...»

— Телеграмму передайте срочно, — приказал я дежурному по отделу.

— Ну и денек сегодня! — покачал головой дежурный. — От телетайпа не отходим. Но вы, товарищ подполковник, не беспокойтесь. Передадим. Сейчас наберу на ленту. Скорее бы задержать этого бандюгу!..

7

Утром из Озерного доставили фотографии Василия Курчевского и дактокарту на него.

«...В ночь на 8 октября из магазина № 3 г. Соколова совершена кража денег и золотых изделий. На бутылках вина обнаружены отпечатки пальцев.

В связи с тем, что для дела важно выяснить, не оставлены ли следы, обнаруженные на указанных бутылках, Курчевским В. С., руководствуясь ст. 183 УПК БССР, постановил: назначить по настоящему делу криминалистическую экспертизу, производство которой поручить эксперту ОТО УВД. Зам. прокурора Гурин».

— Дактокарту Курчевского нужно срочно направить в УВД, — сказал Гурин. — Но пока на папиллярный узор Лыча пусть посмотрит Стрелковский.

— Да он и сам бы сделал эту экспертизу. Не доверяешь ему, что ли? Думаю, толковый эксперт из него выйдет.

— Вот когда из него выйдет толковый эксперт-криминалист, — ответил Борис, — тогда я и буду поручать ему ответственные экспертизы!

Я не без ехидства поддел Гурина:

— А ведь именно Стрелковский определил, что обнаруженный тобой возле забора след оставила сама Доронина.

— В нашей практике бывает еще и не такое, — усмехнулся Борис и не остался в долгу: — Кстати, Стрелковский считает, что и найденный тобой на заборе лоскуток ткани оторван от тряпки, которая валялась там же, возле забора...

Ответный удар был нанесен точно в цель, и мне нечем было ответить.

8

Позвонил участковый Шамрай:

— Товарищ подполковник, мои хлопцы побывали в третьей школе.

— Зачем вы их туда посылали?

— Я, товарищ подполковник, подумал так. Все-таки кто-то должен был видеть преступника, когда тот от магазина удирал с такой музыкой. Не так уж часто в городе стреляют, чтобы не выйти из дома и не поинтересоваться, что происходит...

— А при чем тут школа? — не понимал я, куда клонит участковый.

— Очень даже причем, товарищ подполковник! Дети многое узнают от родителей. Вот я и прикинул: если кто-то из взрослых и видел что, то дома были разговоры. Поэтому и послал дружинников во все три школы города, чтобы потолковали с педагогами и учениками. И в третьей школе они узнали: ученик шестого класса Вася Шубин рассказывал приятелям о том, что его мать якобы видела этого бандюгу... Мне с Шубиной поговорить или сами это сделаете?

— Сам допрошу Шубину.

— Тогда запишите ее адрес...

Молодец, Шамрай! Раскроем преступление, буду ходатайствовать перед руководством управления о поощрении тебя! Но этого я не сказал Шамраю, только предупредил его:

— Не распыляйтесь на другое, смотрите в оба за домом Садовской. Возможно, там и отсиживается нужный нам человек.

Я оделся и поехал домой к свидетельнице Шубиной Эльвире Станиславовне.

«...Вчера заболел наш кабан. К ночи ему стало совершенно плохо, поэтому в двенадцатом часу я послала дочку на квартиру ветеринара районной ветлечебницы. Несколько раз выходила на улицу, ждала дочку и ветеринара, но их все еще не было. В первом часу ночи я услышала выстрелы, испугалась, как бы не случилось чего-либо с дочкой, выскочила за калитку. И тут я увидела, как по улице бежал какой-то мужчина с мешком за плечами. В окнах моего дома горел свет, и в полосе падавшего на улицу света я хорошо рассмотрела этого человека, смогу опознать его. Мне были предъявлены фотографии трех мужчин. На фотографии под номером два, мне кажется, мужчина похож на бежавшего ночью 8 октября человека, но я не могу полностью утверждать. А живого его я бы точно узнала. Написано собственноручно. Шубина».

На предъявленных мною на опознание Шубиной фотокарточках схожих по возрасту и чертам лица троих мужчин под № 2 был Курчевский...

9

Вечером Гурин вызвал в мой кабинет на допрос Глушакова. Тот молча сел на предложенный стул, выложил на колени жилистые руки. Его узкое, с чуть раскосыми глазами и горбатым носом лицо казалось сонным. Спутанные, пшеничного цвета волосы нависали на скошенный лоб.

— Ну, что скажете, Глушаков? — разыскивая что-то в своей папке, спросил Гурин.

Глушаков покосился на него и хриплым голосом ответил:

— А что мне говорить? Вы уже решили мою судьбу.

Борис перестал шелестеть бумагами в папке, внимательно посмотрел на Глушакова, потом перевел взгляд на меня, сказал:

— Вот даже как! А откуда вам известно, как именно мы решили вашу судьбу?

Глушаков промолчал. Гурин спросил:

— Значит, вы утверждаете, что с Курчевским не встречались?

— А с какой стати мне встречаться с ним?

— Чего это вдруг? Старые дружки, подельники...

— Были дружками и подельниками, но разошлись у нас дорожки. Завязал я. Новую жизнь начал. Да вот не получается пока.

— Почему не получается?

— Потому... — Глушаков, сдерживая раздражение, принялся разглаживать ладонями брюки на коленях. — Если где что-то совершилось, подавай сюда Глушакова! Без него тут не обошлось...

— На себя обижайтесь, — примирительно отозвался Гурин. — Биографию сами себе подмочили.

— Понимаю, — кивнул Глушаков. — Только на этот раз не виновен я. Зря «дело» лепите.

— Тогда чем же объяснить тот факт, что на бутылках вина оказались отпечатки ваших пальцев?

— Я же говорил: вернул бутылку вина...

— Но продавщица категорически отрицает это.

— Боится, как бы не наказали. Спиртное она ведь продала мне после семи вечера...

— И с переплатой, конечно? — ввернул я.

Глушаков посмотрел на меня, кивнул:

— Да, с десятки Мария рубль сдачи мне не дала. Но это мелочи. Эта бутылка, как видите, обходится мне значительно дороже. Из-за вранья Марии...

— А в честь чего это вы пьянку в одиночку закатили вечером 7 октября? — спросил я.

— Так праздник же был. День Конституции. Должен был прийти Никита, брат Нюрки, но так и не пришел. Ну, я, значит, рюмку за рюмкой и осушил почти всю бутылку. А назавтра встретил Никиту в городе, говорит, жена не пустила. Зашли к нему, похмелились, я и заночевал там. В доме Никиты и нашел меня майор Козловский...

Гурин, неторопливо заполняя протокол допроса, спросил Глушакова:

— У Курчевского, кроме вас, есть еще в Соколове приятели, знакомые?

— Есть какая-то женщина. Люськой зовут, но как ее фамилия и где живет, не знаю. Я ее никогда не видел.

«Имя Садовской — Люсьена», — мысленно отметил я.

Подписывая протокол, Глушаков осторожно поинтересовался:

— А как со мной решать будете?

— А сами вы как думаете? — прищурился на допрашиваемого Гурин.

— Чего уж тут думать! — невесело усмехнулся Глушаков. — Как говорится, не первый год замужем, знаю, что такое улики. Мой нож, отпечатки пальцев, водка из ограбленного магазина...

— Это хорошо, что вы трезво оцениваете обстановку, — Борис забрал у Глушакова подписанный протокол, положил его в уголовное дело, сказал: — Вы свободны, Яков Ильич.

— Не понял.

— Я говорю, ступайте домой. Возможно, потом еще понадобитесь. Всего вам хорошего! — И Борис протянул Глушакову руку. Тот несколько мгновений удивленно-растерянно смотрел в глаза Гурину, потом схватил его руку, рывком стиснул ее, хрипло сказал «спасибо» и, пряча в отвороте головы выступившие на глазах слезы, торопливо вышел из кабинета...

Итак, Садовская... Спираль поиска, кажется, начала понемногу сужаться. Интуитивно я чувствовал, что Лыч «лег в дрейф», из города он не мог уйти. Не должен.

5. Последние витки спирали

1

Мы с Гуриным тихо сидели за столом, углубившись в материалы уголовного дела, и не слышали, как открылась дверь. Я только каким-то шестым чувством уловил в кабинете присутствие третьего человека и поднял голову. У двери стояла Станислава Домшель.

— Вот пришла, — сказала она и неуверенно шагнула к столу. — Извините, что так вела себя в прошлый раз...

— Садитесь, — сухо сказал я.

Она устало опустилась на стул и уронила на ладони голову. Плечи ее мелко затряслись.

— Что случилось? — удивленно спросил я и встал из-за стола, поморщился: не переношу женских слез.

Гурин протянул Станиславе стакан воды. Стуча о его край зубами, она сделала несколько глотков, сказала:

— Простите, что правду не сказала на первом допросе... Боялась я его. Он на все пойдет...

— Кто — он?

— Васька. Фамилии его не знаю. Люськин ухажор.

«...В первом часу ночи 8 октября я возвращалась от подруги Садовской Люсьены Леонидовны. Когда подходила к калитке своего дома, то во дворе магазина услышала выстрелы и тут же увидела, как через забор, который отделяет мой огород от магазина, перевалился какой-то человек и бросился ко мне во двор. Я узнала этого человека. Это был Василий, знакомый Садовской, фамилии его не знаю, живет в Озерном.

Подбежав ко мне, он сказал: «Быстро открой дом!» Он, видно, заметил на двери замок. Но я растерялась и ничего ему не ответила. Василий погрозил мне кулаком и побежал к калитке. В это время из дома вышла соседка...

А утром ко мне зашла Садовская и сказала, что Василий находится у нее и если я буду молчать, он щедро расплатится со мной. Василий еще просил передать мне: если я проболтаюсь кому-либо о ночной встрече с ним, он или его приятели прикончат меня...

Вопрос: А вы сами потом с Василием встречались?

Ответ: Да. Днем, после вызова меня в РОВД, я пошла к Садовской и рассказала Василию о разговоре в отделе милиции. Василий начал кричать на меня, что я, дескать, могла привести за собой «хвост», ударил меня несколько раз по лицу...»

Я спросил:

— Почему же вы скрывали этого преступника? Ведь он же убил женщину, мать троих детей!

— Боялась я. Он и меня прихлопнет, — Станислава опять опустила голову, начала всхлипывать. — Потом я подумала... если вы его возьмете, для меня же лучше... А так между двух огней оказалась... И вас боюсь, что посадите за ложные показания на допросе, и Васьки боюсь... Ему убить — раз плюнуть! Знаю его не первый год... Вот потому и пришла. Делайте все, чтоб только задержать его. Если нужна моя помощь, я согласна...

Через полчаса к дому № 12 по переулку Пороховому уехала оперативная группа. Гурин, Станислава Домшель и я сели в другую машину. Водитель нажал на стартер. Мотор загудел тихо, еле слышно, только слегка вздрагивал корпус машины.

2

Я приказал остановить машину метрах в трехстах от дома Садовской. Было без четверти 22 часа. Из темноты вынырнул участковый инспектор Шамрай в штатском.

— Там он, — шепнул мне Шамрай. — Полчаса назад к Садовской под благовидным предлогом заходила Янина Савчук. Сапоги кирзовые у порога стоят.

— Не спугнула? — насторожился я.

— Да что вы, товарищ подполковник! — даже обиделся Шамрай. — Это же такая женщина! Если бы не она...

— Ладно, пошли.

Ночь была тихой, лунной. Но в переулке Пороховом было темно — лампочки на столбах не горели, а кроны высоких, раскидистых тополей не пропускали лунного света. Я с трудом различал спину шагавшего в трех метрах впереди меня участкового. Скользя по грязи, мы медленно продвигались по переулку. Станислава Домшель шла рядом со мной.

— Страшно? — спросил я ее.

— Немного.

— Держитесь как можно естественнее. Сейчас многое зависит от вас.

Через огороды Гурин, Шамрай и я пробрались к дому Садовской. Света в окнах не было. Станислава Домшель вошла в калитку, зацокала каблуками сапожек по уложенным во дворе плитам. Занавеска на одном из окон дрогнула, и чье-то белое лицо прилипло к стеклу.

Станислава поднялась на крыльцо, постучала в кухонное окно и негромко сказала:

— Люська, открой! Это я.

Было слышно, как кто-то вышел в сени, притаился, видно, прислушиваясь. Потом женский голос спросил:

— Чего тебе?

— Открой, боишься, что ли? С каких это пор ты стала трусихой? Надо посоветоваться. В милицию меня опять вызывали.

— Счас, счас... — Лязгнул засов, и в образовавшуюся щель выглянуло женское лицо. Я сунул в щель ногу, рывком распахнул дверь и, оттолкнув оторопевшую хозяйку, устремился в сени. Следом за мной туда вбежали Гурин и Шамрай. Луч фонарика метнулся по стенам — в сенях никого не было. Шамрай рванул на себя ведущую в комнату дверь и, уверенно нащупав на стене выключатель, щелкнул его кнопкой. Вспыхнул свет.

Сидевший на развороченной постели мужчина выхватил что-то из-под подушки, бросился к окну, но сразу же отпрянул от него — во дворе стояли наши работники. Мужчина заметался по комнате. И вдруг, оскалив желтые прокуренные зубы, бросился прямо на нас, в его руке сверкнуло лезвие ножа. Шамрай заученным приемом свалил преступника на пол, мы с Гуриным схватили его за руки, защелкнули наручники.

Лыч заскрежетал зубами и сел на полу. Вместе с бывшими в оцеплении работниками милиции в комнату вошла Садовская — крупная, рыхлая женщина в поношенном халате — и, всхлипывая, стала возле печки.

— Цыц, мокрохвостка! — прикрикнул на нее Курчевский. — Если бы не послушался тебя, а ушел, чёрта два поймали бы они меня!

«...По имеющимся данным, в доме и надворных постройках Садовской Люсьены Леонидовны могут храниться материальные ценности, похищенные из магазина № 3, поэтому, руководствуясь статьей 167 УПК БССР, постановил: произвести обыск в доме Садовской Л. Л. Зам. прокурора Гурин».

Обыск закончился около трех часов ночи. Под дровами в сарае нашли спрятанный чемодан. Гурин поставил его на обрубок дерева, спросил у Садовской:

— Чей это чемодан?

— Не знаю. У меня такого не было. Может, кто подбросил?

— «Подбросил»! — саркастически усмехнулся Борис. — Я — не я и хата — не моя! — И твердо пообещал: — С вами, гражданка Садовская, мы еще разберемся. Ответите по закону за предоставление убежища опасному преступнику и за хранение украденного им.

В чемодане оказались золотые кольца, женские кулоны, браслеты, мужские часы, всего более сорока наименований...

3

— Одевайтесь, гражданин Курчевский, — Гурин бросил к скамейке, на которой сидел Лыч, кирзовые сапоги, спросил: — Где ваша одежда?

— В шкафу. Пиджак и куртка.

«При осмотре одежды Курчевского В. С. на воротнике куртки обнаружены рыжие, похожие на кровь пятна со следами их замывания...»

Борис сказал:

— Нужна еще одна экспертиза.

— Еще не одна потребуется, — заверил я Гурина. — Ты же видишь, как держится этот фрукт...

— Да, ты прав, — складывая в папку бумаги, отозвался Борис и, помолчав, добавил: — Для тебя, считай, дело закончено. А для меня еще — непочатый край работы: экспертизы, допросы, очные ставки, опознания и так далее. Ты когда едешь?

— Завтра вечером. Работы тоже по горло. Хочу утром послезавтра быть на службе. Но и здесь нужно до конца довести дело.

— А может, еще на денек задержишься, а? Погода-то чудесная стоит. Как раз грибы пошли косяками. Завтра основную работу по делу сделаем и я возьму выходной, походим по лесу. Как, Игорь?

— Извини, Борис, служба...

4

«Я, заместитель прокурора района советник юстиции Гурин, предъявил на опознание заведующей магазином № 3 Сикорской И. С. изъятые во время обыска в сарае Садовской Л. Л. вещи...»

— Ну, конечно же, кольца, часы, браслеты и кулоны из нашего магазина! Почему я их узнаю? Вот паспорта на них, а вот накладная на получение этих товаров...

«Я, начальник ОУР Соколовского РОВД майор милиции Козловский, в присутствии понятых Варнель Ядвиги Вацлавовны, проживающей в г. Соколове, ул. Советская, 11, кв. 1, и Коженевского Иосифа Иосифовича, проживающего в доме 35, кв. 17 по улице Белуша, руководствуясь статьями 164 и 165 УПК БССР, предъявил свидетелю Поздняку Петру Викентьевичу три чемодана коричневого цвета, один из которых был изъят при обыске в сарае Садовской Л. Л.

Перед началом предъявления для опознания свидетель Поздняк П. В. был предупрежден об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний по ст. 178 УК БССР и за дачу заведомо ложных показаний по ст. 177 УК БССР.

Осмотрев предъявленные на опознание чемоданы, Поздняк П. В. указал на чемодан, изъятый при обыске у Садовской Л. Л., и заявил:

— Я опознаю этот чемодан. Он принадлежит Курчевскому Василию. С этим чемоданом Курчевский приходил ко мне домой 7 октября с. г. Чемодан опознаю по цвету и по стертостям возле ручки, а также по чернильному пятну на передней стенке чемодана...»

Поздняк поставил чемодан на стул и сказал:

— Ошибка исключена. Чемодан Курчевского. Васька еще предлагал мне поменяться чемоданами, когда был у меня. Но я отказался...

5

«Заместитель прокурора района Гурин допросил в качестве подозреваемого Курчевского Василия Семеновича...

Вопрос: Вам, гражданин Курчевский, предъявляется протокол опознания заведующей магазином № 3 вещей, изъятых при обыске в сарае гражданки Садовской. Поясните, каким образом эти вещи оказались в вашем чемодане?»

Курчевский почесал висок, затем взъерошил на голове волосы и, пожав плечами, с ухмылкой ответил Г урину:

— Откуда вы взяли, что это мой чемодан? Про него у Люськи спрашивайте.

— У Люськи? — с интересом переспросил Гурин.

— У нее, — не моргнув глазом, подтвердил Лыч. — Чемодан не мой.

Борис выложил на стол протокол опознания чемодана Поздняком, кивнул:

— Прочитайте этот документ.

Курчевский прочитал протокол и опять равнодушно пожал плечами, заявил:

— Поздняк мог и по злобе наклепать на меня. Может быть такое?

— Тогда позвольте вас спросить: почему Поздняк из предъявленных ему трех одинаковых чемоданов опознал именно тот, который мы нашли при обыске?

Взгляд Лыча побродил по стенам кабинета, на секунду задержался на стоявшем за моей спиной сейфе, затем метнулся на лицо сидевшего за столом Гурина, и Курчевский, вздохнув, устало сообщил:

— У меня вообще никакого чемодана не было.

— Сегодня же направим запрос в исправительно-трудовую колонию, где вы отбывали наказание. Оттуда сообщат, какие вещи были у вас при освобождении.

— Но чемодан я по пути из колонии мог сплавить...

— Проведем еще одно опознание чемодана: пригласим в отдел Валентину Соловейчик...

— А это кто? — насторожился Лыч. — Не знаю такой.

— Свидетельница, которая 7 октября присутствовала при вашей встрече с Поздняком на улице Горького. Думаю, она тоже запомнила ваш чемодан — слишком он приметен по чернильному пятну. Будем искать и других свидетелей.

— Ищите, — равнодушно согласился Лыч. — Вам за это зарплату дают.

— Да и в магазине, — продолжал Гурин, — вы были с чемоданом в руках. Это подтверждают заведующая магазином и продавщица. Ревизором изволили им представиться.

— Было такое, — подтвердил Курчевский. — Но мошенничество мне не пришьете: никакой материальной выгоды я не имел. Просто пошутил. Зашел в магазин за сигаретами, вижу — за прилавком почти школьницы, вот и решил похохмить, ради шутки ревизором из облпотребсоюза им представился. А эти дуры и губы развесили: даже документов не спросили у меня, повели показывать магазин...

— Значит, разведку произвели?

— Чего? — не понял Курчевский.

— Говорю, осмотрели пути проникновения в магазин и где что в нем лежит...

— Ну уж нет, гражданин следователь, — развел руками Курчевский. — Кражу мне не пришьете!..

— Не кражу, гражданин Курчевский, — поправил Лыча Гурин, — а разбойное нападение с убийством. Будем доказывать вашу вину.

6

Я сказал участковому инспектору Шамраю:

— Нужны понятые и двое мужчин, схожих по росту, возрасту и внешности с Курчевским. Будем проводить опознание.

Когда понятые заняли свои места на стульях, а двое мужчин стали возле стола, я предложил Курчевскому:

— Вы можете занять любое место среди предъявляемых на опознание.

— Да знаю я эти порядки, — ухмыльнулся Курчевский. — Не первый раз участвую в таких процедурах!

Потеснив мужчин, он стал между ними. Лыч держался самоуверенно, но я чувствовал, что на душе у него кошки скребли — ведь он не знал, кто сейчас будет его опознавать, и страшно боялся этого неведомого для него пока свидетеля.

Я прошелся по кабинету, осмотрел предъявляемых на опознание мужчин и подумал: вряд ли Шубина узнает Курчевского — все трое были коренасты, смуглолицы, даже куртки на них были одинаковые. Где уж тут Шубиной, которая видела преступника мельком, да еще ночью, опознать его среди этих людей!

— Итак, начнем, — сказал Гурин и кивнул Шамраю: — Введите свидетеля!

В кабинет вошла пожилая женщина в демисезонном пальто. Курчевский бросил на меня короткий, настороженно-недоумевающий взгляд — для него свидетельница Шубина ничего не говорила, — и лицо его тут же стало непроницаемым, как маска.

— Гражданка Шубина, — сказал Гурин, — узнаете ли вы кого-либо из этих троих мужчин?

«...Осмотрев предъявленных на опознание лиц, Шубина Э. С. указала на Курчевского В. С. и с уверенностью заявила:

— Я узнаю этого человека по росту и чертам лица: широким бровям, шраму на переносице, а также по одежде — куртке и кепке. Именно он ночью 8 октября бежал с мешком мимо моего дома...»

7

Дежурный по отделу принес заявление Марии Тарасюк.

«Начальнику Соколовской милиции. Прошу извинить меня и не наказывать за то, что наврала следователю. 7 октября где-то после 19 часов я продала гражданину Глушакову бутылку водки. Глушакова я знаю, т. к. он живет рядом с магазином и часто заходит к нам за покупками, оказывал помощь в разгрузке товаров. Не сказала об этом следователю, т. к. не хотела подводить завмага Сикорскую. Прошу не наказывать меня. Тарасюк».

— Тарасюк просила, товарищ Гурин, передать вам это заявление, — сказал дежурный. — Сама постеснялась зайти. Плакала в дежурной комнате.

— Плетку на нее добрую надо, — заметил Борис. — На имя председателя райпотребсоюза представление напишу. Пусть как следует взгреют Тарасюк, чтоб знала, как врать...

— Я уже дал команду Шамраю составить на Тарасюк протокол за нарушение правил торговли спиртными напитками, — сообщил я Гурину. — В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета республики о мерах по усилению борьбы против пьянства. Но и представление не помешает...

8

«Я, заместитель прокурора Гурин, в служебном помещении Соколовского РОВД произвел очную ставку между свидетелем Поздняком П. В. и подозреваемым Курчевским В. С.

На вопрос к допрашиваемым, знают ли они друг друга и в каких отношениях находятся между собой, они показали:

Ответ свидетеля Поздняка П. В.: Сидящего напротив меня Курчевского Василия я знаю около пяти лет. Познакомился с ним в местах лишения свободы, когда отбывал наказание за совершенное мною преступление. Отношения у нас нормальные.

Ответ подозреваемого Курчевского В. С.: Сидящего напротив меня Поздняка Петра я знаю около пяти лет. Действительно, познакомились с ним в исправительно-трудовой колонии. Личных счетов между нами не было.

Вопрос свидетелю Поздняку П. В.: Когда вы последний раз встречались с Курчевским, и какие вещи были при нем?

Ответ свидетеля Поздняка П. В.: Последний раз с Курчевским мы встречались 7 октября на улице Горького в Соколове, когда я ожидал с работы знакомую мне девушку Валентину Соловейчик. Курчевский сказал мне, что освободился по отбытию наказания и едет в Озерное, но по пути решил навестить своего приятеля Глушакова. Заходил к нему, но того не оказалось дома. Потом Курчевский сообщил мне, что решил на сутки задержаться в Соколове, попросил разрешения переночевать у меня. При нем был небольшой чемодан коричневого цвета. Дома у меня в процессе разговора я понял, что в Соколово Курчевский прибыл с преступными намерениями. Он взял у меня финку, которую я ранее купил у шофера райпотребсоюза, фамилии его не знаю. В этот же день Курчевский ушел от меня, и больше я его не видел.

Вопрос подозреваемому Курчевскому В. С.: Подтверждаете ли вы показания Поздняка?

Ответ подозреваемого Курчевского В. С.: Да, 7 октября я встречался с Поздняком, но финки у него не брал и в Соколово я приехал не с преступными намерениями, как утверждает Поздняк, а к знакомой женщине — Садовской Люсьене.

Вопрос свидетелю Поздняку П. В.: Уточните, пожалуйста, что вы имели в виду, заявив, что Курчевский приехал в Соколово с преступными намерениями?

Ответ свидетеля Поздняка П. В.: Судя по поведению Курчевского во время нашей с ним встречи, я понял, что он приехал в Соколово с целью совершения кражи. Интересовался, кто сейчас работает начальником уголовного розыска, предупредил, чтобы я молчал об этой встрече, об этом велел передать и Валентине Соловейчик. Даже угрожал...»

— Гад ты распоследний, Поздняк! — не выдержал Лыч. — Чего же ты, фраер, с потрохами продаешь меня? Или я дорогу тебе когда перешел?..

Гурин прервал его:

— Прекратите! Ведите себя прилично, гражданин Курчевский!

— Молчу, гражданин следователь, — скрипнул зубами Лыч. — Прекращайте очную ставку. Сам расскажу, как магазин «взял». Все равно ведь докажете мою вину. Я не дурак, вижу, с кем дело имею. На своем веку многих следователей и оперов перевидел. Так что кое в чем разбираюсь. И пункт восьмой статьи 37 Уголовного кодекса БССР хорошо помню. Обстоятельства, смягчающие ответственность. Прошлый раз поступился чистосердечным раскаянием, вот суд и отверстал мне на всю катушку. Сейчас умнее стал...

— Сомневаюсь, — хмуро бросил Гурин.

Курчевский быстро уточнил:

— В чем сомневаетесь, гражданин следователь, — в том, что правду хочу рассказать, или в том, что поумнел?

— В последнем сомневаюсь, — с тем же хмурым видом отозвался Борис. — Если бы вы взялись за ум, этого преступления не было бы...

Курчевский предостерегающе вскинул руку, сказал:

— Не надо воспитательных назиданий, гражданин следователь! Оставьте это для работников колонии, им ведь тоже нужно отрабатывать свою зарплату. Отпускайте Поздняка и пишите мои показания. Расскажу обо всем чистосердечно, авось зачтется в суде...

9

«Начальнику УВД. Принятыми мерами розыска преступник, совершивший кражу из магазина и разбойное нападение на сторожа, установлен. Им оказался Курчевский Василий Семенович...»

Я отложил ручку и подошел к окну кабинета. На улице стоял погожий солнечный день. Было тихо. В воздухе лениво плыли серебристые паутинки, цеплялись за ветки деревьев, за доски заборов и углы домов. Деревья покорно и печально порошили багряной листвой. Только сливы еще стояли в нетронутом увяданием зеленом летнем уборе.

Близился к закату еще один день бабьего лета с его неброской, щемящей сердце короткой красотой — преддверие ненастной осени.

Ликвидировать на рассвете[5]

1

— Значит, заканчивается твоя служба в милиции, Никита Тихонович?

— Выходит, уже закончилась, — тяжко вздохнул Соколовский и, скрипнув стулом, смущенно отвернулся, принялся рассматривать скромную обстановку моей служебной обители. Помолчав, уже более бодрым голосом добавил: — Комиссию прошел, на днях будет приказ. Остались сущие пустяки — сдать участок, оружие, и я — вольный казак!

— Сколько же ты прослужил?

— Завтра как раз будет сорок два года, — старый участковый посмотрел на меня поблекшими, в сеточке морщин глазами, провел ладонью по белому пушку на голове и опять глубоко, с хрипом в груди вздохнул: — Ровно сорок два года на одном участке...

Я понимал, что творится в душе старика, и осторожно спросил:

— Не хочется уходить в отставку, Никита Тихонович?

Соколовский искоса взглянул на меня, видно, проверяя, какой смысл вложен в мой вопрос, и задумался. Через минуту с нескрываемой грустью ответил:

— Как вам сказать, Игорь Иванович? Просто не могу представить себя без привычного дела. Но уходить нужно: возраст, здоровье, да и грамотешки маловато. Устарел я уже со всех сторон. А требования к работникам милиции предъявляются серьезные, со старым багажом их не осилишь. Да и не по плечу они мне. Потому и ухожу...

— Не скромничай, Никита Тихонович. Если бы каждый так работал! К сожалению, подавляющее большинство из нас так и не выбралось из застойного болота, продолжаем работать по старинке. Многие, особенно номенклатурные единицы, не могут или не хотят понять, что время сейчас иное, не их это время... Как-то в одной из центральных газет прочитал: в ряде городов, в том числе в Ленинграде и Запорожье, журналист не мог найти примеров добровольного прошения об отставке. Живуча же у нас практика пожизненных должностей! Человек словно срастается с креслом, и ничем не вырвешь его из него. И самое главное, знаешь, что я заметил? Особенно упорно держатся за свое место люди некомпетентные, с низким моральным уровнем...

— В этом вы правы, Игорь Иванович, — согласился Соколовский. — Нашего начальника отдела подполковника Полосухина уже который год заставляют освободить место более молодому и энергичному руководителю, а он упирается. С трибуны ратует за перестройку, а сам работает по-старому: по-прежнему остерегается решать сложные служебные вопросы, отсылает сотрудников к своим заместителям. Но вроде уже написал рапорт...

— Дело, Никита Тихонович, не только в таких, как Полосухин. Они хоть не так опасны. Газеты регулярно читаешь?

— Еще бы. Столько сообщений о фактах произвола, беззакония, совершенных работниками правоохранительных органов! Признаюсь, первое время был растерян, оглушен, думаю, что же это такое? Откуда это все? Ну, были и раньше подобные сообщения в печати, но ведь не столько же!..

— Такое, Никита Тихонович, всегда было, только об этом умалчивалось. Правоохранительные органы под видом обережения их авторитета были выведены из зоны критики. А сейчас мы пожинаем плоды этого. И долго еще будем пожинать, пока не наведем порядок в собственном доме. А сделать это можно только при условии пусть нелицеприятной, но открытой, прямой гласности. Нужно сломать и выбросить на свалку наш бюрократический аппарат управления, тщательно разобраться с кадрами, кто есть кто! Расскажу тебе недавний случай. Город взбудоражили слухи: неизвестные поджигают двери квартир. Преступника поймала с поличным группа капитана Чижевского. Это был сынок видного в городе человека. Арест его санкционировал Гурин, хотя прокурор области и мое начальство были против этой меры пресечения, настоятельно рекомендовали «войти в положение», «принять во внимание», но мы на сделку с совестью не пошли. Поджигатель, возомнивший, что ему все позволено, что все сойдет с рук (мол, папаша выручит), получил, может быть, первый в жизни отрезвляющий урок. Зато нам с Петей Чижевским не все сошло: наши фамилии из списков резерва на выдвижение исчезли...

— У вас, Игорь Иванович, уже выслуга есть? — поинтересовался Соколовский.

— Не хватает четырех месяцев до двадцати пяти лет. Кстати, Никита Тихонович, к чему эта официальность? Сколько раз об этом говорить, а?

— Извини, Игорь, — смутился Соколовский. — Привычка старого солдата. Ты же начальник отдела уголовного розыска области, полковник, а я всего-навсего капитан...

Я усмехнулся: да, чинопочитание в нашу жизнь, видать, вошло с молоком матери. Давно нахожусь в приятельских отношениях с одним ответственным работником обкома партии. Везде мы с ним на равных. А вот когда захожу в его кабинет, сразу чувствую себя не в своей тарелке: между нами как бы вырастает стена отчуждения — передо мной уже не старый приятель, а должностное лицо, от которого во многом зависит мое служебное положение и в целом судьба. И я сразу испытываю непреодолимое желание поскорее ретироваться...

— Слушай, Никита Тихонович, у меня есть предложение: поехали ко мне, — поднялся я из-за стола. — Посидим, повспоминаем. Уже без десяти восемь. Рабочий день давно закончился. Пошли.

Но уже от двери вынужден был вернуться — пронзительно заверещал телефон. Звонил дежурный по управлению.

— Товарищ полковник! В Советском районе города ЧП: нападение на патрульную машину. Сержанты Анисько и Белоногов ранены...

— Спокойнее, товарищ майор! Давайте, пожалуйста, детальнее.

— Вчера с улицы Виленской совершен угон «Жигулей», — зачастил в трубку дежурный. — Хозяин видел угонщика, когда тот выруливал на проезжую часть. Полчаса назад на площади Ленина сержанты Анисько и Белоногов по приметам задержали угонщика. Документов при нем не оказалось. Сержанты предложили ему поехать в отдел для установления личности. Он охотно сел в машину...

— Почему они не вызвали опергруппу? — прервал я дежурного.

— Сейчас речь не об этом, — тактично заметил дежурный. — Ошибки анализировать будем потом... Попозже...

— Хорошо, продолжайте.

— Когда патрульная машина свернула на тихую и безлюдную в тот момент улицу Солнечную, преступник выхватил финку и нанес несколько ударов Анисько и Белоногову. Несмотря на оказанное сопротивление, он завладел пистолетом системы Макарова и скрылся. Потерявшие сознание сержанты, придя в себя, сообщили о случившемся по рации в отдел. Они доставлены в больницу. По тревоге поднят личный состав Советского РОВД.

Начальник управления приказал объявить тревогу и в УВД.

— Вас понял. Еду на место происшествия. — Я положил трубку и оглянулся на застывшего у двери Соколовского. — Отменяется вечер воспоминаний, Никита Тихонович.

Соколовский шагнул к столу, вытянулся по стойке «смирно» и официальным тоном сказал:

— Товарищ полковник, разрешите мне участвовать в задержании преступника!

Зная настойчивый характер старого милиционера, я, поколебавшись, согласился:

— Хорошо, Никита Тихонович. В гостиничном номере ты, конечно, не усидишь. Оружие при себе?

— Как всегда, товарищ полковник!

2

Улицу Солнечную оцепил наряд милиции, сдерживавший гудевшую, как потревоженный улей, толпу. Патрульная машина с распахнутыми дверцами стояла на тротуаре, уткнувшись буфером в угол дома. Возле нее кружился эксперт-криминалист, щелкал затвором фотоаппарата. Второй эксперт, присев на корточки, с лупой в руке рассматривал тротуар с пятнами крови. Прокурор района Борис Гурин молча кивнул нам с Соколовским и опять повернулся к заместителю начальника Советского РОВД подполковнику Саватееву, что-то тихо продолжал говорить ему. Саватеев внимательно слушал и, как заведенный, согласно кивал головой. Я подошел к ним. Саватеев, высокий полноватый мужчина с обозначившимся брюшком и тонким, похожим на клюв ворона носом, который никак не гармонировал с его полным лицом и пухлыми женскими губами, козырнул мне и тихо сказал:

— Кто бы мог подумать, что так случится!

— Об этом, в первую очередь, должны были подумать лично вы, Алексей Иосифович, — жестко отозвался я. — Именно вы отвечаете за патрульно-постовую службу!

— Товарищ полковник, на каждом совещании и разводе, на инструктажах говорим о бдительности, о взаимодействии с дежурной частью, оперативной группой, другими службами нашего и соседних отделов, — начал оправдываться подполковник.

— Значит, плохо говорите, если ваши слова не доходят до подчиненных! Где преступник?

— Ищем. Работают оперативные группы. Район оцеплен, выходы перекрыты, ведем проческу...

Подполковника Саватеева я недолюбливал. Звезд, как говорится, с неба он не хватал, но умел преподнести работу в самом выгодном свете, великолепно уживался с любым начальством, никогда ни в чем не перечил ему. Но зато с людьми, которые не могли оказать влияния на его карьеру, поступал наоборот. Как-то мне довелось быть свидетелем разговора Саватеева с его бывшим начальником. Говорил он с ним снисходительно-насмешливо, с этаким ерническим балагурством, что я не выдержал, сделал Саватееву замечание. Тот даже удивился: «Владимир Никитич сейчас пенсионер, и к чему тут чинопочитание!..»

— Что предпринято для установления личности преступника?

— Видите ли, товарищ полковник, мы принимаем все зависящие от нас меры, но пока все безрезультатно.

Гурин достал сигареты, протянул мне пачку. Мы закурили. Борис начал рассказывать:

— Был в больнице, говорил с Анисько и Белоноговым. Все произошло до банальности просто. Сержанты объехали патрульный участок раз, другой. На площади Ленина Белоногов тронул локоть сидевшего за рулем Анисько: «Посмотри, Саша, вон на того высокого молодого мужчину в синей куртке. Похож на угонщика, о котором говорили на инструктаже...» Сделали еще круг по площади, убедились, что приметы совпадают. Решили — надо проверить. Белоногов подошел к подозреваемому, представился, попросил предъявить документы. Их у того не оказалось. Тогда Белоногов предложил мужчине поехать в отдел. Сам понимаешь, личный обыск на глазах стоявших на остановке людей делать было невозможно. Да и подозреваемый не сопротивлялся, покорно пошел к машине...

— Почему же не вызвали оперативную группу?

— Этот вопрос я тоже задал сержантам. Говорят, не были уверены, что задерживают именно преступника — мало ли бывает похожих людей, — да еще по словесному портрету!.. В милицейский «уазик» мужчина и Белоногов сели бок о бок. Опасности работники милиции не чувствовали. Задержанный вел себя спокойно. Когда машина свернула на улицу Солнечную, Белоногова по инерции отклонило к боковому стеклу, и в этот момент он уловил молниеносный жест сидевшего рядом мужчины; почувствовал, как боль обожгла шею. В следующее мгновение увидел занесенный нож над затылком Анисько, успел подставить руку. Анисько обернулся на предостерегающий вскрик, но удара ножом не избежал, не успел... Он выпустил руль, машина уткнулась в стену дома. На какой-то миг Анисько удалось схватить бандита за руку, сдавить, нож выскользнул из разжатых пальцев. Но преступник навалился на него всем телом, начал рвать из кобуры пистолет. Завладев оружием, преступник выстрелил в пришедшего в себя и пытавшегося дотянуться до рации Белоногова. Анисько в это время лежал без сознания — раны и короткая, но яростная борьба с бандитом сделали свое дело...

— А Белоногов?

— Он успел оттолкнуть руку преступника с зажатым в ней пистолетом, и пуля прошла мимо. При осмотре обнаружили ее потом в борту машины. Очевидно, при ударе заклинило гильзу — ее на месте происшествия не оказалось — и вторично оружием бандит уже не сумел воспользоваться, трусливо бежал...

— Стало быть?.. — вопросительно посмотрел я на Гурина.

— Стало быть, встречи с милицией он очень испугался, потому и решился на такое...

— Может быть, был одурманен алкоголем, наркотиками?

— По утверждению Белоногова и Анисько, был трезв. Что же касается наркотиков, определит судебно-медицинская экспертиза, когда задержим преступника...

На город опустился тихий и теплый вечер. Вспыхнули уличные фонари, засветились и окна домов. Стоявшая за оцеплением толпа шевелилась, волновалась, шумела.

Гурин посмотрел на неяркую россыпь звезд на потемневшем небе, спросил:

— Что будем делать?

— Искать преступника. Думаю, он далеко не ушел, где-то отсиживается. Нужно тщательно проверить дворы, подъезды, подвалы, чердаки и другие места, где он может скрываться, поговорить с людьми. Многое бы, конечно, прояснилось, если бы установили личность этого подонка...

— Итак, — подвел итог Борис, — можно считать, что угон автомашины «Жигули» и разбойное нападение на патрульно-постовой наряд милиции раскрыты. Осталось найти и задержать преступника, установить его личность.

— Ты не совсем прав, — возразил я. — В теории преступление считается раскрытым, если даны ответы на шесть вопросов: где, когда и как совершено преступление, против кого, почему и кем совершено. Ответы на первые четыре вопроса мы уже получили, хотя, впрочем, для этого ровным счетом ничего пока не сделали. Осталось ответить на два последних и самых трудных.

Гурин промолчал, опять вытащил из кармана пачку сигарет.

Из-за угла вынырнул мой заместитель подполковник Козловский, быстрым шагом подошел к нам с Гуриным, сообщил:

— Город взбудоражен. Ходят самые невероятные слухи, домыслы, предположения. Но, кажется, отыскался след этого негодяя! Одна женщина видела, как час назад в подъезд дома номер четырнадцать вскочил мужчина, схожий по внешности с разыскиваемым. Женщина обратила на него внимание потому, что был он в сильном возбуждении и куртка его была запачкана чем-то красным, похожим на кровь...

— Где этот дом? — встрепенулся Гурин.

— По этой же улице, метрах в трехстах.

— Пошли! — решительно сказал Борис и повернулся к выжидательно смотревшим на Козловского членам оперативной группы, кивнул им: — А вы, ребята, продолжайте осмотр, но держите с нами постоянную связь.

Это был старый двухэтажный дом, которых в городе остались считанные единицы. Второй этаж, точнее, деревянная надстройка, был наполовину короче первого, и два его окна выходили на крышу, остальные — во двор и на улицу.

Дом как бы замер, притаился. Двор тоже был безлюден, но я знал, что сейчас за каждым нашим шагом из своих укрытий следят оперативники. Наверняка наблюдает за двором и подходами к нему и вооруженный преступник, если, конечно, он нашел пристанище именно в этом доме.

— Вадим, а женщина не могла ошибиться? — спросил я Козловского. Тот неуверенно пожал плечами.

— Да-а, — протянул Гурин. — Темна вода во облацех! Нужно проверить, здесь ли этот тип, иначе зачем тратить впустую время!

— Подожди, Борис, — тронул я его за локоть. — Спешка в такой ситуации губительна. Преступник мог засесть в подвале, на лестничной площадке, в какой-либо из квартир, наконец, на чердаке...

— А что конкретно предлагаешь ты? — покосился на меня Гурин.

— Нужно поговорить с жителями.

— А как? Все равно нужно войти в дом.

— Подождем несколько минут.

Борис гмыкнул и отвернулся.

Спустя несколько минут из подъезда вышел подвыпивший мужчина, мотнул головой и с задумчивой веселостью уставился на нас (все трое мы были в штатском).

— Гражданин, уходите быстро отсюда! — свистящим шепотом приказал ему Козловский.

— Это почему я должен уходить со своего двора? — обиделся мужчина. — Не имеете права!..

— Это только у трезвых права, — с усмешкой отозвался Гурин, — а у пьяных они, как известно, под сомнением. — И уже другим тоном потребовал: — Идите вдоль стены к нам. Живо!

Мужчина молча подчинился. И тут он увидел стоявшую за углом милицейскую машину, окинул нас хмурым взглядом, покорно спросил:

— Опять в вытрезвитель?

— Уже приходилось бывать в этом заведении? — поинтересовался Гурин.

— Сегодня утром выпустили, — буркнул мужчина. — Только не знаю, каким образом оказался там. Лег спать дома, а проснулся утром в вытрезвителе...

— Это уже интересно! Расскажите, пожалуйста, — попросил Борис. — Кстати, вас как зовут? Я — прокурор района, а вот это начальник уголовного розыска области и его заместитель.

— Моя фамилия Перелайко, — наверное, поняв, что вытрезвителем на сей раз для него не пахнет, оживился мужчина. — Иван Казимирович Перелайко, токарь радиозавода. А рассказывать особо нечего. Вчера был у приятеля на крестинах его дочери. Выпили, конечно. Потом дома еще добавил. Жена как раз во вторую смену работала, а у меня в заначке бутылка была...

— А дальше?

— Лег спать. Может, в коридор выходил и соседи вызвали милицию: я пьяный дурной бываю...

— А может, Иван Казимирович, вы за следующей бутылкой в магазин ходили? — ухмыльнулся Гурин. — Как в том анекдоте. Просыпается тоже один в вытрезвителе, говорит соседу по койке: «Что за наваждение? Прикончил бутылку, разделся, лег в кровать...» Сосед отвечает: «Все верно. Но потом ты в трусах пошел в магазин за очередной бутылкой...»

Перелайко захохотал, замахал руками:

— Ой, не могу! За бутылкой голый!.. Ох!.. Надо запомнить анекдот. Хлопцы со смеху умрут...

— Запоминайте, — милостиво разрешил Борис и уже жестко сказал: — Добрый вам совет, Иван Казимирович: кончайте пьянки. Дорого они обходятся!

— Еще бы, — вытирая рукавом слезы, согласился Перелайко. — За вчерашнее на работе лишат премии, прогрессивки, тринадцатой зарплаты, да и очередь на квартиру перенесут. Я уже не говорю о тех деньгах, что заплатил сегодня за услуги вытрезвителя...

— Да я не только об этом, — перебил его Гурин и тут же махнул рукой: — Впрочем, лекцию о вреде алкоголя читать не собираюсь, тем более что из вчерашнего вы так и не сделали выводов...

— Виноват, — потупился Перелайко. — Выходной у меня сегодня. Голова прямо-таки разваливалась после вчерашнего, вот и принял малость...

В разговор вступил Козловский.

— Вы в этом доме живете? — кивнул он на подъезд четырнадцатого дома.

— В этом, — повернулся к подполковнику Перелайко. — Вторая квартира, на первом этаже. А что?

— Где вы находились в течение последнего часа?

— Дома сидел у телевизора.

— Не видели, заходил кто-нибудь из посторонних в подъезд?

— Какой-то шалый мужик заскочил, чуть с ног меня не сбил, когда я шел в подвал. Чокнутый он, что ли?

— Как он выглядел?

— Не рассмотрел я его! В подъезде темно было...

— В какое время вы его видели?

— Примерно час назад.

— Где этот мужчина?

— А дьявол его ведает! На второй этаж пожал.

— Сколько квартир на втором этаже?

— Одна. Там живет семья Зеленских — муж, жена и двое маленьких детей.

— Где сейчас Зеленские?

— Час назад видел Петра во дворе с детьми, а где он сейчас, не знаю.

— Чердак у вас открыт?

— Утром был на замке, а как сейчас, не знаю.

Гурин, внимательно слушавший разговор Козловского с Перелайко, уточняюще спросил:

— Иван Казимирович, может, все же заметили что-либо броское во внешности этого мужчины?

— Да это же мгновение было, товарищ прокурор. Буквально несколько секунд. Здоровенный такой мужик в темной куртке...

— Вам нельзя возвращаться в дом, — предупредил Перелайко Борис.

— Почему? — удивился тот.

— Там вооруженный преступник. С ним вы и столкнулись в подъезде...

Перелайко растерянно, с открытым ртом уставился на Гурина. В это время следивший за окнами дома Козловский сказал:

— Женщина в квартире первого этажа подает какие-то сигналы.

Мы с Борисом осторожно выглянули из-за выступа стены. В окне увидели средних лет женщину. Пальцем левой руки она сверлила висок, а правой рукой показывала на потолок.

— Все ясно, — возбужденно произнес Гурин. — Преступник в квартире второго этажа и держит под дулом пистолета семью Зеленских. Нужно прорываться в дом, выселять жителей и попытаться убедить преступника сложить оружие. Брать его в квартире нельзя, иначе натворит беды.

— Выселять людей придется и из соседних домов, — предложил Козловский. — Мало ли что может произойти. Преступнику терять-то нечего!

— Согласен, — кивнул Борис. — Сейчас проинструктируем группу захвата и начнем операцию.

3

В подъезд опергруппа проникла без происшествий. Организованно вывели жителей. Преступник не подавал признаков жизни. В квартире Зеленских стояла зловеще-тревожная тишина.

Вернулся из больницы подполковник Саватеев, смущенно доложил нам с Гуриным:

— Сержанты Анисько и Белоногов опознали преступника на фотографии в альбоме...

— Это можно было сделать еще вчера, — бросил реплику Гурин.

Саватеев покосился на него, продолжал:

— Это Кормилов Олег Александрович. Возраст двадцать шесть лет, дважды судим за хулиганство. С женой разведен, имеет сына в возрасте три года. Живет с родителями. Мать на пенсии, отец работает инженером на комбинате строительных материалов. Сам Кормилов несколько месяцев не работал...

— Точнее, сколько времени он не работал? — опять спросил Борис.

— Около года, — тихо сказал Саватеев и покаянно вздохнул.

— Почему не приняли мер к его трудоустройству? — в голосе Гурина слышалось стылое железо. — Ведь, судя по фотографии в альбоме, он стоял у вас на учете, так?

— Стоял. Мы разберемся, товарищ прокурор, примем самые жесткие меры к виновным! В первую очередь накажем участкового Бабича. Кормилов живет на его участке...

— Нет уж, подполковник Саватеев, — вдруг охрипшим голосом сказал я, чувствуя, как меня захлестывает бешенство. — На этот раз служебное расследование будет проводить УВД, если даже не Министерство внутренних дел республики.

Гурин взглянул на меня, стиснул мое предплечье и спросил у Саватеева:

— И чем же Кормилов занимался, если на протяжении почти года не работал?

— Увлекался культуризмом.

— А что это такое — культуризм? — продолжал потрошить Саватеева Гурин. — Знаете?

— Ну, это какой-то вид спорта, — неуверенно промямлил подполковник. — Раньше он состоял в секции «моржей», зимой в Немане купался...

Борис покосился на меня, усмехнулся, сказал:

— Культуризм — французско-английская система физических упражнений с тяжестями: гантелями, гирями, штангой и так далее. Другими словами, накачивание мускулов. А зачем сие понадобилось Кормилову, можете сказать?

Саватеев не ответил. Он молча рассматривал запыленные носки своих туфлей, и на скулах у него перекатывались желваки. Несколько успокоившись, я распорядился:

— Вот что, Алексей Иосифович. Не будем терять времени. Необходимо срочно собрать по возможности самую полную информацию о Кормилове: его образ жизни, близкие связи, неприязненные отношения, склонности, особенности характера и прочее. Этим займется подполковник Козловский. Выделите ему в помощь опытных работников. Распорядитесь, чтобы сюда доставили отца Кормилова. Попытаемся через него уговорить сына сдаться. Поняли меня?

— Так точно, товарищ полковник! Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

— Есть!

Саватеев покинул подъезд дома. Следом за ним вышли на улицу и мы с Гуриным. В квартире Зеленских горел свет, но там по-прежнему стояла бившая по нервам тишина. Борис прислонился к стене, глухо сказал:

— Боюсь, как бы этот Кормилов не натворил новых бед. От него можно ожидать всего. Такой негодяй пойдет на самое тяжкое...

— Подождем приезда его отца. Думаю, все кончится мирно и благополучно, — успокоил я Бориса. — Отсюда преступнику уже не уйти — обложили, как волка. Пойдем посидим вон на той скамейке, из окон Зеленских она не просматривается.

— Да, посидеть несколько минут не мешает, — согласился Борис. — Весь день сегодня на ногах...

— Что, работы много?

— Под завязку. Жалобы прямо косяками идут. Подавляющее большинство из них — на злоупотребления чинуш разных рангов и званий, о кооперативах, нарушениях демократических основ...

Мы присели на стоявшую возле куста сирени скамейку, закурили. Гурин продолжал:

— Недавно к нам поступила жалоба старой деревенской женщины. Ее внук, рано оставшийся без родителей, учился в кооперативном техникуме, за злостное хулиганство осужден нарсудом нашего района к двум годам лишения свободы, а его приятель, совершивший преступление вместе с ним, отделался легким испугом — получил условную меру наказания. Женщина убеждена, что здесь сказалось служебное положение его отца, ответственного работника райисполкома. Проверили: сынок высокопоставленного папаши виноват не меньше внука старой женщины...

— А как же суд?..

Гурин пыхнул сигаретой, огонек на секунду высветил его худощавое, аскетическое лицо с горбатым носом и сросшимися на переносице бровями.

— Мы часто говорим: «Суд независим...» Но это только принцип, а не реальность, — с невеселой усмешкой ответил Борис. — На практике суд зависим от многих инстанций — райкома партии, исполкома, отдела юстиции. Может ли он, например, вынести объективное решение о законности того или иного нормативного акта местных органов власти! Чего греха таить, эта зависимость по так называемой горизонтали порой сказывается и на приговорах суда. Пока суды не будут выведены из подчинения местных властей и станут подчиняться только по одной линии — «по вертикали», должного порядка у нас не будет. Да и существующая у нас избирательная система (и не только судей) желает много лучшего. Впрочем, избирательной ее можно назвать только с большой натяжкой. Ведь само слово «выборы» предполагает, что гражданин из числа нескольких кандидатов имеет право выбрать одного. А кого выбирать, если в бюллетене для тайного голосования — фамилия только одного кандидата, заранее согласованная и санкционированная в верхах!

Слушая Бориса, я вспомнил случай, произошедший лет десять назад в Соколове. Долгое время судьей в районе работал некий Подобедов. Опытный юрист, но человек невысоких моральных качеств, угодничавший перед любым начальством, он не пользовался авторитетом среди населения. И во время очередных выборов в народные судьи его «прокатили» — в большинстве бюллетеней фамилия его оказалась вычеркнутой. Это уже было ЧП, в райкоме и райисполкоме забили тревогу. Из области и республики в Соколово нагрянули разных рангов и званий представители. Выборы были признаны недействительными. В случившемся усмотрели чуть ли не антисоветский заговор. Начали искать зачинщиков. К этой работе подключили и меня, в то время начальника отделения уголовного розыска райотдела внутренних дел. Но я отказался участвовать в этой позорной, как считал, акции, за что по личному указанию первого секретаря райкома партии Николая Афанасьевича Ковалева схлопотал строгий выговор с занесением в учетную карточку за «игнорирование распоряжений райкома и халатное отношение к исполнению служебных обязанностей, запущенную профилактическую работу среди населения района».

Я напомнил об этом давнем случае Гурину.

— Помню, помню, как тогда тебя песочили, — засмеялся Борис. — Как на наше партийное собрание пожаловал сам Николай Афанасьевич, как он одергивал коммунистов, которые не считали нужным объявить тебе даже простой выговор. Кстати, был на днях в Соколове, довелось встретиться с Николаем Афанасьевичем. Он сейчас такую кипучую деятельность развил по упрочению гласности и демократии в районе, что впору ему памятник при жизни ставить! С ходу человек перестроился! Тебе привет и наилучшие пожелания просил передать, дескать, пусть не обижается — время тогда было такое...

— В гробу бы я хотел видеть этого приспособленца и демагога с его приветами!

— А ты не злись, Игорь. Ковалев ведь еще ангел по сравнению с другими деятелями, которые выползли на берег перестройки из застойного болота. Сам знаешь, немало их, к сожалению, среди нас. И не только в масштабе области или района. Небезызвестный тебе Михаил Андреевич Суслов превосходно чувствовал себя и в годы культа, и в период волюнтаризма, и в недавние времена застоя. Причем курировал не какую-то отрасль народного хозяйства, а возглавлял идеологическую работу нашей партии! Идеологию! — поднял вверх палец Борис. — Не исключаю, что Михаил Андреевич и сегодня бы держал в своих руках бразды правления, если бы не умер...

— Ты говорил, что много жалоб поступает в прокуратуру на кооперативы. В чем они заключаются, эти жалобы? — перевел я разговор на другую тему.

Гурин покосился на меня, насмешливо спросил:

— Уходишь от острых вопросов?

— Эти вопросы всю жизнь меня по рукам и ногам вязали.

— Не надо было заниматься перестройкой и гласностью, когда ими в те времена еще и не пахло. Вот и били тебя. И довольно чувствительно били!.. — Борис опять закурил и через минуту уже прежним усталым голосом сказал: — Что же касается интересующих тебя жалоб, то они в основном на сверхвысокие цены. Неделю назад пришло письмо за десятком подписей жителей улицы Горького. Там открылось кооперативное кафе, а через дорогу работает столовая общепита. Из этой столовой и поступали в кафе готовые мясные блюда и продавались там втридорога, а в столовой — только супы, овощные салаты и редко когда — котлеты. Проверкой занимались работники ОБХСС и народного контроля. Факты подтвердились. Возбуждено уголовное дело, перед исполкомом поставлен вопрос о закрытии кафе. И таких жалоб много. На местах кооперативную систему пустили на самотек...

Гурин затянулся несколько раз подряд и выбросил сигарету, зябко поежился — становилось прохладно. Помолчав, задумчиво добавил:

— Меня еще одна проблема настораживает и тревожит. Когда был в Соколове, заглянул к председателю колхоза «Искра» Бричковскому, да ты его знаешь. Дельный мужик, с хозяйской хваткой. Ввел на откормочном комплексе несколько семейных подрядов. Познакомил меня с Николайчиками: муж, жена и дочь-школьница взялись откармливать полсотни свиней. Работают по 16-18 часов в сутки. Успехи налицо: суточный привес свиней в три-четыре раза выше, чем в колхозе. Соответственно и получают за свой труд. Об этой семье телевидение сняло фильм, вчера посмотрел его. Ведущий, захлебываясь от восторга, говорил, что семья Николайчиков чуть ли не переворот совершила в животноводстве. А чему тут радоваться? Надолго ли хватит у этих людей энтузиазма, если они и впредь будут работать на износ? Они же за работой света божьего не видят! Где уж тут почитать книгу, сходить в кино, присмотреть за детьми — у них, кроме дочери, еще трое ребятишек, за которыми глаз и глаз нужен! Я уже не говорю о грубейших нарушениях норм трудового законодательства... — Борис запахнул на груди плащ и встал, начал прохаживаться взад-вперед мимо скамейки, с раздражением заметил: — Любим мы шарахаться в крайности! И нередко срываемся, недоуменно разводим руками: почему не получилось? Сколько уж было разных кампаний! В начале — ажиотаж с шумом и гамом, а в конце — пшик. Потому боюсь, как бы и сегодняшние добрые начинания не превратились в трескучую кампанейщину. Хороший, рачительный хозяин сперва тщательно подготовит почву, все до мелочей выверит, а потом уже начинает засевать ее... Проблем у нас сегодня под самую завязку. И решать их с наскока, волюнтаристски — преступно. Для этого нужны время и силы...

Возле арки остановился милицейский «уазик». Мы с Гуриным подошли к нему. Из машины с трудом выбрался пожилой, с сединой на висках мужчина и с потерянным видом застыл у дверцы.

— Александр Григорьевич? — уточнил я.

— Да, Кормилов Александр Григорьевич, — осевшим голосом ответил мужчина и достал из кармана плаща платок, принялся вытирать покрасневшие глаза с припухшими мешками под ними.

— Вам, Александр Григорьевич, рассказали, что случилось?

— Да, я уже в курсе.

— От вас требуется одно: уговорить сына сдаться, чтобы он не натворил чего-либо похуже уже совершенного им.

— Вас понял. Я готов.

По скрипучим ступенькам деревянной лестницы втроем мы поднялись на второй этаж. В квартире Зеленских по-прежнему стояла пугающая тишина. Может, преступник надеялся отсидеться и при благоприятной возможности попытаться уйти? А если он уже расправился с семьей заложников? Или же просто хочет ввести нас в заблуждение — заставить поверить, что в квартире никого нет? Примитивно, конечно, но, как говорится, надежда — это последнее, что покидает человека...

Когда приблизились к двери, в квартире заплакал ребенок, послышался стук чего-то упавшего на пол, сдавленный голос, и все опять смолкло. Рука подполковника Саватеева нервно сжала рукоятку пистолета, задвигались на своих местах и другие оперативники, кто-то из них кашлянул, на него зашикали.

Кормилов-старший трясущимися руками затолкал в карман платок и надтреснутым голосом спросил:

— Олег, ты слышишь меня?

— Громче, Александр Григорьевич! — подсказал Гурин. — Двери вон войлоком обиты.

— Олег, сынок!.. Не молчи, умоляю тебя!.. — закричал Кормилов. — Мать, когда узнала, упала в обморок, сейчас возле нее врачи... Ты слышишь меня?..

В ответ молчание.

— Олежка, родной мой!.. Выйди, отдай пистолет... Ну, посадят тебя, пусть пять-семь лет дадут, но ты еще молод... А милиционеры живы... Олег!..

Молчание.

— Сынок, не позорь нас с матерью. Ты и так нам немало горя принес... Олег, именем матери заклинаю!..

Кормилов-старший сорвал голос, закашлялся. И тут из-за двери послышался глухой голос:

— Ступай домой, отец. Я сделал выбор. Дум спиро, сперо...

— Что он сказал? — насторожился подполковник Саватеев.

— Пока дышу, надеюсь, — мрачно отозвался Гурин. — Это по латыни. Культурным старается казаться, подлец!..

Гурин тронул за рукав продолжавшего кашлять Кормилова-старшего, сказал:

— Вы свободны, Александр Григорьевич. Идите к машине, вас отвезут домой.

Кормилов ушел. И тут же на площадку поднялся подполковник Козловский. Следом за ним шел высокий, плечистый парень с бакенбардами, в расстегнутой куртке и сбитой на затылок шляпе.

— Виктор Михеенко, его близкий друг, — пояснил нам Козловский.

Но Михеенко Кормилов вообще не стал слушать, заорал:

— За сколько продался, подлый иуда?! П-шел к... — из-за двери послышалась отборная матерщина. И чуть позже: — Слушайте, легавые. Хоть всю родню мою до третьего колена включительно привезите сюда, все равно ничего не добьетесь! А друзей у меня сейчас нет, ссучились они, на лапках перед вами ползают и хвостиками виляют: как бы на их шкуре не отразилась дружба со мною!..

Гурин отодвинул меня, шагнул к двери, четко и раздельно произнес:

— А теперь, Кормилов, внимательно выслушайте меня. Я — прокурор района Гурин. Не усугубляйте свое положение. Сдавайтесь. Выпустите, по крайней мере, семью.

— Нашли дурака, — донеслось из-за двери. — Если я выпущу заложников, вы изрешетите меня или ворветесь в квартиру, когда они будут выходить. Нет, возьмете меня только тогда, когда я перестреляю здесь всех. Буду держаться до конца!

— Глупо, Кормилов! Вы же здравомыслящий человек, отлично понимаете, что за нападение на работников милиции — одно наказание, а вот за то, что совершаете сейчас, совсем иная мера...

— Послушай, прокурор, или как тебя там... Не трать слов, побереги их для дурачков. А я — воробей стреляный, меня на мякине не проведешь.

Гурин вполголоса произнес:

— Пожалуй, он прав: ведем впустую эти переговоры. Надо думать, как вызволить семью. А где Михеенко?

— Он внизу, — кивнул я. — Пошли поговорим с ним.

— Давай, — махнул рукой Борис и начал спускаться по ступенькам. Я последовал за ним. И тут из-за двери послышался голос Кормилова:

— Эй, прокурор! Если выполнишь одно мое требование, будем вести переговоры. Идет?

Гурин вернулся к двери.

— Слушаю вас, Кормилов.

— Бабу можешь сюда доставить?

Ну и наглец! Борис с недоумением оглянулся на нас и опять повернулся к двери.

— Не понял, Кормилов.

— Привезите Марию Сальвончик, я хочу поговорить с нею. А потом будем решать вопросы с вами. Где живет Мария, вы знаете: наверняка уже установили все мои связи.

Я вопросительно посмотрел на Козловского.

— Его любовница, — кивнул тот и тут же тихо спросил: — Что будем делать, Игорь Иванович?

— Посылай за нею машину. У меня появилась одна идея.

Козловский торопливо сбежал по ступенькам, а Гурин, недоуменно пожав плечами, сказал Кормилову:

— Хорошо, ваше условие принимается.

— Жду.

И в квартире опять наступила могильная тишина.

4

Михеенко ждал нас на площадке первого этажа. Он вытащил из кармана куртки пачку импортных сигарет в яркой упаковке, выудил из нее сигарету и чиркнул зажигалкой. Выпустив изо рта струйку дыма, вопросительно поднял на Гурина глаза, буркнул:

— Слушаю вас, товарищ прокурор.

Гурин тоже закурил и попросил:

— Расскажите о своем приятеле Олеге Кормилове.

— А что о нем рассказывать? — пожал плечами Михеенко. — Парень как парень. Типичный представитель нашего потерянного поколения.

— Почему именно — потерянного? — удивился Борис. — Впервые слышу о таком поколении!

Михеенко едко усмехнулся, погладил мундштуком сигареты бакенбарды, ответил:

— Да потому, что мы уже разуверились во всем. В душе за годы тотального безверия, апатии, двуличия не осталось ничего святого. Мы потеряли веру в справедливость, в том числе и в справедливое устройство нашего общества... — Михеенко говорил тихо, размеренно, с какой-то усталостью в голосе, словно читал заученную наизусть лекцию. — В пятьдесят шестом развенчали культ личности и сразу же создали новый культ с его пустословием, прожектерством. Потом Хрущева отправили на пенсию, обвинив в волюнтаризме. Но тут же появился культ Брежнева: награды, звания, премии. Помните: «Участники совещания с большим подъемом избрали почетный президиум в составе... во главе с товарищем Леонидом Ильичем Брежневым...» Недавно в «Огоньке» прочитал статью кинорежиссера Эльдара Рязанова, в которой он привел один потешный случай, когда руководители Гостелерадио сделали все возможное, чтобы перенести шедшие одновременно в разных городах два футбольных матча: а вдруг оба их захочет посмотреть болельщик по фамилии Брежнев? И потому, чтобы угодить ему, оба их нужно было показать по телевидению. Скажете, мелочи? Возможно. Если, конечно, наплевать на интересы простых болельщиков, да и самих футболистов. И я уверен, что эти деятели и сегодня командуют Гостелерадио, воспитывают нас, грешных, в духе перестройки и гласности... И мы уже не верим ничему. Мы устали от этого двуличия. И потому не случайно многие из нас ушли в пьянство, наркоманию, токсикоманию, проституцию, а некоторые, как вот он, — кивнул Михеенко на второй этаж, — в преступный мир...

Он замолчал, сделал несколько затяжек и выбросил в урну окурок, тут же достал новую сигарету, но не закурил, начал задумчиво гладить ею бакенбарды.

— А почему вы, собственно, говорите за все поколение? Оно вас уполномочивало? — Я видел, что Гурин еле сдерживается. — И вообще, по-вашему, кроме культов личности, в прошлом у нас ничего светлого не было...

— Не надо, товарищ прокурор, — предостерегающе вскинул руку Михеенко. — Я знаю, что вы сейчас скажете: напомните о тяжелых испытаниях в годы войны, о целине, великих стройках коммунизма... Не надо. Знаем, читали. — Голос его по-прежнему был спокойным, даже равнодушным. — Да, наши деды и вы, наши отцы, жили на голом энтузиазме, чаще всего впроголодь, полураздетые. А мы не хотим так жить. Времена сейчас другие. Вы же сами это отлично понимаете. Согласитесь, если бы не культы и времена застоя, люди могли бы жить намного лучше. А мы сейчас вынуждены сказать, что страна доведена до предкризисного состояния. А кто в этом виноват? Мы, которые только жить начинаем? Где же были вы, люди старшего поколения? Почему молчали? Почему пели дифирамбы бездарным руководителям? Разве не видели, что эти люди гробят государство? Не поверю!..

Михеенко опять достал из кармана ярко-оранжевую коробку, затолкал в нее сигарету, которую держал в руке. Пальцы его слегка вздрагивали — кажущееся спокойствие, видать, давалось ему с трудом. Заметив мой взгляд, он поспешно спрятал сигареты и виновато улыбнулся Гурину:

— Вы опять обиделись...

Гурин, я видел, не только обиделся — он был разъярен, и я поспешил вмешаться, обратился к Михеенко:

— Расскажите о Кормилове. Что он за человек?

— Хилым был в детстве. Мать до четвертого класса носила в школу его ранец. Доставалось Олегу от сверстников. Дети ведь по натуре жестоки: слабых не любят. С пятого класса Олег начал усиленно заниматься спортом, накачивал мускулы. Решил стать сильным и упорно шел к этой цели. Вот, посмотрите, — Михеенко достал бумажник, вытащил оттуда фотокарточку и протянул мне. — Видите, каким стал?

С фотографии на меня снисходительно-насмешливо смотрел атлетически сложенный молодой мужчина в плавках. Он стоял на берегу реки, скорее всего Немана, согнув на уровне плеча правую руку, демонстрировал бугры мускулов. С таким бугаем и впятером трудно справиться, где уж это было сделать нашим худеньким сержантам!

Михеенко забрал у меня фотографию, сказал:

— Олег до одури увлекался атлетической гимнастикой, культуризмом. Хотел быть сильнее всех. И добился своего. Воля у него — будь здоров! По натуре общителен. Тянутся к нему люди, особенно подростки, которые видят в нем кумира. Их подкупает его сила, независимость. Оказать Олегу услугу — для мальчишек великая честь. Хороший парень, вот только не пойму, какая муха его сегодня укусила?

— Этот «хороший», как вы говорите, парень, — не выдержал Гурин, — чуть не отправил на тот свет сержанта милиции, отца двоих малышей! Да и до этого «хороший парень» уже дважды вступал в конфликт с Уголовным кодексом...

— Говорят, жизнь прожить — не поле перейти, — развел руками Михеенко. — Если бы знал, где упадешь, соломки бы подостлал.

— Почему он не работал? — спросил я.

— Он устраивался на завод, был спасателем на речной пристани, рабочим в драмтеатре. Говорит, не мог по душе найти дело...

Я отпустил Михеенко. Вскоре пришел Козловский, сообщил:

— Марии Сальвончик дома не оказалось, ищут. А вы что, Игорь Иванович, и в самом деле рассчитываете на ее помощь?

— Рассчитываю, Вадим. Пока он будет разговаривать с нею, попытаемся через окно спасти Зеленских. Только надо тщательно все продумать. А сейчас рассказывай, что выездил.

— Ничего особенного. Так, мелкие штрихи к портрету.

...Бытует мнение о том, что преступник вырастает в неблагополучной семье. Семья Кормиловых опровергает этот стереотип. А может, устарели критерии благополучия и неблагополучия в оценках семей? Может, чрезмерно заботясь о том, чтобы накормить, одеть, обуть, что-то недодаем душе, и она незаметно отмирает? В образовавшейся пустоте может появиться все, что угодно, ибо детям, подросткам тяжело осмыслить жизненные явления. Поэтому каждый причаливает к тому берегу, который соответствует его уровню.

Олег был поздним и единственным ребенком в семье инженеров Кормиловых, поэтому все душевное тепло было отдано ему, его лелеяли, как могли. Рос он тихим и болезненным, ничем не выделялся среди сверстников. Но родителям казалось, что он самый умный, самый развитый, самый одаренный. Они верили, что когда-либо придет его звездный час. И ослепленные родительской любовью, не заметили, где и когда сын перешагнул рубеж, разделяющий добро и зло. Может быть, это случилось в тот день, когда Олег, обозленный на сверстников, которые не приняли его в свою футбольную команду, в отместку разбил окно в соседнем доме и набрал ноль два, сообщил, что игравшие во дворе мальчишки из хулиганских побуждений мячом разбили стекло в квартире уважаемого в городе человека...

А может быть, это произошло значительно раньше, еще в детском саду, когда Олег отобрал у мальчишки понравившуюся игрушку, избил ее владельца и пригрозил, чтобы тот молчал, иначе получит еще. И мальчишка молчал. Это, как считал Олег, была его первая победа — раньше в качестве потерпевшей стороны обычно приходилось бывать ему. И он уверовал в силу кулака, который потом все чаще и чаще пускал в ход, утверждая свое преимущество перед сверстниками. Правда, жертвы он выбирал физически слабее себя...

Кто с уверенностью может назвать грань добра и зла, мужества и подлости? К родителям все чаще начали поступать сигналы о неблаговидных поступках Олега, но мать и отец отмахивались от них, горой вставали на защиту сына, видели во всем лишь черную людскую зависть...

В школе не отличался особой прилежностью, учился плохо. В девятом классе учителя предложили родителям отправить Олега в какое-либо ГПТУ, но мать и отец встали на дыбы. Среднюю школу Олег все же закончил кое-как. Выпускные экзамены, правда, ему сдавать не пришлось: мать принесла ворох справок о его болезнях. Но несмотря на сплошные тройки в аттестате, попал все-таки в техникум. Однако за неуспеваемость и пропуски занятий его из техникума вскоре отчислили.

Трудоустраиваться Олег не хотел. Пристрастился к выпивкам, стал посещать рестораны, ибо деньги на карманные расходы родители давали. Однажды в ресторане избили с приятелем соседа по столику. Незнакомого человека беспричинно колотили кулаками, топтали ногами.

Олега и его приятеля привлекли к уголовной ответственности за злостное хулиганство. Для родителей это прозвучало громом с ясного неба. И они, может быть, уже не столь убежденные в высоких моральных качествах сына, его непогрешимости, бросились на его выручку, используя приятельские связи, знакомства, служебное положение. Но все было тщетно. Пришлось Олегу в труде познавать цену пайки хлеба в исправительно-трудовой колонии.

Отбыв срок, вернулся к родителям. Но выводов не сделал. На работе долго нигде не задерживался. Он вообще мог не работать, родители кормили, одевали, но трудоустраиваться заставляла милиция. Ее-то он и возненавидел — она мешала ему вести разгульный образ жизни...

И вскоре — новая судимость. Опять статья 201 Уголовного кодекса БССР. Опять злостное хулиганство — опять в ресторане избил незнакомого человека. Избил просто так, без повода, без цели...

После второй отсидки женился. Но мало что изменилось в его образе жизни...

И вот финал: Олег Кормилов стал особо опасным преступником, бандитом, захватившим в качестве заложников скромную трудовую семью. Не было у него ни капли жалости даже к перепуганным насмерть детям. Немного позже Петр Зеленский скажет: «У этого человека вместо сердца булыжник...»

— Пакостный человек, — сказал Козловский, заканчивая свой рассказ. — Соседка неделю назад спросила у него, дескать, не надоело сидеть на шее родителей? Так он назавтра убил ее собачку. Бывшие сослуживцы припомнили, как одному в термос с чаем он насыпал соли, а в шляпу другого налил чернил. Пакостил всякому, кого невзлюбил... И вот еще что. Секция культуристов нигде не зарегистрирована, разместилась в вагончике на речной пристани. Там собираются молодежь и подростки, устраивают пьянки, сквернословят, приводят девиц легкого поведения. Кормилов бывает там часто. Нужно принимать срочные меры, иначе будет ЧП.

— Займемся этим с утра. А теперь, Вадим, ступай наверх, а мы с Борисом подумаем, каким способом спасти Зеленских.

Во дворе Гурин прикинул расстояние от земли до окон в квартире Зеленских, сказал:

— Другого пути не вижу как по водосточной трубе. Впрочем, надо привезти пожарную лестницу. Но сперва необходимо предупредить Зеленских о принятом нами решении. Мать с детьми, вероятно, сейчас в этой комнате: плач детей с лестничной площадки не слышен, а со двора...

Борис не договорил: из-за куста сирени высунулся участковый Соколовский, тихо спросил:

— Как обстановка в доме?

— А ты как оказался здесь, Никита Тихонович? — удивился я. — Ты же должен быть в оцеплении на соседней улице!

— Меня подполковник Саватеев сюда направил, — вышел из своего укрытия Соколовский.

Гурин подозрительно взглянул на него, гмыкнул и уточнил:

— Сами напросились?

— Виноват, — покаянно развел руками старый участковый. — А чего мне торчать на той улице? Основное решается здесь. Так и дайте мне возможность в последний раз побывать в настоящем деле!

— Что, не навоевались еще? — не без иронии спросил Борис и тут же махнул рукой: — Ладно, оставайтесь. Только смотрите в оба, иначе эта операция и в самом деле может оказаться последней в вашей жизни... — И кивнул мне: — Надо позвонить прокурору области, доложить обстановку.

Кутаясь в плащ, Гурин пошел в сторону арки и вскоре исчез за углом дома. Соколовский, потоптавшись и повздыхав, тоже отправился на свое место. Я подошел к смутно белевшей скамейке, устало опустился на нее.

Шел третий час ночи. Над городом висел бледно-оранжевый диск луны. Вокруг стояла дремотная тишина, лишь изредка нарушаемая неясным гулом проходивших по центральным улицам машин, да со стороны вокзала доносились приглушенные расстоянием тревожные гудки паровозов.

На душе было сумрачно и неустроено, и я смутно ощущал чувство тоскливой оторванности от чего-то незавершенного, очень и очень важного для меня. Хотелось подумать о случившемся, проанализировать события, принять какие-то решения. Не выходил из головы и тревожащий разговор с Виктором Михеенко. И вдруг ни о чем не захотелось думать. Безразличие накатило на меня, как предрассветная сонная одурь.

Пытаясь освободиться от хандры, встал со скамейки, принялся ходить взад-вперед вдоль забора, отделявшего двор от соседнего дома. Холод пробирался под плащ, освежал лицо. Мерзли руки, и я сунул их в карманы плаща.

«Может, позвонить начальнику управления, сообщить о принятом нами решении? — подумалось, но я тут же отмахнулся от этой мысли: — Доложу, когда завершим операцию...»

В том, что операция скоро завершится, я уже не сомневался. Мы не можем до рассвета караулить распоясавшегося подонка. Через два-три часа город проснется, чтобы начать новый трудовой день, и мы не можем, не имеем права подвергать опасности жизнь людей. Решение принято, и нужно выполнить его без жертв, чтобы не было упреков в наш с Гуриным адрес, и не только со стороны начальника УВД и прокурора области. Кстати, они и их заместители тоже сейчас не спят, сидят у телефонов в кабинетах.

Ничем не выдавали своего присутствия оцепившие дом сотрудники оперативной группы. Они ждали моей команды. И на меня сейчас легла особая, ни с чем не сравнимая ответственность за жизнь подчиненных, которые готовы по одному сигналу броситься на вооруженного преступника. Но как избежать возможных жертв? В то, что бандит сдастся, я не верил. Значит, предстоит брать его в бою. Но в первую очередь нужно освободить захваченных им заложников. Наверное, начитался, подлец, зарубежных детективов, вот и действует по примитивно разработанному сценарию. Но нам-то от этого не легче: будь преступник в квартире один, мы бы миндальничать не стали, даже если бы он разработал десятки талантливых с точки зрения детективного жанра сценариев!

5

Привезли Марию Сальвончик. Она торопливо выбралась из машины и с нервным ехидством спросила:

— Не справились всем гуртом с одним человеком, так решили прибегнуть к моей помощи? Где же ваша хваленая оперативность, находчивость? Или об этом только в книгах так умно пишут?

Ей никто не ответил. Мы молча рассматривали эту невысокую, полную, с пышным бюстом женщину, на нездоровом, чуть одутловатом лице которой в свете уличного фонаря были видны следы вчерашней косметики.

— Ворвались среди ночи в квартиру, подняли с постели, даже умыться не дали, — продолжала она брюзжать. — Вы что, думаете, если милиция, так вам все позволено, да?

— Ладно, — прервал ее Гурин. — Для выяснения отношений у нас сейчас нет времени. Оставим это до утра. Сейчас вам нужно пройти в дом и убедить своего знакомого сложить оружие...

— А если я не пойду? — взвизгнула женщина.

— Дело добровольное, — пожал плечами Борис. — Заставить вас не имеем права. Но, поймите, там, в квартире, семья, дети. Их жизнь под угрозой...

— А вы уверены, что он послушает меня?

— Постарайтесь уговорить, вы же близкий ему человек.

— Ха! Близкий человек! — осклабилась она и цинично добавила: — Для постели близкий. Таких, как я, у него хоть пруд пруди! — И сразу же замолкла, задумалась. Потом вздохнула, поправила на голове берет и устало произнесла: — Ладно, попробую. Авось, когда-либо сие мне зачтется. Пошли, что ли...

Козловский повел Сальвончик в подъезд, а мы с Гуриным направились к окнам дома. Вскоре к нам присоединился Козловский, доложил:

— Все идет по плану. Кормилов подошел к двери, разговаривает с любовницей. Можно начинать спасение Зеленских.

Первыми мы приняли детей, потом помогли спуститься их матери. Последним квартиру покинул хозяин и осторожно закрыл за собой окно. На измученные лица этих людей было страшно смотреть. Дети находились в каком-то сонном отупении: глазели на нас бессмысленно, по худеньким тельцам судорожно прокатывалась дрожь. Их с матерью сразу же отправили к стоявшей на соседней улице машине «скорой помощи», а Петра Зеленского Гурин на минуту задержал, глухо спросил:

— Как он проник в вашу квартиру?

Зеленский провел ладонью по лицу, как бы пытаясь стереть увиденное и пережитое, начал рассказывать:

— Я сперва ничего не понял. Возвращался с сыном и дочерью с улицы. Позвонил, жена открыла дверь. И тут услышал позади какой-то шум, но оглянуться не успел. Сразу же почувствовал на затылке холодный металл. Мужской голос за спиной приказал: «Быстро в квартиру! И не шуметь, иначе пристрелю всех!» Мужчина, видно, до нашего прихода стоял на площадке чердака — я ведь никого в подъезде не видел. Он втолкнул меня и детей в прихожую и захлопнул дверь. Жена прямо онемела от страха. Бандит приказал жене успокоить детей и сесть с ними на диван, а меня продолжал держать под дулом пистолета и все время прислушивался к шумам во дворе и подъезде. Я несколько пришел в себя, попросил опустить пистолет. Он сделал это неохотно и стал посреди комнаты. Только теперь я рассмотрел его. Это был высокий молодой мужчина в окровавленной куртке. Кровь даже капала с нее на пол...

Зеленский на минуту смолк, передохнул и тем же тихим голосом продолжал:

— Затем он приказал провести его в спальню, осмотрел там окна и разрешил жене с детишками перейти туда, предупредил, чтобы сидели молча и не зажигали света. Дверь оставил открытой. Сам прошел в комнату, сел к столу и все время держал в руках пистолет. Со мной ни о чем не говорил, только глотал какие-то таблетки... Гадкий человек! Вытащил из коробки на столе орден отца, прикрепил его к своим штанам ниже пояса, сказал: «Тут этой бляхе самое место...»

— Досталось вам, Петр Михайлович, за эти часы! — участливо сказал Гурин. — Но сейчас это уже позади. Идите к семье.

Борис задумчиво посмотрел вслед Зеленскому, спросил:

— Не кажется ли тебе, что на совести Кормилова какие-то тяжкие преступления? Иначе зачем ему было нападать на милиционеров?

— Да, ехать в отдел он опасался. Не исключен и другой вариант: он готовил преступление и ему потребовалось оружие.

— Могло быть и так, — согласился Гурин. — Возьмем его, многое прояснится. Пожалуй, можно приступить к завершающему этапу операции...

Но в этот момент в подъезде раскатисто-гулко прогремел выстрел, за ним второй. Взвился и сразу же оборвался чей-то испуганный вопль...

Прыгая через две-три ступеньки, мы взлетели по лестнице на второй этаж. Здесь остро пахло сгоревшим порохом. В полумраке смутно белели лица оперативников. Марии Сальвончик на площадке не было.

— Где она? — Гурин оторопело посмотрел на Саватеева.

— Мы ничего не могли сделать, — начал торопливо докладывать подполковник. — Все произошло в одно мгновение. Во время разговора с Сальвончик преступник неожиданно открыл дверь, выстрелил и тут же схватил женщину, втолкнул ее в квартиру и захлопнул дверь. Капитан Сабуров успел выстрелить и, очевидно, ранил преступника — тот закричал...

— Как вам это нравится, товарищ полковник, — дрожа от бессильной ярости, повернулся ко мне Гурин. — Только что с таким риском освободили четверых заложников и тут же подарили преступнику новую жертву, а?

Да, последствия этого ляпсуса трудно предугадать. Преступник опять оказался в выгодном положении. Из-за двери послышался прерывистый от злости голос:

— С-суки!.. Менты паршивые!.. Козлы вонючие!.. — И еще похлеще — нецензурное. — Но я вам устрою, гады!..

Кормилов, видно, только сейчас обнаружил исчезновение Зеленских. А может, подействовали таблетки, о которых говорил Петр Зеленский?

— Сообщи о случившемся дежурному по управлению, — приказал я Козловскому. — Доложи и прокурору области.

А сам подумал, что разгона не избежать. Почему-то пришли на память слова французского маршала, который на вопрос, кто выиграл сражение, не без иронии ответил: «Если бы его проиграли, виновным объявили бы меня».

И последствия не замедлили сказаться. Минут через двадцать прибежал шофер, дежуривший возле арки машины.

— Товарищ полковник, вас вызывает к рации начальник управления!

В голосе генерала было стылое железо:

— Почему пропустили к нему женщину?

— Виноват, недосмотрел.

— Имейте в виду: если что-либо с нею случится, вам и Гурину не поздоровится. Мне только что звонил прокурор области, ничего хорошего он вам не предвещает. Что думаете делать с преступником?

— Отдал приказ: ликвидировать на рассвете.

— А иначе нельзя?

— Он не намерен сдаваться. Продолжаем убеждать его добровольно сложить оружие, но, повторяю, надежды нет никакой. Через час-другой проснется город, и мы не имеем права ставить под угрозу жизнь людей.

— Хорошо, Игорь Иванович, — уже обычным голосом сказал генерал. — Только любой ценой спасите женщину.

— Примем все меры, Аркадий Петрович.

— Действуйте, но держите меня в курсе событий.

И генерал разъединился со мной.

Я вернулся во двор. Возле песочницы стоял Козловский.

— Посмотрите, Игорь Иванович, что он вытворяет! — с возмущением сказал он, показывая на второй этаж дома. — Ну и подонок!..

Окна в квартире Зеленских были ярко освещены, занавески и гардины сорваны. Кормилов, рослый, плечистый мужчина с забинтованной головой, приставил к затылку Марии Сальвончик пистолет, водил ее по комнатам и что-то выкрикивал, жестикулируя левой рукой.

— Ведь может запросто ухлопать женщину! — возбужденно сказал Козловский. — Разрешите, Игорь Иванович, я одним выстрелом успокою этого гада! Вы же знаете, как я стреляю...

— Запрещаю, Вадим.

Козловский недовольно-настороженно взглянул на меня и с нескрываемым раздражением спросил:

— Выходит, стой и смотри, как он издевается не только над своей любовницей, но и над нами? А если он ее все-таки застрелит?

— Не застрелит. Он просто решил поиграть на наших нервах, — внешне спокойно ответил я, хотя в душе не был убежден в правоте своего утверждения: озверевший, загнанный в угол преступник, чувствуя безвыходность положения, может пойти на все. — Подождем еще немного. Видишь, он оставил любовницу и идет к двери: Гурин опять начал с ним переговоры о сдаче...

— Ни о какой сдаче и речи не может быть! Вот сейчас самый удобный момент успокоить его навеки. Мария далеко, риска никакого. Разрешите, Игорь Иванович?

— Нет, Вадим, я же сказал!

Кормилов скрылся за стеной, которая загораживала от нас дверь. Минуты три спустя он вновь появился в окне, начал выключать в комнатах свет.

— Приготовься, Вадим. Он что-то затевает.

Я достал пистолет, снял его с предохранителя. Козловский тоже щелкнул затвором и затих. Квартира Зеленских погрузилась в темноту, только на стеклах играли слабые блики света — то ли от уличного фонаря, то ли отражалась занимавшаяся заря.

Мучительно тянулись минуты. Наконец преступник не выдержал: видимо, почувствовал, что судьба его предрешена. Со звоном полетели оконные стекла, и Кормилов, прикрываясь кричавшей любовницей, выпрыгнул на крышу первого этажа, открыл огонь. Одна из пуль чиркнула по каменной кладке в каком-то сантиметре от моей головы, и сразу же кто-то застонал за кустом сирени; туда, низко пригибаясь к земле, бросился незнакомый мне сержант.

Прозвучало несколько выстрелов и с нашей стороны. Я повернулся к Козловскому. Положив на вскинутую левую руку пистолет, он тщательно целился в отчетливо различимую на фоне светлевшего неба фигуру бандита.

— Стреляй, Вадим!

— Боюсь задеть женщину. Видите, он прячется за ней...

Выстрел Козловского прозвучал для меня неожиданно, заставил вздрогнуть. Я увидел, как Кормилов выронил пистолет, согнувшись, сделал несколько неуверенных шагов к краю крыши, на короткий миг, словно в раздумье, застыл на месте, потом рухнул вниз. Он упал на цветочную клумбу лицом на землю, широко раскинул ноги.

Когда я подошел к клумбе, там уже толпились наши работники, в том числе и подполковник Козловский. Он кивнул на труп преступника и с негодованием сказал:

— Посмотрите, Игорь Иванович, какое кощунство!..

На брюках Кормилова, чуть ниже заднего кармана, тускло блестел приколотый скрепкой орден, о котором говорил Петр Зеленский. Козловский отцепил его, протянул Гурину, мрачно сказал:

— Только уж за одно такое надругательство над нашей священной памятью мало пристрелить этого фашиста!

Гурин аккуратно завернул орден в листок бумаги, брезгливо покосился на труп, ответил:

— Он свое получил.

Мимо провели икавшую то ли от слез, то ли от страха Марию Сальвончик.

Подошел подполковник Саватеев, тихо сказал:

— Ранен капитан Соколовский.

Мы бросились к стоявшей под аркой «скорой помощи». Люди в белых халатах несли на носилках старого участкового инспектора. Нет, не все пули бандита прошли мимо цели.

Я склонился над носилками. Соколовский разлепил спекшиеся губы, с трудом сказал:

— Вот видишь, Игорь, и на старуху бывает проруха. Но нет худа без добра: рана на добрый месяц, как говорят врачи, еще задержит меня в милицейском строю. Приходи в больницу, теперь у нас будет время повспоминать былое...

Рассветало. В окнах домов зажигался свет, оживали улицы. Город начинал новый трудовой день.

Примечания

1

Должен предупредить: первая повесть в сборнике — типичная «перестроечная» проза. Тем, кто не жил в конце 80-х, трудно представить, какой идиотизм тогда творился в стране. Граждане СССР словно в массовом порядке сошли с ума. Мельчайшие недостатки социалистического общества в общественном сознании превращались в страшные трагедии, пышным цветом цвело гипостазирование, давние исторические события внезапно стали необыкновенно актуальными, и все поголовно «захотели перемен». А в повести «Три дня в апреле» это можно увидеть наглядно: «всё плохо», и в прошлом, и в настоящем, «всё надо менять»... Эти люди, «пылая праведным гневом» при виде недостатков в СССР, не подозревали, что перемены скоро настанут, и всего через несколько лет советские люди погрузятся в капиталистический ад. Но не нам их судить. В те годы всё было очень сложно и запутанно. — Прим. Tiger’а.

2

Характерная для «перестроечных» времён расщеплённость сознания автора. Поголосив о жутко строгих и «абсурдных» законах при Сталине, он  в следующем же абзаце прямо пишет о правильности и действенности принимавшихся жёстких мер — расхищение народного добра прекратилось. — Прим. Tiger’а.

3

Труна — гроб (бел.).

4

Зо-ло-тые слова! И в то сумасшедшее время оставались разумные люди. Монолог одного из них, в котором каждое слово — правда, вы только что прочитали. — Прим. Tiger’а.

5

В основе повести — реальные события, произошедшие 7 апреля 1987 года в Гродно.

Content

Мацаков Анатолий Григорьевич Презумпция невиновности

Анатолий Мацаков Презумпция невиновности Повести

Три дня в апреле

День первый

День второй

День третий

Презумпция невиновности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Сильный ветер в октябре

1

2

3

4

5

6

Пятая версия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Бабье лето в Соколове

1. Самая короткая ночь в неделе

2. «Признак особый в ней есть...»

3. Подозреваемый

4. Свидетели

5. Последние витки спирали

Ликвидировать на рассвете

1

2

3

4

Примечания