Эммануил Фейгин

СОЛДАТ, СЫН СОЛДАТА

ЧАСЫ КОМАНДАРМА

Повести

СОЛДАТ, СЫН СОЛДАТА

Простим угрюмство — разве это

Сокрытый двигатель его?

Он весь — дитя добра и света,

Он весь — свободы торжество!

Александр Блок

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

До чего же многолика осень! Она повсюду разная, и нашу горную закавказскую осень ни с какой другой не спутаешь. Здесь у нее свои повадки, свои неповторимые приметы, свои краски.

Она подожгла багряным огнем здешние леса, замела снегом перевальные тропы, наполнила водой пересохшие за лето реки, закружила опавшую листву в предгорных садах; она задула холодными ветрами и от горизонта до горизонта затянула небо свинцовыми тучами; она то и дело хмурилась и сердилась, и все же она была прекрасна в этих горах — капризная и прихотливая здешняя осень.

Особенно в это утро.

Весь вчерашний день и всю минувшую ночь лил дождь. Да и утром не сразу распогодилось: был еще и град, был еще и дождь вперемешку с мокрым, тяжелым снегом, и вдруг, словно по команде, подул ветер — властный, сильный, резкий, что-то лопнуло в сплошном облачном пологе, разошелся какой-то не очень прочный шов, и полог стал быстро расползаться на отдельные куски, лоскуты, клочья. Посвистывая и покрикивая, словно заправский пастух, ветер тотчас же погнал все это разрозненное облачное стадо за границу. Она была отсюда совсем недалеко, эта граница с соседним государством, а облакам, конечно, не нужны серпантинные дороги и вьючные тропы, облака побежали напрямик, подгоняемые, подталкиваемые ветром.

Человеку, который видел все это впервые, могло показаться, будто обнажилось дно какого-то огромного доисторического океана и сквозь мутноватую пену еще недавно великих вод стала проступать только что рожденная суша. Сперва появилась и поднялась к чистому, уже ясному небу белоглавая вершина горы-великана. Удивляло только, что, едва родившись, гора успела поседеть. Затем стали появляться на свет (а его вдруг стало очень много — ослепительного, яркого солнечного света) еще мокрые, не успевшие обсохнуть скалы и кусты, отдельные деревья, а потом лес — он поднялся из влажной пены, шумно отряхиваясь после долгого купания, роняя на землю сверкающие дождевые капли.

А ветер, выполнив свою работу, улегся отдыхать. И все здесь обрело какую-то очень спокойную, величавую красоту, словно никогда не шумели тут бури, не грохотали лавины, не сверкали молнии, словно всегда стояла эта нерушимая тишина.

Правда, чего-то еще не хватало. Одной какой-то детали. Но она и не могла остаться незавершенной, эта чудесная картина спокойствия и мира. В небо потянулась тоненькая струйка дыма... Его-то и не хватало. Живой, трепетный дымок появился так вовремя и к месту, словно вписала его в эту картину чья-то добрая, вдохновенная рука, и сам он был удивительно добрый, спокойный, мирный, хотя и подымался из трубы походной военной кухни.

Как и положено всякой походной военной кухне, она была тщательно скрыта в густом кустарнике на берегу небольшого горного ручья. Деловито попыхивая из трубы ароматным дымком, кухня неторопливо совершала свою нужную работу: в топке ее жарко горел веселый огонь, в котлах что-то булькало и пузырилось.

2

Повар Шакир Муртазов уже успел очистить целую груду картофеля и сейчас принялся шинковать капусту. Когда от большого тугого кочана осталась только сердцевина, Шакир обстругал ее острым ножом и протянул старшине Григорию Ивановичу Петрову.

— Угощайтесь, товарищ старшина, очень вкусная кочерыжка.

— Вкусная, — почему-то повторил Григорий Иванович и едва заметно вздохнул: — Это верно... Хорошая штука кочерыжка. Когда-то я любил, а сейчас зубы не те.

Шакир из вежливости изобразил на своем лице огорчение. Это ему нетрудно — он немного артист. Но попробуйте всерьез огорчить повара, и это вам не удастся. И в самом деле, чего ему огорчаться! Он молод, за плечами только двадцать лет, посмотрите на его пышущие румянцем щеки; он удачлив во всем, за что ни возьмется: откушайте хотя бы разок его борща — ложку оближете. А ведь до армии Шакир сам себе чаю не заваривал, потому что работал в совхозе трактористом и жил в бригаде на всем готовом.

Хотя Шакир способен иногда на невинную хитрость и может при желании изобразить что угодно, вежливость и доброта у него неподдельные. И он подумал, что лейтенанта Громова тоже следует угостить кочерыжкой. Правда, это не старшина — как-то уж слишком неприступно держится лейтенант, — только от кочерыжки он, конечно, не откажется.

— Товарищ лейтенант, а вы? Такая вкусная...

Но лейтенант отказался от угощения. И не по той причине, что старшина. Зубы у Геннадия Громова отменные, и в свои двадцать два года Геннадий не забыл, как вкусна чуть тронутая первыми заморозками капустная сердцевина. Но разве допустимо, чтобы офицер на виду у всех хрумкал, грызя кочерыжку? Что скажут люди? А он очень заботился о том, чтобы люди говорили и думали о нем только хорошее. Правда, сами эти люди, к сожалению, не очень интересовали Громова. Ему казалось, что он уже знает о них все, что положено ему знать, а он не психолог, не писатель — он командир. «Человек есть человек, чего же тут рассусоливать, чего же расписывать?» — убеждал он самого себя и смотрелся в окружающих людей, как иные смотрятся в зеркало. И видел он, конечно, при этом не людей, а свое собственное отражение в их глазах, в их улыбках, в их безмолвном одобрении и восхищении. Притом он был почему-то уверен, что окружающие и даже случайно встреченные люди думают о нем примерно так: «До чего же хорош лейтенант! Образец! Эталон офицера».

А он и в самом деле был очень хорош собой. Лицо у него было строгой, суровой чеканки, что особенно подчеркивал нос несколько хищного рисунка, с очень заметной горбинкой.

«У тебя, Гена, профиль римского воина», — сказала мамина приятельница, театральная художница Елена Стукальская. Геннадий охотно согласился с такой оценкой. Но глаза! Геннадий хотел, чтобы у него были холодные, пронзительные, стального цвета глаза, а они, как назло, были нежно-голубые, большие и очень ясные, затененные черными, пушистыми, загнутыми кверху ресницами. Это нередко придавало его строгому лицу мягкое, мечтательное, даже томное выражение, что, конечно, не могло нравиться Геннадию. «Римский профиль — и на тебе такое!» — огорчался он. Зато сложен был Геннадий превосходно. Широкие плечи, узкая осиная талия, выпуклая грудь атлета. При всем этом он умел носить форменную одежду с тем воинским безукоризненным изяществом, которое не каждому дается. Все выглядело на нем ладно, все было аккуратно пригнано. Но, вероятно, не в одной только аккуратности заключался секрет этого изящества, хотя аккуратен Громов был во всем, всегда, в любой обстановке. Вот и сегодня утром... Едва только закончился ночной «бой», как Громов спустился к ручью, побрился, вымыл сапоги, подшил свежий подворотничок к гимнастерке, почистил одежду. Теперь ни за что не скажешь, что человек двое суток не спал, что он всю ночь месил сапогами липкую грязь, ползал по разбухшей мокрой земле, карабкался на скалы. От всего этого никаких следов не осталось. Только вот руки — вода в ручье ледяная, — они покраснели от холода. «Как у прачки», — неодобрительно подумал Громов, протягивая их к огню.

3

Шакир нисколько не огорчился, когда лейтенант отказался от лакомства. Повар сам с удовольствием съел кочерыжку и принялся шинковать другой кочан капусты. Ловко орудуя длинным тонким ножом, Шакир вполголоса запел знакомую с детства песенку. В ней рассказывалась старая, как мир, история, и по-русски она звучала примерно так: «Белая яблоня, розовый цвет, он ее любит, она его нет». История довольно грустная, и песня, если петь ее правильно, должна звучать печально. Но Шакир пел ее на свой, какой-то веселый лад, потому что ни чуточки не сочувствовал бедному влюбленному. Не любят тебя — сам виноват. А еще богатырем, джигитом зовешься. Шакиру вначале тоже не очень повезло в любви. Девушка оказалась чересчур гордой, неприступной, но Шакир не жаловался, не стонал, не хныкал, он заставил гордую красавицу полюбить себя. Словом, песня эта никакого отношения к Шакиру не имеет, и поет он ее лишь потому, что она первая из множества других вспомнилась ему сейчас.

Вспомнилась — ну и ладно.

Лейтенанту Громову понравилась песня Шакира Муртазова, хотя он в ней ни слова не понял. Просто так понравилась, как нравилось ему сегодня утром почти все: и эти горы, подпирающие могучими плечами небо, и этот вековой лес, и эти дикие скалы. «Красота! Такое и во сне не каждому приснится. Прекрасная штука Кавказ».

Но больше всего в это утро лейтенанту Громову нравился сам лейтенант Громов.

«Каким молодцом оказался лейтенант! Небось некоторые думали: белоручка, генеральский сынок. Ну и думайте так сколько вам угодно. А вы бы рискнули на такую дерзкую атаку? Черта лысого! Конечно, не посмели бы. Для этого порох нужен, фантазия, крылья... Уверен, большинство пошло бы на высоту снизу вверх. Ну, возможно, не так прямо, а с вариациями: обход справа, обход слева... Словом, дважды два — четыре. А лейтенанта Громова не испугали громкие слова «господствующая высота». Невелика шишка! Ты господствуешь, и над тобой господствуют. Ты высота, а есть высота еще повыше. Конечно, не всегда так бывает, но в этом случае было именно так, и лейтенант Громов не преминул воспользоваться обстоятельствами. «Противник» ожидал удара снизу или с флангов, а лейтенант Громов ударил сверху. Взвод свалился на голову парашютистов «противника» как лавина. Парашютистам не только не дали закрепиться, им и опомниться не позволили. «Ура» — и ваших нет!»

Так или примерно так думал сейчас Геннадий Громов, но тут же следует оговориться, что он не воображал себя в эти минуты великим полководцем. Пустое мечтательство не свойственно этому молодому человеку. Он ни на мгновение не забывает, что пока он только командир взвода, лейтенант. Хотя лейтенант лейтенанту рознь. Точно этого Геннадий не знает, но есть слушок, будто захваленный всеми лейтенант Свиридов, командир третьего взвода, всю ночь провозился с какой-то паршивой высотенкой. «Противника», говорят, он все-таки с высоты сбил, но что за радость. В любом деле должна быть красота, лихость, свой почерк, пусть даже немного корявый вначале, но свой.

Лейтенант Громов с удовольствием представил себе, как все это будет выглядеть на разборе учения. Беднягу Свиридова полковник, конечно, разнесет в пух и прах. И правильно сделает. Потому что Свиридов — мямля. А Громова он, безусловно, похвалит. И есть за что. За инициативу, быстроту и, главное, самостоятельность. Полковник обязательно скажет: «Лейтенант Громов проникся духом современного боя». И конечно, полностью одобрит решение молодого командира. «Решение разгромить противника, — скажет полковник, — должно быть бесповоротным и доведено до конца. И лейтенант Громов именно такое решение принял, именно так действовал».

Еще много всяких хороших слов скажет о Громове командир полка, только орлом он его не назовет. К сожалению, суховат полковник.

Нетрудно вообразить, какое при этом будет лицо у Свиридова. По-товарищески его, конечно, жаль. Неважно начинает человек свою офицерскую службу. Но кто виноват? Сам виноват. Иди в бухгалтеры, если не чувствуешь призвания к военному делу. Не тянули же тебя за уши в военное училище. Скажешь: путевка комсомола? Смешно. Решением комсомола таланты не присваиваются. С талантом нужно родиться. «Так-то, милый мой Свиридов».

4

Озябшие руки лейтенанта наконец согрелись. Но Геннадий все еще не может отойти от огня, Все-таки крепко продрог и промок он сегодня ночью. «Но это пустяки. Скоро все забудется. До чего же чудесным теплом дышит топка полевой кухни. Кажется, душу и ту согревает. Удивительная штука полевая кухня. Все непрерывно меняется в армии: и оружие почти каждый год новое, и техника уже фантастическая. А полевая кухня все такая же. Такой была и тогда, когда прадед мой, Михаил Громов, лихой разведчик, георгиевский кавалер, воевал на сопках Маньчжурии, и тогда, когда дед-буденновец водил в атаку на беляков свой бесстрашный сабельный эскадрон. С той поры многое стало иным в армии, а вот кухня полевая осталась такой же, и ничто на нее не влияет: ни время, ни события, ни новые способы ведения войны. Поразительно, но факт. Значит, есть что-то в нашей военной жизни неизменное, вечное. Да и что говорить, разве я в самом себе не ощущаю эти воинские, в веках неизменные качества? От прадедов и дедов достались мне в наследство смелость и отвага, способность переносить любые лишения, готовность идти на риск ради победы, любовь к трудным походам и опасностям. Это у меня в крови. Прирожденное. И навсегда. Называйте это призванием, талантом, как угодно. Но это у меня есть. В избытке!»

Словом, он был в это утро премного доволен собой, командир взвода лейтенант Громов. Правда, было одно обстоятельство, которое несколько смущало и огорчало лейтенанта. Два дня назад, перед выходом на тактические учения, в полку состоялся митинг. Выступили командир полка, замполит, говорили с трибуны, установленной на плацу, офицеры и солдаты. Геннадий не собирался выступать. Он и в училище никогда не выступал на собраниях и митингах, а уж здесь, в полку, где его почти никто не знает, это и вовсе ни к чему.

Геннадий и сам не понимает, как это случилось. Замполит подполковник Аникин спросил: «Кто еще хочет высказаться?» И Геннадий отозвался: «Разрешите!» Он поднялся на трибуну, не зная еще, о чем будет говорить. Но нельзя же стоять на трибуне и молчать. Набрав в легкие побольше воздуха, Геннадий громко крикнул: «Товарищи!»

Пауза после этого была законной. Так делают многие ораторы. И Геннадий, напряженно думая, быстро решил, что скажет всего несколько слов: «Я командир такого-то взвода, обязуюсь на тактических учениях сделать то-то и то-то».

Все это он собирался сказать четко, коротко, по-военному, а произнес большую, громкую речь.

Конечно, если не судить так строго, как судит самого себя Геннадий Громов, это была неплохая речь. Все в ней было правильно, все искренне. Разве Геннадий солгал, что готов умереть, выполняя свой воинский долг? Он присягал в этом и, если понадобится, умрет не дрогнув, с достоинством, как подобает офицеру.

Да, и умирать следует красиво. Это лейтенант считает обязательным для военного человека. Правда, Геннадий еще никогда не видел, как умирают люди, и потому не может знать, красиво это или некрасиво. Но ему простительно: он еще в таком возрасте, когда человек меньше всего думает о смерти, а если и думает, то как о чем-то очень-очень далеком и вовсе не обязательном для самого себя.

Смерть — это еще далеко. А сейчас жизнь. И надо думать о том, чтобы поменьше в ней было неверных шагов и ошибок. А речь свою Геннадий все же считает ошибкой. «Поддался настроению и понесся, закусив удила. А для чего? Пусть обо мне лучше по делам судят. Хорошо еще, что сразу, так вот сразу, вслед за словом, удалось сделать хорошее дело. Отличное дело. Не то остался бы в представлении людей пустомелей и болтунишкой. Нет, пусть это будет для меня уроком. Агитировать, призывать, произносить речи и без меня есть кому. А мое дело командовать подчиненными и подчиняться начальникам. Вот так! Заруби это себе на носу, Геннадий Павлович!».

5

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться!

Лейтенант Громов, еще не обернувшись, хотел сказать обычное «пожалуйста», но, когда повернулся и увидел солдата, все в нем возмутилось. «И откуда только берутся такие неряхи? Небритый, сапоги грязные, подворотничок несвежий. А заправочка... Но даже не в этом дело... Что за глупое лицо! Улыбается, как будто на именины к теще пришел. Ну нет, брат, я тебе не теща».

— Не разрешаю!

Лейтенанту не понравился собственный голос. Слишком резко и слишком громко. Но, черт побери, любого выведет из терпения такое... особенно глаза... Большие, голубые, мечтательные. И ресницы пушистые, загнутые кверху, как у девчонки.

У лейтенанта Громова тоже такие ресницы и такие же глаза. И они иногда бывают мечтательными, восторженными. Лейтенант Громов терпеть не может этот непорядок у себя, а тем более у других.

— Не разрешаю! — еще резче, еще громче сказал лейтенант. «Вот и не удержался. Сорвался».

— Товарищ лейтенант...

— Немедленно приведите себя в порядок. Посмотрите на себя. На кого вы похожи! Чучело огородное, а не солдат.

Все поблекло на лице у солдата. И сияние в глазах потухло, и улыбка исчезла. Страдальчески дрогнули мальчишеские припухлые губы.

— Товарищ лейтенант...

— Не разговаривать! Кругом марш!

Солдат повернулся неумело, цепляясь ногой за ногу, словно сразу в один этот миг забыл все, чему учил его на строевых занятиях сержант.

Неловко и даже как-то стыдно было смотреть на это лейтенанту. «Позор! В моем взводе такое! Надо вернуть его. Пусть десять, пусть сто раз придется скомандовать «кругом марш», нельзя этого так оставить. А впрочем, пусть идет. Я потом им займусь. Я из него сделаю солдата».

Лейтенант повернулся к топке и снова протянул руки к огню. И удивился: руки дрожали. «Вот тебе и на! Оказывается, нервишки у вас не в порядке, Геннадий Павлович».

Это огорчило его еще больше, чем неприятный разговор с солдатом. «А чем неприятный? Ведь я поступил правильно. Спуска таким неряхам давать нельзя. Да разве это солдат? А все же... Вспомни его лицо, лейтенант Громов. Ведь он к тебе неспроста шел, с радостью какой-то, и похоже, что с большой радостью. А ты... Как видно, и в самом деле нервы у тебя не в порядке, Геннадий Павлович. Определенно не в порядке».

И настроение у лейтенанта Громова окончательно испортилось.

6

Испортилось настроение и у повара Шакира. Он оборвал на полуслове веселую свадебную частушку и, сердито поджав губы, посмотрел на лейтенанта. «Ну черта с два я теперь буду тебя угощать. Никогда», — подумал Шакир. Еще он подумал о том, что, когда закончит службу, поступит поваром в детский сад. А почему в детский сад? Этого он даже себе не мог объяснить. Просто так пришло в голову. Мало ли о чем может подумать человек, когда в нем все клокочет от обиды за другого человека!

Очень огорчил этот случай и старшину Григория Ивановича Петрова. Конечно, лейтенант правильно поступил. По уставу. Старшина тоже никому не даст спуску по службе. «Но зачем же кричать на солдата? Тут терпение да любовь нужны, а не крик. Да и то сказать — вчера еще был этот самый солдат Александр Сафонов под крылышком у матери и именовался Сашенькой, а тут сразу суровая солдатская служба. Здесь ни матери, ни забот ее, все сам. А он, по правде говоря, еще во многом дитя — и возрастом, и умом, и характером. Ну и сам лейтенант тоже еще не вполне мужчина. Мальчишества в нем ох сколько еще! Потому и кричит, и петушится, и пыжится. Надо будет с офицерами-коммунистами поговорить. Пусть подскажут ему по-товарищески, что подобает и что не подобает командиру. А то поздно будет. И с меня спросят: а вы где, товарищ коммунист, были?»

Думая так, старшина отдал необходимые хозяйственные распоряжения повару и по каменистой, скользкой и мокрой тропе пошел в гору, туда, где отдыхал после ночного «боя» личный состав роты.

«А Сафоновым я сам займусь, — решил старшина. — И сержанту Фориненко скажу, чтобы глаз с него не спускал. Заправочку ему солдатскую надо показать, он ведь недавно в строю, а там на складе его, конечно, избаловали. Ну чему его могли там научить? Писать хорошим почерком накладные. Разве это для солдата дело?»

Григорий Иванович не спеша поднимался по тропе. Для молодых это легкая тропа, молодой ее с ходу одолеет. Но когда виски твои поседели, а сердце частенько пошаливает, лучше идти вот таким спокойным шагом, благо никто и не торопит.

«А он, похоже, с чем-то хорошим пришел к лейтенанту. Это же сразу увидеть можно. Лешка мой, бывало, только дверь откроет, еще ни слова не скажет, а я уже вижу, с чем он домой пришел: с горем ли, с обидой или с радостью. У них все открыто, у хороших ребят, — что на душе, то на лице. А лицо у этого Саши Сафонова славное, честное. И у Леши такое.

Ах, Леша, соколенок мой милый, если бы ты только знал, как скучает по тебе твой старый батька!»

Старшина остановился, вздохнул. Леша — это сын. Самый дорогой человек на свете. Самый нужный. А нет его рядом. Вот уже полтора года, как выпорхнул из родного гнезда соколенок. И хоть бы близко где жил, а то за тридевять земель улетел. В Казахстан. На целину. И вот с той поры, сам того не замечая, ищет Григорий Иванович в юных солдатских лицах сходства с Лешей. Ищет и находит. «Все они друг на друга чем-то похожи, дети наши. Они на Лешу, а Леша на них».

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Солдаты взвода, которым командовал Громов, отдыхали у большого жаркого костра. Солнце еще только светило, но не грело, а на солдатах ниточки сухой не осталось.

— Послушай, дорогой Артемов, отодвинься чуточку от огня, не то из тебя совсем невкусный шашлык получится, — сказал Геворк Казанджян. Он, как шутят товарищи, «автор» этого костра. Даже удивительно, как умудрился Геворк из сырого хвороста сотворить такое пламя. Но это «производственный секрет» Геворка. Он сын чабана и еще в школьные годы каждое лето уходил с отцом на высокогорные пастбища. А хороший чабан в любом месте, в любую погоду сумеет разжечь костер, потому что нельзя человеку жить в горах без огня.

— У русских есть пословица, — продолжал Геворк, — дыма без огня не бывает. А у меня огонь без дыма. Видали?

— Видали, друг, — улыбаясь сказал Сергей Бражников. Как и все, он благодарен Геворку за этот добрый костер. Но хвастаться хорошими делами не следует. — Видали, — уже без улыбки повторил Сергей и, явно подражая кому-то, заговорил глуховатой скороговоркой: — Товарищи! Вношу предложение возбудить перед вышестоящими инстанциями ходатайство о выдаче рядовому Геворку Казанджяну патента на изобретение бездымного огня. В наш атомный век, в век невиданного технического прогресса...

Солдаты рассмеялись. Бражников очень точно изобразил человека, который на каждом собрании бубнит одно и то же: «В наш атомный век...», «технический прогресс», а на поверку оказался жалким симулянтом. Сейчас этот оратор сидит на гарнизонной гауптвахте, а место это даже в наш атомный век не лучшее на земле.

Рассмеялся и Геворк. Он добродушно махнул рукой:

— Ладно, ребята. Уговорили. Отдаю свою единоличную славу в коллективное пользование.

Если посмотреть со стороны, может показаться, что эти беззаботно смеющиеся, веселые парни только что вернулись с легкой прогулки. Но здешние горы не место для увеселительных прогулок, а ночной «бой» в горах может любого богатыря измотать.

Еще час назад они думали: только бы дождаться привала. И тогда, ни о чем уже не размышляя, броситься на землю, раскинуть непослушные от усталости руки и ноги. И спать. Пусть даже гром гремит. Все равно — спать.

А вот, оказывается, спать уже не хочется. Двое суток не смыкали глаз, а сон не идет. Значит, не остыл еще в сердцах жар недавней атаки, не прошло еще возбуждение «боя». Ведь какое дело они совершили. Блестящее! Теперь все скажут: вот это солдаты! Вот это молодцы!

Но вслух они, конечно, об этом не говорят. Зачем? Это их сокровенное, ими завоеванное, и при них останется!

Есть у них еще одна большая гордость: новый командир взвода лейтенант Громов. Замечательный им достался командир, такого, наверно, во всем полку нет. Да что в полку — в дивизии!

Лихой вояка их лейтенант! Ничего ему, видать, не страшно.

Ну и что ж! Так оно и должно быть: по взводу и командир.

Но об этом они тоже вслух не говорят. Кажется, они вообще не способны сейчас ни говорить, ни думать о чем-нибудь серьезном. Будто бы не было ночной атаки. Будто бы не они подвергались смертельной опасности, когда в кромешной тьме шли по скользкому карнизу, у самого края бездонной пропасти, когда по страшно крутому, почти отвесному склону бросились вниз на «противника»... Все это как будто отошло в сторону, а осталось почему-то все смешное, забавное, подчас нелепое. Кто-то потерял ложку, кто-то шлепнулся в лужу и закричал при этом «ой, мамочка», кто-то в темноте атаковал куст, думая, что это солдат «противника», а когда всем взводом закричали «ура», у кого-то вдруг прорезался дискант, тоненький такой, детский голосок...

Теперь всем интересно узнать, кто это так отличился. И никто, конечно, не признается.

Они добродушно посмеиваются друг над другом, хот в душе каждый считает себя и своих товарищей героями. Но разве у героев не бывает слабостей?

Даже Сергею Бражникову досталось от товарищей. А ведь все знают, что автоматчик Бражников был душой ночного «боя». К тому же Бражников — комсорг. Сами его избирали, сами безоговорочно признали его авторитет. Но разве авторитет, если только он настоящий, может пострадать от дружеской шутки? Никогда.

В общем, всем достается «на орешки», и особенно от Васи Катанчика. Сергею иногда приходится его одергивать, хотя на Васю редко обижаются, потому что и сам он, кажется, ни на кого не способен обидеться. Правда, Сергей думает, что это не совсем так. Если внимательно присмотреться к Васе, то он вовсе не кажется ни простаком, ни благодушным человеком, каким старается показать себя. Значит, есть в Катанчике что-то спрятанное от посторонних глаз, что-то затаенное. А что? Но разве так сразу поймешь. С человеком надо съесть пуд соли, пока его узнаешь.

2

А пока Катанчик для всех — рубаха-парень. Веселый. Общительный. И внешность у него приятная. Когда Вася смеется, лицо у него обыкновенное, мальчишеское, но стоит Васе задуматься, нахмуриться, рассердиться, как у глаз и в уголках рта возникают скорбные старческие морщинки. Видно, не очень ласково обошлась с ним жизнь. Вася и сам говорит: «Я парень тертый».

Он рано, в тринадцать лет, ушел из дому. Что-то случилось в семье — не то отец бросил мать, не то мать бросила отца, а может быть, просто соблазнила паренька заманчивая волюшка вольная, извечная мальчишеская страсть к приключениям, к дальним странствиям... О том, что побудило его уйти из дому, Вася говорить не любит. Но зато о путешествиях своих он рассказывает товарищам охотно, и, нужно отдать ему должное, интересно рассказывает — заслушаешься. Где он только не побывал! На Дальнем Востоке и в Прибалтике, в Средней Азии и в Крыму. Где-то он что-то строил, чему-то учился на каких-то курсах, плавал матросом на речном пароходе, одно лето работал табунщиком на конезаводе в Сальских степях, а зимой того же года служил библиотекарем в таежном сибирском селе, чему ребята поверили, так как Катанчик был основательно начитан. Но когда Вася сказал, что снимался чуть ли не в главной роли в историческом кинофильме, товарищи усомнились.

Василий Катанчик — киноартист? Не слыхали что-то о таком.

Похоже, что заврался парень. Решили проверить. Попросили начальника клуба показать картину, которую назвал Вася. Посмотрели. Конечно, в картине и следов Катанчика не обнаружили.

— Забрехался ты, Катанчик, — без обиняков сказал ему Андрей Микешин.

— Я забрехался?! — невозмутимо возразил Катанчик. — Ни чуточки. Вы, ребята, просто в кино ни черта не смыслите. А это такая шарманка, ее не всегда в одну сторону крутят. Так и с нашей картиной получилось: режиссер оказался шляпой и снял вдвое больше, чем нужно. Ну и вырезали лишнюю половину.

— А тебя куда дели? Ты же в главной роли, — пряча усмешку, спросил Бражников.

— А я был главным как раз в той половине, которую отрезали, — не задумываясь, ответил Катанчик.

— Надо было выпустить вторую серию, — сказал Сафонов.

Катанчик покровительственно похлопал его по плечу:

— Наивный ты человек, Сашка, сразу видно, что жизни не знаешь. Ты живого бюрократа когда-нибудь видел? Нет? То-то же!

— Ладно, хватит, — строго оборвал его Микешин. — Всем ясно, что ты брехун, и причем еще наступательный. А поэтому нет тебе больше веры.

Катанчик побледнел. Резко обозначились морщины на его лице. «Испугался», — удовлетворенно подумал Бражников. Но длилось это всего секунду-две.

— Ну что вы, ребята, — рассмеялся Катанчик, и так беззаботно, мило, как будто ничего не случилось. — Чего это вы вдруг шутки перестали понимать? Ну, трепанулся малость. Так от вас же не отвалилось. Да и правда есть в моем трепе. Честное слово даю. Меня действительно пригласили сниматься в кино. Увидел меня на пароходе режиссер и прямо влюбился. У тебя, говорит, Катанчик, характерная внешность. Я для тебя специально роль напишу, и так далее, и тому подобное в этом роде. Ну, я и подумал: чем черт не шутит, может, в самом деле Василий Катанчик кинозвезда первой величины. Но, как в песенке поется:

Почтальон принес письмо,

Ох какая радость!

Распечатали его,

Фу какая гадость!

Сняли меня для пробы — бревно бревном. Никаких признаков таланта. Выгнали, говорите? Нет, не сразу. Киношники народ не кровожадный. Взяли меня в массовку. Толпу в картине видели? Я во втором ряду стою, как раз посередине. Не узнали? А как узнать. Родная мать и та не признает. Грим-то для чего? Понимать надо, это же кино: цветная магия и индийские чудеса...

Потом еще долго Катанчик, посмеиваясь, вспоминал об этом «ловком розыгрыше». Врать он как будто больше не пытался. И многим солдатам он все больше и больше нравился. А Бражникову не очень. Сергей встречал на своем пути подобных людей, и у него сложилось о них твердое мнение: пустышки, одуванчики.

3

Однако в Васе было что-то такое, что вызывало невольное уважение Сергея Бражникова. Он сразу увидел, что форсистый этот паренек далеко не богатырь, что силенок у него маловато. Должно быть, подрастерял Катанчик здоровье в безалаберной своей жизни. Да и физическим трудом, видно, никогда систематически не занимался. Где там! Послушаешь его — все время в разъездах был человек. А в поездах разве научишься трудности переносить? В поездах работа известная — лежи себе на полке и дрыхни. А тут военная служба. Это тебе не хиханьки. Это суровая штука. Это — и тяготы, и лишения. Это строгая дисциплина. А «одуванчики» такого не любят.

Но Бражников человек справедливый: что правда, то правда — службу Катанчик несет старательно. Даже поражаешься иной раз его рвению.

«Что же это? Как это понять?» — частенько размышлял Бражников. И только прошлой ночью удалось ему открыть нечто очень важное в характере Катанчика. Они бежали в атаке рядом, когда Катанчик поскользнулся и упал. Бражников тотчас же протянул ему руку:

— Давай, Васек, помогу.

— Отстань! — с болью и злостью в голосе крикнул Катанчик. — Отстань, говорю.

Вот оно что!

Таких непомерно самолюбивых Сергей тоже не раз встречал на своем пути.

Такой лучше умрет, но не отстанет от товарищей.

Такой со стыда сгорит, если заметят его малейшую слабость.

«Ну что ж, — по-хозяйски подумал тогда Бражников, — самолюбие тоже сила».

...Сергей внимательно посмотрел на Катанчика. Лицо у парня осунулось, под глазами полукружья. «Видно смертельно устал, бедняга. А держится. Форсит. Молодец, с характером парень».

4

Бражников сладко зевнул и потянулся так, что хрустнули кости.

— Ну, ладно, почесали языки — и хватит. Я лично намерен поспать. Минут так сто двадцать, если удастся. И вам советую.

— Я тоже так думаю, — поддержал комсорга Артемов. — Не то придет лейтенант — рассердится. Он приказал отдыхать, а мы...

— И это верно, — согласился Бражников. — Учения еще не кончились. Еще неизвестно, куда и сколько нам придется топать. Давайте спать, ребята. Спать!

Солдаты зашевелились, начали устраиваться, но Катанчик еще не угомонился. Он вдруг расхохотался, словно увидел что-то необыкновенно забавное.

— Ты что? — рассердился Артемов.

— Ой, не могу, ребята! Первый раз встречаю комсорга-гипнотизера. Только он сказал свое магическое «спать», как наш уважаемый Андрей Матвеевич Микешин уже готов. Дрыхнет — и никаких гвоздей.

Все посмотрели на Микешина. Солдат дремал, опустив голову на грудь. Услышав свое имя, Микешин вздрогнул, вскинул голову и открыл глаза.

— Опять ты, Катанчик, — сказал он укоризненно. — Ну чего ты прицепился ко мне?

— В самом деле, — вступился за Микешина Геворк. — Дай человеку отдохнуть.

— А я к Андрею Матвеевичу отношусь с исключительным уважением, — ответил Катанчик, улыбаясь озорными глазами. — Он человек достойный и солидный во всех смыслах, но имеет, к сожалению, один природный недостаток. Сами знаете — Андрей Матвеевич в любом положении может спать: и стоя, и на ходу, и на бегу. Ну и приключилась с ним сегодня утречком такая история: вы, между прочим, не заметили, а я заметил, потому что глаз у меня цепкий. Шагает, значит, Андрей Матвеевич вместе с нами в гору и, как обычно, дремлет. А когда открыл глаза, удивился: оказывается, шагает он уже не по земле, а по облаку. Знаете, такое пушистое, какие на иконах рисуют, и сам он уже вроде как не солдат, а ангел непорочный. Только крылышек не хватает. Ну, конечно, не понравилось это нашему Андрею Матвеевичу, и он давай быстренько так обратно на грешную землю. Все ж таки на земле и жизнь веселее, и харч солдатский вполне подходящий. А ангелы небесные, говорят, только воздухом чистым питаются...

— Брехло ты брехлючее, — огрызнулся Микешин. — Самому, наверно, приснилось.

— Нет, брат, — тотчас же возразил Катанчик. — Мне такое и присниться не может. Я еще с третьего класса на вполне научной основе знаю, что такое облака. Меня еще тогда один паренек пытался обмануть. Облака, говорит, из сливочного мороженого делаются. Но я, конечно, не поддался на такую провокацию.

— А ты все-таки проверь, Катанчик, лизни, — посоветовал Геворк. — Благо, облака рядом, только руку протяни.

— Уже проверил, — добродушно признался Катанчик. — Совсем не сладкие.

Даже Микешин и тот рассмеялся вместе со всеми. Впрочем, он отлично понимал, что это не над ним смеются. Он знал — товарищи уважают его.

5

Рядовой Микешин — единственный во взводе семейный человек. Это очень заметно отличает его от сверстников.

До службы в армии Микешин работал трактористом в большом виноградарском совхозе на севере Крыма. Там у него домик, своими руками построенный, при домике цветничок и гараж, а в гараже новенький, еще почти не обкатанный «Москвич» цвета морской волны.

Там, в этом домике, живут два чудесных существа — жена Шурочка и шестимесячная дочурка Сашенька. Но конечно, Шурочка и Сашенька — это только для себя и про себя. Для всех остальных Шурочка — Александра Николаевна, а Сашенька — Александра Андреевна. Микешин любит показывать товарищам фотографии жены и дочурки. На карточке Александра Николаевна выглядит этакой царевной несмеяной. Пышная коса выложена короной, глаза полузакрыты — не заглянешь, губы строго поджаты. Словом, вполне солидная дама, хотя ей всего восемнадцать лет. Зато Сашенька — Александра Андреевна — этакий пухленький, смеющийся, забавный кукленок!

Солдаты всегда разглядывают семейство Микешина с каким-то не осознанным, им самим еще непонятным интересом. Даже Катанчик никогда не пытается при этом шутить. Однажды только как-то неожиданно серьезно нахмурив белесые брови, он сказал: «Вот подрастет твоя дочка — буду свататься, Андрей Матвеевич. Я человек терпеливый. Подожду. Пусть растет себе на здоровье». На что Микешин так же серьезно ответил: «А нам такой зять не подходит. Таких, как ты, Катанчик, умные люди к своим дочерям и сестрам близко не подпускают». «Ты так думаешь? — спокойно возразил Катанчик. — Напрасно. К тому времени, как твоя дочурка заневестится, я уже генералом буду. Вот увидишь. Генерал-майор Катанчик. Такой солидный, еще не очень старый мужчина».

Микешин только рукой махнул: мели, Емеля, твоя неделя. Еще совсем неизвестно, кем ты будешь, а пока ты пустозвон и перекати-поле, а я человек с корнями.

Человек с корнями.

Эта мысль заставляла Микешина всегда и везде держаться не по возрасту солидно. Сказывалось это и на службе. С первых же дней Микешин показал себя очень исполнительным, добросовестным и старательным солдатом. А как же иначе? Нельзя же отцу семейства быть лодырем и отстающим.

Кажется, ничто на свете так не раздражало Катанчика, как эта степенность Микешина. А почему — он и сам не знал. То ли это была зависть чем-то обездоленного человека к счастливцу, то ли презрение бродяжки к домикам, к палисадникам, к занавескам на окнах и к тихим семейным радостям. А может, и то и другое. Кто его знает! Да только тревожно от этого Катанчику, неприятно, нехорошо.

Катанчик сдерживал себя. В своих шутках в адрес Микешина он никогда далеко не заходил. Боялся, что обнаружит свое недоброжелательство. А зачем это? Еще не один год надо жить рядом с этим человеком. Да мало что может быть. И теперь у костра он чутьем угадал, что не сто́ит больше касаться Микешина. Опасно. С виду Микешин добродушный медведь, а задень его по-настоящему — выпустит такие когти, что пожалеешь. А вот Сафонов Саша — этот будет лишь застенчиво улыбаться. Интеллигентик. Маменькин сынок.

6

— Ну, это, братцы, еще не все, — сказал Катанчик и, словно сластена, которому предстоит откушать любимое блюдо, облизнул шершавые обветренные губы. — Я другое важное открытие сегодня сделал... Наш уважаемый Андрей Матвеевич спит, можно сказать, как вполне нормальный человек. И глаза закроет, и всхрапнет. А вот Сафонов Саша, ей-богу, чистый лунатик. Посмотрел я сегодня на него и испугался: зрачки расширены, и весь он уже какой-то нездешний. Отсутствующий. Отрешился от нашего мира и витает себе где-то.

— Сафонова не тронь, Катанчик, — спокойно, но очень веско проговорил Бражников. — Я тебя уже один раз предупреждал.

— А что, нельзя?

— Нельзя.

— Шефствуешь?

— При чем тут шефство? Дружу, — пожал плечами Бражников. — Да, кстати, где он сам, ребята? Что-то я давно не видел его.

— Он в сторону кухни пошел, к Шакиру. Минут тридцать назад, — вспомнил Артемов.

— Ах вот что, — усмехнулся Катанчик. — Оказывается, Сашеньку не луна притягивает, а самая обыкновенная кухня.

— Брось! Не стреляй вхолостую, — засмеялся Бражников.

Катанчик прикусил губу. И в самом деле холостой выстрел, раз Сафонова здесь нет. Да и с Сергеем лучше не связываться. Не по зубам орешек.

Бражников движением, которое уже стало привычным, провел руками по ремню, оправил гимнастерку и направился к кухне. Ноги казались чужими, непослушными. Словно кто-то взвалил на плечи многопудовую тяжесть, она давит, гнет к земле, вот-вот свалит. «Ах, черт побери, до чего же устал! Сейчас бы спать и спать. Но сперва надо Сашу найти. Этому зубоскалу Катанчику все бы шутки, а с Сашей, я и сам заметил, что-то неладное творится. Ночью героем держался, а утром о чем-то задумался. Скажешь ему что-нибудь, а он не слышит и улыбается все время. Странным он иногда бывает, Саша Сафонов. Будто рядом с тобой и словно уже не рядом. Просто страшно становится — уходит от тебя человек, и ты ничего сделать не можешь. А это ведь не чужой, это друг, товарищ, с которым живешь локоть к локтю, плечом к плечу».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Бражников подружился с Сашей Сафоновым еще в эшелоне, прошлой осенью. На первый взгляд Сафонов, пожалуй, ничем не отличался от других новобранцев, одинаково стриженных под нулевую машинку, а в остальном еще никак не обмятых и не обтертых воинской дисциплиной, слишком шумных, взбудораженных крутой переменой жизни. Пожалуй, Саша был только чуточку потише других и к тому же чересчур доверчивый. Предложил ему один новобранец, хитроватый парнишка, поменяться часами, и Сафонов с готовностью отдал новенькую «Победу», получив взамен какое-то отжившее свой век заграничное дрянцо.

Сергей возмутился и решил вмешаться:

— Я сейчас этого жулика возьму в оборот. Он тебе твои часы в зубах принесет.

Сафонов поморщился:

— Не надо, прошу тебя. Он меня не принуждал, я сам.

— Не пойму! — удивился Сергей. — Ты вроде и не лопух.

— Нет, не лопух, — спокойно согласился Сафонов. — Только часы... и всякое такое... для меня все это абсолютно не важно.

— А что для тебя важно? — полюбопытствовал Сергей.

— А тебе это интересно? — ответил Сафонов вопросом на вопрос и пристально посмотрел Сергею в глаза. Сергей смутился. «Что это я? — с досадой подумал он. — Сначала в непрошенные защитники навязался, а сейчас в душу человеку лезу. Можно, конечно, сказать: «Мне это безразлично». Но это будет неправдой. Сафонов уже мне не безразличен. Мне вообще интересны люди, все люди, а Саша Сафонов... чем-то он сразу понравился. Славный, кажется, паренек. И еще видно: обижен он чем-то. Значит, надо ему помочь. Только осторожно, не по-медвежьи. Такого одинаково оттолкнет и равнодушие и навязчивость».

И Сергей сказал:

— Интересно. Но если не хочется, не говори.

Саше Сафонову самому хотелось поговорить с этим большим, сильным человеком. Почему-то верилось: он все поймет, у него такие теплые, внимательные глаза. И все же Саша не сразу ответил на прямой вопрос Сергея.

Только дорога была длинная, временами эшелон подолгу стоял на небольших станциях, и постепенно, слово за словом, фраза за фразой, Сергею открылся весь человек — Саша Сафонов, со всеми своими горестями и неудачами, мыслями и устремлениями.

2

Когда Саша Сафонов окончил десятилетку, дома было решено, что он поступит в университет на филологический. Саша начал готовиться к вступительным экзаменам, но через месяц забросил учебники и стал заниматься только спортом. Он с утра уходил на водную станцию — учился плавать, часами играл в волейбол и тренировался в беге.

— А почему экзамены не хотел сдавать? — спросил Сергей. — Сдрейфил?

— Это ты потом поймешь, — уклончиво ответил Саша и рассказал о своей семье.

Сашина мама, пожилая женщина, работает воспитательницей в детском саду. Она очень добрая и ласковая, дети ее обожают. Отец служит бухгалтером в большом универмаге. Не главным — просто бухгалтером, хотя ему несколько раз предлагали место главного. Но отец отказался, он у Саши застенчивый, робкий, молчаливый и, кажется, больше всего на свете боится ответственности. Есть еще у Саши младшая сестренка — Алена. Ей только двенадцать лет, а она уже знаменита на всю республику. Наверное, Сергей видел ее портрет в газетах и журналах. Аленку даже в кинохронике показывали. Она чемпионка-фигуристка, с пяти лет на коньках бегает.

— А я... О таких говорят: корова на льду, — грустно усмехнулся Сафонов. — И так, понимаешь, во всем. Ничего у меня не получается.

— А ты пробовал?

— Пробовал. Я многое пробовал. Музыке учился — бросил, ничего не вышло. Рисовать начал — тоже ерунда на постном масле получилась. Потом литературой увлекся. Ты даже не поверишь, сколько я прочитал. Книгу за книгой, дни и ночи напролет, пока не понял, что хотя книги и учат жить, но настоящая школа жизни — это сама жизнь. Согласен?

— Согласен, Саша. Но кто тебе мешал учиться у жизни? За ней далеко ходить не надо, она вокруг нас.

— И ты думаешь, что нет преград? — возразил Сафонов. — Ошибаешься. Мне вот любовь помешала. Веришь?

— Верю, но не понимаю, — признался Сергей и добавил осторожно: — Может, ты не с той девушкой встретился? Это бывает.

— Девушки тут ни при чем. Хотя мне и нравилась одна. Но это так. Несерьезно. А я говорю о родительской любви. Она мне чуть жизнь не загубила...

Сергей даже рассердился:

— Ну и чудак ты, Саша! Разве можно так говорить? Да будь мои родители живы, я бы их на руках носил.

— А ты думаешь, мои мне не дороги? Как вспомню, сердце сжимается. Понимаешь, я только на вокзале, в час отъезда увидел, какие они седые, старенькие. Мама крепилась, крепилась, потому что обещала мне не плакать, и вдруг как зарыдает. И у отца губы дрожат. Сжал он мою руку и все шепчет, невнятно так, слов почти не разберешь: «Будь мужчиной, сынок, будь мужчиной..» А я стиснул зубы и с жалостью нестерпимой думаю: «Так я же и хочу стать мужчиной, хочу стать человеком. Зачем же вы плачете? Ни вам, ни мне радости не будет, если я останусь Мимозой». Ах, да ты не знаешь, Сергей, Мимозой меня Аленка наша прозвала. И вот почему: мне было пять лет, когда я заболел и чуть было не умер. Представляешь себе отчаяние мамы и папы. Я был у них тогда один, Аленка еще не родилась.

Два месяца мама боролась за мою жизнь. И когда опасность миновала, она клятву дала: никогда в жизни ничем меня не обижать. И все, бывало, твердит, что я для нее самый драгоценный подарок судьбы.

Ну, сам понимаешь, что из этого могло выйти. Отгородила она меня своей любовью от жизни, она на меня дышать боялась, от любого ветерка собой прикрывала. Все мне. Все для меня. А я принимал это как должное. Аленка, бывало, говорит: «Маме трудно... Мама устала», а я только равнодушно пожимал плечами. Трудно, трудности — что я знал об этом? Мне было тепло под крылышком у мамы. Поэтому меня Аленка и прозвала Мимозой. И это действительно было так, потому что рос я, как слепой кутенок. Было бы только молоко. Брр!.. Гадость.

— Преувеличиваешь, Саша, — сказал Сергей. Он никак не мог поверить в такое. Его детство и юность прошли совсем по-другому. «Неужели бывают такие родители? Человек рождается, чтобы светить людям, чтобы согревать их. А эти сотворили себе коптилку, чадящий каганец, и еще, наверно, радовались при этом. Нет, не может такого быть». — Преувеличиваешь, друг, — повторил Сергей.

— Нисколько. Я тебе даже не все рассказываю. Это, так сказать, только краткий очерк жизни слепого кутенка до шестнадцати лет. А в шестнадцать началось прозрение. Горькое, тяжкое. Мне нужно было получить паспорт, и мама, конечно, пошла со мной. А лейтенант милиции, он ведь ничего не знал, протягивает мне паспорт и говорит: «Поздравляю, товарищ Сафонов. Вот теперь вы уже самостоятельный человек».

А мама почему-то испугалась: «Что вы, что вы, какой он самостоятельный? Сашенька совсем еще ребенок».

Тут меня словно обухом по голове стукнули. И будто впервые я себя со стороны увидел. Жалкая картина! Недоросль. Недотепа. Мимоза.

— Ну и что потом?

— Два года я еще помучился дома. Все уступал матери. Жалел ее. А в последний раз уступил, когда обещал держать экзамены в университет. Но это была уже чисто тактическая хитрость. Я уже знал: все будет по-другому. Ждал только призыва в армию. Правда, сомнение меня мучило: а вдруг не возьмут? Я ведь рохлей в то время был, а мускулы как у дряхлого старика. Ну, я тогда от страха и бросился в спорт. И вот, пожалуйста, результат...

Саша согнул под прямым углом руку:

— Пощупай!

Сергей пощупал.

— Ничего себе, — сказал он, усмехаясь.

Сафонов просиял.

— Вот видишь. И врачи на призывной тоже одобрили. Представляешь себе, как я обрадовался. Одно лишь огорчило: хотел я либо во флот, либо в авиадесантные. Ну да ладно, и в пехоте послужим.

— Послужим, — сказал Сергей. — Только я вот о чем думаю: трудно тебе будет, Сафонов.

— Знаю, что трудно, — вздохнул Саша.

— Но ты не бойся. Ты меня держись. В случае чего и подсоблю, и поддержу, можешь быть уверен.

Сафонов вспыхнул, метнул на Бражникова сердитый взгляд.

— Этого не будет, Бражников, слышишь! Нянек мне не нужно. Если дружить — так только на равных... Понял?

— Понял. И обещаю...

3

По правде сказать, Сергей не очень старался выполнять это свое обещание. Он, конечно, понимал, к чему стремился Саша Сафонов. Чем труднее будет этому парню, тем лучше для него. Но Сергей ничего не мог поделать с собой. Его всегда одолевала потребность помогать людям. Если не для этого, так для чего же природа одарила его такой силой? Правда, Саше Сафонову Сергей старался помогать так, чтобы тот ничего не замечал. Но помогать Саше было необходимо. Он и в самом деле оказался каким-то невезучим. Кому-то из начальства понравился Сашин четкий почерк. И вот почти девять месяцев парень сидел на армейском складе, и, пока его товарищи учились стрелять, окапываться, совершать марши в горах, он писал под копирку накладные.

Конечно, и накладные нужны. Армия — огромный, сложный организм. Ей многое нужно. Но Саша Сафонов чувствовал себя глубоко несчастным. Он стремился к суровой многотрудной солдатской жизни, которая его закалит. И вот на тебе! Насмешка судьбы: писарь. Даже тамошний Сашин начальник — сухонький, дряхлый старичок в пенсне — и тот говорил ему:

— Ты бы, юноша, в строй попросился. А? Засохнешь тут у нас на складе во цвете лет.

— А что же мне делать? — спросил Саша.

— Пиши начальству, добивайся.

Саша последовал этому совету: он писал, получал отказы, огорчался, отчаивался, снова писал, пока не добился своего. И вот он опять в строю. На этот раз ему повезло во всем: во-первых, он попал во взвод, где служил Сергей Бражников, а Саше очень хотелось дружить с этим человеком, и, во-вторых, вскоре после Сашиного возвращения в строй часть вышла на учения в горы.

4

По мере того как Сергей удалялся от костра, голоса солдат доносились до него все глуше и глуше. И вдруг стало тихо. Очень тихо. Сергей поморщился. Он плохо переносил тишину.

Пробираясь сквозь кустарник, он стал насвистывать. У Сергея не было никаких музыкальных способностей, и популярный мотив в его исполнении звучал не очень похоже. Но Сергей свистел не для удовольствия. Это стало привычкой с позапрошлого года, когда его завалило в шахте.

...Сначала был грохот и треск. Потом тишина. Сергей никогда не думал, что тишина может быть такой страшной, такой угнетающей. Невыносимая тишина. В крохотной, темной, как могила, ловушке, в которую он попал, никого не было, кроме Сергея и тишины. И от нее некуда было уйти. Сергей пробовал кричать, пробовал петь, но голос у него пропал. Наверно, от страха. Тогда он принялся насвистывать. Все, что приходило на память. Какие-то бессвязные отрывки никогда не петых песен. Вальсы, марши, фокстроты. И стало легче. Тишина отступила. Когда к нему пробились товарищи и подняли его наверх, кто-то пошутил, облегченно вздыхая: «А мы поначалу думали, будто в штреке соловей поселился. Потом видим — ты... Еле живой, еле дышишь, а губы трубочкой, вот так, и насвистываешь что-то веселое. Чудеса». «Брешете, — слабо улыбаясь, сказал Сергей. — Придумываете». Немного погодя он понял: такое придумать нельзя.

Немало времени прошло после этого случая, а привычка осталась.

Какая-то пичуга, не разобравшись, откликнулась на свист, Сергей усмехнулся и замолчал. С птицами ему не соревноваться. Вдруг Сергей прислушался и остановился, удивленный. Кто-то плакал — женщина или ребенок. Это было так странно, так неуместно. Вокруг суровая, мужественная природа. Камни и камни. А из камня, говорят, слезу не выжмешь.

И все же кто-то плакал. Горько, безутешно, навзрыд.

На какой-то миг Сергею стало жутко. Что это? Но тут же он, не раздумывая, бросился на помощь.

5

На маленькой поляне, засыпанной истлевающими листьями, уткнувшись лицом в руки, лежал Саша Сафонов. Его узкие, как у подростка, угловатые плечи, обтянутые еще не просохшей солдатской гимнастеркой, вздрагивали. Чуть поодаль лежал его автомат.

Сергей присел на корточки и робко, неуклюже, ребром ладони погладил худенький, стриженый, совсем еще ребячий затылок Саши Сафонова.

— Что случилось, Саша? Обидел кто тебя? Ну, говори, обидел?

— Не надо, — сказал Саша и дернул головой, словно отгонял назойливую муху. Сергей отнял руку и почему-то посмотрел на свою ладонь.

— А у тебя, Саша, нервы того... чересчур интеллигентские.

— Помолчи, — всхлипывая, попросил Сафонов, — ради бога, помолчи.

— Могу и помолчать, — спокойно согласился Сергей. Он сел чуть поодаль от Саши, обхватив руками колени. Он действительно мог сейчас ждать и молчать сколько угодно. Он был вообще терпелив и нетороплив, а когда дело касается человека, торопливость и вовсе ни к чему. И строить догадки о том, что случилось с Сашей, тоже ни к чему. Придет срок, он сам все расскажет.

Сергей знал: люди подвержены различным слабостям — и многое можно простить Саше. Но слезы...

«Не мужское это дело. Да и чего тебе плакать, дорогой товарищ. Избаловали тебя, изнежили на беду твою. Побыл бы ты в моей шкуре, вот тогда бы ты наплакался, Саша Сафонов. А я... Думаешь, у меня не такое сердце, как у тебя? Но когда я плакал в последний раз? Когда хоронили мать. И то тайком, чтобы никто не видел и не слышал».

6

Сергею отчетливо вспомнились те дождливые, ненастные дни. Это было осенью тысяча девятьсот сорок третьего года.

В сумерки за матерью пришел полицай Федор Огрызков. Мать была молодая, красивая и гордая. Она, даже не взглянув на Огрызкова, поцеловала пятилетнего Сережу и шепнула:

— Ничего не бойся, сынуля. Жди меня. Я скоро.

До полуночи Сережа терпеливо и спокойно ждал мать. Он знал, что она ничего на свете не боится, и потому уверял себя: «Я тоже ничего не боюсь». Но сердечко уже тоскливо сжималось от предчувствия беды.

Скрипнула дверь. Сережа обрадованно крикнул: «Мама!». Но вошла соседка, старуха Антоновна, схватила мальчика на руки и побежала, спотыкаясь и чуть не падая, огородами и задворками к себе. Сережа пытался вырваться из ее рук:

— Пусти меня, Антоновна, пусти. Я к маме хочу. К маме!

— Молчи, маленький. Ради бога, молчи, услышат. Федька сюда идет, полицай, грозится избу вашу спалить.

Утром мать нашли в заброшенном колхозном сарае. Она висела на балке в темном, затянутом паутиной углу. Говорили, будто она оставила какое-то письмо. Но что в нем было написано, Сереже не сказали, а потом оно где-то затерялось.

Сергей Бражников и до сих пор не знает, что случилось тогда с матерью, что вынудило ее наложить на себя руки.

Сережу приютила бабка Антоновна. Никого не осталось у пятилетнего мальчика. Отец где-то на фронте, а мать... она лежит в могиле за кладбищенской оградой. Священник не разрешил хоронить самоубийцу на кладбище. От родного дома остались только зола и обожженная, черная от копоти кирпичная труба. Выполнил свою угрозу проклятый полицай. Недели через две пришли в село партизаны. Часть полицаев перебили, часть разбежалась, а Федора Огрызкова взяли живым. Партизанский суд был короток и беспощаден. Посмотреть, как будут казнить предателя и мучителя, пришли все — от мала до велика. И Сережа тоже пришел вместе с сердобольной бабкой Антоновной.

Когда на шею предателя накинули петлю, бабка быстро перекрестилась:

— Господи всемилостивый, отпусти злодею грехи его тяжкие.

А Сереже она сказала:

— Отвернись. Нехорошо маленькому смотреть на такое.

Сережа не отвернулся, не опустил глаза. Смотрел, не отрываясь, не мигая, и ни одна жилка не дрогнула на его лице. Бабка ужаснулась, запричитала:

— Боже, боже, что они сделали с ребенком! Окаменело твое сердце, маленький. Вижу — окаменело. А в глазах ни страха, ни боли, ни жалости, ни слезинки. Одно угрюмство. Как же ты такой дальше жить будешь?

Она многое видела в своей жизни, бабка Антоновна, многое понимала, а того не увидела и не поняла, какая нестерпимая боль терзает сердце этого мальчугана, как обливается оно кровью, это маленькое, баззащитное сердечко. И того не поняла бабка, что уже никто никогда не увидит слез в этих глазах. Любую самую злую муку, которую только уготовила ему судьба, перетерпит Сережа Бражников, но плакать он уже не будет, ни по-ребячески, ни по-мужски — никак.

— Как жить будешь с таким сердцем? — сокрушаясь, вздыхала бабка, уводя Сережу домой. — Дай бог, чтобы отец твой живым вернулся, может, он отогреет тебя, дитятко.

Но отец не вернулся.

Год спустя пришла «похоронная» из части: «Рядовой Петр Никифорович Бражников пал смертью храбрых». А еще через несколько месяцев бабку Антоновну и Сережу пригласил в сельсовет приехавший из райвоенкомата высокий подполковник в очках, с седыми висками. Он протянул Сереже небольшую красную коробочку.

— Это посмертная награда твоему отцу — орден Отечественной войны первой степени. Храни его и береги, — сказал подполковник.

— Спасибо, — смущенно проговорил Сережа, но вспомнил, что не так говорят военные, принимая награды, — ведь сам видел в кино, — и добавил, смело посмотрев на подполковника: — Служу Советскому Союзу.

Военком снял очки, наверно, для того, чтобы лучше разглядеть Сережу. На губах подполковника появилась растроганная улыбка, он протянул руку, чтобы погладить Сережу по голове, но тут же опустил ее. Перед ним стоял маленький, серьезный человек. Очень серьезный и строгий.

— Правильно отвечаешь, товарищ Бражников, по-солдатски, — сказал подполковник. — Служи Советскому Союзу, как служил твой отец.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Саша Сафонов всхлипнул последний раз, чуть-чуть приподнял голову, искоса посмотрел на Сергея, а затем, уже больше не глядя на него, сел и решительно вытер рукавом покрасневшие, набухшие глаза.

— Только грязь по лицу размазал, — заметил Сергей.

Сафонов промолчал. Но Бражников почувствовал — настало время для разговора.

— Автомат подыми, — сказал он строго. — Эх ты, вояка!

Сафонов молча поднял автомат и положил его на колени.

— Молчать будем? Или поговорим? — спросил Сергей.

— Не знаю, — пожал плечами Сафонов. — Скажи честно, Сережа: тебе очень противно на меня смотреть?

— Да, не особенно приятно.

— Понимаю, — согласился Саша. — Я ведь сам себе противен. И лучше... лучше оставь меня. Чего же ты ждешь?

— Дудки! Может, где так и поступают. А у нас не бросают товарища, когда ему худо.

Робкая улыбка невольно тронула губы Сафонова:

— Не знаю, как тебе об этом рассказать, честное слово, не знаю. Это так сложно.

— Старая песня, — нахмурился Сергей. — Мы, мол, тонкие, сложные. А как же! Мы из другого теста сделаны, из сдобного. А вы простейшие, одноклеточные...

— Перестань, — попросил Сафонов. — Не до шуток мне сейчас. Если хочешь слушать — слушай. Наверное, ты знаешь такие слова: «Не сотвори себе кумира». А я сотворил и жестоко поплатился за это.

Саша говорил быстро, не очень складно, порой даже сбивчиво, но Сергей, ничего не переспрашивая, все понял. Так вот что случилось с тобой, дорогой товарищ Сафонов!

2

...Этой ночью Саша Сафонов впервые ощутил себя сильным и ловким. Вот таким он всегда хотел быть. Но ощущение это пришло, конечно, не сразу. Наоборот: временами казалось Саше, что он уже и шага не сможет сделать, что сейчас упадет замертво на эти скользкие, холодные камни. И пусть! И пусть! О, как неистово колотилось сердце, готовое вырваться из груди, как пересохло горло, как жадно заглатывал он широко открытым ртом разреженный воздух горных высот! Воздуха не хватало. Самого обыкновенного воздуха. Силы иссякли. Еще один шаг, еще один, последний, вздох — и конец. Но это уже не страшило: конец так конец.

Это были отрывочные, угасающие мысли. Потому что думать тоже было невероятно трудно. И — просто не хотелось. Одно было желание: покой, покой. Пусть даже навсегда.

А между тем он шагал рядом с товарищами, не отставая от них, и, когда сержант Фориненко командовал: «Бегом!», бежал, и, когда слышалась команда «Огонь!», стрелял... Но Саше казалось, что все это делает кто-то другой, упорный, сильный, выносливый... Этому другому даже позавидовать не было у Саши сил. И вдруг — простая, ясная мысль: «Да ведь это же я! Не кто-нибудь, а я, Александр Сафонов. Значит, могу. Хочу и могу преодолевать».

Это было похоже на второе рождение. Словно появился на свет новый человек, которому чужд покой. Нет, не нужен ему покой! Зачем ему покой, когда он весь в движении, когда всем существом своим он устремлен к новым и новым высотам, еще не взятым, еще не одоленным. Но я возьму, одолею! Я так хочу. И я могу.

С каждым шагом, приближающим Сашу Сафонова к вершине, в нем все больше росла, ширилась гордость. Мужская, солдатская гордость.

И вот высота взята. И не только та горная высота, что обозначена на военной карте цифрой 2.115, но и та высота, которую ничем нельзя измерить — ни метрами, ни километрами, которую не сыщешь ни на какой карте. Она в самом Сафонове, эта высота. Впервые взятая, впервые в жизни завоеванная.

А утром, когда с горной вершины открылся ему залитый солнечным светом бескрайний простор, Сашей овладело такое чувство, будто все это безраздельно принадлежит ему. Ему одному. Даже больше: не просто принадлежит — он сам все это открыл, сам сотворил. Разве не правда? Разве одолеть — это не значит сотворить? Разве впервые увидеть — это не значит открыть?

Будь Саша музыкантом, композитором, он сложил бы гимн или симфонию. Будь Саша живописцем, он, наверное, создал бы замечательные картины. Вот проплыли внизу облака, и Саша подумал о том, что человек, у ног которого пасутся облака, не может быть ни слабым, ни безвольным.

Стада облаков. Нет, табуны вольных, взлохмаченных степных коней. Вот проносится мимо наперегонки с ветром крылатый небесный скакун. Какая пышная грива, какая гордая, красивая голова! А на серебристой спине скакуна всеми цветами переливается маленькая радуга.

Солнечное тавро.

Будто в забытьи шептал Саша Сафонов только что рожденные строки, и они тоже переливались всеми цветами радуги, они тоже были мечены солнечным тавром.

Первое стихотворение!

Это было неожиданное чудо. Его нельзя было держать при себе, его надо было немедленно отдать, подарить. Но кому? Сергею? Товарищам? Они рядом... И тогда Саша Сафонов увидел лейтенанта Громова. Он показался юноше воплощением того духа преодоления высоты, которым дышала его первая песня. Кому же еще можно преподнести ее?! Только ему! Ему по праву предназначены эти звонкие строки.

И вдруг резкое, оглушительное, как удар грома: «Не разрешаю! Кругом марш!»

Все рухнуло. На Сашу никто никогда не кричал. Все рухнуло. Никто никогда не оскорблял Сашу. А тут: «Чучело огородное». Все рухнуло. Остались лишь обломки. Только обломки. И Саша Сафонов под ними — раздавленный, уничтоженный.

3

— Понимаешь, Сережа: это так тяжело, так больно. Мне и жить больше не хотелось.

— Глупости! — Сергей поднялся. — Глупости, — повторил он. — Много ты о себе воображаешь, Сафонов. Сам себе пан, сам себе владыка, сам себе голова и сам себе пуп... пуп земного шара. А настоящие люди по-другому думают.

— А где они, настоящие? — усмехнулся Сафонов. — Что-то не вижу я их. Может, твой лейтенант Громов настоящий?

— Оставь его в покое. Не знаем мы еще лейтенанта. Вот послужим с ним, увидим, какой он. Может, он такой, как и ты, а может, и другой.

— А я какой?

— Ты? Себялюбец ты, вот кто...

— Я?!

— Ты!

Теперь они уже оба стояли. Грудь в грудь. Взгляд во взгляд. И глаза у обоих недобрые, непримиримые.

— Все вы мастера оскорблять. — Голос Саши дрогнул, осекся от обиды. — Он кричит, и ты кричишь. Нашел себялюбца. Это я, по-твоему, себялюбец? А твой чудесный лейтенант... Он еще на митинге кричал: «Товарищи! Если понадобится, я готов отдать свою жизнь». Он готов! А я, по-вашему, не готов? Да я хоть сейчас, сию минуту... если нужно... вот так, не дрогнув, умру.

— Опять слова, — поморщился Сергей. — Громкие слова. Готов умереть. А я тебе не верю. Ты сначала служить научись. Да, да, службой это докажи — простой, обыкновенной, каждодневной. А то слова и слова. Любите вы красиво поговорить. А люди отродясь таких слов не говорили, но понадобилось — пошли на смерть. Слыхал о таком?

— Слыхал. — Саша подавленно вздохнул и опустил глаза. — Что верно, то верно. Слишком много мы громких слов произносим. Да и ты... как фраза, так обязательно несколько громких слов. Громких, и тут уж ничего не скажешь... правильных. Очень правильных — не возразишь. И весь ты, Сережа, какой-то со всех сторон правильный. Удручающе правильный. Не человек, а геометрическая фигура. Равнобедренный треугольник. Ты не обижайся, Сережа, — это правда. И всех и все ты меряешь этим правильным треугольником. А как что не сошлось по мерочке, начинаешь агитировать. Агитируешь, агитируешь...

— Я тебя агитирую?! Да провались ты со всеми потрохами. Нужен ты мне...

— Выходит, что нужен, — спокойно возразил Саша, и в глазах его впервые за весь разговор вспыхнул лукавый огонек. Но Сергей этого не заметил.

— Нужен ты мне, Сафонов... как прошлогодний снег. Да пропади ты — я пальцем не пошевелю. Стану я с тобой еще возиться. Стану я тебя агитировать. Знаю — сейчас ты скажешь, что я не чуткий, не отзывчивый, а ты — нежная душа, ты чуткий? Ты душу мне свою изливаешь, а в мою ты хоть разок заглянул? Да что там. Жди от такого. Ему, видите ли, тяжело. Он, видите ли, переживает. А мне, думаешь, легко? Может, по-твоему, меня готовым солдатом мать родила? Ошибаешься. Я до армии кем был? Бригадир проходчиков. Самостоятельный человек. Со всех сторон почет и уважение. Как собрание — меня в президиум, как праздник — портрет в газете. Начальство ко мне по имени-отчеству, о разных делах шахтерских советуется. Меня и в обком приглашали для делового разговора. А здесь в первый же день сержант Фориненко: «Выньте руки из карманов». Вынул. Знаю — глупая это привычка, а все же обидно. И начал меня товарищ сержант гонять: «не так ходите», «не так стоите», «не так отвечаете». Все ему не так. И дышу не так. Пуговица у меня на гимнастерке оторвалась. Я не заметил, а сержант сразу увидел. «Рядовой Бражников, куда вы девали третью пуговицу?» — «Не знаю, — говорю. — Я, товарищ сержант, на «гражданке» костюмы себе заказывал у хороших портных. Платил им что следует, и пуговицы они пришивали крепко. Навечно. А эту гимнастерку халтурщик, наверно, шил». У сержанта даже глаза на лоб полезли. «Разговорчики! Рядовой Бражников, даю вам десять минут для того, чтобы пришить пуговицу и подумать о боеспособности нашей армии».

Пуговицу я за две минуты пришил. Это дело немудреное. А что касается боеспособности нашей армии — тут я задумался. При чем тут пуговица? Пушки у нас есть. Всякие. Какие нужны. На танках броня — не прошибешь. Самолеты быстрее звука летают. Бомбы атомные и водородные. Словом — самое лучшее в мире оружие. А тут еще межконтинентальную ракету соорудили — это не фунт изюма. Так при чем же тут моя пуговица? Какую роль она играет? Задал мне задачу товарищ сержант.

Сергей и сам не заметил, что, рассказывая о своих солдатских «злоключениях», он перестал горячиться, что, наоборот, появился в его голосе легкий оттенок иронии и юмора. А ведь в самом деле, многое из того, что пришлось пережить в первые дни солдатской службы, уже казалось ему смешным. Он даже улыбнулся, вспоминая о «придирках» сержанта Фориненко. Сам улыбнулся, а улыбки на губах у Саши Сафонова не заметил. Между тем Саша и не думал таить эту улыбку. Зачем? Плохое от Сергея не скрывал, а хорошее тем более не станет скрывать. А то, что ему вдруг стало на душе хорошо и спокойно — это факт. Странное существо человек — только что все казалось ему мрачным и безнадежным, но вот повернулось какое-то колесико — и все вокруг уже видится человеку светлым и прекрасным.

Саша Сафонов по молодости лет не знает, как и почему это происходит. Да и не задумывается он над этим. Но и люди постарше Саши тоже не всегда понимают эту сложную механику. Хотя, наверное, не так все это сложно, как нам кажется. Просто сильна и неутолима в человеке жажда жизни. Вот и вся механика.

4

— Знаешь, Сережа, о чем я тебя попрошу, — прервал товарища Сафонов и озабоченно провел пальцем по подбородку. — Одолжи мне свою бритву.

— Какую бритву?

«Смеется надо мной, что ли? Издевается?» — подумал Сергей и сердито посмотрел на Сафонова. Но у Саши совершенно миролюбивое выражение лица. Как будто ничего не случилось. Как будто они вовсе не ссорились.

— Твою, безопасную, — пояснил Саша.

— Свою бритву пора завести, — недовольно пробормотал Сергей.

— Обязательно заведу, вот только вернемся с учений, — согласился Саша. — Я, понимаешь, все в парикмахерские ходил, и не так уж часто. Ведь я совсем недавно начал бриться...

Они спустились к ручью. Вода в нем была прозрачная, но не светлая, как в равнинных реках и ручьях, а голубая, потому что ручей этот бежал сверху и, наверное, от неба взял свою чистую голубизну.

В природе Сергею больше всего нравилась вода — реки, озера, моря. Правда, море он видел всего один раз, когда ехали сюда, в Закавказье, и то лишь из дверей теплушки. Поезд почти целый день шел по побережью, и новобранцы часами стояли в дверях вагонов и все не могли насмотреться на море, все не могли надышаться им, и потом еще долго-долго ребята ощущали на губах своих его неповторимый солоновато-горький вкус. Под утро, уже в Хашури, море привиделось Сергею во сне, и он пробудился с грустным чувством невозместимой утраты. Было море, промелькнуло, поманило — и вот нет его. И кто знает — может, уже никогда не будет его в жизни Сергея.

А этот ручей обязательно доберется к морю.

Как стремительно мчится он вниз, к большой воде, как смело, играючи, перепрыгивает с одного каменного порожка на другой, как весело лопочет о чем-то на непонятном своем языке!

Беги, ручей! Счастливого тебе пути! Привет морю!

Хорошо постоять вот так у воды. И думается тут хорошо, и на сердце становится спокойно и ясно.

Конечно, Сергей не так уж доволен собой: не удалось ему сказать Саше Сафонову все, что хотелось. Но и то верно: нельзя же так сразу наваливаться на парня. Еще успеется. Еще наговоримся.

— Дай помогу, — сказал Сергей. — Снимай сапоги...

— Не надо, — упрямо поджав губы, возразил Саша. — Я сам.

— Ну, если так — действуй. А управишься, приходи к костру. Нечего тебе в одиночку волком выть.

Саша кивнул головой.

Продираясь сквозь густые заросли кустарника, Сергей больно наколол себе руку. Он отсосал губами кровь, сплюнул и по давней привычке утешил себя словами бабки Антоновны: «Ничего, до свадьбы заживет».

«Ах, бабка Антоновна, великая утешительница! Мне бы твое чародейное умение. А Сашка, подлец, схитрил. Так я ему и поверил, что он сразу успокоился. Будь это правдой, так меня под стекло надо поставить с табличкой: «Образцовый комсорг. Десять минут душевного разговора — и любой солдат перевоспитан». Словом, сказка для детей ясельного возраста. Просто стыдно стало парню, нельзя же бесконечно лить слезы, ну и прикинулся. А обиду на лейтенанта, наверно, спрятал поглубже. Нехорошо. И лейтенант нехорошо поступил. Не в бирюльки играет, не в оловянные солдатики, должен все же разбираться в людях. Обидел он Сафонова. Крепко обидел. Правда, Саше я этого не сказал, зачем растравлять рану. Но лейтенанту при случае скажу.

А вот скажу ли?»

Из-за поворота тропинки показался лейтенант Громов.

Приказом можно заставить солдата сделать все, что угодно. Возможное и невозможное. Нельзя лишь заставить его не думать. И когда Сергей Бражников увидел лейтенанта Громова, он против своей воли подумал: «Напрасно я Сашу назвал себялюбцем. Саша смалодушничал малость — печально, но что поделаешь. Это, как говорится, издержки роста. Со временем пройдет. А вот этот — настоящий себялюбец. Какое холодное, высокомерное лицо!».

Пожалуй, после строгой и хладнокровной проверки Сергей и отказался бы от некоторых своих чересчур резких суждений о лейтенанте. Но сейчас он ничего не мог поделать с собой. Она была сильнее его — откровенная неприязнь к этому человеку. И дело было, конечно, не в лице лейтенанта. Что бы там ни говорили Геннадию о его «римском» профиле, что бы он сам ни думал о своем лице, оно у него было обыкновенное, юношеское, и не доброе, и не злое, скорее, даже доброе. Нет, не оно, а как раз то, что Геннадий напускал на себя, то, что «делал» со своим лицом, согласно задуманному плану жизни, вызвало неприязнь у Бражникова. И еще обида за Сашу. Немного «позднего зажигания» обида. И тем не менее такая, которую сразу простить невозможно.

Но лейтенант Громов даже не подозревал об этом. Чуть-чуть прищурив глаза, он с интересом оглядел ладную, статную фигуру Бражникова.

«До чего же хорош солдат!»

Громов сразу, как только пришел во взвод, выделил и отметил его среди многих. «Замечательный солдат! Молодцеватый, исполнительный. Воплощенное повиновение. С такими любую гору можно свернуть. Жаль только, что не все такие. А выправка! Будто всю жизнь человек строевой занимался. И что еще очень важно — почтительный. Вот встал в сторонке, понимает солдат, что тропинка узка и надо дать пройти офицеру. Молодец!»

— Здравствуйте, — приветливо сказал Громов.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант!

«Вот это чеканит», — с удовлетворением отметил про себя Громов и протянул солдату руку:

— Ну как, нравится вам наша «война»?

— Так точно! Нравится, товарищ лейтенант.

— Хорошо отвечаете, товарищ... ммм... простите, товарищ...

— Рядовой Бражников, — доложил Сергей.

Густая краска залила щеки Геннадия Громова. «Дьявольщина! Что мне делать с моей дырявой памятью? Ни одна солдатская фамилия в ней не держится, хоть убей», — искренне огорчился он.

А Бражников обрадовался тому, что лейтенант покраснел: «Значит, не такой он уж плохой человек. Пожалуй, зря я о нем так нехорошо думал». И вдруг решился: «Поговорю с ним. По душам. По-товарищески. Не съест же он меня за это».

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться!

— Пожалуйста.

— Разрешите мне поговорить с вами, так сказать, неофициально, как комсомольцу с комсомольцем!

Геннадий удивленно вскинул брови. Рушилось представление об этом солдате. У лейтенанта не было намерения разговаривать с ним «так сказать, неофициально». Он рад был услышать желанное и ясное: «Так точно. Слушаюсь». А что еще ему нужно от этого солдата? Ровным счетом ничего.

— Пожалуйста, — несколько растерянно сказал лейтенант, — но мне думается: сейчас и не время и не место.

— А я думаю, для такого разговора всегда время. Если только не поздно, конечно. Бывает, что уже поздно. А место? Что такое место?

— Возможно, — неохотно согласился Громов. — Позвольте, однако, узнать, на какую тему вы хотите со мной поговорить?

«Ишь как закручивает, — подумал Сергей. — Вежливый. Но меня, брат, этим не удивишь».

— Тема? О человеке. О душе человеческой, товарищ лейтенант.

— О душе? — Громов рассмеялся, хотя ему вовсе не было весело. Как легко, оказывается, можно ошибиться в человеке. Думал — этот солдат способен только повиноваться, а он, гляди, куда полез. — Мудрено говорите, товарищ Бражников, — продолжал Громов. — Но позвольте вам заметить — эта самая душа человеческая не входит в круг моих служебных обязанностей.

Нет, Сергея Бражникова не так легко сбить. Он по-прежнему стоит смирно, руки по швам, и, если лейтенант скомандует «Кругом марш!», он выполнит эту команду. Беспрекословно. И все же он ни чуточки не сомневается в своем праве вести этот, как он уверен, необходимый для них обоих (для него и для лейтенанта) разговор.

— Разрешите, товарищ лейтенант! Я не собираюсь говорить о ваших служебных обязанностях. Не хочу. И не имею права. А вот комсомольские обязанности...

— Нет, — резко прервал его лейтенант. — Нет. — Он почему-то сразу догадался, что Бражников будет говорить о том неряшливом солдате. «Они, кажется, друзья, я их несколько раз видел вместе. Ну, нет, не бывать этому. Не позволю. Сейчас поставлю на свое место этого зарвавшегося комсорга».

Никогда еще Геннадию Громову не хотелось выказать свою власть так, как сейчас.

5

Но лейтенант Громов так и не обрушил на рядового Бражникова свой гнев. Что-то не позволило ему это сделать. Какая-то сила. Она не в нем, не в Громове, была, эта сила, она исходила от Бражникова, от его чуть-чуть скуластого, несколько грубоватого и совершенно спокойного лица, от его серых, не очень выразительных, но тоже удивительно спокойных глаз, от всей его мужественной, преисполненной человеческого достоинства осанки. Да, это сила. С ней приходится считаться. Как-то само собой пришло определение: «Хозяин. Он держится как хозяин. Ах, черт побери! Может, он даже думает, что не он у меня служит, а я у него? Ну, это мы еще посмотрим, кто у кого служит. Нет, кричать я на него не буду. И командовать сейчас не буду».

— Ошибаетесь, товарищ Бражников, — все тем же тоном, внешне сдержанно, даже подчеркнуто вежливо сказал Громов. — Уверяю вас, ошибаетесь. Я знаю, о чем вы хотите сказать. И это имеет прямое отношение к моим служебным обязанностям и правам. Вот так, товарищ Бражников. Я могу запретить вам продолжать этот разговор. Могу. Имею право. Больше того, я обязан это сделать. Понятно? Но мне просто интересно... интересно посмотреть, как далеко вы шагнете через границу дозволенного.

Бражников промолчал. «Ну что с ним говорить! — с внезапной усталостью и с какой-то неожиданной тоской подумал Сергей. — Напрасно я это затеял. Какое мне дело до этого человека? В няньки я, что ли, ко всем нанялся?»

— Молчите? — спросил Громов.

— Так точно, молчу, товарищ лейтенант.

— Почему же? Я вам разрешил — говорите. Ну, воля ваша. Молчание, говорят, тоже есть критика. И вот что — почаще заглядывайте в уставы. А может, вы их уже знаете?

В этих последних словах Громова неприкрыто прозвучала угроза, но Сергей замешкался с ответом не потому, что испугался. Нет. Он самого себя спросил: знаю я уставы? И ответил: еще не знаю. Он читал их каждый день, многие параграфы уже заучил наизусть, но они еще не переплавились в его сознании. Во многом Бражников уже стал настоящим солдатом, но многое еще в нем было от прежнего, доармейского Сергея — проходчика, шахтера, человека гордой и независимой профессии.

— Уставы я изучаю, товарищ лейтенант, — сказал Сергей.

— И что вы в них поняли?

— Я понял, каким должен быть солдат. К чему он обязан стремиться. Так в уставе, товарищ лейтенант, и сказано: «должен быть». И я так понимаю: таким он должен сам воспитаться, таким его должны воспитать. И еще я понял, товарищ лейтенант, что воспитание солдата — нелегкое дело. Взять хотя бы Сафонова. Того самого...

Этого Громов уже стерпеть не мог:

— Сафонова я сделаю солдатом. И цацкаться с ним не буду. Нет. И душеспасительные разговоры с ним тоже вести не буду. Я буду требовать. И от него. И от вас. И от всех своих подчиненных. Строго требовать. По уставу. Требовать и приказывать. Вот и все. Понятно?

— Так точно, понятно, товарищ лейтенант.

— Рад за вас. Значит, мы с пользой для дела побеседовали. А что касается души человеческой — с удовольствием потолкую с вами об этом на досуге. Правда, мне это ни к чему. Я же не комсомольский работник. Я только командир. — Громов взглянул на часы. — Вот так, товарищ Бражников.

— Разрешите идти, товарищ лейтенант?

— Да, идите.

Казалось, он чувствует себя превосходно, лейтенант Геннадий Громов. Еще бы! Сумел поставить солдата на свое место. Но почему-то подлинной радости это ему не дало. Какой-то смутный, тревожный осадок остался в душе. Может, это было предчувствие, что еще не раз горько пожалеет он о том, что так поспешно, грубо и неумно: оборвал этот, пожалуй, один из самых важных разговоров в своей только что начавшейся самостоятельной жизни.

А Сергей Бражников, ни разу не оглянувшись на Громова, шагал по крутой горной тропинке. И он вовсе не чувствовал себя побежденным. И тревоги на сердце у него никакой не было. Наоборот, ему казалось, что все стало очень определенным и ясным.

И вдруг, совсем некстати, в сердце шевельнулось что-то мягкое и теплое и, как хотелось думать Сергею, совершенно ненужное сейчас. Сергей попробовал избавиться от этого. Безуспешно.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Вскоре после завтрака солдат поднял на ноги зычный голос помкомвзвода.

«Наступление» продолжалось.

— Ну и житуха, — поеживаясь, сказал Катанчик. — И отдохнуть не успели. И обсохнуть не дали.

Еще во время завтрака Сергей заметил, что Катанчику как-то не по себе. Ел он неохотно и мало, хотя обычно отличался завидным аппетитом, и, что самое удивительное, — он больше не шутил. А перестав шутить, Катанчик сразу стал чем-то похож на промокшего под дождем воробья: нахохлился, втянул голову в плечи, присмирел. Шагая с ним бок о бок, Сергей слышал его тяжелое, прерывистое дыхание и заметил, что Вася несколько раз крепко прикусил губу, словно преодолевал какую-то боль.

— Может, тебе нездоровится? — спросил Сергей. — Так доложи сержанту.

— Еще что скажешь? — отмахнулся Катанчик. — Сроду я ничем не болел.

— От этого никто не застрахован, Вася.

— А что ты меня уговариваешь?! Знаю я вас: если пойду в санчасть, житья мне потом не будет. Засмеете.

— Глупости болтаешь! — возмутился Сергей.

— Возможно. Конечно, спасибо за заботу. Только ничего со мной не будет. Просто никак не могу согреться.

— Ну, если так, потерпи. Похоже, что скоро нам дадут жару. Согреемся и перегреемся, — пообещал Сергей.

Предсказание Сергея сбылось неожиданно быстро. Едва только взвод в составе ротной колонны поднялся на гребень обнаженной, лишенной растительности высоты, как последовал приказ: «Перейти к обороне. Закрепиться».

Сведения о «противнике» были угрожающие: почти повсюду он крупными силами перешел в контрнаступление, стремясь любой ценой вернуть себе высоты, с которых его сбили минувшей ночью. Понятно, что контратаки его будут решительными, потому что без этих господствующих высот ему в горах не видать победы.

«Ну, держись, хлопцы!» — подумал Сергей.

Сейчас одна надежда на землю-матушку. Зарыться в нее поглубже. Тогда солдатам ничего не страшно: ни атомные взрывы, ни артогонь, ни удары с воздуха.

Окапываться! Окапываться! Четвертый раз за эти двое суток. Шутка ли!

Солдаты помрачнели. Так вот она, горькая доля пехоты. У многих еще горели натертые до крови ладони. А тут снова берись за лом, за кирку, за лопату. И долби, долби до седьмого пота эту богом обиженную землю. Ну и грунт, будь он трижды неладен! Камень. Скала. Попробуй одолей такой грунт, когда об него сам черт зубы обломает. Но коли надо — так надо. Взялись, ребята! Время не ждет, того и гляди нагрянет «противник» — тогда поздно будет.

Сергей в который раз удивился тому, как быстро меняется Вася Катанчик. Только что это был скучный, нахохленный воробушек, а сейчас, гляди, — ястребок, подтянулся, подобрался и с такой хищной яростью клюет скалу, будто она его самый непримиримый враг на свете.

«Странный парень, — подумал Сергей, — никогда наперед не угадаешь, что он сейчас сделает».

2

Когда спустя несколько часов взвод занялся строительством блиндажа, Катанчику пришлось работать на пару с Микешиным. Казалось бы, куда там тягаться с ним легковесному Катанчику. Но сейчас работу их и сравнивать не имело смысла — настолько явно было превосходство Катанчика. Микешин работал сегодня вяло, неохотно, всем своим видом показывая, что он не намерен тратить свою драгоценную силушку на это бесполезное дело. Лицо у Микешина при этом было скучное, обиженное, что доставляло Катанчику немало удовольствия. Пряча улыбку, он поглядывал на своего напарника и соображал, что бы такое «отмочить, да посолонее».

Все это уже заметили, лишь один Микешин ничего не ожидал. Ему было не до шуток.

— До скончания века мы здесь ничего не сделаем, — удрученно пробормотал Микешин. — Тут копать — все одно что воду в решете носить.

— Вы так думаете, Андрей Матвеевич? — тотчас же подхватил Катанчик.

Микешин презрительно скривил губы. Он вообще немногословен. А с Катанчиком ему тем более не хочется разговаривать, да еще о земле. Что он понимает в ней, этот летун, это перекати-поле, человек без корней?!.

Земля! Микешин с детства работал на ней. Сколько накопал он лопатой, сколько напахал он многолемешным тракторным плугом! Не сосчитать. Он любил землю преданно, нежно, он глубоко уважал ее, свою кормилицу и поилицу, и она, благодарная, отвечала ему любовью на любовь; она давала ему все: хлеб, одежду, вино, кров. Она отмерила ему счастья полной мерой — живи, Микешин, и радуйся жизни. Да, она была сотворена для счастья и радости, та, своя, любимая земля. А эта... эту сотворили на беду людям... Эту как будто в корчах сотворила природа, как уродливую гримасу боли и страдания. Камень, камень... Было что-то неприятное для него, Микешина, землепашца и хлебороба, в бесполезной, как ему казалось, работе на этой бесплодной земле.

Там, у себя в степи, он пахал и сеял, зная, что соберет урожай. А что здесь вырастет на голой скале? Чертополох? Да и тому не за что тут уцепиться корешками. Гиблое место. Никому не нужное. Как говорится, ни богу, ни людям.

Недовольно наморщив лоб, Андрей Матвеевич вертит в руках легкую, короткую саперную лопату. Детская игрушка. А он, Микешин, не играть пришел в армию. Но кому об этом скажешь? Катанчику? И Микешин с тоской, не замечая даже, что говорит вслух, вспоминает ту, свою, любимую землю:

— У нас в степи она такая податливая. На удивление. Как сливочное масло. Лопата сама в нее входит...

— Андрей Матвеевич, ну что вы! — прикинувшись огорченным, сказал Катанчик и подмигнул товарищам. — Я почему-то был убежден, что вы тонкая, художественная натура. А оказалось... Неужели вам не по душе этот изумительный горный пейзаж? Не верится! Честное слово, не верится! Протрите глаза, уважаемый Андрей Матвеевич. Это же красота! Дух захватывает, такая красота!

Микешин даже не взглянул на Катанчика и, конечно, не удостоил его ответом. «Красота, — с горечью подумал он. — Что ты смыслишь в ней, чертова балаболка? Красота — это когда раскинулась от горизонта до горизонта вспаханная тобой земля. Она млеет и нежится под солнцем, и в разогретом воздухе колышется прозрачное, как кисея, марево... Красота — когда созревает посеянное тобой зерно, когда наливается солнечной силой покрытая серебристой пыльцой тяжелая гроздь на посаженном тобой винограднике. А эта...» — Микешин сплюнул и в сердцах бросил лопату.

— Лучше ногтями ковырять эту землю, — невнятно пробормотал он. — Одна польза.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Катанчик. — Понятно! Примитивная саперная лопаточка мешает вам постичь красоту здешних мест. Но этому можно помочь. С удовольствием преподнесу вам последнюю техническую новинку: «ПЭМ». Слыхали о таком? Нет? Странно. Ведь это чудо современной техники. Специально для вас создан. «ПЭМ»! Персональный Экскаватор Микешина. Вот именно. Разрешите вручить его вам, уважаемый Андрей Матвеевич?

И Катанчик торжественно протянул Микешину свою кирку. Никто не рассмеялся.

«Ну и настроеньице у ребят, — подумал Сергей. — Что ж, знакомо. И в бригаде проходчиков тоже иногда случалось такое. Так, бывало, устанут парни, что уже ни шуткой их не расшевелишь, ни словом. Тут что-то другое нужно. А Микешин... И с ним все понятно. Только зря он лопату бросил. Хорошо еще, что сержант Фориненко отлучился. Случись такое при нем, заварилась бы каша. Выдержки не хватает Андрею. Будто только ему трудно. А мне легко? И мне трудно. И тебе. Всем нам не больно сладкой показалась сейчас закавказская горная сторонка. И не удивительно. Красиво тут, ничего не скажешь. Да много пота солдатского берет здешняя землица. Больно много пота. Ну, ничего, привыкнем, обживемся, полюбим... А как же. Обязательно полюбим — это же наша земля. Не чужая.

Все это, конечно, будет. А пока действовать надо».

— Довольно! Прикуси язык, Катанчик! Надоело! — потребовал Сергей. — И еще вот что: давай-ка подвинься...

— А что ты командуешь? — неуверенно огрызнулся обескураженный неудачей Катанчик. — Тоже мне, командир выискался.

— А я не командую, — возразил Сергей. — Я по-дружески прошу. Давай, давай, не артачься. Сам понимать должен.

Сергей плечом легко отодвинул Катанчика и стал рядом с Микешиным.

— Может, отдохнешь минуту, Андрей, остынешь? А я покуда сам порубаю — мне не привыкать. Я по-шахтерски — могу и за двоих, и за троих...

Лицо Микешина побагровело. Такой обиды ему еще никто не наносил. Ему, самостоятельному человеку, — и такое. Все взбунтовалось в нем.

— Ты что дурочку валяешь, комсорг? Да за меня в жизнь никто не работал.

Он обжег Сергея свирепым взглядом, рванул из рук Катанчика кирку и поднял ее над головой:

— А ну, посторонись! Я сегодня злой. Могу и зашибить.

Ох, как он рубанул! Только сверкнула в воздухе сталь, тонко, протяжно зазвенела, и полетели во все стороны блекло-золотистые искры.

Все вокруг наполнилось лязгом, звоном, скрежетом. Сталь обрушилась на камень.

Взвод окапывался.

Взвод вгрызался в скалу.

Катанчик стоял некоторое время, опустив руки, забыв закрыть рот, словно оглушило его этим шумом, но, увидев, что возвращается сержант Фориненко, вздохнул, поднял брошенную Микешиным лопату и принялся выгребать щебенку. Не очень старательно. Не слишком утруждая себя. Лишь бы сержант не придрался, лишь бы не заметил, как тошно сейчас Катанчику орудовать лопатой.

«Но разве такого, как Фориненко, проведешь?» — не без сожаления подумал Вася, хотя обычно всей душой презирал «лопухов». Грош цена человеку, который дает себя провести. Нет, за Фориненко такой грех не числится. Он, можно сказать, даже какой-то сверхпроницательный. Как ни хитри, как ни верти, сержант мигом сообразит, куда ты клонишь. И тут же выдаст тебе все, на полную катушку. А Вася уже не раз, на беду свою, убеждался, чем это пахнет. Что и говорить: характерец у сержанта крутой. Ежели начнет завинчивать гайку, так пищи не пищи, все равно до отказа завинтит. Хорошо еще, если без словесной проработки. А то начнет мораль читать — только держись! Слава богу, что он вообще немногословен. Его разносы как молния: сверкнет, прогремит — и ты уже наверняка поражен, если и не в самое сердце, то, во всяком случае, где-то близко от него. Верный прицел у сержанта, не промахнется. И откуда он только берет такие меткие, пронзительные слова? Всего одна-две фразы, и начинаешь чувствовать себя самым большим грешником на земле. И вовсе уже растеряешься, когда он при этом еще напомнит о международной обстановке, стараясь внушить тебе, что ты не просто солдат, не просто рядовой первого года службы, а деятель мирового масштаба.

Ну что ответишь на такое, как ему возразишь, когда, вместо того чтобы обругать последними словами за явное разгильдяйство, он тебя на такую высоту возносит?

Вася Катанчик и сам не считает себя последним человеком на свете, и, хотя в министры иностранных дел ему, пожалуй, еще рановато, но в политике он все же силен: как-никак он и газеты читает, и на политзанятиях, когда не лень, бывает в числе самых активных. Словом, Вася хорошо понимает, что солдатская служба не простое дело, а государственное, что советский солдат есть деятель мирового масштаба. Все это, безусловно, верно, и Вася гордится этим. «Так зачем же сержант учиняет мне эти словесные проработки? — нередко с огорчением думает Катанчик. — Он же парень толковый и должен понимать, что мне моей сознательности на всю жизнь с избытком хватит». Вася даже попытался довести это до сведения сержанта — намеком, правда, — но, видимо, сержант намека не понял или не хотел понять и продолжал воспитывать Катанчика с не меньшей, чем прежде, настойчивостью. «Мне это просто психологически противопоказано, — пожаловался однажды Вася товарищам. — Я, можно сказать, прямо на корню чахну, как только меня начинают удобрять нравоучениями. Не та почва, что ли? Сам не пойму».

«Сам себя не понимает, а еще хочет, чтобы сержант его понял», — заметил Микешин. Катанчик возмутился: «Кто не понимает? Сержант? Ну, это ты брось! Он человек умный, у него котелок варит — дай бог каждому. Если хочешь знать, так он нашего брата солдата понимает, как никто. За это я его и уважаю».

Многое из того, что сказал на этот раз товарищам Катанчик, он сказал просто так, для красного словца. Хотя Вася и свойский парень, а все же не прочь при случае порисоваться перед друзьями: смотрите, мол, какой я, даже переживания у меня иные, чем у вас.

Но это так, между прочим, без дурного умысла, без всякой корысти. А вот насчет уважения к сержанту Вася сказал чистую правду. Да и как по-другому может он относиться к сержанту! Вася хоть и насмешник, и зубоскал, но в сущности своей честный, справедливый, этого у него не отнять, и потому не может он не признать, что Фориненко, несмотря на всю строгость свою, от которой Васе (что уж тут поделаешь!) временами приходится туго, — человек что надо. Во-первых, дело свое знает назубок, будто всю жизнь отделением командовал. А знающих, умелых людей Вася всегда ценит, уважает. И, во-вторых, что не менее важно для Васи, слава у Фориненко завидная, громкая. Шутка ли сказать — чемпион округа по боксу, мастер спорта. И к тому же Вася убежден, что Фориненко умница. А память у него просто гигантская, как у кибернетической машины. Так что, если честно говорить, без дураков, от такого человека, как Фориненко, он готов любую взбучку принять. Без всякой обиды. Но только не сейчас. Сейчас и без того скверно на душе.

Да, видно, чему быть, того не миновать. Только лишь подумал Катанчик о сержанте, как тот подошел к нему. Катанчика даже холодком обдало: «Так и в сверхъестественное начнешь верить».

— Что, товарищ Катанчик, не в настроении? — спросил Фориненко.

— Угадали, товарищ сержант, не в настроении, — неохотно признался Катанчик.

— Вижу. Похоже, что опять конфликт с коллективом?

Катанчик снова удивился: откуда он знает, его же здесь не было. Но Вася уже так привык шутками маскировать свое истинное состояние, что и на этот раз не удержался:

— Разрешите вопрос, товарищ сержант?

— Давайте.

Катанчика это не обрадовало. Плохой признак. Раз сержант Фориненко не прочь поговорить, значит, не миновать рядовому Катанчику основательной протирки. Ну что ж, потерпим ради дела.

— Ну, чего же вы замолчали? Какой у вас вопрос? — поторопил его сержант.

— Да я так... между прочим... просто так, интересуюсь. Вы до армии с Мессингом, часом, не работали? Ну с тем, который мысли отгадывает?

— А что? Похоже? — спросил Фориненко.

— Похоже. Даже очень похоже. Я только подумал, а вы...

— Что верно, то верно. Я вас, товарищ Катанчик, насквозь вижу. Даже глубже, — пошутил Фориненко. — Вижу, когда вы с душой работаете и когда святого лодыря празднуете. Вот как сейчас. А насчет Мессинга... чего нет, того нет. Я до службы обыкновенным стекольщиком работал.

Катанчик невольно посмотрел на огромные, тяжелые кулаки боксера: стекольщик... с такими ручищами... а стекло ведь хрупкое...

— Веселая у вас профессия, — сказал он и пропел, подражая бродячим стекольщикам: — Стекла вставляем! Кому стекла вставлять?

Фориненко покачал головой:

— Зачем же так? Я от домоуправления работал. По нарядам. Но это к нашему разговору отношения не имеет. Меня другое интересует сейчас: когда вы наконец бросите шутовством заниматься? Не надоело еще? Да и не подходит это вам. Я же вижу: вы по натуре человек серьезный. И цель у вас в жизни другая. Так что пора за ум взяться, товарищ Катанчик, а то поздно будет. Пора! — Он помолчал немного и уже иным, строгим, командирским голосом спросил: — Вам понятно, Катанчик?

— Так точно, понятно, товарищ сержант.

— Вот и отлично. А теперь соберите у товарищей фляги и бегом вон к той скале. Я там родничок обнаружил. Выполняйте!

Собирая фляги, Вася засматривал товарищам в глаза, надеясь найти в них дружеское сочувствие, но встречал только хмурые взгляды и видел лишь сосредоточенные, разгоряченные работой лица. «Вот скаженные. И с чего они все на меня окрысились? Я же ничего плохого, честное слово, ничего плохого не хотел».

3

Кто-то позвал Сергея. С трудом, едва не вскрикнув от боли, выпрямил он спину. Нелегко давалось ему это негласное, никем не объявленное соревнование с Микешиным. «До чего обозлился человек. Кажется, готов всю эту скалу в пыль измельчить. А Катанчик опять присмирел. Вот ведь совсем не глупый парень, но иногда такое ляпнет. Персональный экскаватор. Тоже, придумал».

Сергей принадлежал к тому поколению шахтеров, которое про обушок и кайло знало только понаслышке. В Донбассе он познакомился с самой новейшей горной техникой. И экскаваторы ему приходилось видеть всякие. Даже гигантские шагающие. Понятно, что и в армии подобная техника есть. Можно не сомневаться — есть. Только в горных условиях солдату-пехотинцу она не всегда подмога. «В вещевом мешке экскаватора с собой не унесешь. И на плече не потащишь. Так зачем же обижать заслуженную старушку кирку?! Эту верную солдатскую палочку-выручалочку. Она, где хочешь, на любой высоте, на любой круче заоблачной тебя выручит».

Сергей смахнул с глаз слепящую, солоноватую влагу и оглянулся. Звал его, оказывается, секретарь комсомольской организации лейтенант Саврасов. У лейтенанта глаза прикрыты от горного солнца темными очками.

— Здравствуй, Бражников, — сказал Саврасов. — Тебе задание, как члену бюро. Важное. С начальством уже согласовано. Вот. — Он протянул Сергею пакет. — Это начальнику клуба доставишь. Срочный материал для световой газеты.

Саврасов подышал на пальцы правой руки:

— Не поверишь, рука онемела. Все утро писал. Тут вся картина нашей работы на учении, поднимаем на щит героев-комсомольцев.

— А про наших написали? — поинтересовался Сергей.

— Еще бы! Мне Громов весь материал дал. А тебя попросил особо отметить.

— Меня? — удивился Сергей.

— А что? Не веришь?

— Нет, почему же, верю. — Сергей смутился. — Только про лейтенанта Громова надо в первую очередь.

Саврасов рассмеялся:

— Дружно живете. Кукушка хвалит петуха...

Сергей поморщился. «Чего я таким добрым стал? — недовольно подумал он. — Справедливость? А может, это вовсе не справедливость».

— Это кто же петух, а кто кукушка? — спросил Сергей.

— Ну, ладно, ладно, не обижайся. Потом разберемся в этой птичьей проблеме. А сейчас двигай, Бражников, дело срочное. Клубная машина недалеко отсюда. Спустишься вниз километра два, пройдешь деревушку, и сразу за ней налево ущелье. Понял?

— Так точно, понял, — не очень бойко ответил Сергей. Ему не по душе пришлось это поручение. Неудобно перед товарищами. Подумают: комсорг к легкой жизни потянулся. Поди объясни им потом.

— Двигай, двигай, Бражников, — нетерпеливо поторопил его Саврасов. — Аллюр — три креста.

«Аллюр — три креста, — усмехаясь, подумал Сергей. — Это, кажется, галоп. Предельная лошадиная скорость. Ну, пожалуй, на галоп я сейчас не способен».

4

Казалось, что будто по военной надобности деревушку эту тоже замаскировали под общий тон. Тот же дикий, неотесанный серый камень, что и повсюду здесь, в горах. Из него сложены низкие, по пояс, заборы, овчарни, коровники и прижатые к земле тяжелые темно-серые, похожие на обломки выветренных скал дома. Только по дыму, что вьется над плоской кровлей, можно догадаться, что это жилье человека. И еще по собакам. Собака не волк, она не может жить в одиночку. Она живет при человеке. Она защищает его стадо от хищников, охраняет его дом от недругов.

У каждого дома — собаки. Коротконогие, лохматые, они, изготовясь к бою, стоят на границах хозяйских владений и, оскалив зеленоватые клыки, настороженно смотрят на прохожего.

Собаки стоят неподвижно, молча.

Прохожий идет посередине улицы. И пусть себе идет. Вот если он сунется к воротам — тогда другое дело. Тогда... лучше и не думать, что будет тогда.

Сергей даже поежился. Такой неприятный холодок пробежал по спине. Ну и звери! Подальше от них. Скорее бы выйти за околицу. Вот и последний дом. Он не похож на другие: наружные, наверно недавно сложенные, стены оштукатурены, крыша железная, двускатная, но и на нее навалены те же серые камни. «Это чтобы ветром не сорвало», — подумал Сергей.

У ворот этого дома стоял мальчуган лет пяти. Левой рукой он крепко, по-хозяйски держал за ошейник рослую и, должно быть, злую овчарку. На ошейнике тускло поблескивали острые стальные шипы. «Против волка, чтобы не добрался до глотки», — догадался солдат.

Увидев чужого, овчарка рванулась, но мальчик строго прикрикнул на нее, и она покорно улеглась у его ног.

Когда Сергей поравнялся с мальчуганом, тот выпрямился, откинул назад голову и, приложив руку с растопыренными пальчиками к изломанному козырьку своей непомерно большой, видимо отцовской, фуражки, уставился на солдата немигающими черными глазами.

Таких огромных, удивительно сияющих глаз Сергей, пожалуй, никогда еще не видел. Лицо у мальчугана тоже удивительно красивое, хотя и замурзано до невозможности. И одет он не совсем обычно: и по-городскому, и по-деревенскому одновременно. На нем нарядная новенькая матроска и короткие штанишки. Зато на ногах у него домашней вязки пестрые носки и крохотные лапотки из сыромятной кожи, так называемые каламаны, которые обычно носят горцы-пастухи.

Сергей козырнул мальчугану и рассмеялся. «Какой забавный парнишка!»

— Вольно! — сказал Сергей. — Сам когда-то в лапотках ходил.

— Здравстуй, товарич, — ответил мальчуган, но руку не опустил.

— Ты по-русски понимаешь? — спросил Сергей.

— Здравстуй, здравстуй, товарич, — повторил мальчик. Должно быть, он знал по-русски только эти два слова.

— Понятно, — сказал Сергей. — Подрастешь — научишься. — И протянул руку, чтобы погладить мальчика.

Овчарка сердито заворчала и угрожающе щелкнула зубами. Мол, разговаривать — разговаривайте, это дело ваше, человечье, но руками не размахивать, не то оттяпаю...

Сергею волей-неволей пришлось отказаться от своего доброго намерения.

— Ох и злюка, — сказал он. — Как таких земля держит!

Мальчуган, кажется, понял, что солдат недоволен его собакой. Он вдруг обхватил обеими ручонками хищную морду овчарки и прижал ее к себе. Смотрите, мол, как я ее люблю.

— Ладно, ладно, — согласился Сергей. — Верю, что она у тебя хорошая.

На голос Сергея выглянула на мгновение из дому молодая женщина с такими же черными, как у мальчугана, глазами и, одарив солдата ослепительно белозубой улыбкой, скрылась. И тотчас вышел за ворота высокий, горбоносый старик в мохнатой чабанской шапке, в накинутой на плечи овчинной шубе.

— Привет дорогому гостю, — сказал старик и протянул Сергею руку.

— А я не в гости, папаша, — ответил Сергей. — Я мимо иду.

— Эх, — вздохнул старик. — Всему вас учат, а вот одному не научили...

Сергей уже понял, что допустил какую-то ошибку. Но какую? Плохо, когда не знаешь местных обычаев.

— Я по делам иду, — поправился Сергей. — Выполняю срочный приказ.

— Да, да, понимаю, приказ, — подтвердил старик.

— Да вот невольно остановился, — улыбаясь, сказал Сергей. — Мальчишка у вас очень славный.

— Хорош, — сказал старик. — Внук. Умница. Очень вашего брата солдата любит. Три дня, как военное учение идет, солдаты идут, танки идут, а он у ворот стоит — честь отдает. Никак в дом не затянешь. Беда.

— Почему же беда? — возразил Сергей. — Ему же интересно. А как его зовут?

— Ватутин.

— Как? — удивился Сергей.

— Ватутин, — повторил старик. — Когда Киев освобождали, мой сын, отец этого мальчика, был солдатом у Ватутина. Большой был генерал товарищ Ватутин, хороший человек. Дай бог, чтоб мой внук вырос таким человеком. Я своим умом так думаю! раз у мальчика такое хорошее имя — сам он не захочет быть плохим. Стыдно ему будет. Верно я говорю?

— Верно, папаша.

— А как тебя зовут?

— Сергей.

— Тоже хорошее имя, — вежливо похвалил старик.

— Обычное, — усмехнулся Сергей. — Можно у вас попросить водички, папаша?

— Нет, — нахмурившись, сказал старик, — воды я тебе не дам.

Сергей пожал плечами:

— Воля ваша, отец.

— Нет, не моя это воля, — возразил старик. — У нас в Грузии обычай такой: гостю вино подносят, а не воду.

— А вы разве грузин? — спросил Сергей.

— Армянин. Но что из этого? Я всю жизнь живу на грузинской земле, и грузинский обычай — мой обычай. Заходи в дом, Сергей. Выпьешь стаканчик молодого вина, маджари, надолго жажду утолишь.

— Спасибо, папаша. Только нельзя мне сейчас пить вино.

— Не понимаю, — развел руками старик. — Очень я уважаю нашу армию, а этого не понимаю. Почему солдату нельзя стакан вина выпить. Какой в этом грех?

— На службе нельзя, — сказал Сергей. — А в другое время — пожалуйста. Вот будет у меня свободное время, зайду к вам. Посидим, поговорим, по стаканчику вина выпьем. Этому никто не препятствует.

— А ты придешь?

— Отчего же. Как-нибудь зайду. С удовольствием, — обещал Сергей.

— Рад буду, — сказал старик. — Гость для нас — счастье. Раньше правильно говорили: гость от бога. И тебе хорошо будет. Родной дом далеко, родные далеко. Но мы не чужие...

Старик нагнулся к маленькому Ватутину и что-то сказал ему по-армянски. Тот стремглав бросился в дом и вскоре вернулся с кружкой молока и тонкой, еще теплой лепешкой.

— Угощайся. Это, конечно, не вино, но и не вода. Не так мне обидно будет. А сам я, дорогой, сроду не пил никакого молока, кроме материнского, — сказал старик и рассмеялся. Но в смехе этом Сергей ничего обидного для себя не почувствовал. «Конечно, старику смешно, что такой здоровый детина боится выпить стакан вина. Но коли смешно ему, пусть себе смеется!» Сергей с удовольствием съел изумительно вкусную лепешку, запил ее молоком и, поблагодарив радушного горца, зашагал своей дорогой.

«Вот и нашел я себе в этих горах друзей и дружеский дом. Кто это сказал, что тут каменная пустыня? Никто этого не говорил. Это я сам так думал нынче утром. Каменная пустыня! Чепуха! Пустыня — это когда нет человека. А там, где человек, там жизнь. Какая же здесь пустыня, раз живут здесь такие добрые, хорошие люди».

5

Большая клубная автомашина-вагон стояла не в капонире, как положено на серьезных учениях, исключающих всякую условность, а на открытом месте и даже ни чуточки не замаскированной. Кто-то вырыл перед машиной неглубокую щель, но сделано это было явно для отвода глаз. Укрыться в таком окопе мог бы, пожалуй, только заяц. Да и то с трудом, «Беззаботно живут. По-птичьи!» — подумал Сергей и постучался в дверь вагона.

— Да, войдите!

Старший лейтенант Гришин, временно исполняющий обязанности начальника клуба, выслушал Бражникова, не поднимаясь с откидной койки.

— Ладно, — сказал Гришин. — Можете передать лейтенанту, что все будет исполнено. Да ты садись, Бражников, отдохни. Чаю хочешь? В термосе еще горячий.

— Спасибо, но...

— НУ, как хочешь. Тогда хоть леденцов попробуй. Бери, бери, не стесняйся. Я, брат, массовик, человек простой, не солдафон какой-нибудь. Сам этих чинодралов терпеть не могу. Да не всем это нравится. Вот и мыкаюсь поэтому второй год с места на место — временно исполняющий обязанности. Бери, бери еще, у меня этих леденцов два кило.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, но я к сладкому не привык.

Сергею не понравились слова начальника клуба. «Чем-то нехорошим от них попахивает, А чем? Черт его разберет. Массовик. Говорит, что солдата уважает. А какое же это уважение: солдат стоит перед ним навытяжку, а он себе развалился на койке».

И невольно подумалось Сергею: «Чего, чего, а такого лейтенант Громов себе не позволит. Никогда».

— К сладкому, говоришь, не привык?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Ишь как тебя вымуштровали, — рассмеялся Гришин. — Ну, ладно. Давай лучше подумаем, чем тебя угостить, раз ты к сладкому не привык. Папирос у меня нет — я не курю. Ты тоже не куришь? Ну вот и славно.

— А мне ничего не нужно, товарищ старший лейтенант, — сказал Сергей. — Вот если газетку свежую.

— Бери, бери, — обрадовался Гришин. — Все бери, пожалуйста. Я уже просмотрел. Вот вчера в «Комсомолке» фельетончик был. Жуткий. Читал? Прочитай обязательно. Потрясающая комедия и трагедия нравов...

— Прочитаю, товарищ старший лейтенант. Разрешите идти?

— Да что ты так торопишься? Погоди, дельце у меня к тебе небольшое есть. Я, видишь ли, задумал у себя в клубе спектакль поставить. Меня с этой стороны в полку еще не знают. А я, брат, режиссер. И не так себе, а настоящий. Можешь мне поверить. Ты мне помоги, Бражников.

— А чем я могу вам помочь? — удивился Сергей. — Ну, мебель переставить на сцене или декорации. Это можно...

— Да нет. Таких помощников у меня целый полк. Тут дело более тонкое. Я, видишь ли, пьесу достал интереснейшую. Захватывающая современная драма в трех действиях. Оформление требуется самое простое. Обстановка комнатная. А это, знаешь, для клубного спектакля большой плюс. Но есть и минус. В пьесе пять мужских ролей и шесть женских. Попробуй поставить такую пьесу в армии, где в основном мужчины без женщин.

— Почему же без женщин? — улыбнулся Сергей. — У нас в гарнизоне...

— Да что у нас в гарнизоне, — поморщился Гришин. — Я, понимаешь, особое что-то ищу. И необычайное. Послушай, Бражников. Ты ведь ходишь во Дворец Текстильщиков. А там много красивых и способных девчонок. Одну я даже для главной роли приметил. Я видел, ты с ней танцевал. Очень поэтичная особа. Ты бы привел ее к нам в драмкружок. Я ей главную роль поручу. Самую что ни на есть выигрышную.

Сергей покраснел.

— Я не хожу больше во Дворец культуры.

— Почему? И почему ты так смутился, Бражников? Что с тобой?

— Разрешите идти, товарищ старший лейтенант! — твердо сказал Бражников.

Гришин обиженно пожевал нижнюю губу.

— Гм... вот ты какой. Ну, раз так... иди, если хочешь.

Бражников легко вздохнул, когда вышел из клубного вагона. Но щеки его все еще пылали. Эх, не вовремя, не к месту напомнил старший лейтенант об обиде, которую Сергей Бражников уже стал забывать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Свой Дворец культуры комбинат построил на горе. И правильно сделал, потому что это самое красивое здание в городке. Сложенные из светлого туфа стены днем излучают розовый, теплый свет, а по вечерам Дворец сверкает множеством веселых, манящих огней, которые видны жителям города и окрестных сел.

И ничего, конечно, нет удивительного в том, что молодых воинов здешнего гарнизона словно магнитом тянет в этот чудесный дом на горе. Что ж! Тут и свет, и музыка, концерты столичных артистов, спортивные залы, богатая библиотека. Но больше всего, конечно, привлекают сюда военную молодежь прекрасные хозяйки этого Дворца — молодые работницы. А они гостеприимны. Двери их Дворца всегда открыты для друга-солдата.

2

Когда Сергею Бражникову в числе других молодых солдат в положенный срок впервые дали увольнительную, старослужащие посоветовали пойти во Дворец культуры. Сергею, перед которым гостеприимно распахнулись двери Дворца, все здесь понравилось. «Городок не намного больше нашего шахтерского поселка, а вот, гляди, какой дворец отгрохали, — не без завести подумал Бражников. — Да и девчат здесь больше, чем у нас, а это значит, что чистоты и порядка больше».

Выросший в коллективе, на людях, Сергей всегда легко и непринужденно завязывал знакомства. Он считал, что для этого не требуется никаких особых церемоний. И с Лидой Казаровой он познакомился совсем просто. Это было на танцевальном вечере. Кто-то из ребят сказал:

— Смотри, Сергей, какая девушка! Вот бы потанцевать с ней!

— А в чем же дело? — спросил Сергей. — Подойди и пригласи.

— Боязно что-то, Сережа. Уж очень она красивая.

— А разве красота кусается? — усмехнулся Сергей и подошел к Лиде. Так вышло, что после этого он, на зависть всем парням, танцевал только с ней. Может, кто из ребят и подумал обиженно о Сергее: ну и нахал. Но это неправда. Нахальства в Сергее нет ни капли, а есть хорошая простота — а в ней и вежливость, и то дружеское внимание к человеку, которое, как известно, без труда снимает барьеры между людьми, если, конечно, эти барьеры существуют.

С такими людьми, как Сергей, и легко и трудно.

О том, что трудно, — Лида еще не знала и не догадывалась, а вот легко ей с ним было необыкновенно. Она удивилась даже: «Почему это? Ведь он только партнер по танцам. Совсем чужой человек. А вот... он как-то сразу внушил мне доверие, этот большой и, наверное, добрый парень. Добрый и умный. Такой все поймет».

Лиду нельзя назвать болтливой. Наоборот, некоторые подружки считают ее скрытницей. Но Сергею она, не задумываясь, рассказала все. Ну, если и не все, то, во всяком случае, самое важное. Почему? На это она ни себе, ни другим не могла бы ответить. Потянуло. Захотела. Подумала: он может дать хороший совет, подсказать верное решение. А Лида понимала, что должна принять сейчас одно из самых серьезных решений в своей жизни.

3

Отец Лиды, механик по ремонту станков, работал на комбинате около тридцати лет. Мать раньше, до болезни, была ткачихой. И Лида уже сейчас, хотя она еще только учится на втором курсе текстильного техникума, знает, в каком цехе она будет потом работать. Там ее ждут. И школьница Нелли, младшая сестренка Лиды, тоже будет ткачихой. Иначе как-то в доме и не мыслят. Комбинат для семьи Казаровых родное и, можно сказать, семейное дело. Но вот старшая Лидина сестра, Джульетта, не пожелала связывать свою жизнь ни с комбинатом, ни с родным городком. Окончив школу, Джульетта уехала в Ереван, где у Казаровых были какие-то дальние родственники. Года два девушка работала продавщицей в универмаге, затем вышла замуж. Муж Джульетты — большой человек, он чем-то руководит: не то он председатель, не то директор чего-то. Лида в этом плохо разбирается. Во всяком случае, это солидный, строгий человек.

— С ним даже страшно немного, — сказала Лида. — Но он так любит Джульетту, просто обожает ее. И знаете, Джульетту нельзя не любить, в нее все влюбляются, такая она красавица.

— Красивее вас? — спросил Сергей.

— Даже сравнить нельзя. В сто раз, в тысячу раз красивее, — горячо ответила Лида. — Жаль, что Джульетта не пришла на вечер, вы бы сами увидели.

— А она здесь? — поинтересовался Сергей.

— Да. Джульетта часто навещает нас, то с мужем, то одна. Да что ей. У них собственная «Волга», захотелось — села и приехала. Сейчас она за мной приехала. Она хочет забрать меня в Ереван. Нет, не в гости, насовсем. Джульетта сказала, что не позволит своим сестрам прозябать в этой дыре. Мама и папа рассердились, но Джульетта у нас такая — с ней спорить трудно. Она сказала, что Нельку пока оставит у стариков, а меня заберет немедленно.

— Сестра, наверное, для вас солидного женишка подыскала, — рассмеялся Сергей. — Какого-нибудь директора или председателя.

Лида смутилась:

— Ну чего вы дразнитесь? Как вам не стыдно! Джульетта меня любит и желает мне счастья.

— А разве она несчастлива со своим директором? — спросил Сергей.

Лида задумчиво покачала головой:

— Не знаю. Кажется, счастлива.

— Ну а все же, какую программу она наметила для вас?

— Джульетта хочет, чтобы я поступила в театральный институт. Она говорит...

— А вы что говорите?

— А я пока ничего не говорю. Но, поверите, сердце у меня на части разрывается. И в театральный хочется, и отсюда жаль уезжать. Тут же все родное. И девочки комбинатские мне как сестры. Ну чего вы улыбаетесь? Тяжко мне. Вас бы на мое место. Просто интересно, что бы вы решили?

— Надо подумать, — серьезно ответил Сергей. — Вот встретимся в следующий раз, я вам скажу.

— А мы встретимся? Вы хотите?

Лида спросила об этом так просто, без всякого лукавства, что Сергей невольно задумался. А в самом деле — хочет ли он новой встречи? «Лида безусловно красивая девушка. Ну и ладно. На нее приятно смотреть. Ну и ладно. Смотри — это не возбраняется. А вот без нужды морочить голову девушке — это уже неладно. Да и зачем, если в твоем сердце ничего не дрогнуло от ее красоты?»

— Сложный вопрос. Подумать надо, — откровенно признался Сергей.

— Ну вот, — расхохоталась Лида. — Об этом, значит, тоже при встрече. Видно, суждена нам эта встреча, ничего не поделаешь.

На прощание они условились: в воскресенье, в пять часов, у газетного киоска.

— Точно в пять. По-военному. Минута в минуту, — сказала Лида.

— Слушаюсь, товарищ начальник, — шутливо ответил Сергей.

— А что ж, могу быть и начальником. Мне нравится командовать, — сказала Лида.

Наверно, это тоже была шутка. А вот что она не пришла ни в пять, ни в шесть, — это уже никак не было похоже на шутку. Но Сергей даже не рассердился. Мало ли что могло случиться с человеком за неделю. Лида могла простудиться, заболеть. А может, Джульетта уже увезла ее. Что ж! До свиданья, милое созданье. Вернее, прощай. Вряд ли мы еще встретимся.

«Ну вот и ладно», — решил Сергей и пошел прочь от надоевшего ему за час газетного киоска.

4

Кто-то догнал Сергея и легонько притронулся к его руке.

— Простите, Сережа, но...

Он обернулся и увидел Лидину подругу и сокурсницу Таню. Когда Лида знакомила его на вечере с Таней, он подумал: «Бедная девушка. До чего ж ты некрасива и невзрачна. Особенно рядом с Лидой».

— Вы от Лиды? — спросил Сергей.

Девушка почему-то смутилась, отвела глаза:

— Вы простите ее, Сережа, она не сможет прийти.

— Лида больна?

— Да... то есть нет... она очень хотела вас видеть, но...

— Ну, видимо, не очень хотела, — спокойно заметил Сергей.

— Нет, что вы, что вы, — заволновалась Таня. — Вы же не знаете... Она мне все время о вас говорила. Вы ей очень понравились, очень. Она мне уши прожужжала. «Сережа, Сережа, Сережа». Она у нас удивительно непосредственная, чистая. Только ужасно слабохарактерная. А Джульетта, сестра Лидочки, наоборот, такая властная. Как узнала, начала кричать на Лидочку: «Не смей с ним встречаться. С солдатами только домработницы гуляют».

Должно быть, на лице Сергея отразилось все, что он подумал в этот момент о слабохарактерной Лидочке и ее властной сестрице.

Таня всплеснула руками.

— Ну зачем я вам это сказала! Лида велела мне — придумай что хочешь, только правды не говори. А я вас очень уважаю. Вас лично. И нашу армию вообще уважаю. Я не могла вам соврать. Но, ради бога, не огорчайтесь так.

— С чего вы взяли, что я огорчаюсь? — сказал Сергей. — Плевать я хотел на этих ваших мещанок и дур. Так и скажите им от моего имени: дуры вы несчастные, дуры...

— Да, да, дуры, — согласилась Таня, — ужасные дуры. Я им так и скажу. Только умоляю вас, не презирайте меня.

— Да при чем тут вы!

Кажется, Сергей даже не попрощался тогда с Таней. Напрасно обидел девушку. Она, конечно, совсем ни при чем. Но он был так зол, так велика была обида, что и сейчас, спустя два месяца, думал об этом стиснув зубы. «Откуда только берутся такие мерзкие мещане? Казалось, извели их вконец. Так нет, живут еще. Недаром говорят про таких людей: «Их не сеят и не жнут, они сами растут».

Первое время Сергей больше всего боялся встретиться с Лидой. «А то я такое ей. наговорю». Потому и не ходил больше во Дворец культуры. А сейчас вдруг пожалел об этом. «Напрасно не ходил. Сколько там хороших, славных девушек! Не сошелся же свет клином на одной этой смазливой дурехе».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Заскрипели тормоза тяжелой машины.

— Садись, солдат, подвезу.

Шофер, однолетка Сергея, парень со множеством полинявших за лето веснушек на широком добродушном лице, видимо, хочет быть во всем любезным, гостеприимным хозяином. Он протягивает Сергею пачку «Беломора».

— Закуривай, солдат.

— Спасибо, не употребляю.

— Отроду так или бросил?

— Бросил, — ответил Сергей.

— Из принципа?

— Да как тебе сказать... штангой я стал заниматься. А тренер строгий, потребовал: «Либо штанга, либо табак. Одно из двух». Ну, я и выбрал.

— Трудно было? — поинтересовался шофер.

— Не легко, конечно.

— Значит, как в песенке поется: «Он не пьющий, не курящий, лишь на девушек смотрящий». А я, брат, пожалуй, без курева уже не смогу. Нам, шоферам, без него трудно. Ночью едешь, глаза слипаются, до смерти спать хочется. А закуришь — как рукой сон сняло. Вот насчет водки я тоже, как спортсмены, ни капли не принимаю. Ненавижу эту отраву. Отец мой покойный зашибал сверх меры. Считаю, что через нее он и помер преждевременно. Да разве он один? Многие через водку гибнут. Особенно наш брат шофер. Я так скажу: слабо у нас с этим борются. Вот говорят, будто закон издадут против пьянки. Я тоже за это. Пусть будет закон, самый строгий. Только одного не пойму: пишут в газетах, что пьяниц и хулиганов мы с собой в коммунизм не возьмем. Это верно, зачем они нам в коммунизме. Но скажи на милость, куда их девать, раз они существуют?

Сергей рассмеялся:

— В космос их отправим, браток, на Луну или на Марс. Космическим холодом их проберет, вот и протрезвеют навсегда.

— Шутишь, — покачал головой шофер. — А это ведь, ты не обижайся, даже не умно. Зачем, скажи, небеса засорять земным мусором.

— Что ж, — сказал Сергей, — девать их действительно некуда. Будем перевоспитывать.

— Да-а, задача, — согласился шофер и так вздохнул, словно задачу эту предстоит решать ему одному. — Кого перевоспитаем, а кого — нет. Батю моего и дома и на заводе всякими способами перевоспитывали... Чего только не делали, а так и унесли на кладбище неперевоспитанным.

— И так бывает. А все же я верю...

— И я верю, — сказал шофер. — Ты не думай, я не какой-нибудь... Я вроде личность сознательная, более или менее кумекаю, что к чему и куда дело идет. Но как батю вспомню, сердце кровью обливается. Понимаешь? — И, видимо не желая продолжать этот разговор, спросил: — А тебе, собственно говоря, куда, солдат?

Сергей ответил.

— Ну, до самого места я тебя не довезу, а так поближе подброшу, — обещал шофер. — Только вот заедем тут за перевалом на одну нашу батарею, порожние термосы заберем.

— Артиллерист? — спросил Сергей.

— Зенитчик.

— У меня тут где-то земляк в зенитчиках служит. Никак контакт с ним не установлю. Афанасенко его фамилия. Феликс Николаевич Афанасенко. Может, слыхал?

— Что значит — слыхал? — сказал шофер. — В одной части служим. Феликс у нас знаменитый человек, скоро на весь округ прогремит. А ты спрашиваешь — слыхал?

2

Сергей не виделся с Феликсом Афанасенко почти год, с той поры, как на призывном пункте их назначили в разные команды. И когда представилась возможность встретиться с земляком, Сергей обрадовался, хотя никогда особой привязанности к Феликсу не питал и большой дружбы с ним не водил. Подростками они некоторое время жили в одном детском доме и учились в одной школе. Но потом пути их разошлись. Сергей стал работать в кузнечном цехе вагоноремонтного, а Феликса какой-то родственник устроил учеником в парикмахерскую. Юный кузнец и начинающий парикмахер встречались тогда редко, да и как-то не стремились к этому; у каждого были свои интересы, свои друзья. Сережа однажды признался Феликсу: «Тошнит меня от твоего парикмахерского одеколона». Феликс обиделся и сказал: «Ну тогда иди ко всем чертям и нюхай дерьмо собачье, если тебе так нравится».

После этого они разошлись надолго. Осенью 1956 года Сергей поехал в Донбасс на строительство комсомольской шахты. Где-где, но в донецкой степи Сергей никак не думал встретить Феликса. А вот встретил. Это было не то в конце ноября, не то в начале декабря. Сергей уже работал тогда бригадиром комсомольско-молодежной бригады проходчиков. И вот как-то ребята ему сказали: «Товарищ бригадир, а ты на медведя стал похож. Оброс лохмами, смотреть страшно». «В воскресенье поеду в город, постригусь», — обещал Сергей. «А зачем в город, у нас свою парикмахерскую открыли в пятом бараке», — сообщили ребята.

Сергей не удержался от улыбки, когда увидел в холодной, отгороженной фанерой барачной боковушке Феликса Афанасенко в белоснежном, явно тесном халате, из рукавов которого граблями торчали непомерно длинные озябшие руки.

— Ты как здесь очутился? — спросил Сергей.

— А ты как?

— Я по путевке комсомола строить шахту.

— А я по путевке комсомола обслуживать строителей, — спокойно ответил Феликс и глазами указал Сергею на кресло. — Прошу. Как желаете постричься? Под польку? Под бокс?

Сергей смотрел на этого здорового, большерукого парня и думал: «Его бы ко мне в бригаду, в штрек», но сказать об этом не решился. «А без парикмахера тоже нехорошо».

— Тебя, конечно, водеколоном? — спросил Феликс.

— Нет, почему же, можно и одеколоном, — сказал Сергей.

— А тошнить тебя не будет?

— Ты, однако, злопамятный.

— Маленько есть, — подтвердил Феликс.

Вскоре в новом шахтерском поселке открыли комбинат бытового обслуживания, при нем большую парикмахерскую, и Сергею уже не пришлось обращаться к Феликсу, тем более что тот теперь работал в дамском салоне. Но фамилию Афанасенко он тем не менее слышал довольно часто. Дело в том, что девушки из комсомольских бригад, которых Феликс завивал и причесывал, на все лады превозносили его необыкновенный талант. Сергей хотя и посмеивался над этим, но и сам уже начинал думать: «А может, и в самом деле талант в человеке, кто его знает?»

Однажды в воскресенье, это уже весной было, Феликс пришел к Сергею в общежитие, отвел его в сторону и сказал:

— Вот что, Сережа, возьми меня в свою бригаду.

— Да ты с ума сошел! — воскликнул удивленный Сергей. — Меня же девчата за это со света сживут.

— Ну, об этом не беспокойся, — сказал Феликс, — с директором нашим я уже договорился, на днях привезут другого дамского мастера, настоящего, со стажем, а я же только подмастерье. Словом, ты возьми меня, не пожалеешь. И не улыбайся, я говорю вполне серьезно. Для меня это вопрос жизни и смерти.

— Почему? — спросил Сергей.

— Вот так, — ответил Феликс. — И больше я тебе ничего не скажу.

— Ладно, не говори, — сказал Сергей. — А мне все же позволь посоветоваться с бригадой. Как народ скажет, так и решим.

В бригаде сообщение Сергея вызвало смех. Бригадир огорчился:

— До чего же вы бесчувственные, — укоризненно сказал он. — Для человека это вопрос жизни и смерти, а вы, смеетесь.

— Ошибаешься, бригадир, — возразил Сеня Майстренко. — Случай этот абсолютно не смертельный. Просто вы маленько оторвались от земли, товарищ бригадир, и не заметили, что наделала проказница весна в нашем молодом поселке.

Оказывается... Ребята наперебой стали рассказывать Сергею всякие забавные и незабавные истории и среди них историю пока безответной любви Феликса Афанасенко к Вале Андреевой.

Она не очень нравилась Сергею, эта Валя Андреева, бригадир штукатуров. Она всегда казалась ему чересчур самонадеянной, крикливой, неуравновешенной, а поэтому и вздорной девицей. Да и собой она не так уж хороша. Тонкие злые губы, носик тоже тоненький. Ну никак невозможно поверить, что Феликс в нее влюбился. А вот, как утверждают ребята, влюбился, и еще как — просто по уши врезался.

— Он ей уже два раза предложение делал, — сказал всезнающий Сеня, — а она ни в какую: «За парикмахера, говорит, я могла и в Киеве замуж выйти, а здесь только за шахтера пойду!» Врет, конечно. Или модничает.

— Не понимаю, какая ей разница: шахтер он или парикмахер? Была бы любовь, а остальное...

— Значит, не любит.

— Вот именно! Просто морочит парню голову.

— Уже заморочила. Да еще как. Вот он и попросился к нам в бригаду.

— Ну, раз просится, возьмем.

— Нет, дудки, — решительно возразил Сеня. — Мы в шахтеры пошли добровольно, сознательно, а не по капризу какой-то девчонки.

Тут все горячо заспорили.

— Верно говоришь, Сеня. Любовь слепа. — Это было сказано категорическим тоном Петей Абалкиным, мужчиной семнадцати с половиной лет. — И нечего потакать...

— Глупости, Петя, любовь самое высокое чувство. Самое благородное, оно на подвиги зовет.

— Что-то не видел никогда такого.

— А когда бы ты успел! Молоко на губах еще не обсохло.

Словом, спорили, спорили, а затем потребовали у бригадира: пусть скажет свое авторитетное слово.

— Вопрос теоретический и практический, — строго заметил Петя.

— Теоретически, ребята, я еще кое-как могу, — сказал Сергей, хотя не очень был уверен, что это ему под силу. А вот практически... извините. Поскольку я сам еще ни разу не был влюблен..

Посмеялись вдоволь, и Сергей в заключение сказал:

— Я вас о немногом прошу, ребята. Посочувствуйте человеку — вот и все.

Отчего же не посочувствовать. Это можно! И, посочувствовав, решили ребята взять Феликса Афанасенко в бригаду. Конечно, придется с этим влюбленным парикмахером немало повозиться. Но что поделаешь!

Однако никому возиться с Феликсом не пришлось. Смекалистый и выносливый, он, правда, никаких особенных подвигов не совершил, но работал хорошо, старательно, только жаль, ни с кем из товарищей близко не сошелся. Как свободное время — Феликс к своей Вале. Все с ней и с ней, вернее, около нее, потому что Валя Феликса-шахтера тоже близко к себе не подпускала, все водила за нос, все помыкала безжалостно бедным парнем.

«Интересно, как теперь у них, — подумал Сергей. — Неужели Феликс до сих пор любит эту вредную девчонку?»

3

— Вот она, наша батарея, — сказал шофер. Но Сергей ничего не увидел.

— Маскировочка, — рассмеялся шофер. — А ведь только после полуночи сюда пришли. И уже успели окопаться и замаскироваться. Ни с воздуха их не видать, ни с земли. У нас всегда так... Зенитчики — это понимать надо.

...И вот, хотя перед тобой ни брат, ни друг, а просто товарищ по работе, ты обнимаешь его, как родного и близкого. Значит, это не так уж просто и не так уж мало — товарищ по работе.

Некоторое время они молча всматривались друг в друга, и каждый удовлетворенно отметил: «А ты, брат, возмужал, вырос». И это было правдой, потому что они все еще мужали и росли, хотя жизнь давно сделала их мужчинами, если определяется это только мерой труда и ответственности.

Им о многом хотелось сказать друг другу, но разговор получился какой-то нескладный. Да оно и понятно. Вспомнился детдом, шахта. А впечатления солдатской жизни! Их столько — в двух словах не расскажешь. И, кроме того, есть дорогие новости оттуда, из Донбасса. Их приносят Сергею и Феликсу письма, которые пахнут угольной пылью, сладковатым дымом взрывчатки, которые дышат неостывающим азартом соревнования, громкой шахтерской славой.

Ну как же землякам не поговорить об этом при встрече! И об этом и о том... Вот и смешалось все в кучу, как будто и не разберешься, что к чему. Постороннему, может, и в самом деле многое в этом разговоре непонятно, а Сереже и Феликсу все ясно.

— Ты кем тут на батарее? — спросил Сергей, когда о многом уже было переговорено.

— Главным маршалом артиллерии.

— Нет, серьезно.

— Сам видишь, по званию — рядовой. А по должности — важная персона, заряжающий. Ну, а в свободное время, когда ребятам нужно, я их стригу и брею. Хорошо, что инструмент из дому прихватил. Пригодился.

— Шахтерский инструмент небось не взял, — рассмеялся Сергей.

— Зачем он мне тут? — наивно удивился Феликс. — Только ты не думай, я здесь не парикмахер, а заряжающий. А сначала я мечтал в локаторное отделение попасть. Оператором. Не взяли. Затем дальномерщиком хотел стать. Но у дальномерщиков — если приглядишься, сам увидишь — глаза у всех вот так широко расставлены. А у меня... словом, сделали меня заряжающим. И я не жалею. А вот наш комбатр идет, капитан Бахтуридзе.

Когда Сергей Бражников доложил о себе командиру батареи, тот тепло улыбнулся и дружески пожал ему руку.

— А я уже заочно знаком с вами, товарищ Бражников, — сказал капитан.

Сергей вопросительно посмотрел на Бахтуридзе.

— У нас недавно беседа была о шахтерах, — пояснил капитан. — Проводил ее товарищ Афанасенко. Ну понятно, для своего бывшего бригадира он красок не пожалел. Так разрисовал, что, увидев вас, я сразу догадался: вот он, донецкий богатырь Бражников.

Сергей рассмеялся.

— Рисовать он, возможно, умеет, товарищ капитан. А вот чтоб Афанасенко беседу проводил, что-то не верится.

— А почему вам не верится? Он у нас и агитатор хороший, и заряжающий отличный. Талантливый заряжающий, — сказал капитан. — Может, желаете убедиться в этом?

— Я верю, товарищ капитан, — сказал Сергей.

— А своими глазами увидеть не мешает, правда? Ну так ладно, увидите. Вообще это только для начальства положено делать — для генералов, инспектирующих. Но вы гость. А мы, грузины, для гостя ничего не жалеем.

Он проговорил все это улыбаясь и так же улыбаясь звонко и весело подал команду:

— Батарея! К бою!

Стоящий рядом солдат, услышав команду капитана, старательно забарабанил железкой по пустой снарядной гильзе.

Тревога!

На батарее все пришло в движение. Сергей понимал, конечно, что не ради него все это делается. На батарее шла обычная повседневная боевая учеба. Наверное, за сегодняшний день это десятая боевая тревога. И иначе, понятно, никогда не добьешься этой удивительной четкости и слаженности.

Но обижаться на капитана Бахтуридзе у Сергея не было причин. Учеба — учебой, гостеприимство — гостеприимством. Капитан сам показал Бражникову основные «узлы» батареи. Вот оператор локатора засек воздушную цель. Через какое-то мгновение ее уже засекли и ведут одновременно с локаторщиками и дальномерщики. Он, безусловно, надежен, этот союз оптики и электронов. Но теперь все решает время, теперь счет его идет на секунды. Упустил секунду, замешкался на едва уловимое мгновение — и цель ушла непораженной. А что это значит в боевой обстановке, тут никому объяснять не нужно.

Ох, как подтягивает, как меняет весь облик человека этот счет на секунды! Даже ничего не делая, только наблюдая за работой других, Сергей всем существом своим почувствовал стремительный, неудержимый полет времени.

А на Феликса просто приятно смотреть. Он всегда казался Сергею несколько медлительным, «вахловатым» парнем, как говорили на шахте, но тут не узнать человека — так быстры, буквально молниеносны, все его движения.

В руках у капитана Бахтуридзе хронометр.

— За шесть секунд зарядил, — сказал он Бражникову. — Если заряжающий укладывается в десять секунд, это уже отличный показатель, а шесть секунд — сами понимаете.

Сергей кивнул головой. Да, он понимает. Молодец Феликс. Высоко держишь нашу шахтерскую марку.

Но, оказывается, главное в работе заряжающего еще впереди. Отрывисто прозвучал «ревун». Батарея открыла огонь. Орудия ведут огонь непрерывно, автоматически. Но заряжают их люди. А люди не автоматы. Это очень и очень нелегко заряжающему — обеспечить непрерывный огонь. Кассета со снарядами — штука тяжелая, килограммов двадцать, а то и более. Тут и сила физическая нужна и сноровка. Чуть-чуть замешкался — и огонь прекращается. Надо заряжать орудие снова. А это значит, что пошла насмарку напряженная работа слаженного, похожего на единый механизм коллектива батареи.

— Но с вашим земляком такое не случается, — сказал капитан. — Конечно, вначале он в такие сроки не укладывался. Вначале было двенадцать секунд, а сейчас шесть. Только и это не предел. Вон у того орудия стоит заряжающим комсомолец Левчук. Кстати, отец его преподаватель консерватории, и парень тоже в музыканты готовится. Но сейчас он заряжающий. И какой! Могу сказать, что он вашего земляка скоро обгонит.

— А мы с Левчуком соревнуемся, товарищ капитан, — сказал Феликс. — Так что если он и обгонит меня, в чем я сомневаюсь, так все одно — на пользу дела.

— Видите, государственный подход у человека, — улыбнулся капитан. — Ну, что, понравилась вам батарея? Вот и расскажите вашим товарищам, как мы прикрываем вас от самолетов «противника».

— Да, сила! — одобрительно отозвался Сергей. — Хорошо сработана техника.

— И ваш уголек тут причастен, — сказал капитан. — Без угля металла не получишь.

— Это точно, товарищ капитан, — согласился Сергей.

Они легко, с полуслова понимали друг друга — командир батареи капитан Бахтуридзе и рядовой-пехотинец Сергей Бражников, потому что служили они одному и тому же делу и одинаково, по-солдатски — ясно и определенно — сознавали свой долг и обязанности.

4

Как выяснилось, машина, которая привезла Сергея на батарею, почему-то дальше не шла.

— А тут до вас недалеко, километра три, не больше, — сказал капитан и разрешил Феликсу немного проводить земляка.

— Ну, а Валя как поживает? — спросил Сергей, когда они вышли на дорогу. — Извини, забыл как-то о ней спросить.

— Ничего... она хорошо живет, — вздохнув, ответил Феликс.

— Пишет тебе?

— Пишет... правда, не очень часто. Но разве в этом дело? Главное, что ждет меня, — сказал Феликс и неожиданно, без всякой связи со сказанным до этого, добавил: — А Володьку Сыроедова из нашей бригады погнали.

— Да ну? — не поверил Сергей. — Откуда ты взял? Мне об этом не написали.

— Значит, скрывают. Не хотят тебя огорчать. Ты же у нас вроде Макаренко. Воспитатель и перевоспитатель. А ребята по-своему решили. Погнали к черту бузотера.

— Ну нет, — сказал Сергей. — Это самое легкое дело — избавиться от человека.

— А какой он человек, этот Володька?! — с презрением сплюнул Феликс, и Сергей, взглянув с любопытством на земляка, сообразил: «Ведь они соперники. Этот Володька Сыроедов тоже за Валей приударял. Так вот оно что. Смешно. Сознательная личность, а ревнует, как какой-то дикарь первобытный. Но черт его знает, может, это так и положено. Вот влюблюсь — и тоже буду ревновать. Человеку, пока он жив, все положено — и любовь, и ревность, и счастье, и муки. И я, наверное, все это испытаю сполна.

Раз положено — испытаю, никуда от этого не денешься».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

На том месте, где Сергей оставил взвод, сейчас никого не было. Сергей очень огорчился. Где теперь искать своих? Пожалуй, не надо было заезжать на батарею. Но он задержался там ровно столько, сколько выгадал времени, проехав часть пути на машине. Так что не в этом дело. Просто надо усвоить, что, когда «воюешь» в горах, на одном месте никто долго не задерживается.

Сергей оглядел оставленные окопы и, конечно, не обнаружил ничего такого, что помогло бы ему разыскать свое подразделение. Вот задача!

Сергей вернулся на тропу и неожиданно увидел корреспондента военной газеты старшину Макарова.

— А-а, Бражников! Ты что здесь делаешь? — спросил Макаров.

Сергей объяснил.

— Пристраивайся ко мне, — предложил Макаров. — Я тоже к вашим иду. Я знаю, где они, мне в штабе полка сообщили.

Нельзя сказать, чтобы Сергей очень обрадовался встрече с Макаровым. Веселый и общительный, этот длинноногий, чем-то похожий на цаплю человек легко заводил друзей и приятелей всюду, куда забрасывала его беспокойная должность газетчика. Когда Макаров появлялся в подразделении, к нему всегда тянулись люди: одним нравились его шутки, другим — стихи, да и вообще интересно было поговорить с человеком, имя которого почти каждый день появляется в газете. Ну, был бы это еще знаменитый столичный писатель, а то ведь свой человек, ходит в такой же солдатской форме, как ты, а гляди какой талант. Все, что хочешь, умеет парень: стихи печатает, и фельетоны, и рассказы, и очерки, словом, на все руки мастер.

Таких искренних поклонников у Макарова было немало в каждом подразделении, но были и такие, как Сергей, которые находили Макарова человеком легкомысленным, а литератором поверхностным. И, кроме всего прочего, Сергей был убежден, что Макаров не совсем справедливый человек. «Ну, зачем, скажите, он написал этот стихотворный фельетон о поваре Шакире Муртазове? Может, потому, что рифма попалась удачная? Так за такое, по чести говоря, бить надо, а не хвалить. Еще хорошо, что Шакир не очень обиделся. А то бы не миновать вам, товарищ Макаров, скандала. И поделом бы! Не замахивайтесь на хороших людей, не поступайтесь правдой ради рифмы».

Так с некоторой неприязнью думал Сергей о Макарове, шагая рядом с ним по узкой горной дорожке.

— Устал я дьявольски, — пожаловался Макаров. — Пятые сутки по горам мотаюсь. Мне, правда, еще вчера разрешили вернуться в редакцию. Но я решил сперва ваших ребят повидать, хочу написать о них.

— А я как раз относил материал о наших отличниках в световую газету, — сказал Сергей и подумал о газетчике с невольным уважением: «А он, видать, работяга... Дело свое любит».

— Это ничего. У световой газеты свой масштаб, у нашей — свой. И, кроме того, мне это не только для газеты. Я, видишь ли, Бражников, книгу хочу написать о рядовых нашей армии, ну, вот собираю материал, делаю записи, зарисовки с натуры. И мне, понимаешь, все сейчас интересно. Все боюсь что-нибудь пропустить важное, что-нибудь значительное не заметить. Вот и мотаюсь по округу как угорелый, с одного края на другой. — Макаров вздохнул о чем-то своем и как-то очень славно, доверчиво улыбнулся Сергею. — Хочешь, я тебе одну зарисовку прочитаю? Вчера сделал. Мне интересно знать твое мнение.

— Пожалуйста, — вполне искренне сказал Сергей.

— Давай присядем, — предложил Макаров, и Сергей заметил, что газетчик по-настоящему волнуется.

2

Они сели на замшелый камень, Макаров достал из сумки толстую тетрадь в крепком книжном переплете и, явно смущаясь и робея, чем очень расположил к себе Бражникова, сказал:

— Я знаю, ты не очень одобряешь мою писанину, но это, по-моему, должно тебе понравиться. Вот слушай:

«Ранним утром взбираемся на одну из горных вершин. Ее высота что-то около двух тысяч метров. Мне кажется, что я уже забыл, как выглядит ясное небо. Ни одного просвета в облаках. Они тут повсюду: и над нами, и под нами, и вокруг нас. Кажется, такое называют многоярусной облачностью. А по-моему, это больше похоже на гигантский слоеный пирог, начиненный скалами, деревьями, глыбами пористого выветренного камня, а сейчас, как мы предполагаем, и людьми и машинами.

Так оно и есть. Огибаем щербатый выступ мокрой скалы и видим под деревьями бронетранспортер, а чуть поодаль — людей. Увидев нас, они поднялись, статные, все как на подбор, молодцы в маскировочных костюмах, в крылатых плащ-накидках. Красивые ребята! На таких всегда заглядываются девушки.

Познакомились. Оказалось — это разведчики. Молодой офицер разъяснил нам обстановку: разведчики, как им и положено, движутся впереди своей части, основные силы которой должны вот-вот подойти. Отсюда будет нанесен удар по перевалу — это близко, километра два, не больше, — там сейчас оборона «противника».

— Наши, конечно, овладеют перевалом, — уверенно сказал офицер, — а мы пойдем дальше — вести разведку отходящего «противника». Ну, а сейчас отдыхаем.

Я решил воспользоваться этим недолгим отдыхом разведчиков для более близкого знакомства с ними. Рядом со мной сидел на пне рослый солдат с мужественным, бронзовым от загара лицом. Он еще раньше представился нам — рядовой Владимир Федосеев. Оружие свое — ручной пулемет — Федосеев бережно прикрыл от дождя полой плащ-накидки.

— Мы вам помешали? — спросил я Федосеева. — Вы тут, кажется, о чем-то беседовали.

— Да, обсуждали один вопрос.

— Какой, если не секрет?

— Да нет, дело не секретное. Я тут одному другу... Вот это, извините, секрет... Так я ему мозги маленько по-дружески вправлял. Ему все, видите ли, кажется, что мы тут шутки шутим или, еще того хуже, по-ребячьи в войну играем. А я ему говорю — нет, друг, мы дело делаем, большое, государственное, Родину охраняем. Народ нам все для этого дает: и одежду, и пищу, и технику. Самую лучшую в мире технику. А ведь это немалого труда стоит, и денег немалых. Вот я и говорю этому другу: ты подумай, дорогой, во сколько ты каждодневно обходишься трудящимся. Так что прохлаждаться не смей, чтобы и мысли об этом у тебя не было в голове.

— Вы, должно быть, агитатор? — спросил я Федосеева.

— Никак нет.

— Комсомолец?

— Он у нас беспартийный большевик. Вполне сознательный, — наперебой заговорили разведчики. — Вы напишите о нем в газету. Он достойный.

Эта мысль мне и самому пришла на ум. Правда, здесь о каждом можно написать — и стихами и прозой. Но Федосеев мне чем-то особенно понравился. И даже то понравилось мне, как он возразил товарищам:

— Придумали! Почему это про меня надо писать? Я еще ничего такого не сделал, а есть солдаты, которые...

Но ему не дали договорить:

— Конечно, и другие достойные есть. У нас разведчики все хорошие, но ты, Федосеев, зря скромничаешь.

Словом, его, так сказать, всем коллективом выдвинули на газетную страницу. Я достал карандаш и тетрадь».

— А дальше? — спросил Сергей, потому что Макаров неожиданно умолк и закрыл тетрадь.

— А это понравилось?

— Понравилось, — сказал Сергей. — Природу вы сравнительно хорошо описали.

— Что значит — сравнительно?

— Сравнительно с другими. Тургенев, например, лучше бы описал.

— Так то Тургенев, — возразил Макаров. — Язвишь, Бражников.

— Что вы, и в мыслях у меня этого нет.

— Допустим. Значит, не понравилось?

— Ох, какие вы все, писатели, недоверчивые — развел руками Сергей. — Я вам правду сказал: понравилось. Но только меня люди больше интересуют. Например, этот Федосеев.

— О нем у меня тут целых десять страниц записано. Вся биография. Кстати, она чем-то на твою похожа. Федосеев, как и ты, шахтер.

— Откуда вы мою биографию знаете? — удивился Сергей.

— Знаю, — улыбнулся Макаров и похлопал ладонью по тетради. — Ты тут у меня во всех деталях расписан.

— Значит, в книгу вашу попаду?

— Пожалуй, попадешь, — ответил Макаров.

— Интересно. Никогда не думал стать героем книги.

— Ну, до героя тебе еще далеко.

— И этой тетради до книги не очень близко.

— Да, не близко, — согласился Макаров.

— Любопытно все-таки, как вы меня описываете, отрицательно или положительно, — поинтересовался Сергей.

Макаров, понимая, конечно, что с какого-то момента разговор принял шутливый характер, спросил:

— А ты как хочешь?

— Ясно, что положительным хочу быть. Красивым.

— Как прикажете, — склонил голову Макаров.

Оба рассмеялись.

— Ну, пошли, Бражников, — сказал Макаров. — А то шагать нам еще немало. Ваши, должно быть, вон на той высотке. На взгляд кажется близко, но в горах легко ошибиться.

3

Так оно и вышло. До высотки оказалось довольно далеко. Но что еще хуже — на ней никого не было.

— Ничего, найдем, — успокоил Макаров самого себя и Сергея. — Подразделение все же не иголка, а гора не стог сена.

Это было неплохо сказано, но, к сожалению, ничуть не помогло. А тут, как это обычно бывает осенью, как-то сразу наступил вечер. К тому же снова пошел дождь — назойливый, холодный. И как назло, ни одного мало-мальски приметного ориентира. Наоборот: все высотки здесь так похожи одна на другую, словно их одна мать родила. Все кусты здесь — близнецы, а здешние дороги, едва намеченные, едва промятые колесами, неожиданно приводят куда угодно, но только не туда, куда вам нужно.

— Похоже, что мы словно на привязи ходим вокруг одной и той же высотки, — сказал Сергей.

— Похоже, — согласился Макаров и невесело пошутил: — Придется нам обратиться в адресный стол.

Но несуществующий тут, в горах, адресный стол им все же не понадобился. Они и без этого нашли подразделение. И помог им в этом... смех. Да, смех!

Представьте себе первозданную тишину, и вдруг грянул из сотни могучих глоток хохот, да такой, будто взорвалась бомба. Наверное, дрогнули от этого громоподобного хохота непоколебимые доселе скалы. Наверное. Хотя никто этого не видел. Но в одном можно не сомневаться: никогда еще со дня сотворения мира не звучал в этой горной каменистой пустыне такой смех. В нем чувствовалось и душевное здоровье, и молодецкий задор, и неиссякаемая сила, даже избыток силы, плещущей через край. Макаров хорошо знал солдатскую жизнь — он ведь не свалился в нее с заоблачных высот поэзии, а сам испытал все, что положено испытать воину. И все же, наверное, потому, что он был поэтом, он никогда не переставал удивляться и восхищаться своими товарищами-солдатами. «Какие люди! — подумал он сейчас, чувствуя, как к горлу подкатывает какой-то горячий комок. — Даже не верится: столько не спали ребята, шли по вязкому месиву размокших дорог, упорно карабкались на неприступные скалы, по скользким тропам взбирались на горные вершины, переправлялись через бурные потоки, через каньоны и пропасти, устали, промокли, озябли, а вот — смеются, все им нипочем. Чудесный смех! Если люди так смеются, значит, они хорошие, надежные люди, значит, у них хорошо на душе и впереди у них светлая, благородная цель».

— Честное слово, богатырский смех! — восхищенно воскликнул журналист.

— Наши, — обрадовался Сергей. — Это определенно Катанчик что-то сказанул.

4

Они прошли еще метров сто, продрались сквозь колючий кустарник, увидели рубиновые огоньки папирос, на них дохнуло аппетитным дымком полевой кухни. Затем послышались отрывистые, четкие команды, зазвенели котелки — солдаты повзводно строились на ужин.

И снова шутки, и снова смех.

— Как раз к ужину поспели, — сказал Сергей. — Пошли, товарищ старшина, к Шакиру, подзаправимся.

— А это как.. удобно? — замялся Макаров.

— Неудобно только левой ногой правое ухо чесать, — пошутил Сергей. — Чего это вы в своем отечестве стали стесняться?

— Да так что-то, — неопределенно ответил Макаров.

— А-а, наверное, фельетончик свой вспомнили? Так это ничего. Шакир у нас добрый. Он зла долго не помнит, честное слово. Идемте, идемте. Не помирать же вам из-за чернильной ошибки с голоду.

— Ой, Бражников, и опишу же я тебя в своей книге, так опишу...

— Такая уж у меня горькая участь, — нарочито печально вздохнул Сергей. — Знать, суждено мне войти в вашу книгу отрицательным типом. Тут уж ничего не поделаешь. Эй, Шакир! Две порции каши. Гостя веду.

— Пожалуйста. С удовольствием, — откликнулся Шакир, но выполнить этот долг гостеприимства ему удалось не сразу. И вот почему. Кто-то крикнул: «Качать Шакира!» И не успел повар опомниться, как взлетел кверху, подброшенный сильными солдатскими руками.

— Еще разок! Еще! Ура Шакиру! Ура!

Кажется, все, кроме застигнутого врасплох и чуть ли не до слез растроганного Шакира, поняли всю, так сказать, подноготную этого бурного и, что говорить, несколько неожиданного чествования повара. Правда, кормит Шакир здорово, тут ничего не скажешь. И все же при других обстоятельствах эти несомненные заслуги Шакира были бы отмечены более скромно. Но когда солдаты увидели корреспондента, они, даже не сговариваясь, решили качать Шакира. Это было одновременно и признание заслуг повара и опровержение на злополучный фельетон Макарова. И нужно сказать, веское опровержение, очень доказательное. Во всяком случае, на Макарова оно подействовало вполне убедительно. Он колебался всего несколько мгновений. Честь газеты? А в чем она? Конечно, в правдивости и самокритичности. Безусловно, только в этом. Здоровое чутье подсказало Макарову, как надо действовать и что сказать. Нет, он не уронит этим ни своего авторитета, ни авторитета газеты. Наоборот.

— Признаю, товарищи, — сказал Макаров, — полностью признаю свою ошибку.

Солдаты не сразу опустили повара на землю. Разохотились. Кто-то даже предложил: «Корреспондента тоже качать». Но предложение это не было подхвачено. Да и за что его сейчас качать? За правдивость и самокритичность не награждают, они положены каждому хорошему человеку.

Когда Шакира наконец опустили и он, пошатываясь (все-таки укачали, черти полосатые), пошел к своей кухне, кто-то поднял с земли письмо.

— Твое, Шакир?

— Да, из кармана вывалилось, — ответил повар, повертел письмо в руках, вздохнул и неожиданно бросил его в топку. Оно загорелось не сразу, язычки пламени сначала ощупали его, словно проверяя, горючее это или не горючее, а потом вспыхнуло одновременно со всех четырех сторон, и через несколько мгновений от того, что было бумагой, и не просто бумагой, а письмом, то есть каким-то выражением чувств и мыслей Шакира Муртазова, осталась лишь пленка темно-серого пепла.

Но Шакир уже ни чуточки не жалел об этом. Сразу стало как-то необыкновенно легко на душе, словно огонь помог парню раз и навсегда освободиться от какой-то тяжкой ноши.

В общем, так оно примерно и было.

Письмо, сгоревшее в топке полевой кухни, Шакир написал сегодня и, конечно, намерен был отправить при первой возможности, но, как видите, не отправил, потому что написано было в нем...

Но прежде чем открыть содержание этого письма, следует рассказать о других событиях, имеющих к нему прямое отношение.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Вскоре после того как Сергея Бражникова отправили с поручением, его товарищи стали очевидцами одной из самых ожесточенных контратак «противника». И нужно сказать, им просто посчастливилось, что они были только очевидцами, а не участниками этого «боя», потому что, не успев как следует окопаться, они, пожалуй, не сумели бы удержаться на высоте, настолько силен был натиск «противника».

А так издали наблюдать было очень интересно. Хотя «бой» происходил вдалеке, но видно было все как на ладони. Ну и гремело же в горах! Артиллерийская подготовка, удар с воздуха, атомные взрывы, словом, как шутили солдаты, музыка не для барышень, не для нервных. Катанчик пришел в восторг.

— Здорово работают! Вот дают так дают! — весело воскликнул Вася. — Концерт, да еще с фейерверком. Красота!

Ему нравился огонь. Просто так, как другим, например, нравится вода. А огня там, на склоне дальней горы, было много, особенно когда взметались к небу гигантские грибы атомных взрывов.

— Вот именно — концерт, — сказал Микешин. Прищурив глаза, он неодобрительно смотрел на бушующий вдали огонь. Сила, конечно! Она хороша, когда движет тракторы и паровозы, плавит металл, освещает и обогревает жилище человека. И к атому у Микешина тоже было свое отношение. «Будешь работать, создавать нам на пользу — буду уважать тебя, покорного работягу, а будешь бесноваться, злой и разрушительный, — возненавижу навеки».

— Концерт! — хмыкнул Микешин. — А угостят тебя настоящим атомным взрывом — посмотрел бы я тогда на тебя.

— Думаешь, испугаюсь? — взъерошился Катанчик. — Не дождутся. Да и вообще, не так страшен черт, как его малюют.

— Ну, ты у нас известный храбрец, — заметил Геворк Казанджян. — Вызываю на дуэль всякого, кто в этом сомневается.

— Вот-вот, дуэль на рапирах, — поддержал Сафонов. — Благородные рыцари, прошу вас обнажить свое благородное оружие.

— И охота же вам всякой чепухой заниматься, — сказал Микешин. Он знал, конечно, как увлекается Казанджян фехтованием. Парню, наверное, во сне видятся все эти рапиры и эспадроны. Но какой же это спорт! Кому он сейчас нужен? Вот именно... И Микешин произнес вслух: — Кому они сейчас нужны, твои рапиры? Вояка! Мух и то химикатами теперь убивают. Это же смешно: ты с рапирой, а на тебя с атомной и водородной. Серость и отсталость, ничего больше.

— Ну, знаешь, — вспыхнул Казанджян, — ты сам серый и отсталый. По-твоему, если атомный век, то человеку ничего уже не нужно — ни музыки, ни спорта, ни красоты? Так это, я тебе скажу, глупость. Беспросветная глупость. И если хочешь знать — только извини меня, пожалуйста, — так только консерваторы думают.

— Ну-ну, потише на поворотах, — рассердился Микешин. — Что вы сегодня все на меня? Дурачком считаете? А я не позволю. Я вам не мальчишка...

— Вот тебе и свободный обмен мнениями, — начал было Катанчик, но Микешин бросил на него такой свирепый взгляд, что Вася понял: сейчас с этим человеком лучше не шутить.

Похоже было, что между ребятами вот-вот вспыхнет ссора, но ей помешали новые события. Во-первых, выяснилось, что посредники не дали успеха контратакующей стороне. Яснее говоря, контратака «противника» провалилась, и он снова перешел к обороне. Понятно, что это событие взволновало всех. Нельзя было даже предположить, что во взводе лейтенанта Громова столько «стратегов», да еще таких горячих.

Но не успели еще солдаты как следует обсудить эту «стратегическую проблему», как стало известно, что подразделение отводят с «передовой».

Некоторые стали гадать: для чего отводят? На отдых? А может, поставят новую задачу? На что другие резонно заметили: а зачем гадать? Начальству известно — и ладно.

И верно: начальству, а еще точнее, офицерам подразделения уже все было известно. Дело заключалось в том, что ряд подразделений, в том числе и взвод лейтенанта Громова, привлекался к разведке.

Никто, пожалуй, кроме самого Громова, не задумывался над тем, почему выбор командования пал именно на его взвод. Но, видимо, Геннадий был основательно отравлен ядом честолюбия. «Это значит, что заметили меня. Отличили, — решил он. — Ну что ж, я еще не то покажу, дайте только срок».

Пока лейтенант Громов восхищался самим собой, солдаты его взвода, ничего еще не зная о предстоящем деле, отдыхали в тихом и укромном местечке, на густо заросшей кустарником высотке, куда были отведены с «передовой» подразделения со всем своим хозяйством. Многие спали, а те, к которым сон не шел, либо переговаривались вполголоса, либо молча курили.

2

Мог бы отдыхать вместе со всеми и Шакир Муртазов. Повару тоже иногда выпадает свободный часок. Но он решил заняться делом, весьма для себя неприятным, но неотложным. Вот уже в третий раз Закия, любимая, спрашивает Шакира, кем он служит в армии. Дважды Шакир увильнул, не ответил на вопрос, но в последнем письме Закия, уже не скрывая обиды, заявила: отвечай, мне это нужно знать. А спрашивается, зачем ей это нужно? Не иначе, кто-то там строит козни против Шакира. Может, завистник, а может... может, и соперник. Все может быть, когда любимая так прекрасна, как Закия.

Словом, хочешь не хочешь, а надо написать ответ любопытной красавице. А что может написать ей бедный Шакир? «Дорогая, твой отважный джигит варит борщи и каши». Нет, это не годится. Ну, а если уж врать любимой, так врать надо красиво. Надо придумать такое, чтобы сердце красавицы растаяло от гордости за своего избранника. Но шайтан тебя возьми! Что придумать? Современному джигиту подобает летать по воздуху или водить по земле грозные машины — танки.

С самолетом, ясно, ничего не выйдет. Закия знает, что он не в авиации служит. Но вот танк... Давняя, несбывшаяся мечта юного тракториста Шакира Муртазова. Ах, как он мечтал стать танкистом! Но человек предполагает, а военкомат распределяет. Не нашли для Шакира места в танковых частях — вот и все. Только разве девушка, да еще гордая и красивая, поймет это? Подавай ей героя — и никаких гвоздей.

«Беда мне с тобой, Закия!»

Позавчера, перед началом наступления, Шакир сходил к соседям-танкистам. Решил собрать, так сказать, материал для письма любимой. Но, увы, ничего из этого не вышло. Танкисты, как назло, попались неразговорчивые. Шакир на них, конечно, не обиделся, понял, что устали ребята: сразу после тяжелого ночного марша в горах пришлось им окапываться. И срок им дали короткий — до рассвета укрыть все машины. А это не шутка. «Может, об этом написать Закии? Нет, ее этим не удивишь. Она хотя и красавица, хотя и прекрасна, как принцесса из сказки, но она не белоручка. Она колхозница. Ее милые, ласковые руки знают, что такое лопата. Так что же тебе написать, Закия? Чем удивить и поразить?»

Ничего не может придумать бедняга Шакир. «А что, если написать ей: «Извини меня, дорогая, специальность у меня сейчас секретная, а ты сама должна понять, что я не имею права выбалтывать военные тайны». Вроде этого что-нибудь написать, и главное — напустить побольше тумана». Но, честно говоря, идея эта не очень вдохновила Шакира. Засекретить себя — это значит дать обет молчания, а молчать, когда хочешь покорить девушку, опасно. Это Шакир точно знает.

Так что же делать? Выручил влюбленного повара приказ командира дивизии. В подразделение пришли разведчики — здоровые, рослые парни, в шикарных, по мнению повара, маскировочных костюмах. Увидя их, Шакир сразу понял: «Вот где мое спасение».

Разведчиком! Вот кем он теперь будет для Закии. «Разведчик» звучит красиво, таинственно, волнующе, а что еще нужно девичьему сердцу?

Для точности, чтобы не напутать в письме, надо, конечно, поговорить с кем-нибудь из этих форсистых парней. Ну хотя бы вот с этим чернобровым богатырем.

— Тебе огонька? Пожалуйста, прикуривай. Огня у меня в топке сколько угодно. А может, закусить хочешь? Могу.

3

Чернобрового разведчика ничуть не удивило это приглашение. Он принадлежал к народу, известному на весь мир гостеприимством и хлебосольством, и поэтому был убежден, что свойства эти присущи каждому человеку на земле. Разведчик только слегка склонил голову и приложил руку к сердцу, чем выразил и благодарность и согласие, потому что отказ от пурмарили, то есть от хлеба-соли, может не только огорчить, но и оскорбить человека.

— Уважаю простых людей, — сказал Шакир. — А про вас, кавказцев, мне говорили, что вы чересчур гордые.

— Мы — гордые, — подтвердил разведчик. — Очень гордые. Но мы вежливые. У нас в Грузии...

— Так ты грузин? Очень приятно. А зовут тебя как? Вахтанг? Давай, давай, подставляй свой котелок, дорогой Вахтанг! Ну, как тебе борщ показался? Хорош? Вот спасибо за похвалу. Да как тебе сказать — и хвалят и поругивают. Всяко бывает. А к перцу ты, братец, совсем неравнодушен. Это, похоже, злой стручок. Я по цвету определяю — видишь, как горит, будто не растение даже, а язычок пламени. Может, чесноку хочешь? У меня есть головка на всякий случай. Бери, бери, не стесняйся.

Нет, Шакир не уступит Вахтангу в вежливости. Он знает, что, угощая человека, нужно говорить о еде, и всячески расхваливать ее, возбуждая у гостя аппетит, пока он окончательно не насытится.

— Может, подсыпать тебе еще? Тут в горах воздух такой, все время есть хочется. Сыт, говоришь, по горло? Верю тебе. Почему не верить хорошему человеку. Нет, нет, ради бога, не благодари меня. Лучше расскажи, как живется тебе, как служится. Это, наверно, очень интересно — быть разведчиком?

Теперь, когда гость сыт, можно ему задать такой вопрос. Теперь даже самый церемонный человек не увидит в этом нарушения правил вежливости.

— Да, — сказал Вахтанг, — это верно, служба у меня серьезная.

— Повезло тебе, — вздохнул Шакир.

— Повезло, — согласился Вахтанг. — Теперь у нас в семье два разведчика — отец и я. Правда, он знаменитым был на весь фронт, а я...

— У тебя еще все впереди, — сказал Шакир.

Шакир умел спрашивать, Вахтанг умел рассказывать, и разговор поэтому получился такой, что у повара дух захватило. Вот это молодцы ребята! Чувствуется, конечно, что разведчик немного приукрашивает. Не без того. Один раз повар даже вслух выразил сомнение. Но Вахтанг обиделся:

— Ты что, не веришь мне?

— Верю, братец, верю, — поспешил его успокоить Шакир. — Но сам знаешь, нигде так не врут, как на войне и на охоте.

— А мы не на войне и не на охоте. И я никогда не вру, — с достоинством возразил Вахтанг.

— Прости, братец, это я так, по глупости сболтнул.

...В общем, не так уж много рассказал разведчик о своей службе, но Шакиру и того хватит на десять писем. Он парень с фантазией. Там, где разведчик недосказал, он доскажет, там, где разведчик пожалел красок, он своих добавит...

Горячо поблагодарив на прощание Вахтанга, Шакир сразу написал письмо. Великолепное письмо! Шакир убежден, что именно над такими письмами девушки рыдают от восторга и смеются от радости. Словом, это было во многих отношениях замечательное произведение о подвигах разведчика Шакира Муртазова. Но повар без сожаления предал это письмо огню, потому что он любит Закию, по-настоящему любит. А любовь и совесть, любовь и правда всегда рядышком, как родные сестры. Нет, Шакир не может солгать своей любимой. Да и зачем ему лгать? За год службы в армии Шакир еще ни разу не видел, чтобы товарищи качали разведчиков, танкистов, пехотинцев, а вот повара Муртазова качали. Значит, ценят и уважают повара. Вот об этом Шакир и напишет любимой. С гордостью напишет, с достоинством... и строго. А иначе с девушками разговаривать нельзя. Не поймут.

4

Никто во взводе, не исключая и лейтенанта Громова, еще ни разу не ходил в такую разведку. Конечно, кое-чему их уже научили, кое-что в этом деле они знали теоретически и практически, лейтенант — побольше, солдаты и сержанты — поменьше, но для всех задача была новой, необычной, а потому интересной и увлекательной.

В самом начале пути настроение у солдат было приподнятое. Но постепенно оно стало падать, потому что ничего нового, необычного люди не увидели, а был все такой же, отчаянно надоевший, как и в прошлую ночь, дождь, вперемешку со снегом, и такой же, как и в прошлую ночь, марш в горах. И само собой разумеется, что настроение испортилось прежде всего у тех, кто больше других мечтал о героическом, ждал чего-то необыкновенного от этого в сущности обыкновенного дела в ряду многих, не менее трудных воинских дел. Для таких, как Саша Сафонов, слово «разведка» само по себе окружено сияющим ореолом. И стоило ему немного померкнуть, этому сиянию, под дождем и снегом, как для Саши все уже было потеряно в этом деле, и превратилось оно просто в надоевшую, нудную и, главное, бесцельную работу. Вот если бы в самом деле ему, Саше Сафонову, пришлось искать вражескую огневую точку! Плевать бы ему тогда на все трудности, на снег, на дождь, на усталость! Но когда знаешь, что никакой ракеты в действительности нет, а есть хорошо спрятанный где-то в горном лесу макет из фанеры, тогда... Но будем справедливы. Не один Саша так думал. Людьми как-то очень быстро овладели усталость и даже безразличие. И мысли были усталые: о тепле, об отдыхе, о сухой одежде, а для многих — о перекуре, потому что зажигать огонь было строго-настрого запрещено.

И все же это не безнадежная усталость. Это шелуха. Понадобится — ее стряхнут, как что-то ненужное, чужое, и пойдут на самый трудный подвиг. Да, в этом можно не сомневаться. Но странное дело: никто из этих уставших, промокших людей почему-то не догадывается, что, совершая этот марш, карабкаясь по обледеневшим скалам, переправляясь в сплошной темноте через бурные горные речки, они уже тем самым совершают подвиг. Подвиг повседневного солдатского труда, пожалуй, самый нелегкий на свете подвиг.

Но так уж, видно, устроен человек. Очень быстро он привыкает к повседневному.

Вскоре после полуночи разведотряд приблизился к обороне «противника». Это как-то сразу подтянуло солдат: «А что! Это дело! У «противника» в обороне не лопухи сидят. Попробуй пройди мимо них неслышно и незаметно.

А мы все же пройдем!»

И прошли. Хотя не так тихо и незаметно это вышло, как хотелось.

5

Должно быть, тут была неглубокая впадина, наполненная дождевой водой. Ночью, когда подморозило, ее затянуло тонкой пленкой льда, припорошило сверху снежком. Коварная ловушка, уготованная разведчикам самой природой. Они попались в нее вчетвером — Громов, Сафонов, Бражников и Вахтанг Кереселидзе.

Хруст ледяной пленки под ногами. Всплеск воды. И тотчас же в темное небо взлетела ракета. Разведчиков услышали. И они тоже услышали. Прежде чем все вокруг озарилось мертвящим светом, разведчики мгновенно залегли, едва только послышался щелчок ракетного пистолета. Он прозвучал, как команда: «Ложись и замри!» И они покорно легли в ледяную ванну-ловушку. Где-то позади них и рядом с ними залегли остальные бойцы.

Уже погружаясь в эту ледяную ванну, Громов успел увидеть то, что ему, как командиру, хотелось увидеть, и он мгновенно оценил обстановку, Предназначенная для того, чтобы обнаружить «противника», если он только не почудился, если он не обман слуха, ракета прежде всего обнаружила того, кто ее метнул в небо. Громов отчетливо, как на экране, увидел справа от себя человека в плащ-накидке с капюшоном, а за спиной человека, еще не опустившего руку с ракетницей, силуэт бронетранспортера.

«Своих» здесь не могло быть. Это Громов знал точно. Значит, это оборона «противника». И то, что у «противника» сплошной обороны здесь нет, — это Громов тоже знал. Не зря же он шел сюда таким сложным путем, сделав большой крюк. Итак: «противник» справа. Если взять чуть-чуть левее — пройдем. А сейчас одна задача — лежать неподвижно и тихо, пока «противник» успокоится. Ну что ж, будем лежать. Вот только вода... Впрочем, ледяная ванна для него в общем пустяк, одна из неприятных сторон его профессии. И только. Одна из тех неприятностей, которые откровенно обещаны людям, избравшим себе эту профессию. Ведь в уставе так и записано, что «военнослужащий обязан... стойко переносить, все тяготы и лишения военной службы». Так и сказано, без обиняков: тяготы и лишения. Ах, сколько их еще будет! Ну и пусть будут. Он все готов перенести ради победы, потому что ради нее, только ради нее, живет, по убеждению Геннадия, настоящий военный человек. Он живет для боя, а в бою, пусть он будет даже таким мгновенным, как вспышка молнии, для Геннадия существуют только две возможности: победить или умереть. Можно, правда, умерев, победить. Можно. Но жить побежденным — нельзя.

Во всяком случае, для себя Геннадий считает это невозможным. Значит, учись всему, что нужно тебе для победы, значит, умей перенести все, что приблизит тебя к ней. Недаром же говорят: «Терпи, казак, атаманом будешь». Терпи, лейтенант Громов.

Так или примерно так думал Геннадий Громов, попав в скверную, холодную, как смерть, ловушку. Рядом с ним лежит неподвижно, почти не дыша, Сергей Бражников. Он испытывает сейчас то же самое, что и лейтенант. Ему так же холодно и так же неприятно.

А вот думает Бражников все же несколько по-иному:

«Конечно, это не умно, что мы попались в такую дурацкую ловушку. Но раз уж так влипли — терпи. Раз для дела нужно — терпи. Терпение и труд все перетрут. С этим не поспоришь — верно сказано». Сергей глубоко убежден, что жить — это значит трудиться. И военная служба для Сергея — тоже труд. «А труд — это всегда трудно. Трудишься — преодолеваешь трудности. А как же иначе — бездельнику и преодолевать нечего.

Скверно, конечно, что промок. Когда еще обсушимся. Но мне не привыкать. В шахте, бывало, не так еще промокнешь». Шахта... Старые друзья до сих пор удивляются тому, что Сергей стал шахтером-проходчиком. До этого у него была хорошая специальность. Разве плохо быть кузнецом? Что вы! Сергей всей душой любил кузнечное дело, а вот понадобилось — бросил, взялся за более трудное. И главное — не неволили его, даже, наоборот, отговаривали вроде. Точнее — предупредили. В комитете комсомола представитель из Донбасса так и сказал: «Подумай, Бражников, и не торопись с решением. Проходчик — это не обычный рабочий. Это — рабочий самой высокой квалификации, он должен быть и каменщиком, и слесарем, должен хорошо владеть своим основным инструментом — отбойным молотком, электробуром. Но главное — проходчик должен быть человеком особого характера: смелым, находчивым, изобретательным. Сможешь, Бражников?» «Постараюсь», — ответил тогда Сергей. И он действительно постарался — стал таким, каким нужно было для дела. И характер у него проявился шахтерский: ни за что не отступать, ни за что не сдаваться. А ведь были трудности. И какие еще трудности...

...Да хотя бы взять тот случай, когда из большой трещины, неожиданно возникшей в кровле, хлынул поток воды. Люди промокли за несколько секунд. А тут, на беду, перестали работать насосы — сгорели оба мотора. И один парнишка, неплохой и не трус как будто, сказал: «Ну вот, работать нельзя. Подождем, пока починят моторы». Свет пяти шахтерских ламп одновременно ударил в лицо говорившему. Тот зажмурился и невольно отступил на шаг. Все ждали, что скажет бригадир. И Сергей сказал: «Помните, как в песне поется: «Приказ — голов не вешать, а глядеть вперед». Сдаваться не будем. Сделаем волокушу, откачаем воду ведрами, касками, а задание выполним». И выполнили. Не сдались. Не отступили.

Говорят, от хороших мыслей теплей становится. И верно. На душе у Сергея потеплело, когда вспомнил он свою бригаду, своих донбасских друзей... А тело — оно, черт побери, коченеет от холода, нестерпимо ноют кости. «Но все равно — не сдадимся, не отступим. Все равно выполним задание».

У разведчика Вахтанга Кереселидзе нет такого жизненного опыта и такой трудовой закалки, как у Сергея. По-иному сложилось все у Вахтанга: школа, потом попытка поступить в политехнический институт, а когда не вышло с этим, устроился учеником киномеханика. Работа оказалась нетрудной, или, как в таких случаях говорят, «не пыльной», да и работать пришлось недолго — призвали Вахтанга в армию. Вот тут-то они узнал, что такое настоящие трудности, тут и взяли мальчика в оборот, так что косточки затрещали. Но Вахтанг не стал жаловаться, не стал хныкать, только, когда слишком тяжело бывало, думал о том, что отцу-разведчику приходилось на фронте еще тяжелее.

Посмейте сейчас сказать Вахтангу, что он не выдержит. Пуще обиды для парня не придумаете. Бледнея от гнева, он скажет: «Разве я не сын своего отца?»

Пожалуй, из четверых ребят, попавших в ледяную ловушку, труднее всего Саше. Но не зря говорят, что на людях и смерть красна. А ведь как это верно: ничего не страшно Саше, когда он не один, когда он с друзьями, и случись, не хватит собственной силы, то по незримым проводам передастся ему сила друзей. Коли друзей четверо — вчетверо станешь сильнее, коли их сто — в сто раз умножится твоя сила.

6

Погасла осветительная ракета. И снова стало темно, еще темнее, чем было. Кажется, успокоился «противник»? Проверим. Так и есть. Громов отдал взводу команду «Вперед!».

Разведчикам любы такие ночи — темные, непроглядные, лишь изредка мелькнет на мгновение огонек далекой звезды, и тут же снова закроет его непроницаемой тучей.

Дождь вперемешку с тяжелыми, липкими хлопьями снега, ветер. Скрипят, раскачиваясь, деревья, и — ни троп, ни дорог в этом горном, первозданном лесу.

Почти неслышно идут разведчики. Сколько ни прислушиваешься — ни звука, словно это бесплотные тени движутся в ночи. И Вахтангу неожиданно вспомнилась любимая отцовская песенка — немного грустная, немного загадочная и все же чем-то очень волнующая, песня фронтовиков-разведчиков.

Лес и горы такие — словно из сказки,

Пусть в засаде враги сторожат,

Где с дороги свернет самый смелый с опаской,

Я, разведчик, иду не дрожа,

Не коснусь я ни камня, ни ветки,

Пробегу, словно капля дождя...

Вахтангу нравятся эти слова: «пробегу, словно капля дождя». Вот так и должен идти разведчик горным лесом — настороженным, неслышным шагом, потому что за каждым деревом может оказаться засада «противника». Конечно, противник тут условный. Но это одна из очень немногих условностей, которую допускают разведчики на своих учениях. Все остальное здесь как на настоящей войне, И трудности настоящие, фронтовые, и смелость нужна настоящая, не условная. И зоркость, и бдительность, и отвага — все должно быть настоящим, Потому что только смелым и отважным по силам те препятствия, которые таит горный лес. Есть тут и обрывы, и бездонные пропасти — знай гляди да не зевай!

Почти всю ночь, лишь изредка отдыхая, шли разведчики и, когда уже начало светать, обнаружили в лесной глухомани, буквально у черта на куличках, особую огневую точку «противника».

Трудно сказать, кто первый ее увидел — Громов, Бражников, Кереселидзе, Катанчик, Микешин или Саша Сафонов? Да и какое это имеет значение? Я ли минутой раньше увидел, ты ли минутой позже. Важно, что нашли и тем самым нанесли урон «противнику».

По радио передали командованию все, что нужно, а оно уже решит, что делать с этой огневой точкой. А покуда там примут решение — разведчикам можно немного отдохнуть. Наслаждаются первой после долгого перерыва затяжкой курильщики, сладко дремлет Микешин, что-то быстро пишет, покусывая губы, Саша Сафонов. Наверное, опять стихи. И конечно, о разведке и разведчиках. И конечно, о лейтенанте Громове. Потому что обида на него у Саши давно прошла, а восторженное отношение возросло. «Вот это командир! С таким в огонь и в воду не страшно», так думал о своем командире Саша Сафонов, и совсем не так думал сейчас о нем Сережа Бражников. Конечно, Сережа, не размышляя, пойдет за своим командиром в огонь и в воду. В этом можно не сомневаться. Но не потому Сережа Бражников это сделает, что любит Геннадия Громова. Вовсе он его не любит. А потому, что любит Сережа Бражников свою родную Советскую власть, которая поставила его под начало лейтенанта Громова.

Вот так думает Сережа Бражников о Геннадии Громове, и горько Сереже, что именно так, а не иначе приходится ему думать о своем командире. Как хотел бы он сказать о Громове: «Любимый командир», да вот...

Но как бы ни думали Саша и Сережа о Геннадии Громове, они все же думают о нем. А вот Геннадий даже и не вспомнил о них сейчас. Его волнуют совсем иные мысли. «Ведь не шутка это — два больших успешных дела на одном учении! А кто сделал? Лейтенант Громов. Новичок. Без году неделя на командной должности. Возможно, кто-нибудь скажет: пофартило парню. Удача... Нет, милые, при чем тут удача? Тут что-то другое, более значительное».

— Товарищ лейтенант, по радио передали отбой учения. А вас вызывает командир дивизии.

— К аппарату?

— Да.

В наушниках треск, чьи-то голоса, отдаленная приглушенная музыка и чья-то бойкая, с хрипотцой скороговорка. Человек быстро диктует цифры. Но Геннадию нет до всего этого дела. Сейчас он услышит голос генерала. Услышит самые важные для себя слова. Можно заранее угадать, что скажет генерал. «Лейтенант Громов, — скажет генерал, — благодарю вас за отличную службу. Я был уверен, что вы талантливый, инициативный командир».

Нет, этого генерал, пожалуй, не скажет. Откуда у него могла взяться эта уверенность? Просто он скажет по-отечески ласково: «Молодец. Хвалю». Или что-нибудь вроде этого.

Может так случиться, что эти несколько слов решат судьбу или, как раньше говорили, карьеру офицера Громова. Может быть. Они обладают большой силой — генеральские слова. «Но ничего этого мне не нужно. Я только хочу признания. Признания — и ничего больше».

Как будто немногого хочет лейтенант. А вот пожалели для него, и малости этой не дали...

— Товарищ лейтенант, передайте личному составу взвода мою сердечную благодарность, — сказал генерал. — У вас замечательные люди. Золотой народ!

«Неужели все? Неужели не вспомнит меня? Неужели? Нет, не вспомнил».

— Как поняли? — заученно спросил генеральский радист. — Перехожу на прием.

И все! Справедливо? Нет. Геннадий никогда с этим не согласится. «Вы как хотите, товарищ генерал, а я себе цену знаю. И что это, в сущности, значит — золотой народ? Они золотые, они народ, а я кто?»

7

Возвращались с учения молча, без песен, как возвращаются с поля в страдную пору крестьяне или после смены шахтеры.

Солдаты шли вольным шагом, походка у них была тяжелая, усталая. Но равнение в шеренгах они все же держали, сказывалась привычка.

— Далеко еще? — спросил у Сережи Катанчик и откровенно признался: — Боюсь, не дойду.

— Потерпи малость, уже близко, — сказал Сергей. — Сейчас за поворотом будет деревушка. А сразу за ней, в ущелье, нас поджидают машины. Сядем и поедем.

Когда подразделение вошло в деревню, Сергей еще издали увидел маленького Ватутина. Как и вчера, мальчонка стоял на низеньком заборе из серого камня у ворот своего дома, поджидая солдат.

Сергей рассмеялся и рассказал товарищам о тезке знаменитого генерала. Солдаты заулыбались, и старшина Петров, который вел роту, узнав об этом, тоже добродушно улыбнулся. Но когда до мальчугана осталось всего несколько шагов, лицо старшины посерьезнело и он вдруг подал совершенно неожиданную для всех команду:

— Рота, смирно! Равнение направо!

У солдат дрогнули сердца, у многих по коже пробежал холодок — так бывает с нами только в очень торжественные минуты нашей жизни. Старшина вскинул руку к козырьку, и маленький Ватутин, удивленно моргнув длинными ресницами и шмыгнув носом, поднял пухлую ручонку к изломанному козырьку своей фуражки.

Мальчуган все еще играл, но с ним сейчас не играли. Рота, чеканя шаг, отдавала воинскую почесть никому еще не известному деревенскому мальчугану с прославленным на весь мир именем.

Это было не по уставу. Будь это памятник из бронзы, из мрамора или гранита — тогда можно.

А это был маленький мальчик, в коротких штанишках и, извините, с мокрым носом.

Бывают, вероятно, живые памятники, но в воинских уставах о них ничего не сказано. Значит, нельзя. И все же солдаты поняли, что в этом нет ничего плохого. Наоборот, каждый почувствовал что-то очень высокое, чистое и трогательное в этом неуставном поступке старшины Петрова.

Не по велению устава, а по велению сердца поступил на этот раз старшина, самый строгий блюститель уставов. Но разве веление доброго сердца может быть противозаконным? Нет, конечно.

Печатая шаг, идет рота. Торжественный марш. Торжественное мгновение. И мысли торжественные. Но вместе с ними, рядышком с ними приходят к старшине мысли очень простые, какие-то совершенно обыденные, домашние, что ли, семейные мысли — старшина думает о внуке, которого он еще и не видел. Ему только полтора года от роду — казахстанцу Ванюше Петрову, но деду своему он представляется сейчас таким же, как пятилетний Ватутин из этого горного селения. «А разве есть разница? Ванюшка, как пишут его родители, уже говорит и бегает. Значит, он почти как этот парнишка. Словом, разница не велика. Во всяком случае, скоро, очень скоро и казахстанец Ванюшка Петров станет таким же крепышом. Они удивительно быстро растут — наши дети и внуки. Не успеешь оглянуться, а они уже вымахали в здоровенных хлопцев, в женихов, в призывников, в солдат...

Четко отбивают шаг солдаты. Крепко сжимают они молодыми руками свое оружие. Безукоризненно, как на параде, держат они равнение на маленькую фигурку, словно нарочно поставленную кем-то на пьедестал из серого дикого камня.

Рота отдает честь воинской славе одного Ватутина и будущей мирной, трудовой славе другого... И когда снова перешли на вольный шаг, солдаты попрощались с мальчуганом.

— Расти большим и сильным, Ватутин, расти счастливым!

А мальчик смущенно улыбался в ответ, и не потому, что не понимал по-русски, а потому, что вообще еще не понимал и не сознавал, что такое счастье.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Николаю Макарову и в голову не могло прийти, что материал для газеты можно собирать каким-то иным способом, не похожим на тот, который он считал самым естественным и единственно возможным: люди идут в разведку — и ты иди с ними; люди мерзнут — и ты померзни; люди подвергаются опасности — раздели ее с людьми. Вот тогда ты и сумеешь написать что-нибудь более или менее стоящее об их трудах и думах. Самое верное дело: шагай рядом с теми, о ком хочешь рассказать, и не промахнешься... если, конечно, ты художник, а не просто наблюдатель.

Поэтому Николай, не задумываясь, пошел с бойцами лейтенанта Громова в разведку, хотя пора ему было возвращаться в редакцию.

Разведка оказалась нелегкой. Пришлось и на брюхе поползать немало, и колено где-то разодрал в кровь, и промок, и промерз. Но Николаю к этому не привыкать, он солдат бывалый, закалочка у него хорошая, трехгодичная, если смолоду зря такую не растратишь, на всю жизнь ее хватит.

Словом, само это дело и трудности его Николаю не в новинку, а вот люди — новые. А что может быть интереснее новых людей! Знакомишься с ними, и каждый человек открывается тебе, как неведомый до этого мир, полный волнующих неожиданностей и невиданной еще красоты.

Дух захватывает — так это увлекательно. И, увлекшись, Николай забыл, что за ним материал в номер. «Как же я так?»

Возвращаясь в редакцию, Николай был уверен: не миновать ему теперь взбучки. И поделом! Есть у военных журналистов святое правило, рожденное еще на фронтах Отечественной войны: «Жив ты или помер, главное, чтоб в номер материал успел ты передать».

А ты его нарушил, это правило. Вот и... Но, вопреки ожиданию, все обошлось сравнительно благополучно. Редактор, конечно, отчитал его за провинность, но настоящего разноса не учинил, потому что, в отличие от некоторых других редакторов, питал нескрываемую слабость к молодым литературным дарованиям.

— Ну, ладно, пусть будет художественный очерк, — сказал редактор, выслушав Макарова. — Если за сердце задело, пишите, я не против.

И Николай принялся писать... Ну, чего как будто проще: и желание есть, и вроде умение кое-какое приобретено, а вот не получается, хоть ты что... Выходит, неточно люди говорят, что скоро сказка сказывается... Возможно, сказывается она и скоро, да вот складывается не сразу и не легко. Изведешься, измучаешься, пока доведешь до конца, если, конечно, не собьешься с прямого, но трудного пути на какую-нибудь кривую, но легкую и именно этой легкостью приманчивую дорожку.

Удивительно, но легкие дорожки-соблазнительницы всегда сами под ноги стелются: «Ну, чего тебе мучиться, чего тебе искать, когда вот я...»

На какой-то миг она показалась Николаю изумительно красивой, и главное — очень доступной, эта легкая дорожка со всеми своими обманками и приманками.

Попробуй устоять перед такой. Если ты не очень крепок душой, не так уж трудно уговорить самого себя выбрать дорожку, которая полегче.

Но Николай Макаров, к счастью, оказался несговорчивым. Нет, он не калека, чтобы испугаться трудных путей. «Чем труднее, тем лучше», — говорят разведчики. И Николай тоже так думает: чем труднее, тем лучше.

Он долго и тщательно писал пейзаж для вступления. Макаров понимал, что это, конечно, несколько шаблонно. «Но иначе все же нельзя. Нужно сразу дать реальную обстановку, землю дать почувствовать читателю. Это тебе, дорогой мой читатель, не песчаные дюны Прибалтики, не степные курганы Украины, а заоблачные вершины Кавказа. Горные великаны! Чувствуешь?

Ну вот пейзаж и нарисован. Гм! Неплохо как будто получилось. Настоящая кавказская земля — суровая и величавая».

Но, сотворив землю, Николай никак не может заселить ее людьми. День прошел, второй. Николай папирос почти сотню выкурил и спичек при этом спалил столько, что иному, экономному, хватило бы на год. И хоть бы на слово вперед продвинулся! «Беда и только. Стыдно перед товарищами и редактором. Нельзя же так подводить газету. Никак нельзя. И почему-то особенно стыдно перед героем очерка Сергеем Бражниковым. Что он обо мне подумает? Что скажет?»

Николай склоняется над бумагой — работать, работать. В этом единственное оправдание. И только в этом спасение.

Чистый лист бумаги. Белая целина. Дайте сейчас Николаю тяжелый многолемешный плуг, он один впряжется в него, лишь бы вспахать эту недотрогу-целину. Но, пожалуй, здесь нет нужды в такой мощной технике: в руках твоих, Николай, легкое, как пушинка, перо — острый стальной лемешок однолошадного твоего плуга. Со стороны поглядеть — разве это так уж трудно? Веди себе борозду за бороздой, вот и все.

А вы сами пробовали? Нет? То-то же!

А Николай все пробует, и, хоть реви, ничего не получается. То глубина борозды не та, то какой-то кривулькой она выходит, а то и вовсе не берет лемех, а только скользит и скользит по поверхности. Николай рвет в клочья исчерканный, перечерканный лист, и снова перед ним нетронутая белизна бумаги... Тебя охватывает отчаяние. Тебе хочется бросить все, уйти... Но ты уже никуда не уйдешь. Ты сам нерасторжимо, на всю жизнь приковал себя к этому плугу. Вот и тяни! Тяни! Сколько раз, изнемогая, ты будешь спотыкаться в борозде. И не раз ты упадешь грудью на пахоту, и твоим уставшим глазам белое будет казаться черным. Но ты все равно встанешь, протрешь глаза и снова поведешь борозду, потому что нет тебе без этого жизни.

Но вот ты ценой тяжкого труда вспахал и засеял для начала маленький участок, потому что на большее ты еще не рискнул замахнуться. С трепетом, с тревогой ты ждешь всходов, а их все нет и нет. И не будет. В страданиях познаешь ты еще одну истину: ничто не вырастет на этом поле, пока ты не оросишь его кровью своего сердца.

...Люди называют это муками творчества.

Когда говорят о муках творчества применительно к писателю, обычно это представляют себе так: все есть у писателя — и образы, и мысли, и только лишь слова пока нет, того единственного, верного слова, которым все это можно выразить. Но, черт побери, все знают, как трудно найти его, это слово. Оно увертливо, как ящерица... Вот только что ты держал его в руках — и нет его... Выскользнуло, оставив между пальцами твоими тоненький трепещущий хвостик, а самого и след уже простыл. А бывает, оно лежит на таких подземных глубинах, то единственное, самое точное и нужное слово, что до него, кажется, и вовек не доберешься.

Так или иначе, оно всегда труднодоступно, и никогда не найдешь его на поверхности. Вот и измучаешься, пока доберешься до этого бесценного, редкого сокровища...

Потому и говорят люди: муки творчества. А это правда и неправда. Во всяком случае, не вся правда.

Ты ищешь верное слово, чтобы нарисовать человека, и, конечно, нелегко найти для этого нужное слово, но понять самого человека, постичь его душу — в сто раз труднее.

Тут-то и начинаются настоящие муки.

О Сергее Бражникове, которого Николай после долгих раздумий избрал героем своего очерка и без которого не мыслит уже своей будущей книги, он знает как будто немало. О разведчике Федосееве в тетради десять страниц записей, а о Сергее — с полсотни. Во всяком случае, раньше из этого материала Николай мог бы сделать не один, а два очерка. Легко и просто: расположил бы в одну линию, на одной плоскости все известное ему о Бражникове. Где родился человек, где учился, где и кем работал, что говорят о нем начальники и сослуживцы и что он сам сказал на последнем комсомольском собрании. Вот и слепился бы так называемый газетный очерк. Ну, конечно, не обойтись в таком произведении без словесных завитушек и побрякушек: Особенно в начале и в конце. И заголовок нужно придумать более или менее привлекательный. Словом, Николаю уже известен этот в общем несложный рецепт. Но сейчас ему хочется писать по-другому. Совсем по-другому. Поэтому и не получается на бумаге ставший вдруг непостижимым Сергей Бражников. Никак не получается.

2

— И не получится. Я же говорил тебе...

Сурен Мартиросович Айрумян вовсе не злорадствует, когда говорит это Макарову. Он по натуре своей человек благожелательный и поэтому искренне жалеет сейчас Николая: «Ну зачем он мучается, зачем надрывается? И скажите, пожалуйста, для чего нужно ставить перед собой такую непосильную задачу? Неужели мальчику не ясно, что он не Шекспир, не Чехов и даже еще не Айрумян.

Эх, молодость, молодость! Было время, и Сурен Мартиросович тоже стремился к звездам небесным, пока не понял... Ну сам не понял — жизнь заставила понять. А ведь подавал надежды. И немалые. О нем уже, бывало, говорили: «Известный журналист Айрумян». И ему иногда перепадал лакомый кусочек от пирога славы. И если бы не превратности журналистской судьбы... Что-то он сам напутал, что-то напутали с ним — и все...»

Послушать Сурена Мартиросовича, так он даже рад, что так сложилась его судьба. Во всяком случае, он навеки избавлен от проклятой журналистской суеты. Как человек, переболевший в молодости многими литературными болезнями и, следовательно, обладающий опытом, он охотно, не щадя при этом своего самолюбия, поучает молодежь.

— Вступая на тернистый путь журналистики, — говорит он, — юнцы должны помнить, что газетная слава, как и сама газета, — однодневка. Вчерашняя газетная знаменитость имеет такую же ценность, как прошлогодний снег. Сегодня ты сверкаешь на газетном листе всеми красками — ну, павлин, и только. А назавтра уже лежишь в мусорном ящике, как вылинявшая тряпка. Поверьте мне, дети мои, это правда. Я сам в свое время так полинял. Когда-то я был Ай-Румян. А сейчас, как видите, Ай-Бледен.

Сурен Мартиросович сам весело смеется этой шутке. У него и сейчас юношеский румянец на заботливо выбритых щеках. «А почему? Потому, что веду нормальный образ жизни, недоступный никакому бродяге-журналисту. Вот так, дети мои!»

Сурен Мартиросович очень гордится и дорожит своим нормальным образом жизни. Года три тому назад ему по старой памяти предложили стать разъездным корреспондентом большой столичной газеты. Сурен Мартиросович решительно отказался: «Поездки по стране? Новые места и новые люди? А зачем мне это? Я сорок раз обойду пешком земной шар, но только обещайте, что будет дана мне в награду способность написать хотя бы одну строку с пушкинской силой. Понимаете? Хотя бы одну строку написать, как Пушкин писал! Невозможно, говорите? Так зачем мне новые места, новые люди, новые впечатления? Что я с этим делать буду?»

Нет, ничего этого ему не нужно. Он предпочитает стоять на якоре в тихой и спокойной гавани, какой кажется ему секретариат военной газеты. Конечно, литературный правщик — должность небольшая. И для журналиста в пятьдесят четыре года с таким стажем и опытом должно быть немного обидно. Но он не обижается. А что еще нужно скромному человеку?

Словом, для журналистики это был человек уже конченый. Но некоторый вкус и, если так можно выразиться, нюх у него еще оставались. В редакции считались с его доброжелательными и в общем верными оценками. Так, молодой журналист Николай Макаров в сущности являлся открытием Сурена Мартиросовича. Дали старому газетному волку на правку рядовую как будто корреспонденцию военкора Макарова. Сурен Мартиросович пригляделся к ней, что-то обнаружил своим опытным глазом и тотчас же пошел к редактору.

— У этого паренька хорошее, твердое перо. Берите его в редакцию. Не пожалеете.

А когда выяснилось, что принятый на работу в редакцию старшина Макаров пишет неплохие стихи и рассказы, Сурен Мартиросович искренне обрадовался и, торжествуя, сказал:

— Вот видите. Я же вам говорил. У меня на литературные таланты нюх собачий. Я редко ошибаюсь. Из этого мальчика выйдет настоящий писатель. Жаль только, что он не о том сейчас пишет. В его годы надо писать романтические вещи. О природе, о девушках, о любви. А у него все солдаты и солдаты. Какие-то чрезвычайно однополые произведения. А что из этого может получиться? Ровным счетом ничего хорошего.

3

...Сурен Мартиросович сел рядом с Макаровым, прищурив глаза, проглядел написанное и сочувственно покачал головой:

— Я ж тебе все время говорю, Коля, берись, мальчик, за другие темы. Вот ты третий день мучаешься над этим очерком. О ком, говоришь, очерк? О рядовом Сергее Бражникове? Ну, дело, конечно, не в Бражникове, я против него ничего не имею. Дело в том, мальчик мой, что это мертвый материал. Не для искусства материал. Ты помнишь «Кармен»? Это произведение существует лишь потому, что солдат Хозе нарушил устав караульной службы. Только потому. А иначе не было бы этого шедевра искусства. Уверяю тебя.

— Не понимаю вас, Сурен Мартиросович, — сказал Николай. — Вы что же, советуете мне только о нарушителях воинского долга писать?

— Да нет. Зачем же так примитивно. Я говорю о том, что писать об армии мирного времени — пустая трата сил. Ты ведь знаешь: я немного знаком с творчеством военных литераторов. Я ежедневно читаю не менее тысячи строк. «Затаив дыхание, он нажал на спусковой крючок». Брр!...Нет, дорогой мой мальчик, ничего у тебя не получится. Ну вот, скажи, пожалуйста, где у тебя конфликт в этом очерке? А без конфликта нет никакой жизни, дорогой Коля. Это я тебе точно говорю. Не нашел конфликта — пиши информационные фитюльки на нержавеющую тему «Затаив дыхание...». И на большее не дерзай. Разве я не прав? Сам подумай.

Многое из того, что говорит сегодня Сурен Мартиросович, не нравится Макарову. «Ну чего он так насмешничает и язвит? Уж больно много злости в его словах. А на кого он злится? Конфликт ему подавай. А нужен ли для моего очерка конфликт, это еще неизвестно. Ну, допустим даже, что нужен. Только где его взять? Придумать? Можно, конечно, что угодно придумать. Любой конфликт можно сочинить, но это будет неправда. А я хочу правдивый очерк написать. Правдивый во всех отношениях. А что, если...» Когда шли в разведку, Бражников рассказал ему кое-что о своих отношениях с лейтенантом Громовым. Скупо рассказал, не вдаваясь в подробности, видимо желая лишь осторожно прощупать мнение корреспондента. Вот это одно и понял, кажется, тогда Макаров. «Ну что ж, — сказал он солдату, — желаешь знать мое мнение, пожалуйста. Скажу тебе прямо: мелко это, неумно, а главное — недостойно такого парня, как ты. Командир есть командир. Он отвечает за все подразделение в целом и за каждого из вас в отдельности. Подумай только, какая это ответственность. Так что же страшного в том, что он иногда прикрикнет на кого-нибудь из подчиненных? Какая в этом обида? Отец мой и до сих пор на меня покрикивает, а я не обижаюсь. Смешно мне на него обижаться, на то он и отец. «Похоже, что Бражникову не очень понравились мои поучения. И чего это я вздумал его поучать. Замкнулся парень и больше об этом ни слова. И я ни слова. Никакого интереса не проявил. А ведь... Пожалуй, вот он, готовый конфликт для моего очерка».

— Посоветуйте, Сурен Мартиросович. Мне кажется, что я нашел... Взводом, где служит Бражников, командует лейтенант Громов. Любопытнейший, я вам скажу, человек. Такой, знаете, природный воин, настоящая «военная косточка».

Сурен Мартиросович слушает Макарова внимательно и как будто с интересом, но почему-то печально улыбается, словно жалеет молодого человека.

— Ну какой же это конфликт, дорогой Коля? — говорит он, выслушав Макарова. — Скомандует лейтенант твоему Бражникову «Смирно» — и от всего твоего конфликта останутся только рожки да ножки. Скажешь, неверно? Скажешь, ошибаюсь?

Чертов старик! Что ему сказать? И тут он вроде прав. А честно говоря, почему-то очень не хочется, чтобы правда была на его стороне.

— Может, я ошибаюсь, Коля?

— Нет, пожалуй, не ошибаетесь, — досадуя на самого себя и на Сурена Мартиросовича, неохотно признался Макаров.

— То-то же! Послушайся моего доброго совета, брось ты эту музыку. Поверь старому тертому калачу: ничего из нее не выйдет. Поверь мне.

Но Николай Макаров не хочет и не может сейчас поверить этому тертому и перетертому «благожелателю».

Слова Сурена Мартиросовича отскакивают от него, как пистолетные пули от брони танка. Макаров защищен от поучений Сурена Мартиросовича своей горячей любовью к родной армии, к своим товарищам-армейцам, которые стали или станут героями его произведений. И о Сергее Бражникове он напишет книгу, что бы там ни говорил ему Айрумян. Николай еще не знает, какой она будет, эта книга, во что это выльется — в роман, в повесть, в поэму? Скорее всего — в поэму. В чеканные, из звонкого и вечного металла отлитые строки. Это, конечно, нелегко, но помечтать об этом не грех. А пока пусть будет очерк — первая разведка в неведомую еще страну, которая носит такое простое и милое имя — Сергей, Сережа.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Почти все возвратились с горного учения с победами. И только лишь старшина, если мерить, конечно, узкой меркой, потерпел некоторый урон. Он немало был огорчен, когда прикинул, какого ремонта требуют одежда и обувь личного состава роты. «Расход! В копеечку влетит. Но пенять не на кого. Разве только на кавказскую землицу пожалуешься — зачем, мол, она не пухом устлана. А солдатам пришлось все-таки порядком походить и полазить по этой неласковой земле, не по воздуху же они летали. Вот и глядишь: у одного сапог каши просит, у другого шаровары порвались, у третьего гимнастерочка от горных неудобств пострадала. Да и то учтите — завтра банный день, значит, нужно все подготовить как следует — чистое белье для солдат, и мыло, и мочалку, а для себя лично и веничек березовый не забыть». Есть такая слабость у старшины — любит он, грешным делом, попариться в баньке.

В общем, дел у старшины всяких — невпроворот. Но самая главная его забота? оружие и техника. Это святое армейское правило: как вернулись с полевых занятий, так сразу же и беритесь за чистку и смазку оружия. Может, кто и не понимает, зачем это нужно, — так старшина объяснит. Он скажет: «Без оружия солдат — не солдат. Береги его пуще глаза своего, вверенное тебе оружие. Ну разве так чистят ствол, товарищ дорогой? Руку приложи, руку, не стесняйся! И души чуточку побольше. Без души, брат, никакое дело хорошо не делается. Вот так! Молодец!»

Так, в делах и заботах, промелькнул остаток дня после возвращения в казарму. И все же Григорий Иванович не забыл о том важном деле, которое он никак не считал возможным отложить на завтра. По опыту своему старшина знал: «Завтра оно не то что забудется, а просто острота его пройдет, углы сгладятся, тревога уменьшится, а там подумаешь и махнешь рукой: пустяки, мол, незачем и себя и людей беспокоить.

А в результате что? В результате человек пострадал. И дело пошло вкривь и вкось. Так тоже бывает. Вот потому и нельзя откладывать на завтра ничего, что человека касается. Машина в крайнем случае может подождать, и бумага иная подождет, а человек так устроен — ему помоги вовремя, иначе грош цена твоей помощи».

2

— А теперь разрешите, хочу посоветоваться с вами по одному партийному вопросу, — сказал Григорий Иванович после обстоятельного доклада командиру роты капитану Сорокину о ротных делах.

Когда Григорий Иванович сказал, что хочет посоветоваться с капитаном, он сказал это не для того, чтобы польстить своему молодому начальнику (кстати, Сорокин — начальник Григория Ивановича, так сказать, по всем линиям: его недавно избрали секретарем партийной организации батальона), а потому, что действительно глубоко уважал его, как человека умного и растущего.

А то, что молод капитан, — так это же хорошо. Кому же расти, как не молодым?

Капитану всего двадцать восемь лет. В минувшей войне, он, понятно, не участвовал и, когда юным лейтенантом пришел в полк, был для старого солдата Григория Ивановича таким же необстрелянным, пороха не нюхавшим желторотым птенцом, как и Геннадий Громов. Но только с той разницей, что такие, как Громов, любят пошуметь и скромностью особой не отличаются, а Сорокин начал свою офицерскую службу как-то очень незаметно. Кто-то из офицеров-фронтовиков даже сказал о нем: «Ну и серятина пошла послевоенная», на что Григорий Иванович многозначительно возразил: «Посмотрим». Опытным и доброжелательным взглядом он подметил в молодом офицере большую, скрытую пока энергию и умение терпеливо и настойчиво идти к поставленной цели.

Старшина поверил в Сорокина, и, когда однажды тот попросил рекомендацию в партию, Григорий Иванович написал ее такими теплыми, сердечными словами, что она одновременно походила и на отцовское напутствие сыну, собравшемуся в дальнюю, трудную дорогу, и на ответственное поручительство за честь, достоинство и преданность молодого коммуниста.

Сорокин прочитал ее, сдержанно вздохнул и сказал: «Спасибо за доверие». И действительно, очень скоро он оправдал доверие и надежды Григория Ивановича. Месяца через два, неожиданно для многих, но только не для старшины, на инспекторской проверке было установлено, что во взводе лейтенанта Сорокина все солдаты отличники. Человек этот умел работать без шума и треска, заботясь не о своей личной славе, а о доброй славе всего коллектива. И это как-то само собой принесло ему то, чего некоторые добиваются правдой и неправдой. Незаметный, он стал заметным, его дважды избирали членом бюро партийной организации, а теперь доверили пост секретаря.

Григорий Иванович гордился своим «крестником» и искренне уважал его, потому что был непоколебимо уверен: на таких честных и скромных работягах, как Сорокин, только и держится наша земля. Капитан также уважал Григория Ивановича, верил ему и думал о нем то же самое. Но сейчас Сорокин, пожалуй, впервые позволил себе усомниться в правильности того, что сказал ему старшина Петров. «Ну чем это так не понравился Григорию Ивановичу лейтенант Громов? Старшине, пожалуй, хочется всех под одну гребенку постричь. Мягко выражаясь, это смахивает немного на солдафонство, но старику простительно: походишь столько лет в старшинах, и не то еще запоешь», — подумал Сорокин и, выслушав Григория Ивановича, спросил деликатно:

— А не кажется ли вам... что вы... ну как вам это сказать, несколько преувеличиваете опасность, угрожающую Громову?

Григорий Иванович испытующе посмотрел на Сорокина. «К чему клонит капитан? На какое преувеличение намекает?»

— Нет, я ничего не преувеличиваю, товарищ капитан.

— Видите ли, Григорий Иванович, Громов — личность не стандартная, не типовая, что ли... Это, на мой взгляд, натура яркая, вот и проявляет она себя несколько непривычными для вас красками.

Старшина усмехнулся не без горечи. «Всем хорош капитан, только вот в людях иногда по молодости ошибается. А это, пожалуй, самый большой недостаток молодости».

— Ну так пусть для людей проявляется, если он у вас такой, — сказал Григорий Иванович убежденно. — А если не для людей, тогда к чему все его краски.

— Ну что ж, — сказал Сорокин. — Если вы так думаете о Громове...

Вот и это нравится Григорию Ивановичу в «крестнике». От своего мнения ни за что не отступится, но и чужое мнение уважать умеет.

— ...Так вот, если вы считаете это нужным... займитесь Громовым, поговорите с ним.

— Что вы, товарищ капитан, неудобно это. Обидится еще. Скажет, авторитет его офицерский подрывают.

Сорокин покачал головой:

— Тогда я первый перестану его уважать. Вы у нас самый старый, самый заслуженный коммунист в полку. На месте Громова я бы гордился, что мной интересуется и занимается такой человек. Ведь, в сущности, в чем, на мой взгляд, основная беда Громова? Человек он, безусловно, способный, умный, образованный. А начитан так, что иной раз я просто завидую ему. Но опыта и знания жизни у него нет. Это точно. Да и откуда им быть у него? Со школьной скамьи прямо в военное училище, из училища — на взвод... Вот и помогите Громову. Это же первейший ваш долг, наиглавное ваше партийное поручение. Ну а я, как начальник Громова, как командир роты, сделаю вывод из нашего разговора. Договорились?

— Спасибо за уважение, Семен Гаврилович, — сказал старшина. Он был доволен новым партийным поручением. Никогда еще не было у него такой жадности к работе. К любой — только давайте. Потому что где-то в глубине души жил теперь ранее неведомый ему страх: а вдруг обойдут его, Григория Ивановича, делом. И не случайно, а по умыслу обойдут. «А что это значит? Это значит, намек тебе, дорогой Григорий Иванович, постарел, мол, братец, собирайся в отставку, не путайся под ногами. Хочешь, с почетом проводим тебя на покой, а не хочешь шума — тихонько уходи. Как душе твоей угодно... Душе моей? А ей не угодно... а ей не угодно уходить из жизни. Слышите?»

Поэтому обрадовался Григорий Иванович, когда Сорокин сказал: «Вот вам новое партийное поручение».

«Дело дают, — значит, живем!» И все-таки не удержался старшина, поворчал немного:

— Лучше бы поручили это, товарищ капитан, секретарю комсомола. Ему удобно, он офицер, да и не мешает ему вообще подзаняться офицерами-комсомольцами. А то они, пожалуй, вообразят, что, коли звездочки у них на погонах, так они на все сто процентов воспитаны.

Капитан понимающе улыбнулся: «Ворчи, ворчи, старшина, если тебе это доставляет удовольствие».

Но какое же это удовольствие, капитан? Горе это, а не удовольствие. Ворчит человек без надобности — первый признак — стареет. К старости мы все становимся ворчливыми. Факт.

Ну, пожалуй, на сегодня хватит, можно и отдохнуть. Намаялся старшина, набегался. И все же не утерпело его отцовское сердце, решил Григорий Иванович еще разок заглянуть в штаб полка. Может, в вечерней почте есть письмо от детей. Но письма ему и на этот раз не было. Должно быть, огорчение так явно отразилось на его лице, что дежурный писарь сочувственно улыбнулся ему и сказал то, что обычно говорят в таких случаях:

— А вы не волнуйтесь, товарищ старшина, пишут вам.

«Ну, конечно, пишут. Разве можно в этом сомневаться. Леша такой заботливый сын, он не захочет огорчать отца. Да, видно, занят сын по горло, и Катя занята. Ну ничего, скоро внук подрастет, вот и будет радовать деда своими милыми письмами. Только дожить бы до этого. Эх, только б дожить...»

3

Так уж повелось, что, когда в роте готовят к выпуску боевой листок или стенгазету, в ленинской комнате всегда многолюдно. Тут и редакторы, и военкоры, и просто любопытные. Последних, конечно, больше. Редакторы и военкоры сердятся, требуют, чтобы им не мешали, чтобы им наконец создали творческую обстановку, но на любопытных это мало действует, они не уходят. Им очень интересно, как делается стенгазета. Больше всего любопытных собралось около признанного ротного художника Вано Сехниашвили. Они неотрывно следят за его карандашом, и, когда со стороны посмотришь на поклонников Вано, впечатление создается такое, будто они убеждены, что из-под его карандаша обязательно возникнет какое-то чудо.

А разве это не чудо? Кажется, что всего лишь несколько раз провел Вано карандашом по бумаге, и вот уже на ней — до удивления знакомый всем человечек. Кого же это он так напоминает? И вдруг кто-то, заикаясь от удивления, воскликнул:

— Т-товарищи, да эт‑то же я!

...Ну и смеху же было. Карикатура, несмотря на протесты художника, пошла по рукам. Вернее, не карикатура, а дружеский шарж — художник подметил одну какую-то смешную сторону в характере своего хорошего, близкого товарища. И смешно это, и нужно надеяться, что не без пользы. Да так оно и должно быть. Когда человек сам вот так заразительно смеется над изображением своего недостатка, этому недостатку уже не долго жить.

Дружеский шарж Вано редколлегия приняла единодушно. И нужно сказать, что любопытные, или, как их назвал редактор стенгазеты Синцов, актив, оказали в этом случае явное давление на редколлегию. Но актив этот еще более горячо и решительно вмешался в дела редколлегии, когда она стала обсуждать заголовок для статьи секретаря комсомольской организации.

— Я думаю, лучше всего ее назвать так: «Наш солдатский подарок Родине», — предложил Сергей Бражников.

Многим этот заголовок понравился. Но неожиданно самый спокойный и тихий из актива, Андрей Микешин, вскинул голову и сказал:

— Не согласен!

— С чем не согласен? — спросил Сергей.

— А чем хвастаемся? Люди работают, и то не хвастаются... Вон у нас в совхозе какой урожай собрали, сроду такого не было... Жена пишет — день и ночь вкалывали. А мы с вами больше ложкой работаем, зато шумим...

— Загибаешь, Андрей Матвеевич. Значит, по-твоему, мы дармоеды-хлебоеды? — обиделся Катанчик.

— Помолчи...

— А чего ему молчать, — сказал Сергей. — Он правильно заметил... А вот ты, Андрей... Странное у тебя понятие о нашей службе.

— Не хуже твоего понимаю, товарищ Бражников. Только я в корень смотрю.

— Интересно, что же ты особое такое видишь? — спросил Сергей.

— Почему особое. Я этого не говорил. Думаешь, я не знаю, что служба наша не от баловства, а по нужде... Не будь у нас этих закордонных «приятелей»...

— Заокеанских, — поправил Геворк.

— Вообще-то они заокеанские, — согласился Микешин, — но у нас они здесь не далеко... Вот я и говорю... Если бы не они, то какого черта мы бы тут сидели. Как будто у нас других дел нет. Но раз нужно, сидим тут, долг свой выполняем. А вы говорите — подарок. Долг — это долг. И ничего больше. Верно я говорю, ребята?

— Подумать надо. Может, и верно, а может... — сказал Геворк. — Вот когда я в армию уходил, отец мне говорит: «Служи, Геворк, хорошо, честно, как я служил. Самый дорогой подарок для меня сделаешь». Так и сказал — подарок.

— Подарок, — подтвердил Катанчик. — Да еще какой! Отличный. Отцам самая большая радость, когда дети похожи на них.

— Ох, Катанчик, и всегда ты мне почему-то под руку подворачиваешься, — многозначительно проговорил Микешин. Он уже понимал, что в чем-то не прав, но это его злило, а разозлившись на товарищей, Андрей почему-то решил, что виноват во всем один Катанчик, к которому он, помимо воли своей, проникался все большей и большей неприязнью. — Не знаю, Катанчик, чем ты на своего отца похож. Только если он такой же брехун, как ты... Гордиться вроде и нечем. Ни ему, ни тебе...

Это был, прямо скажем, нечестный удар. Во всяком случае, никто из ребят не одобрил поступка Микешина. Ведь все знают, что у Катанчика неладно что-то с родными, так зачем же бить человека по больному месту!

«Злой он иногда бывает... и мелочность в нем какая-то есть», — подумал о Микешине Сергей, готовый заступиться за Катанчика, у которого от обиды побелели губы и резко обозначились скулы на похудевшем в походе лице.

Должно быть, слова Микешина причинили Васе Катанчику острую боль, потому что он как-то весь поник, растерялся и вместо того, чтобы ответить достойно, пробормотал не очень уверенно:

— Ты моего отца не задевай... Я же твоего не трогаю.

— А попробуй тронь, — с угрозой сказал Микешин. — Я за своего отца кому хочешь голову оторву. Батя у нас геройский... Ногу ему под Варшавой покалечило, на протезе человек ходит, а работает — любо посмотреть. У нас вся семья такая — до работы пристрастная. Маме моей скоро шестьдесят стукнет, а лучшей телятницы во всем Крыму нет. Не веришь, могу газету показать. А братья мои, Иван Матвеевич и Семен Матвеевич, так те на все руки мастера — и комбайнеры, и трактористы, и механики. Любую работу могут... Про Ивана Матвеевича — это старший мой братуха — одна женщина из Москвы, доцент, научный труд пишет. Так что заткнись-ка лучше, Катанчик. Не на тех наскочил.

— Всех знаменитых Микешиных перечислил или еще есть? — шутливо спросил кто-то из ребят, но никто не подхватил эту шутку. И Андрей Микешин ответил все так же серьезно:

— Нет, пожалуй. Точно не скажу. Нас ведь, Микешиных, много.

И тут наконец оправился от удара Катанчик. Должно быть, он уже собрался с силами и готов был дать Микешину крепкий бой.

— То-то же, я смотрю, — сказал Катанчик, — куда ни ткнешься, всюду Микешины. Волей-неволей начинаешь думать, будто вся земля Микешиными заселена.

— Что ж, впечатление у тебя, Катанчик, правильное, — миролюбиво согласился Микешин. — Ну, насчет всей земли — это ты маленько загнул... А вот степной Крым мы, верно, думаем заселить. Места там свободного много, но и Микешиных немало. Детвора у нас густо растет, в каждой микешинской семье не меньше десяти ребят — такая у нас норма.

— Но у тебя, Андрей Матвеевич, пока одна дочка, — заметил Геворк.

— Так не век же я в солдатах буду служить. Демобилизуюсь — наверстаю.

Геворк Казанджян, не сдержав восторга, сильно хлопнул Микешина по плечу.

— Ай, молодец человек! Настоящий мужчина!

Все рассмеялись, и в солдатском этом смехе чувствовалось полное одобрение долгосрочных планов Микешина. И еще — прощение... Человеку, который так основательно, по-хозяйски устраивался на земле, можно, в конце концов, простить кое-какие недостатки. Если широко смотреть — не столь уж они существенны. Но в эти минуты Катанчик, к сожалению, не обладал широтой взглядов. Как известно, обида и жажда мести не способствуют этому. И хотя Вася рассмеялся вместе со всеми, смех у него был недобрый. Сейчас он задаст этому Микешину. Сейчас он ему покажет.

— Почта, товарищи! Почта!

У Катанчика как-то сразу исчезло желание продолжать спор с Микешиным, ему сейчас было все равно, кого товарищи посчитают победителем. Одного он сейчас хотел — получить письмо, написанное рукой родного, близкого человека. Но ему не писали. Катанчик хорошо знал, кто в этом виноват, хотя, пытаясь как-то залечить глубокую рану в своем сердце, он уже давно переложил вину на эпоху: была большая, страшная война, она разрушила и родственные связи, а новые связи между людьми создаются трудно, медленно...

Но сейчас это никак не утешало Катанчика. Плохо ему, очень плохо, и никакие теории ему не помогут.

4

Опять несколько писем принесли Микешину. Удивительно, сколько людей помнят об этом парне. Иному знаменитому актеру или футболисту столько не пишут. А Микешина разве чем-нибудь удивишь? Он, должно быть, считает это обычным делом.

Вася подавил вздох и незаметно вышел из комнаты, чтобы не видеть счастливых лиц товарищей и чтобы они не видели, как он сам несчастлив.

Сергей Бражников сегодня не ожидал письма. Товарищи по работе пишут ему аккуратно, иногда коллективно, всей бригадой, иногда кто-нибудь один сообщит о шахтерских новостях и пожелает своему бывшему бригадиру здоровья и успехов в солдатской службе. Словом, не забывают его друзья-шахтеры, но нельзя же от них требовать, чтобы они писали так же часто, как пишет, например, Саше Сафонову его мама. Вот и сегодня Саша получил письмо. Но чем-то он недоволен.

— Что, Саша, случилось что-нибудь? — спросил Сергей.

— Полюбуйся. — И Саша показал Сереже извещение о денежном переводе. — Ну зачем она это делает? Я же писал, чтобы она не смела.

Дома Саша не задумываясь брал у матери деньги на всякие свои мальчишеские нужды. Но теперь, солдат, взрослый человек, он понимает, какую брешь в скромном бюджете семьи образуют эти денежные переводы.

— Зачем это мне? Я ведь сыт и одет. А мама, наверно, на всем экономит и отца обижает, и Аленку. Ну что с ней делать, Сережа, скажи?

— Напиши ей еще, — посоветовал Сергей.

— Бражников! Сергей! Тебе письмо.

— Мне?

Некоторое время Сергей недоуменно рассматривал небольшой, голубого цвета конверт. Незнакомый почерк. От кого бы это? Неожиданно возникло перед глазами красивое и, честно скажем, совсем не противное Сергею лицо Лиды. Но парень сердито тряхнул головой, и хрупкий образ рассыпался, исчез. «К черту! Не хочу! И о чем она может мне писать?»

Сергей вскрыл конверт, в нем было коротенькое письмецо: «Уважаемый Сережа! Нас, комбинатских девушек и бывших подруг Лиды Казаровой по техникуму, глубоко возмущает ее мещанский поступок. Мы ей прямо сказали об этом, и хорошо, что она уехала к своей глупой, зазнавшейся ереванской сестрице. Жаль только стариков Казаровых, мы их уважаем, хотя они не сумели воспитать как следует своих дочерей. Мы пишем Вам потому, что, обидевшись на Лиду, Вы перестали посещать наш Дворец культуры. Не надо так, Сережа! Приходите, мы будем Вам рады».

И четыре подписи.

Четыре девичьих имени. Сергей не знает их. Наверно, его знакомили с ними, а он не запомнил. «Эх, Сергей, Сергей, бирюк ты угрюмый, — укоряет он самого себя. — Это же определенно хорошие, славные девушки. А ты их не запомнил. Как же ты так!»

И все же он пытается представить себе этих девушек. Нет, не всех четырех, конечно. Зачем ему четыре? Да и трудно нарисовать сразу четыре воображаемых лица. Но хотя бы ту представить себе, которая писала это письмо, ту, чья рука выводила эти стройные, четкие буковки. «Опять ничего не выходит. Кто это мне сказал, что я человек без воображения? Кажется, это Саша сказал. Ну что ж! Чего нет, того нет».

И вдруг вопреки всему возник перед Сережей образ девушки. У нее такие же пышные, вьющиеся волосы, как и у Лиды, но это не Лида. У нее большие, черные, умные глаза и милые нежные губы. Возможно, это одна из тех, чье имя стоит под письмом. Эту девушку Сергей еще не знает. Это та, которую он ищет. Будущая его подруга. Та, о которой он мечтает. Потому что в двадцать лет невозможно человеку жить без такой мечты.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Всего пять дней не был Григорий Иванович в своей комнате, а она уже успела приобрести нежилой вид и показалась ему неуютной, холодной, мрачной. Как быстро появляются признаки запустения. «А что тут удивительного? — печально усмехнулся Григорий Иванович. — Она и раньше не отличалась особым уютом, ведь это жилье одинокого человека, берлога старого медведя».

Никогда не думал Григорий Иванович, что на склоне лет останется один. Добрый семьянин по натуре, он представлял совсем по-другому эту пору своей жизни. «Да вот не вышло. Может, это судьба так плохо наворожила, а может...» Да мало ли какие грустные мысли могут возникнуть у человека, когда он возвращается вот так в неуютную свою, одинокую комнату. «Тут главное — не поддаваться. Не поддаваться! Опустишь руки, и навалится на тебя такая тоска, что волком взвоешь.

Она только того и ждет, тоска, чтобы ты ей покорился. Но не дождется, нет! Перво-наперво надо распахнуть настежь окно. Пусть в комнату ворвется свежий воздух, пусть выветрится и уйдет отсюда ненавистный, застоявшийся запах одиночества и запустения».

Григорий Иванович включил электрическую плитку, поставил на нее видавший виды, еще с фронтовыми вмятинами чайник, затем переоделся и переобулся.

В мягких домашних туфлях, в просторной фланелевой куртке, он сейчас мало походил на того подтянутого, молодцеватого старшину, каким его всегда, с подъема до отбоя, видели солдаты. Сейчас это был просто пожилой, уставший человек. Очень уставший. Только сняв сапоги, Григорий Иванович почувствовал, как болят у него ноги. «Ревматизм, что ли? А бывало, раньше... Что толку вспоминать, как было раньше, ничего ведь не вернешь».

Григорий Иванович оглядел комнату и принялся за уборку. Стереть пыль с мебели нетрудно, благо мебели не так уж много: железная солдатская койка, казенного образца узкий диванчик, казарменная тумбочка, квадратный, покрытый клеенкой стол и два стула. А больше ничего и не поместится в этой комнатенке. До того, как, женившись, уехал сын, у них была большая комната в доме начсостава, что напротив казармы. Но, когда Григорий Иванович остался один, он переселился сюда. И для службы это лучше, и для себя — не так одиноко. Проснешься ночью и знаешь, что за перегородкой спят здоровым, молодым сном твои солдаты. И так легко и спокойно становится на сердце. Ты у себя дома, ты в своей семье. А что еще может быть лучше?

Вдруг ожил на плитке чайник, шумнул разика два для пробы, прочистил горлышко и запел свою немудреную, но на редкость симпатичную песенку. И все изменилось в комнате. Уютнее как-то стало. Теперь это не просто место для ночлега, а теплое, обжитое гнездо человеческое. Оказывается, не так уж много нужно для таких приятных превращений.

Сами собой разгладились морщинки на уставшем лице Григория Ивановича, с доброй улыбкой посмотрел он на чайник (да, это старый, испытанный друг) и не спеша занялся приготовлением к чаепитию.

Григорий Иванович убежден, что наслаждение настоящим чаем — доступно лишь очень немногим знатокам, а то, что под видом чая пьют остальные люди, ничего общего не имеет с этим благородным напитком.

Григорий Иванович приобщился к избранному кругу знатоков еще на фронте. Тогда служил в полку веселый и бесстрашный лейтенант азербайджанец Мехти Кулиев. Он и посвятил Григория Ивановича во все тайны чаеварения.

— Я тебе, старшина, секрет бессмертия открываю, — смеясь сказал тогда Кулиев.

Ну, насчет бессмертия веселый лейтенант переборщил, конечно. А вот жить этот напиток действительно помогает.

Целый день старшина проводит на людях. Но после отбоя он остается один. Конечно, каждому человеку, особенно если он в таком возрасте, как Григорий Иванович, нужен ежедневно такой час (или часы) между работой и сном, принадлежащий лично ему... Нужен для отдыха, для размышлений, для раздумий. Потому что можно еще в крайнем случае автоматически действовать, по какому-то ранее заведенному порядку, но мыслить автоматически невозможно.

В такой час Григорию Ивановичу необходим чай. Стакан горячего, ароматного чаю. Григорий Иванович отпивает его маленькими глотками, смакует и думает. У него есть о чем подумать. И спасибо чаю, голова у Григория Ивановича сейчас ясная, свежая, как будто и не было сегодня большого трудового дня с бесконечными хлопотами и делами.

И еще чудесно, попивая чай, побеседовать с милым и умным другом — с хорошей книгой. С такой, чтобы дала добрую пищу и сердцу и уму. Но эта, что раскрыта сейчас перед Григорием Ивановичем, легла ему на сердце горькой тяжестью и не по-хорошему встревожила ум. Беда. Никак не одолеть ее Григорию Ивановичу. Никак. Беда, и еще какая!

А с виду книга как книга. Простая обложка и простое название — «Законы природы». Кое-что, скажем точнее — немало, Григорий Иванович в ней понял и усвоил, но многое в ней так и осталось неясным. Вот хотя бы эти места...

Отодвинув стакан с чаем, сжав ладонью виски, старшина медленно и отчетливо читает вслух (может, так что-нибудь откроется):

«...Атом водорода имеет момент количества движения из-за наличия спина у электрона, а гелий не имеет, поскольку два электрона, движущиеся одинаковым образом, должны по принципу Паули иметь противоположно направленные спины, их моменты должны взаимно сокращаться.

Обратимся к литию. Два внутренних элемента будут по-прежнему иметь противоположные спины, момент в целом будет теперь зависеть от того, какую из четырех возможных орбит сп=2 избрать для третьего электрона. Хотя для водорода все четыре состояния сп=2 имеют одну и ту же энергию, это уже несправедливо для лития или любого другого элемента».

«А почему несправедливо? Дьявол его знает почему».

Григорий Иванович переворачивает страницу. Может, там что-нибудь прояснится? Но... Темным-темно. Ни лучика, ни просвета.

Григорий Иванович прочитал это место, да и много других, уже не раз и не два... Послушался совета редактора, который в предисловии своем к книге так и говорит, что «...читателя не должны смущать случаи, когда те или иные места книги не будут понятны при первом чтении. Можно вместе с автором порекомендовать читателю вернуться к этим местам вторично, после прочтения всей книги».

Совет, может быть, и хороший для кого-нибудь, но Григорию Ивановичу пользы от него мало. И пробовал вторично читать — ничего не вышло. И по десять раз перечитывал одно и то же место — результат одинаковый. «Лучше бы и вовсе мне не связываться с этой книгой, — отчаявшись, подумал старшина. — Только уж поздно... Я ли с ней связался, она ли со мной, одно ясно — по-хорошему нам не разойтись».

Тут следует рассказать, как и почему попала к Григорию Ивановичу эта доводящая его до отчаяния книга.

2

Произошло это недели две назад, в один из выходных дней. Григорий Иванович — заядлый городошник. Другими видами спорта он уже не увлекается, а в городки готов сразиться в любое время и с кем угодно. В полку нет достойных ему соперников. И вдруг при всех, на глазах у изумленных болельщиков, — жестокое и обидное поражение.

Сначала Григорий Иванович играл с обычными, своими партнерами — солдатом из взвода связи Петуховым и капитаном Андросовым, но так как играли на «мусор», то очередным его противником оказался незнакомый молоденький лейтенант с простоватым веснушчатым лицом и в таких красивых, наверно еще не ношенных хромовых сапожках, что казалось, будто в них и ходить по нашей грешной земле невозможно. Но лейтенант о сапогах своих не заботился, хотя они все время нахально напоминали о себе препротивным скрипом. Лейтенант играл азартно и самозабвенно. Казалось, для него существует сейчас только цель и удар. Удачам он радовался, как малый ребенок, смеялся, чуть ли не прыгал. А удача сопутствовала ему все время — трижды играл с ним Григорий Иванович и трижды был разгромлен.

— Давно увлекаетесь городками? — спросил Григорий Иванович.

— С детства, — ответил лейтенант.

— Ну, значит, не так давно, — вежливо улыбаясь, сказал старшина. — Разрешите спросить, товарищ лейтенант, вы к нам служить или...

— Я в командировке.

Это несколько смягчило горечь поражения. Одно дело — иметь такого противника под боком, у себя в полку, в таком случае лучше уж совсем отказаться от городков — нельзя же играть без шансов на победу. А раз командировочный — это другое дело, птица залетная. Завтра улетит, и следов не останется.

Только ошибся в этом Григорий Иванович, лейтенант оставил в его жизни, сам того не ведая и не зная, глубокий след. И вовсе не своим умением играть в городки.

В понедельник, придя на лекцию в Дом офицеров, Григорий Иванович увидел на трибуне своего счастливого соперника. У лейтенанта было такое же простоватое мальчишеское лицо, как и вчера, и чем-то уже не такое. «Очки напялил, — догадался Григорий Иванович. — А зачем они ему? Глаз у него зоркий, меткий, сам вчера убедился. Ну, это он для солидности, для ученого вида. Одним словом — мальчишество».

Конечно, не будь вчерашнего проигрыша, старшина по-иному отнесся бы к лейтенанту. «Это, понятно, не очень справедливо, только где, скажите, записано, что обязательно надо любить тех, кому проигрываешь? Нигде. Другое дело — уважение. Но это особая статья. Уважение надо заслужить».

За долгие годы военной службы уважительное отношение к старшим по должности и званию стало для Григория Ивановича незыблемым правилом. Только оно не было слепым, это уважение, оно основывалось на глубоком убеждении Григория Ивановича в том, что в нашей армии старший лишь потому является старшим, что знает свое дело лучше и больше младшего. Многократно доказывалось жизнью, что лейтенант знает дело лучше, чем сержант, капитан лучше, чем лейтенант, майор лучше, чем капитан, и так далее. Бывают, верно, исключения. Григорию Ивановичу приходилось наблюдать, как случай возносил недостойного на большую высоту. Но что из этого? Исключения останутся исключениями, потому что офицерские погоны по наследству или еще как-нибудь в этом роде все равно у нас не дают, а если уж кому и дадут не по заслугам должность либо звание, то козырять ему, конечно, будут — такова воинская вежливость. «Но уважать... право на уважение к себе человек должен доказать. И этот лейтенант в профессорских очках тоже пусть докажет. Пусть докажет, голубчик. Атомная наука — это ему не городки. Тут одной меткости маловато». Ну что ж, похоже, что лейтенант принял этот невысказанный вызов старшины и... доказал. Всего несколько минут прошло, а Григорий Иванович уже проникся к нему уважением. «Вот этот знает!» Еще через несколько минут чувство уважения стало даже излишне восторженным: «Ну и голова у лейтенанта. Юноша ведь еще, когда же он всю эту атомную премудрость успел постичь?» А еще через несколько минут Григорий Иванович убедился вдруг, что ничегошеньки, ну ровным счетом ничего не понимает в лекции лейтенанта. Странно. Вначале все казалось ясным. Но чем дальше... Словно неожиданно не по-русски, на незнакомом языке заговорил человек. Старшина почувствовал, как его начала одолевать тяжелая, мутная скука. «Этак заморит он всех». Григорий Иванович оглядел присутствующих. Нет, они все понимают, они слушают лейтенанта с увлечением, что-то записывают, а майор Фирсов даже чему-то улыбается. «Неужели ему так нравится эта тарабарщина? А почему тарабарщина? Люди ведь понимают. Это я... Я один ничего не понимаю».

Приятного в таком открытии мало. И гордость есть у человека, и самолюбие.

Григорий Иванович попытался успокоить себя: «Так они же офицеры, в училищах обучались, в академиях, им и карты в руки. А я только старшина. С четырехклассным образованием». Но это не очень-то его успокоило, и главное — ненадолго. Все равно осталась какая-то тяжесть на сердце.

3

Вечером Григорий Иванович пошел в библиотеку. Екатерина Онисимовна, библиотекарша, зная вкусы старшины, спросила:

— Может, «Угрюм-реку» Вячеслава Шишкова возьмете, интересный роман. Записать?

— Нет, Екатерина Онисимовна. Мне другое нынче нужно. Что-нибудь по атомам у вас найдется?

— А что именно, Григорий Иванович?

— Мне бы попроще, пояснее.

— Понимаю, понимаю, но, к сожалению, вся такая литература на руках. Хотя... простите, Григорий Иванович, забыла. Вернули вчера одну такую книгу. Вот она: Р. Е. Пайерлс «Законы природы». Я сама не читала, но, говорят, хорошая книга. Она почему-то пользуется особым спросом у солдат вашей роты.

Григорию Ивановичу показалось, что он ослышался.

— У кого, говорите, она пользуется большим спросом?

— У солдат вашей роты, Григорий Иванович. Честное слово, мне иной раз кажется, что у вас не подразделение, а клуб любознательных ребят.

В другое время такая похвала обрадовала бы Григория Ивановича. Он всегда очень ревниво относился к славе своей роты. Но сегодня похвала эта задела его, больно задела. Она даже физически была ощутима, эта боль. Как будто острую иглу вонзили в сердце.

— Может, скажете, Екатерина Онисимовна, конкретно, кто брал?

Библиотекарша не без удивления посмотрела на Григория Ивановича: «Как-то странно изменился у него голос. Почему он так взволновался? Может, обиделся на меня? Но за что?!»

— Простите, Григорий Иванович, но всех не помню, — осторожно сказала библиотекарша. — У нас выдача, сами знаете, какая. А эту книгу многие брали, человек двадцать. Артемов брал, этот из вашей роты, я знаю, а потом Сафонов, Иванов Леонид, Иванов Петр, Катанчик, Егоров, Агаджанян. Да вот Мальцев, с усиками такими лихими. Но этот, кажется, не ваш. По-моему...

— Понятно, — прервал ее старшина. — Запишите книгу на меня.

«А что ему понятно? — подумала библиотекарша, склоняясь над читательской карточкой старшины. — Может, случилось что у него?»

Весь день после лекции тяготила Григория Ивановича неясная тревога. И вот вдруг все определилось, все стало ясно. Пришло не опровержимое ничем понимание: армия, родная армия, которой он отдал лучшие свои годы, стала другой, она неизмеримо выросла и ушла далеко, далеко вперед. А он, старшина сверхсрочной службы Григорий Иванович Петров, отстал. Безнадежно отстал.

Вот какую жестокую истину открыл и понял у библиотечной стойки Григорий Иванович. И не только понял, но и увидел... Дорогу увидел Григорий Иванович и воинскую колонну на этой дороге, и себя в колонне. Сначала он шагал в первых рядах, затем — в средних, затем — в последней шеренге, рядом с малорослым замыкающим. Но вот какая-то сила оторвала его от колонны. В первое мгновение дистанция была небольшой, в несколько шагов, ее легко можно было преодолеть. Но она не показалась Григорию Ивановичу страшной и не вызывала тревоги. Тревога возникла только тогда, когда он увидел, что идущие в колонне все ускоряют и ускоряют шаг, что она уходит все дальше и дальше, а он... будто кто-то в насмешку скомандовал ему: «На месте шагом марш!» Есть такая строевая команда. Но к чему она сейчас? Колонна уходит, а ты все топчешься на месте, Похоже на дурной сон. Но это не сон. Честное слово, с ума можно сойти от этого. И вот она уже ушла, скрылась в недосягаемой дали колонна, в которой ты еще недавно шагал в ногу с товарищами, с друзьями. Ты один остался на пройденной дороге. Всеми пройденной и уже никому не нужной дороге, разве только для воспоминаний в календарные дни и для старческих рассказов малым внучатам.

Отстал!

А кто в этом виноват? Те, которые ушли вперед? Нет. Григорий Иванович знает — он сам виноват. Но от этого ему не легче. Правда, как ни казни себя, упущенного уже не наверстаешь. И все-таки больно. Ведь была же возможность учиться. И до войны была, но тогда думалось: еще успеется. А после войны, когда перед ним, кавалером ордена Славы, открылись двери военных училищ, захотелось хотя бы год пожить без треволнений в кругу семьи. Имел он на это право? Как будто имел. Ну, а затем скоропостижно скончалась жена, боязно и жалко было оставлять сыночка на чужих людей. А потом. Потом подошел предельный возраст, и двери учебных заведений закрылись передним навсегда. Конечно, это печально — предельный возраст. Но он не имел права смиряться, а он смирился, не понимая тогда, что тем самым ставит крест на всей своей жизни. И вот только сейчас он это понял и увидел. Ему стало страшно. Врут, что солдату смерть не страшна. Страшна. Но выйти из строя, отстать от своих — это...

Григорий Иванович, крепко стиснув зубы, подавил невольный стон. Его неприятно удивил сострадательный взгляд Екатерины Онисимовны. Неужели она что-нибудь заметила? Наверно, заметила. Но все равно. Он еще будет бороться. Будет...

Григорий Иванович молча кивнул библиотекарше и вышел, захватив с собой книгу «Законы природы».

Хорошо, что потом началось учение в горах. Оказалось, что старшина всем нужен. Дела и заботы приглушили боль. Да и некогда было о себе думать. Только однажды, увидев на командном пункте лектора-лейтенанта, он подумал с беззлобной усмешкой: «Ну и растревожил ты мне душу, очкастенький. Лучше бы я тебе сто раз в городки проиграл».

4

Но вот Григорий Иванович снова остался один на один с книгой «Законы природы». И опять те же мучения. Законы природы. Нельзя сказать, чтобы Григорий Иванович вовсе о них не знал. Кое-что он знал, не по этой книге и вообще не по книгам, а потому, что, будучи военным, довольно часто общался с природой. Конечно, законы человеческие Григорий Иванович знает намного лучше. И не удивительно: он один из строителей нового советского общества, и в создании его новых, невиданных ранее законов Григорий Иванович в той или иной степени тоже принимал участие.

...Книга раскрыта на главе «Свойства атомов». До сих пор атом был для старшины Петрова только новым оружием. Оно есть у нас, оно есть и у наших врагов — это грозное оружие. Старшина знал о нем то, что ему положено по службе знать. В объеме, необходимом для стрелковой роты. Не больше.

Если понадобится, он может, действуя согласно инструкциям и уставу, повести роту в атаку сразу же после атомного удара по врагу, через зараженную местность. Или наоборот: если понадобится, находясь в обороне, он сможет принять все предусмотренные меры противоатомной защиты.

Но сейчас атом открылся ему другой стороной. Это не только оружие, и не просто оружие — это значительно больше — целый мир. И к тому же недоступный для Григория Ивановича. В насмешку это, что ли, сказано: «Законы природы, изложенные в популярной, общедоступной форме»? Недоступной — так будет вернее. Тут можно заблудиться, в этих законах, как в темном лесу. И чем дальше, тем темнее. «Нет, неправда это, не темнее, а светлее. Только нужно пробиться к тому свету. Пробиться! А что ж! Разве я сдаюсь? Я пробиваюсь. Я хочу пробиться к свету. Хочу...»

Но пробьется ли Григорий Иванович? Кто знает, может, он таки уйдет сначала из армии, а потом и из жизни, не познав того, что хотел познать. Может быть, и так будет. Все-таки упущено время. Все-таки поздно. Тут по стандарту не применишь мудрую пословицу: «Век живи, век учись». Поздно. И для Григория Ивановича поздно. И, к сожалению, не только для него...

Старшина протер уставшие глаза и посмотрел на часы. Скоро наступит новый день. Надо к нему подготовиться. По давней привычке Григорий Иванович никогда не забывает перед сном завести часы и записать на листке бумаги намеченные на завтра дела. У него всегда множество дел. Только успевай поворачиваться. И сейчас список получился длиннющий. Григорий Иванович нахмурился и, подумав, вычеркнул кое-что. Но вдруг на губах его появилась улыбка, и он записал на листке сбоку еще одну строку: «Партийное поручение. Поговорить с Громовым».

— Ничего, старик, не унывай, — сказал он самому себе, аккуратно складывая бумажку. — Пока тебе дают партийные поручения, ты в строю, у тебя есть завтрашний день, у тебя есть будущее. Нет, нет, не унывай, старик. Выше голову.

...И вот прозвучал сигнал «Подъем». Наступил новый день. К делам старшины, намеченным заранее, прибавились дела, возникшие неожиданно. Всего ведь не предусмотришь. А кое-что пришлось отложить. Ничего не поделаешь. Пришлось, например, отложить разговор с Геннадием Громовым, так как утром стало известно, что лейтенант неожиданно исхлопотал у командира полка десятидневный отпуск по «семейным обстоятельствам» и уехал ночным поездом.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Если бы еще вчера утром, когда рота возвращалась с учения, Геннадию Громову сказали, что у него могут появиться какие-то семейные обстоятельства, он бы только посмеялся: «Что вы! И в мыслях у меня подобного нет». И ведь верно, он никогда не думал об этом. Да и о чем было думать? Ведь ничего не случилось. О славной девушке Варе он вспоминал теперь все реже, да и воспоминания эти ничего не будили в его душе: «Варя безусловно очень хорошая девушка. Но что из этого? Мало ли их, хороших, на свете? Да и мыслимо ли жениться в двадцать два года? Лейтенанту?! Это же кошмар... Видел он женатых лейтенантов — для армии они погибшие люди. Почему-то от них пахнет пеленками и еще чем-то детским, и говорят они больше всего о манных кашах и молоке, и хлопочут только о комнате — это предел их мечтаний: своя комната, гнездо для своей подруги, для своего птенца. Какие же это офицеры! Молодой офицер должен быть свободен. Ничто не должно его связывать. Жениться следует, когда уже добьешься положения, когда есть у тебя квартира и нет нужды занимать у холостых товарищей деньги до получки: «Знаешь, семейному человеку нелегко: молоко почему-то вздорожало на рынке, и колясочку купили по случаю... такая удобная...»

Нет, это не для Геннадия.

Его невеста, наверно, еще в детский садик ходит. Так пусть себе растет. И Геннадий тем временем будет расти. После взвода он, само- собой разумеется, будет командовать ротой. Затем несколько лет уйдет на академию. А когда ему дадут полк, можно будет и о женитьбе подумать. Командиру полка по традиции подобает иметь семью. Геннадий рассчитывал, что это осуществится к тридцати — тридцати двум годам, так что в старых холостяках он ходить не собирался. Старый холостяк — это тоже не очень заманчивая перспектива.

Геннадий считал этот свой план мудрым и правильным, не замечая, однако, что в нем, то ли по забывчивости, то ли по незнанию, не отведено никакого места любви. А жаль!

2

Геннадий Громов был выпущен из пехотного училища в числе лучших, по первому разряду. Это давало ему право выбрать округ, и он по совету отца выбрал Закавказский.

— Либо на Дальний Восток — в тайгу, либо на Кавказ — в горы, — сказал Павел Васильевич. — И по штабам не околачиваться — начинать со взвода.

— А я ничего другого пока не хочу, — заверил Геннадий отца.

Правда, не все сложилось так, как хотел Геннадий: командиром взвода его сразу не назначили, место это пока было занято, и Громову предложили временно поработать в штабе дивизии. Вот тогда и встретился он с Варей Игнатовой, дочерью своей квартирной хозяйки.

Дочь квартирной хозяйки! Провожая Геннадия в «чужие люди», мать предупреждала его и о такой «опасности». Частная квартира — это западня для молодого офицера. У каждой хозяйки обязательно незамужняя дочка, а то и несколько, засидевшихся в девках. За холостым жильцом в таком доме ухаживают, как за редким цветком, на него не насмотрятся, не надышатся, на его лейтенантские погоны тут буквально молятся. Пользуясь твоей молодостью и беззащитностью перед женским коварством, тебе на каждом шагу расставляют ловушки, и не успеешь глазом моргнуть, как уже уселись тебе на шею жена, теща, свояченицы и еще целая свора прожорливых и вечно недовольных родственников.

— Однако ты меня плохо знаешь, мама, — сказал тогда Геннадий.

Антонина Мироновна покачала головой:

— Не храбрись, сынуля. Вы все на словах герои, а на деле... Лучше помучайся в общежитии, пока тебе дадут комнату.

Их было неисчислимое множество, подобных советов и предупреждений. Наслушаешься их, и одно остается: всю жизнь держаться покрепче за мамину юбку, а то пропадешь.

Но Геннадий Громов не маменькин сынок. Он выходит в жизнь для исконно мужского дела, и женские, даже материнские, советы ему не нужны. И понятно, он не собирался «мучиться» по общежитиям. Он намерен создать себе обстановку для серьезной работы. Геннадий привез с собой ящик с книгами, у него обширный план самостоятельной учебы: английский и арабский языки, некоторые военные дисциплины, которые по тем или иным причинам были «зажаты» в программе училища, а также физика и химия: настоящий офицер должен шагать в ногу с веком и, самое главное, изучать возможного противника. Хорошо сделал отец, что снабдил Геннадия интереснейшей литературой по этому вопросу.

Словом, Геннадию нужна была комната, и один из новых его сослуживцев, капитан Блюмкин, написал ему рекомендательное письмецо бывшей своей квартирной хозяйке Прасковье Кузьминишне Игнатовой.

— Она чудесная женщина, — заверил Геннадия капитан. — И ко мне и к жене моей она относилась совершенно по-родственному.

Геннадий подумал о том, что вовсе не нуждается в родственных отношениях. Тут принцип должен быть четкий и определенный: я вам плачу деньги, вы мне предоставляете комнату и оказываете некоторые, заранее оговоренные услуги. Вот и все.

Он намерен был изложить квартирной хозяйке свой принцип сразу, чтобы потом не было никаких недоразумений. Но оказалось, что в этом не было необходимости.

— Комната до сих пор не занята, — сказала Прасковья Кузьминишна, прочитав записку Блюмкина. — С тех пор как Гриша и Соня (она имела в виду капитана Блюмкина и его жену) получили казенную квартиру, я себе никак жильцов не найду. Приходили, конечно, такие, как вы, только я отказывала.

— Такие, как я? Что это значит? — сердито спросил Громов.

— Ну, одинокие, холостые, — спокойно пояснила Прасковья Кузьминишна. — У меня свой расчет: я хочу жильцов семейных. Такую молодую парочку, как Блюмкины, или даже с ребеночком. Мне дети не помешают.

Геннадий взялся за фуражку:

— Простите за беспокойство.

Прасковья Кузьминишна вздохнула:

— Погодите, все-таки вас Гриша прислал, а мне его обижать невозможно. Идемте, я покажу комнату, может, вам еще не понравится.

Женщина, видно, надеялась, что нежеланный жилец сам откажется от комнаты, ведь встретила она его, правду сказать, не очень-то любезно. Но Геннадию очень понравилась комната — светлая, чистая, с окном в садик. И садик этот весенний понравился. Запущен он только немного, но и в этом есть своя прелесть.

— Руки до сада не доходят, — будто читая мысли Геннадия, пожаловалась Прасковья Кузьминишна. — Когда я здоровая была и работала на комбинате, все некогда было. А теперь... Спасибо, что сил хватает в комнатах управиться. Не до сада мне теперь. Вот и запустила... Жаль, конечно. Вы бы видели, какой он при отце моем покойном был, как в сказке.

— Да, плохо, когда человек болеет!

— Плохо, очень плохо, — подтвердила Прасковья Кузьминишна. — Мне бы сейчас только работать и работать. А меня в сорок лет на пенсию.

«Неужели ей всего сорок? — подумал Геннадий. — Я бы ей меньше шестидесяти не дал. Видно, она очень серьезно больна. Лицо изможденное, глаза страдальческие... Маме сорок два, но их не сравнишь».

В общем, Прасковья Кузьминишна понравилась Геннадию. Он решил, что в ней нет ничего угрожающего его планам. И голос у нее приятный, тихий. «Говорят, что страшнее всего крикливые и сварливые женщины. Но, кажется, мне повезло».

— Если разрешите, я сегодня перееду.

— Ну конечно, зачем же откладывать.

«Мне тут будет хорошо», — подумал Геннадий, отправляясь за вещами. И он не ошибся. Ему было очень хорошо в тихом домике Прасковьи Кузьминишны. Сама она была услужлива без навязчивости и безукоризненно вежлива. Верно, со стороны могло показаться, что от вежливости этой веет холодком и какой-то отчужденностью. Но, видно, замкнутый и не по годам суровый лейтенант и не располагал к иным, более теплым и дружеским отношениям. А что касается хозяйской дочери Вари (как видите, мрачные предсказания Антонины Мироновны начинают сбываться), то для семнадцатилетней девушки этот новый жилец словно не существовал. Нельзя сказать, чтобы она избегала Геннадия или умышленно не замечала его. Наоборот. Общительная девушка иногда первая заговаривала с Геннадием, а на его несколько церемонные поклоны при встречах неизменно отвечала приветливой, но явно не ему одному предназначенной улыбкой — такие милые, очаровательные улыбки чистая, непосредственная юность обычно расточает всем и всему на свете. И все же, повторяем, молодой человек в то время не существовал для девушки, потому что жизнь Вари никакой стороной, никакой гранью своей не соприкасалась пока с жизнью Геннадия Громова.

«Она относится ко мне как к неодушевленному предмету». Это не очень понравилось Геннадию. Самолюбие его было задето. Как это так — она его не замечает? Его невозможно не замечать. Несколько утешала мысль, что девушка ему тоже совершенно безразлична. Раз это не «та», о ней и думать не стоит. «Та» не может быть таким заурядным существом.

Впрочем, Геннадий весьма и весьма туманно представлял себе, какой должна быть «та» — он не успел еще составить себе идеал женщины, которую в свое время назовет женой. Вот именно — в свое время. Зачем сейчас беспокоиться? Придет время, и тогда Геннадий решит, что ему нужно.

А пока одно ясно: его ни чуточки не интересует эта веснушчатая ситцевая девчонка. «Ни по-хорошему не интересует, ни по-плохому. Пусть себе живет и дышит. Мне-то какое дело?»

3

Однажды он увидел Варю не в ситце, а в крепдешиновом белом платье. «Что за маскарад? — с усмешкой подумал Геннадий. — У нас в доме появились вечерние туалеты». Геннадий не без любопытства посмотрел на девушку и тут уж по-настоящему удивился: он увидел пунцовые сочные губы (раньше он не видел у Вари таких губ) и нежные щеки. «И представьте себе, ни единой веснушки на них. Ни одной. А вчера их было не счесть. Чудеса, и только!».

Вчера он видел в Варе только невзрачную девчонку, смотреть не на что было. А сейчас стоит перед ним — красавица. «Ну, положим, не красавица, до красавицы ей далеко, — по привычке осадил себя Геннадий. — Скажем лучше — хорошенькая, милая девушка. Очень, очень милая».

Конечно, ничего этого он Варе не скажет. Она еще вообразит что-нибудь.

— Чего это вы нарядились так? Разве сегодня праздник? — спросил Геннадий с напускным безразличием.

Варя пожала плечами.

— А вам не все равно?

— Ну, ну, не будем ссориться, — просто и искренне предложил Геннадий.

— Хорошо, не будем, — согласилась Варя. — Мне и самой не интересно ссориться в такой день.

— Какой же сегодня день? Особый?

— Да, особый. У нас выпускной вечер в школе. Пойдемте? Я вас приглашаю.

Ему очень хотелось сказать: «Пошли. Я с удовольствием». Но...

— К сожалению, я сегодня занят.

— Жаль. Но, к сожалению, завтра выпускного вечера уже не будет, — в тон ему ответила Варя.

— Я, конечно, понимаю, но я обещал, мне неудобно подводить полковника, — уныло и невнятно пробормотал он, так как не умел и не любил врать. Вечер у него был совершенно свободен.

Варя рассмеялась.

— Что тут веселого? — обиделся Геннадий.

— Да, пожалуй, веселого тут ничего нет. Скорее даже грустно.

— И грустного ничего не вижу.

— А я вижу. Вижу, что вы добрый и мягкий парень, а изображаете из себя этакого железного, несгибаемого человека. Сначала я по простоте своей думала, что вы потому такой суровый и несгибаемый, что носите панцирь, как древние воины. А потом присмотрелась и поняла: да это же не панцирь, а корсет. У нас такой от покойной бабушки остался.

— Ну, ну, потише, не забывайтесь. Вы не с мальчишками вашими разговариваете.

— При чем тут наши мальчишки. Они очень славные, простые, не такие... — она помолчала секунду и закончила вполне миролюбиво: — А ссориться в такой день все равно не буду. До свидания.

...Дежурный по штабу посмотрел на Громова с явным сожалением: «Такой молодой, а уже пристрастился к бумагам, не оторвешь».

— Это так срочно? — спросил дежурный.

Громов отрицательно покачал головой. Его самого сейчас мутило от бумаг. Да к тому же они совсем не спешные. Но Геннадий не хочет быть лгуном. Он сказал Варе, что занят, что у него дела. Вот он и занимается делом. Не мог же он заявить девушке, что не желает идти с ней на выпускной вечер.

А это правда, что не желает?

«Да, не желаю...»

Дежурному только в одиннадцатом часу удалось выпроводить усердного лейтенанта из штаба.

4

Должно быть, выпускной вечер в самом разгаре. Все окна школы распахнуты настежь, гремит духовой оркестр, звенят молодые голоса, слышится веселый, задорный смех. А в одном из классов два чубатых паренька, облокотившись на подоконник, поют незнакомую Геннадию озорную песенку, вероятно сочиненную ими по случаю праздника.

Вальс и девушки в белом. Геннадий невольно вздохнул. В юности это необыкновенно приманчиво, даже если ты такой серьезный и суровый человек, как лейтенант Громов.

Девушки в белом. И среди них Варя. «Наверно, это очень приятно — кружиться в вальсе с таким милым созданием, как Варя. Но без самоограничений невозможно закалить свою волю. Так что вздыхать еще можно, но узду ослаблять никак нельзя. Мало ли что тебе захочется, а ты сначала всесторонне обдумай: можно ли? Следует ли? Ничего зазорного в этом нет, что тебе хочется покружиться с Варей в вальсе. Но что, если вскружишь ей голову? Что тогда? Ведь ты сейчас жениться не собираешься». А романы для развлечения, подобные тем, о которых рассказывали ему некоторые сверстники, Геннадий презирает всей душой. «Пошло, мелко, грязно. Человек, избравший себе в жизни высокую цель, никогда не станет размениваться на такие глупости».

Геннадий Громов умеет владеть собой. Он непоколебим в своем решении быть везде и во всем сильным и волевым человеком. Поэтому и ушел он так легко, не оборачиваясь, от этого молодого веселья, от музыки, от девушек в белых платьях. И от Вари. Ушел от Вари... И неожиданно, когда уже и не думал об этом, пришел к ней. В таких случаях говорят — судьба. Может быть, и судьба.

Чтобы попасть домой, Геннадию надо было пройти пустырь. В России на пустырях растет всякая зеленая всячина, а здесь только камни разнообразной, причудливой формы, отшлифованные ветрами и дождями, которые прошумели тут миллионы лет назад. Ночью, при свете луны, камни эти могли показаться упавшими с неба обломками далекого, нездешнего мира, но для этого надо быть хотя бы немножко поэтом, немножко фантазером. Но в Геннадии эти ценные качества пока под спудом. Зная, что камни лежат здесь еще с ледникового периода, Геннадий возмущался: «Безобразие, доисторический пустырь чуть ли не в центре города. Тут ноги можно сломать, безобразие». Он даже хотел написать об этом в местную газету, но ему сказали, что на пустыре в скором времени начнут строить жилой дом. И вот среди этих камней Геннадий неожиданно увидел Варю. Он узнал ее издали, но почему так уверенно решил, что это она, — непонятно. Сердце подсказало? Наверное, сердце.

Суровый, не расположенный к поэзии лейтенант Громов должен был сказать: «Чепуха, глупая выдумка, при чем тут сердце...» Но не сказал. Да и как мог он сказать такое, когда, вопреки здравому смыслу, девушка в своем белом платье показалась ему похожей на облачко, на пушистое белое облачко, которое, притомившись в полете, опустилось на камень отдохнуть.

Геннадий так и сказал Варе:

— Здравствуйте, облачко! — и, даже поняв, что девушка плачет, добавил в том же тоне: — А вы, оказывается, облачко дождевое.

Девушка всхлипнула и отвернулась. И Геннадий вдруг страшно рассердился на себя и на Варю. На себя — за то, что говорит таким фальшивым тоном такие глупые слова. А на Варю... он сам не понял, почему рассердился на Варю. Ведь решено: она ему совершенно безразлична. И в ситцевом платье безразлична, и в шелковом, и смеющаяся, и плачущая. Тем более плачущая. Девушка, которая может понравиться Геннадию, должна мило улыбаться, а эта ревет... Нет, стоп! Раз она плачет в такой светлый день своей жизни, значит, ей плохо, значит, ее обидели. А это уже другое дело. Геннадий Громов офицер, а следовательно, рыцарь.

— Вас обидели? Скажите, кто? Я этим мерзавцам покажу.

Можно поверить лейтенанту Громову: попадись ему сейчас обидчики...

— Нет, — сказала Варя, — никто меня не обидел. Я сама... А вы лучше уходите, — и заплакала еще горше, еще безутешнее.

Геннадий растерялся. Он не знал, что делать. Отвратительное состояние. Хочешь помочь и не знаешь как.

Геннадий всегда думал, что каждый способен только на то, чему его учили и к чему он сам себя готовил. Но разве тебя оловянным офицериком выпустили в свет? Разве тебя не учили быть человеком, Геннадий Громов? Учили, конечно, учили. И люди тебя учили этому. И вся наша жизнь. Только ты плохо еще знаешь самого себя, Геннадий.

Ты не подозреваешь даже, что можешь быть таким нежным и ласковым, что жалость и сострадание так же свойственны тебе, как суровость и непреклонность. И поэтому, хотя плачущие девушки не предусмотрены никакими уставами, ни в каких учебных программах, лейтенант Громов, преодолев понятные в его положении растерянность и смущение, догадался наконец, что ему следует делать.

...Геннадий присел на камень рядом с Варей и осторожно (но то, что казалось ему осторожностью, в действительности было нежностью, еще даже не осознанной, впервые захлестнувшей все его существо) погладил ее руку. Рука показалась ему холодной, и он приложил ее к своей щеке, чтобы отогреть. Варя не отняла руку. И вообще не удивилась такой внезапной перемене в поведении лейтенанта Громова. Казалось, она одна на свете знает, какой он добрый и чуткий и что ему безбоязненно можно довериться. Во всем. Решительно во всем. И в доказательство она никому другому, а только ему рассказала о своем большом горе.

— Я ужасная дрянь. Я очень скверный человек. Нет, нет, не успокаивайте меня, я не стою. — Она вдруг резко отдернула свою руку и перестала плакать. — Всю жизнь я ненавидела эгоистов, а сама оказалась самой гадкой из них. Маме сегодня весь день было плохо. Я это хорошо видела и все же побежала на вечер и танцевала там, и веселилась. Дрянь! Пустая девчонка. Мне очень, очень весело было. Все вокруг такие молодые, здоровые, цветущие... И вдруг я увидела маму, понимаете, не вспомнила, а увидела, будто наяву, увидела ее тоскующие глаза и увядшее лицо. Мне стало так страшно. Вы не знаете этого... Еще год назад мама была совсем молодой и красивой. Проклятая болезнь.

— Прасковья Кузьминишна поправится скоро, зря вы так переживаете, — сказал Геннадий.

Ему искренне было жаль Варю и ее мать. Он впервые увидел так близко человеческое горе и ощутил в себе потребность помочь, вмешаться, поддержать. Геннадий снова взял Варину руку, но только на этот раз не погладил ее, а крепко, по-мужски пожал:

— Все будет хорошо, Варя. Все будет в порядке. Я прошу вас всегда рассчитывать на мою дружескую помощь. Я всегда...

— Да, да, спасибо, — прервала его Варя, как бы желая сказать этим: «Лишние слова, лейтенант. Я нисколько не сомневаюсь, что в трудную минуту смело могу положиться на вас».

А утром... утром они встретились так, словно не было этого разговора, этих признаний и обещаний. Неужели Варя пожалела о своей откровенности и доверчивости? Неужели Геннадий пожалел о своей доброте и готовности помочь? Нет, тут что-то не так. Похоже, что молодые люди чего-то испугались. А чего? Во всяком случае, они предпочли прежние отношения и делали вид, что, как и раньше, ни чуточки не интересуются друг другом. Геннадию это удавалось лучше, а Варе... Однажды она остановила его у калитки и, сердито сверкнув глазами, сказала:

— Мне не нравится, как вы смотрите на меня. Будто все время намекаете, что видели меня однажды в жалком состоянии и что... Я не потерплю этого, слышите!

Геннадий тоже рассердился:

— А вы на меня не шипите. Если вам угодно знать, я ничего не видел, ничего не помню, ничего не знаю.

И верно: ему не так уж трудно было забыть о том вечере, когда он держал ее руку в своей руке и пытался отогреть ее холодные пальцы своей пылающей щекой... Раз не нужно об этом думать — он не будет об этом думать. И точка. Вот что значит воспитывать свою волю.

Геннадию с каждым днем все больше и больше нравилось жить в доме Игнатовых. Он считал, что быт офицера должен быть налажен с точностью часового механизма, иначе ничего не успеешь сделать из намеченного, так как сроки человеку отпущены жесткие. А он многое наметил для себя и не хочет терять ни минуты. Он никогда еще так не работал. Что значит хорошая обстановка! Тихо, спокойно, никто тебя не тревожит.

И вдруг все нарушилось: Прасковья Кузьминишна попросила Геннадия съехать с квартиры.

Она сказала:

— Геннадий Павлович, мне надо с вами поговорить.

— Если разрешите, немного попозже, я спешу на завтрак, могут закрыть столовую.

— Садитесь, я вас покормлю.

Геннадий обычно отклонял такие приглашения Прасковьи Кузьминишны. Люди живут на скромную пенсию. Но сегодня воскресенье, и так не хочется тащиться в столовую. Лучше лишний часок позаниматься английским.

Геннадий сел к столу. Прасковья Кузьминишна налила ему чаю.

— Берите масло, сыр. Хотите, я вам яичницу сготовлю?

— Спасибо, я по утрам немного ем.

— Геннадий Павлович, — сказала Прасковья Кузьминишна, — вы не обижайтесь. Я вас предупреждала, что ищу квартирантов семейных. Вот и нашлись такие. Муж и жена. Немолодые уже, он еще работает, она пенсионерка. Значит, она всегда дома будет, а я больна, мало ли что может случиться.

Геннадий отодвинул стакан:

— Жаль, очень жаль, я так привык к вашему дому.

— Я лично против вас ничего не имею, — вздохнув, проговорила Прасковья Кузьминишна.

Геннадию что-то не понравилось в этих ее словах, вернее, в том, как они были сказаны.

— Прасковья Кузьминишна, я знаю, что вы прямой и правдивый человек. Я вижу, дело здесь не только в семейных квартирантах. Так в чем же?

— О Варе я беспокоюсь. Вчера она еще девчонкой была, а сегодня взрослая девушка. Вот я и подумала: нехорошо, что в доме сейчас посторонний молодой человек живет. Ни к чему это.

— Но, Прасковья Кузьминишна, позвольте... Вы можете не сомневаться в моей порядочности. И дочь ваша скромная девушка.

— А я не сомневаюсь, — горькая улыбка пробежала по ее обесцвеченным болезнью губам. — Я никакого права не имею сомневаться ни в вашей порядочности, ни в скромности моей дочери. И все же вам лучше уйти. Скажу вам откровенно, Геннадий Павлович, скорее всего вы тут ни при чем, но я заметила — Варе стало тревожно, тяжко с вами по соседству. Так что лучше оставьте нас, Геннадий Павлович, и не судите меня строго.

— За что же вас судить? Вы мать...

— И не просто мать. Мать-одиночка, как говорят теперь. Вы, наверное, обратили внимание, что Варя у нас тоже Кузьминишна. Это имя моего отца, а у Вари отца нет. Не было и нет. Это моя вина. Непоправимая. И я не хочу, чтобы Варя повторила мою судьбу.

Геннадий был потрясен этим признанием, он вдруг понял, что Прасковья Кузьминишна сказала ему об этом потому, что она обречена, потому что ей недолго осталось жить, и от этого ей все равно, что подумает он, Геннадий Громов, о ее прошлом. Все равно.

Когда Геннадий ушел на другую квартиру, его еще некоторое время тревожило ощущение какой-то невозвратимой утраты. Некоторое время. А потом... Если он изредка и вспоминал Варю, то представлял ее себе почему-то очень неясно, совсем безлико, чаще всего такой, какой увидел ее в тот теплый, беззвездный вечер среди камней. Пушистое облачко. Пушистое, белое, невесомое. Оно пролетело над твоей головой, ты проводил его взглядом, почему-то вздохнул и перестал о нем думать. Было пушистое облачко — и нет его. Стоит ли об этом горевать?

Но оказалось, что ничто не забыто. Что только припрятано это было до поры до времени в укромных уголках сердца.

— Беда у нас, товарищ Громов, большая беда: вчера похоронили Прасковью Кузьминишну, — сказал капитан Блюмкин.

Геннадий только что вернулся с учения. Они встретились в коридоре казармы, на самом его оживленном и шумном перекрестке, и Геннадий не сразу понял даже, о чем и о ком говорит ему капитан.

— Девочку жаль, — продолжал капитан. — Она совсем убита горем. В дом боится войти, пристроилась у соседей. А тут, как назло, жена моя в отъезде. Я вызвал ее телеграммой. Как приедет, мы возьмем Варю к себе.

Варя?!

И Геннадий увидел ее горестное лицо, полные слез глаза, побелевшие от боли губы. Никогда, никогда не забывал он о ней. Разве мог он ее забыть? Варя в беде! «Милая девочка, я не оставлю тебя. Я иду! Иду, родная...»

Видимо, он пришел вовремя. Видимо, его ждали. Варя шагнула к нему навстречу и прижалась головой к его груди.

5

И вот они в родительском доме — лейтенант Громов и его невеста.

— Мама, я привез к тебе Варю, потому что она совсем, совсем одна, — сказал Геннадий. — Понимаешь, мама, одна! Пока она в трауре, пусть живет здесь. А потом я заберу ее и мы поженимся. Я хочу, чтобы ты полюбила мою невесту, мама.

Антонина Мироновна сначала испугалась до полусмерти, но, поразмыслив, успокоилась: «Невеста — это еще не все, это пока не конец. Если тонко подойти, дело еще можно повернуть в другую сторону». А пока Антонина Мироновна хорошо приняла Варю. Поплакала вместе с ней, погоревала. У нее было доброе, отзывчивое сердце, у Антонины Мироновны, и девушке она сочувствовала вполне искренне. Варя ей понравилась: «И внешностью она очень миленькая, и характером — по всему видать, она девушка скромная, послушная. Нет, нет, плохого о ней ничего не скажешь, зачем грех на душу брать. Но, помилуйте, какая же она невеста Геннадию! Будь она даже золотой, бриллиантовой, все равно Геннадию нужна совсем другая жена».

Геннадий был вполне доволен тем, как все складывалось. «Отлично все складывается. Мама у меня превосходная. Без всяких возражений одобрила мой выбор. Напрасно я боялся, что она запротестует. Она отбросила все свои страхи потому, что верит в меня и знает: сын у нее умный, он не ошибется. Ну, а отцу (Павел Васильевич был в очередной дальней командировке) Варя, несомненно, понравится. Она ведь такая чистая и ясная. Как горный цветок, еще никем не тронутый. С больших высот цветок — оттуда, где только звезды, ветер и облака...»

Когда Геннадий думал так о Варе, его охватывало незнакомое, пугающее чувство восторга и возникало желание преклонить перед ней колени и прижаться губами к ее руке. Геннадий с трудом сдерживал себя. «Нельзя, нельзя, у Вари горе, разве можно лезть к ней сейчас с глупыми своими нежностями». И все же в его отношении к Варе преобладало спокойное дружелюбие. Правда, иной раз проскальзывал несколько покровительственный тон, но Геннадий не видел в этом ничего дурного, наоборот, сама жизнь обязала его быть покровителем Вари — он сильный, она слабая, тут уж ничего не поделаешь.

Как мало он все-таки разбирался в людях! Он не знал, что человека поймешь не тогда, когда разложишь черты его характера по полочкам, а тогда, когда прикоснешься душой к его душе. Геннадий думал, что Варя слабая, беспомощная, безвольная. Но обладай он душевной чуткостью, он увидел бы, что это далеко не так. Она была похожа на деревце, которое чужая сила и тяжкие удары согнули, но не сломали. Дайте ему время, и оно выпрямится, станет еще более крепким, и тогда, пожалуй, его и не согнешь. А пока Варе было плохо. В чужой, неприютной квартире ей все говорило: «Ты осиротела, Варя, ты осиротела, и потому ты здесь».

Варя нуждалась в простом тепле, которое хотя бы немного отогрело ее сердце, а здесь она постоянно ощущала озноб, здесь от всего дышало на нее холодом, потому что все в этом доме было полированное, никелированное, эмалированное, кафельное, зеркальное, мраморное... На что ни посмотришь — все блестит и сверкает, к чему ни притронешься — все холодное, словно покрыто прозрачной ледяной коркой. Холодно, сиротливо Варе. И люди здесь холодные. «Грешно, нельзя мне так думать, ведь Антонина Мироновна мать Геннадия, но она так старается быть молодой, так старается, что никак ее, такую накрашенную, завитую, расфуфыренную, не назовешь простым словом «мама».

Да и сама Антонина Мироновна этого не хочет. Она говорит: «Я тебе, Варя, как старшая подруга советую». Но такая она и в подруги Варе не годится. Чужая она Варе. Чужая. «А Геннадий, сын этой женщины, родной мне и близкий». Сердцем это Варя чувствует: «Родной он мне... Прижаться бы гудящей от тяжелых дум головой к его груди. Закрыть глаза и больше ни о чем плохом не думать. А вот нельзя. Здесь, в этом доме, и Геннадий стал каким-то недоступным. Никак не дотянешься до него. Будто он высоко-высоко, а я внизу. Но разве в любви так бывает? В любви? А что, если он только жалеет меня, жалеет, а не любит? Как же тогда мне жить на свете?»

Плохо Варе. Тяжко Варе. Тоскливо и холодно ей. Но она, затаив боль, терпит, молчит, и поэтому Геннадию кажется, что все благополучно, все хорошо. Но однажды что-то прорвалось наружу. Даже благодушный Геннадий встревожился. Произошло это за завтраком.

— Ты опять плохо ешь, Варя, — сказала Антонина Мироновна. — Мне это не нравится. Ты должна хорошо питаться, чтобы окрепнуть как следует. В январе я тебя устрою в какой-нибудь институт. Говорят, будет большой отсев этих... ну, которых приняли с рабочим стажем.

— В январе я поеду к Геннадию, — возразила Варя.

Антонина Мироновна насторожилась: «Неужели девчонка догадывается о моих планах? Не может быть. Не так уж она умна».

— А для чего такая поспешность? — пожала плечами Антонина Мироновна. — У меня создается впечатление, что девушки сейчас об одном думают: как бы поскорее выскочить замуж.

— И я, по-вашему, так думаю?

— Успокойся, милая, и запомни: у меня за столом о присутствующих дурно не говорят. И в данном случае я имела в виду вообще девушек, а не кого-либо персонально. И я утверждаю, что они прежде всего должны думать не о замужестве, а о том, чтобы получить образование. В нашу эпоху без образования нормальная человеческая жизнь невозможна. И личное счастье без него тоже невозможно построить.

— Можно! — голос Вари прозвучал резко и вызывающе. Показалось, будто что-то уронили или опрокинули за этим чинным столом.

— Варя! — испугался Геннадий.

Антонина Мироновна, улыбаясь, посмотрела на сына: не беспокойся, мол, не нервничай, я все поставлю на свое место.

— Ну что ж, частично ты права, милая Варя. Можно, конечно, и без образования быть счастливым. Неграмотный пастух тоже по-своему счастлив. Это естественно — одним людям нравится маленькое, провинциальное, мещанское счастье, а другим... так или иначе, я хочу, чтобы ты поняла, дорогая Варя: Геннадию недолго осталось жить в той вашей кавказской дыре. Не позднее будущего года он поступит в академию. Это решено — он будет учиться.

— Вот тогда и я поступлю учиться, — сказала Варя.

Антонина Мироновна не разрешала себе снизойти до спора с этой глупенькой провинциалкой. И обижать ее она себе тоже не позволит. Раньше говорили: кто обидит сироту, того бог накажет. И Антонина Мироновна решительно переменила тему разговора.

— Скажи, милая, у вас там, на Кавказе, молочные продукты едят? — спросила она самым добродушнейшим тоном.

— Да, едят, — вздохнув, ответила Варя.

— Так почему же ты не пьешь молоко? Я его тебе налила. Не гримасничай, пожалуйста, молоко не отрава, — это уже было сказано наставительно и требовательно, как подобает старшей за столом, хозяйке дома.

«Ну вот, и все в порядке, а я чего-то испугался за Варю. Зря. Ей хорошо у нас. Мама заботится о ней, как о родной дочери».

Геннадий искренне считал, что сделал для Вари все возможное. Лучшего и придумать нельзя. Теперь он спокойно может уехать. По правде сказать, его уже тянет в полк. Нехорошо надолго оставлять подразделение, которым только что начал командовать. Подчиненные едва стали к тебе привыкать, и сам ты еще не показал себя как следует. Ну, словом, хочется или не хочется, плохо это или хорошо, а сегодня в ночь надо ехать. Когда это было решено окончательно и был взят билет на поезд, Геннадия вновь охватила неясная тревога за Варю. Но Антонина Мироновна зорко следила за сыном. «Влюблен? Пожалуй, не очень. Скорее всего это юношеское увлечение, от которого через некоторое время ничего не останется. Это хорошо, что он уезжает. Там, у себя в полку, он быстрее остынет. А девочка... девочку мы не обидим. Она, конечно, влюблена. Еще бы, Геннадий красив, как молодой бог, он создан для того, чтобы его любили женщины. И не потому только, что он красив, а потому, что это Геннадий. Плохо лишь, что он почему-то загрустил сейчас, задумался. Чем-то он встревожен».

— Думаешь, это хорошо, Гена? — энергично вмешалась Антонина Мироновна. — Хотя ты и влюблен...

— Мама!

— Ладно, не буду. Так вот я говорю: нехорошо, когда мужчина ни на шаг от женщины, словно ниткой пришит к ее юбке. Правильно я говорю, Варя?

— Не знаю.

— Придет время — узнаешь. А тебе, Гена, это непростительно — неделю быть в Москве и ни с кем не повидаться.

Геннадий удивленно вскинул брови. С кем это он должен был повидаться?

— Можно подумать, что у тебя тут друзей нет.

А в самом деле, стоит подумать, есть ли у него здесь друзья. Товарищей по военному училищу приказ министра разбросал по всей стране. А кого из друзей детства, из школьных своих товарищей он хотел бы сейчас повидать? Да, пожалуй, лишь Юру Красильникова. «Только о чем мы с ним разговаривать будем? Он — о лошадиных клистирах, а я... Юра, конечно, чудак... И как это его угораздило на ветеринарный».

— Красильниковых ты встречаешь? — спросил Геннадий.

Антонина Мироновна поджала губы: какие, мол, Красильниковы? И тут же спохватилась:

— Юра раза два звонил, интересовался тобой.

— Поедем, Варя, на часок. Юра славный парень, тебе он понравится. И сестра у него твоих лет.

— Голова что-то болит, — сказала Варя, — а ты поезжай.

Странный ответ. Разве для этого необходимо ее разрешение? Конечно, он поедет к Юре.

— Да, да, — заторопилась Антонина Мироновна, — поезжай, Гена. Напрасно ты, Варя, не хочешь. Это вполне достойная семья. Гена, не забудь, передать от меня привет и наилучшие пожелания Глафире Ивановне, Леониду Семеновичу и Юре, а Машеньку поцелуй за меня в обе щечки.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

К сожалению, Юрия он дома не застал, оказалось, что Красильников-младший уехал в Монголию с научной экспедицией своего института изучать какую-то лошадиную болезнь. Зато Геннадия познакомили с новым членом семьи Красильниковых (Леонид Семенович так его и представил) — женихом Машеньки, студентом химико-технологического института, Славой Бадейкиным.

— Поздравляю тебя, Маша, желаю счастья, — сказал Геннадий. — И, кроме того, мама поручила мне расцеловать тебя в обе щечки.

Маша смутилась, потупилась и, подставив Геннадию внезапно похолодевшую щеку, успела шепнуть ему:

— Славочка у меня страшно ревнивый.

Она могла и не говорить об этом, и так было ясно, что Слава Бадейкин не в восторге от появления лейтенанта Громова. «Знаем этих друзей детства». А невинный поцелуй «по поручению» и вовсе привел ревнивца в ярость.

«Как смотрит! Еще зарежет меня по глупости», — едва сдерживая смех, подумал Геннадий.

Леонид Семенович налил в стаканы пиво.

— А ну, навались, ребята. За твое здоровье, Гена. Мы этим летом часто вспоминали тебя, беспокоились, как ты там, на юге. Тяжкое, наверно, у вас было лето?

— Тяжкое, — подтвердил Геннадий. — Особенно когда империалисты полезли в Ливан и Иорданию. Ощущение было такое, что мир висит на волоске и вот-вот вспыхнет война. Ну, мы, понятно, подтянулись, расправили плечи. Выглядело это, скажу я вам, Леонид Семенович, очень-внушительно, и поджигатели, понятно, задумались...

— При чем тут вы? — резко возразил Слава, жаждавший схватки с лейтенантом. — Битву за мир нынче летом выиграли наши дипломаты. А вы участвовали в этой большой дипломатической игре только в качестве кулака... Понадобилось стукнуть во время разговора по столу, вот вами и стукнули.

— Что-то вы путаете, — спокойно сказал Геннадий. — Если понадобится стучать, бить, ударять и тому подобное, то это будем делать мы, армия... Что значит — нами стукнули? Мы пешки, что ли, по-вашему?

— Должен вас огорчить, товарищ лейтенант, пешка и пехота — одного корня слова. Ну, это так сказать, филологическая сторона вопроса. А фактически, что такое пехота в наше время? Рудимент. Пережиток... Для чего она нужна? Главным образом для парадов. Но кого сейчас волнуют парады — это устаревшее зрелище? Могу еще допустить, что в «холодной войне» пехота имеет кое-какое значение. По принципу: чем больше пешек в игре, тем лучше. Но в «горячей войне» ей нечего делать, уважаемый пехотный офицер. Совершенно нечего делать. Стрелять ракетами, нажимать на кнопки будут инженеры, а не пехотинцы.

— Значит, все-таки люди?

— Люди.

— И за это спасибо. Я думал, вы скажете, что роботы с инженерным образованием.

Геннадий вообще терпеть не может доморощенных стратегов. «Попадись мне такой пижон во взвод, я бы ему показал, чем пахнет стратегия». А сейчас к тому же его не на шутку обидел выпад Бадейкина. Нет, не за себя обиделся Геннадий, за своих бойцов. Вспомнились ему дни и ночи, которые провел с ними в горах. Какие великолепные солдаты! Один Бражников чего стоит. Прирожденный воин. Только чересчур строптив. Ну ничего, обомнется.

Геннадий хотел вспомнить и остальных солдат своего взвода, но все они почему-то поразительно походили на Бражникова и лицом, и фигурой, и воинской выправкой. Даже этот растяпа Сафонов и болтливый, как сорока, Катанчик.

Ну что ж, один запомнился больше, другой меньше — не беда. «Вот послужу еще с ними и всех навсегда запомню». Да и то верно, на расстоянии всегда так — детали и частности не видны, а видишь только целое, всю картину. Зовется это целое и общее солдатом, армией, и это единственное, что Громов по-настоящему любит, чем больше всего дорожит и никому, никогда не позволит охаивать, тем более этому обалдевшему от любви и ревности Бадейкину. «Тоже мне военный гений нашелся, дать бы тебе кирку в руки, и долби скалу до кровавых мозолей, вот тогда бы ты понял, что такое солдат пехоты, тогда бы ты в ножки ему поклонился».

Все это Геннадий решил тотчас же высказать Бадейкину, конечно, не такими злыми словами и все же так, чтобы мальчишка зарубил это себе на носу. Но, взглянув на Славу, Геннадий понял, что разговаривать с ним сейчас бесполезно. «Ничего до него не дойдет. И все потому, что Маша села рядом с ним. Что ему теперь все стратегические проблемы! Какое ему дело до пехоты, до ракет и кнопок. Ничего не существует для него в эту минуту, кроме Маши. С каким обожанием смотрит он на нее, как верующий католик на мадонну. А она далеко не мадонна — не уродка, правда, но и не красавица, обыкновенная девушка Маша, да еще с нелегким характером, я-то ведь это знаю».

Когда Геннадий, бывало, читал о таком в книгах или видел подобное в кино, он обычно воспринимал это как красивую, приятную людям выдумку писателейи режиссеров. Но, оказывается, не выдумка это, а правда. «Факт налицо. Непонятно только, что люди находят в таком глупом состоянии? Нельзя же так терять себя из-за любви. А может, в этом и есть самое большое счастье — потерять себя, раствориться целиком, без остатка в любви к другому человеку? И может... очень может быть, что я, сам того не замечая, так же смотрю на Варю, как Слава Бадейкин смотрит на свою Машу. Нет, вряд ли. Во всяком случае, головы я никогда не теряю. Но видеть Варю мне всегда хочется. Всегда. И сейчас тоже очень хочется видеть ее. Какого же черта я оставил мою милую девочку одну за несколько часов до разлуки!»

Геннадий заторопился.

— Нет, нет, спасибо, Леонид Семенович, не наливайте мне больше. Я пойду. Да, сегодня уезжаю. Уже билет в кармане. Передайте привет Юре, когда он вернется из Монголии. До свидания, товарищ Бадейкин, будьте всегда счастливы.

2

Маша догнала Геннадия на лестнице. Взяла его под руку.

— Я немного провожу тебя, Гена.

— А Бадейкина своего не боишься?

— Боюсь, — призналась Маша, хотя по голосу чувствовалось, что не очень-то боится она своего ревнивого Бадейкина. — Но они с папой сели играть в шахматы, и Славочка про меня на целых два часа забудет. Ну и бог с ним, я не сержусь, надо же ему отдохнуть немного от меня.

— Ему от тебя, тебе от него?

— Почему он тебе не понравился, Гена? Ты просто не знаешь — Славочка изумительный человек. Таких, как он, на свете мало.

— В двух экземплярах изготовили, — пошутил Геннадий, — один для тебя, другой в качестве образца для будущих поколений.

— Не смейся, Гена. Нехорошо сейчас над нами смеяться.

— Не буду, Машенька.

— Конечно, это ужасно, что Славочка у меня такой ревнивый... А с другой стороны — если любит, должен ревновать. Как же иначе! Думаешь, я не ревнивая? Ого! Бывает, с ума схожу и голову теряю.

— Значит, любишь?

— Очень! Очень, очень! — серьезно сказала она и умолкла, как бы желая показать бессилие и никчемность слова перед тем огромным, что жило сейчас в ней. И Геннадий не сразу нашел, что сказать. В нем вдруг возникло щемящее чувство жалости к самому себе. Еще за минуту до этого ему казалось, что он обладает несметными богатствами, а сейчас он чувствовал себя нищим — человеком, которого ограбили в самом начале большого пути. Ну, если не ограбили, так обделили. Геннадию Громову ровным счетом ничего не дали, а Славе Бадейкину, например, и Маше Красильниковой — сказочные сокровища: радуйтесь, пользуйтесь. Им дано мучиться от ревности, терять голову и сходить с ума от любви. «А мне... Мне хорошо с Варей, но я ни разу ее не приревновал. И сердце мое всегда бьется ровно, спокойно. Презираю такое спокойствие и такое сердце. За что меня наказали?»

— Ты счастливая, Машенька, ты богатая.

Она подтвердила это кивком головы и крепко стиснула локоть Геннадия.

— Я потому догнала тебя, Гена... хочу спросить, только ты не смейся. Может, вопрос глупый, но я должна это знать. Ты служишь недалеко от границы, тебе оттуда виднее, чем нам. Скажи, Гена: они пойдут на нас войной?

— Боишься, Машенька?

— Нет, не боюсь. Если понадобится, я не хуже парней воевать буду. Веришь? Но я не хочу войны. И раньше не хотела, а теперь, когда встретила Славочку, просто ненавижу ее. На прошлой неделе Славочка мне предложение сделал. И родителям сказал, что мы поженимся. Никак не вспомню, что я ему ответила: да или нет. Но он и так знает, что я хочу быть его женой. Хочу, чтобы Славочка был моим мужем, чтобы мы долго-долго, до самой смерти жили безразлучно, вместе... И чтобы у нас были дети, красивые, похожие на Славочку. Счастья я хочу, Гена. А если война...

— Все-таки ты боишься, Маша.

— Ох, какой ты... непонятливый. Ничего я не боюсь — ни бога, ни черта, только неправды боюсь, обмана. Потому и спросила тебя...

— Видишь ли, Маша, поскольку это от нас не зависит, от меня лично и от моих бойцов...

— От вас многое зависит. На то вы там и поставлены, — убежденно и строго сказала Маша.

«Как требовательно она со мной говорила, — думал Геннадий, возвращаясь домой. — Ну что ж, это ее право. Ведь я, лейтенант Громов, тоже в ответе за счастье этой юной невесты из большого густонаселенного дома на улице Маросейке. Нам, военным, часто говорят: «Вы стоите на страже созидательного труда и счастья своего народа». Я и сам недавно говорил об этом на политзанятиях. Я еще, помню, сказал солдатам, что счастье народа — это расцвет родной земли, его успехи и победы в борьбе за построение коммунизма. Все это я правильно сказал солдатам. Но разве маленькое счастье Маши Красильниковой (почему маленькое? Это Маша маленькая, а счастья она достойна большого) отделимо от огромного всенародного счастья? Машино счастье. И Варино...

Варя!»

Геннадия обрадовало неожиданное открытие: он уже не может спокойно, без волнения, вспоминать и произносить это имя. Оно как волшебное слово из сказки, только вспомнишь его, только скажешь — и сразу открывается перед тобой что-то новое, неизведанное, прекрасное.

3

— Варя! — позвал Геннадий, едва войдя в дом.

— Я не обязана терпеть все ее наглые выходки. Я не обязана... — опережая все вопросы сына, воинственно закричала Антонина Мироновна.

— Где Варя?

— Я не нанималась к ней в сторожихи.

— Где Варя? Я тебя спрашиваю, мама, где Варя?

Что-то в голосе сына испугало Антонину Мироновну, и она тотчас же прекратила атаку и перешла к обороне.

— Ты не смеешь кричать на меня. Я ее не выгоняла. Она сама...

— Куда она ушла?

— Она сумасшедшая. Она уехала из Москвы к какой-то подруге.

Антонина Мироновна пыталась что-то объяснить Геннадию, но он уже ничего не слышал и ни слова не понял из того, что она говорила.

...Уехала. Уехала. Значит, я не дорог ей, значит, не любит. А как же я? До сих пор чувствовал себя добрым покровителем, чуть ли не благодетелем Вари. А оказалось, что это не так, оказалось, что он Варе вовсе не нужен, что она может жить без него. А он уже не может...

Поспешно одеваясь в передней, он слышал доносившийся как будто издалека, невнятный голос матери. Он с трудом догадался, что Антонина Мироновна рассказывает о том, как все это произошло, но опять-таки ни слова не понял. Да и зачем она это говорит? Какое это имеет сейчас значение?

...Напрасно Геннадий искал тогда Варю на всех московских вокзалах. Напрасно радиоузлы взывали: «Гражданка Игнатова Варвара Кузьминишна, просим вас зайти к дежурному по вокзалу. Просим зайти...» Напрасно. Вари нигде не было. Опоздал. Упустил. Свое счастье упустил.

Геннадий вернулся домой в полночь разбитый, усталый. Через час отходит его поезд. Не раздеваясь, стал укладывать чемодан. Геннадий старался не смотреть на мать. Оба молчали. И только лишь тогда, когда Геннадий уже стоял у дверей, Антонина Мироновна бросилась к сыну, схватила его за руку, заплакала:

— Прости меня, Гена. Ты мне только адрес ее сообщи, я сама... сама за ней поеду. Прости меня, сынок, я не знала, что ты ее так сильно любишь.

Геннадий хотел сказать что-то резкое, гневное, но удивился тому, как изменилась за эти несколько часов мать — перед ним была очень простая женщина, с немолодым, уставшим, испуганным, заплаканным лицом. И Геннадий молча шагнул за дверь.

Всю ночь он стоял в коридоре вагона, курил и, прижавшись горячим лбом к прохладному оконному стеклу, думал о Варе. И чем больше думал о ней, тем горше становилось на сердце. «Как плохо, что сейчас нет рядом со мной брата или друга, что вообще нет у меня товарища, с которым горе — полгоря, а радость — вдвойне радость». Ни матери, ни отцу, ни деду не мог бы Геннадий сейчас рассказать о муках своих. А вот Сергею Бражникову... ему бы Геннадий все открыл... «Как равный равному, как брату, как другу и товарищу. Он только кажется таким суровым и резким, Сергей Бражников. И ни о каком превосходстве надо мной он и не помышляет. Это я сам придумал из мнительности. Я уверен — он добрый и чуткий. И если мне удастся, я подружусь с ним... И все ему расскажу. Все, все. Я должен с ним поговорить, не то сердце не выдержит тяжести. Нет, нет, не думайте, это не слабость тянется к слабости, чтобы утешиться, это сила тянется к силе, чтобы стать еще сильнее».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

Разговор, которого так сильно желал Геннадий, не состоялся. Говорил только Бражников, а Громову волей-неволей пришлось помолчать.

Вначале Геннадия не очень интересовало и волновало это собрание. До той поры не интересовало, пока не услышал он своего имени. Он так и не запомнил, кто назвал его, когда началось выдвижение кандидатов в бюро.

Геннадий слишком поздно сообразил, что надо было с достоинством отказаться от такой чести. «Благодарю, товарищи, но я недавно в вашем коллективе. Прошу дать мне возможность сначала проявить себя». Только самоотвод мог спасти его. А он поддался слабости. «Черт меня побери, как же я мог так сплоховать! На что я рассчитывал, самонадеянный глупец?»

Но эти здравые мысли пришли потом. А вначале была только тщеславная радость: «Заметили, выдвигают. Ну что ж, на меня можно положиться». Оказывается, лейтенант Саврасов высокого мнения о лейтенанте Громове. Он горячо рекомендует товарища Громова в состав нового бюро. Хорошую, убедительную речь произнес по этому поводу лейтенант Саврасов.

— Может, кто из второго взвода хочет выступить? — спросил председатель.

Молчание.

— Я говорю, может, кто из сослуживцев товарища Громова желает?

Странное молчание. Ох, не нравится Геннадию эта недобрая тишина. Ничего хорошего она не сулит. И еще больше не нравится Геннадию настойчивость председателя. Ну чего он хочет? Большинство выдвинутых кандидатур вообще не обсуждалось. А тут, видите ли, для чего-то понадобилось всестороннее обсуждение, парламентские дебаты почему-то захотелось открыть товарищу председателю.

— Ну, так как же? — спросил председатель.

— А чего же еще рассусоливать... Лейтенант у нас орел, — с места, даже не поднявшись, сказал Геворк Казанджян.

— Это верно — орел, — подтвердил Микешин. Он встал, откашлялся, и все поняли это как желание Андрея Матвеевича произнести речь.

— Давай, Микешин, на трибуну, — сказал председатель.

— Да нет. Я коротко, — отказался Микещин. — Насчет орла я, значит, не возражаю. Это хорошо, что он орел. Да то плохо, что знаем мы лейтенанта без году неделю...

— Ну что ж из этого? — спросил кто-то из задних рядов.

— А то, что знаем мы лейтенанта маловато, — почему-то рассердившись, ответил Микешин. — У меня все, — сказал он председателю и сел. По залу прокатился смешок.

И Геннадий подумал: «Проваливают. Какая все же нелепость: одна неуклюжая, невнятная фраза, и все летит под откос. Но нет, это еще не конец, еще есть надежда». Слова попросил Сергей Бражников. Вот он прошел к трибуне, спокойный, сдержанный, и такой доброй силой повеяло от него, что Геннадий сразу успокоился. «Все будет хорошо. Сейчас он выступит и все скажет по справедливости. Я знаю, он на меня из-за Сафонова сердит. Только весь этот конфликт — недоразумение. Мы тогда не поняли друг друга. Я Бражникова не понял, а он меня. И он из-за этого не позволит себе быть несправедливым. Не такой он человек».

— Я бы мог, конечно, как и Микешин, сказать, что мы маловато знаем лейтенанта Громова, — сказал Бражников. — И правильно это как будто, а главное, удобно — ни к чему не обязывает. Но я другое скажу: у меня, наоборот, такое чувство, будто я знаю товарища Громова давным-давно, чуть ли не всю жизнь знаю...

Кто-то из постоянных острословов не выдержал:

— Хо-хо, любопытно! Может, вы еще в детских яслях встречались? На заре туманной юности...

Но шутку не приняли. Даже самые смешливые поняли: сейчас не до смеха. Все знают — Сережа Бражников и пошутить умеет, и посмеяться не прочь. Но иногда бывает он до угрюмости суровым, тогда пойми его правильно и с глупостями лучше к нему не лезь — на стену наткнешься, на шипы напорешься, словом, пожалеешь. Вот и сегодня он, видать, вышел на трибуну не для веселого дела: лицо у него хотя и спокойное на первый взгляд, но присмотришься к нему и обнаружишь, что оно какое-то уставшее, со следами волнений, душевной борьбы и даже печали — лицо человека, на долю которого выпала какая-то очень и очень нежеланная, крайне неприятная и крайне необходимая обязанность.

— Поэтому я и позволю себе сказать несколько слов о товарище Громове, — неторопливо и негромко продолжал Сергей, не обративший никакого внимания на реплику из зала. — Не хочу злоупотреблять вашим вниманием и буду очень краток. Тут товарищи про птицу орла говорили. Вот и разберемся, что это за птица. Спору нет, прекрасная птица орел — гордая, смелая, сильная. Говорят, что она так и рождается с правом властвовать и командовать в своем птичьем царстве-государстве. Возможно, это так, спорить не буду, чего не знаю, того не знаю. Но человек командиром не рождается, это мне точно известно. Да вот плохо, что товарищ Громов по-другому думает...

Председатель постучал карандашом по графину с водой:

— Ближе к делу, Бражников. Факты давай, а кто как думает, нам с тобой неизвестно.

— Почему же неизвестно? Известно. Мне товарищ Громов сам сказал, что его назначение не воспитывать, а командовать. Опять не спорю — командиру положено командовать. В армии без этого нельзя, без команды армия не армия, но в комсомоле командовать никому не позволено. И орлам не позволено, и прочим птицам тоже. Никому не позволено командовать в комсомоле. Вот и думаю я, что сейчас не стоит выбирать товарища Громова в бюро. Пусть еще поварится в комсомольском котле. Пусть еще походит в рядовых комсомольцах, пока не научится уважать своего товарища-солдата, пока не поймет, что ему, комсомольцу Громову, под начало дали гражданина, такого же, как он сам, советского гражданина, советского человека, а не огородное чучело, как позволил себе товарищ Громов назвать одного нашего комсомольца.

Бражников замолчал.

— У тебя все? — спросил председатель.

Бражников кивнул головой и, оправляя на ходу гимнастерку, вернулся на свое место в зале. Сидевший в первом ряду корреспондент солдатской газеты Николай Макаров проводил Бражникова виноватым взгля дом и вздохнул. «Господи, каким же я олухом оказался, — с горечью упрекнул себя Макаров. — Прозевал. Ничего не понял. Бражников совсем не такой, каким я его тогда описал. Хотел я того или не хотел, а пошел на поводу у этого старого циника Айрумяна. Как слепая лошадь на поводу у слепого. Потому ничего и не вышло. И не могло ничего выйти».

Макарова и сейчас еще бросает в жар от стыда, когда он вспоминает разговор с редактором по поводу своего очерка о Бражникове. Макаров вошел тогда в кабинет редактора счастливый, уверенный, что создал шедевр. А оказалось... Прочитав очерк, редактор не спеша снял металлическую скрепку, спрятал ее в коробочку, затем так же неторопливо скомкал рукопись и без всякой злости, спокойно бросил ее в корзину. «Картинка на конфетной обертке, — сказал редактор. И место ей в корзине, а не в газете».

У Макарова дрогнули губы.

«Переживаете? — спросил редактор. — Что ж, переживайте. Такая у нас должность, чтобы все переживать. И не смотрите так зло на корзину. Редакционная корзина — самый справедливый учитель. Для умных, конечно. А глупые у нас в редакции, по-моему, не водятся». — «Можно идти?» «Да, идите, — разрешил редактор. — А Бражникова все же не бросайте. Только больше жизни. Больше настоящей жизни, и тогда у вас получится».

«Теперь получится. Теперь обязательно получится, — решил Макаров, провожая взглядом идущего к своему месту Бражникова. — Начну все с начала. Все с начала — с первого слова, с первой буквы».

...Едва слышно вздохнул, осуждая свой промах, корреспондент солдатской газеты Николай Макаров. Даже сидевшие рядом не заметили этого, но председатель тотчас же постучал карандашом по графину.

— Внимание, — сказал председатель, словно кто-то пытался нарушить тишину и порядок. — По кандидатуре товарища Громова есть два предложения. Голосуем, товарищи! Кто за то, чтобы...

«Почему так больно, почему так нестерпимо больно? — думал Геннадий. — Ведь он не ругал меня, не оскорблял. И все же больно мне. Я бы иначе все перенес, если бы другой выступил, только не Бражников. Я же к нему всей душой! Всей душой! А он...»

2

Несмотря на то, что Геннадий честно и искренне сделал все, что делали другие участники этого собрания (а эти другие, не переживая и тысячной доли того, что переживал сейчас Геннадий, свободно, ни чуточки не принуждая себя, голосовали либо «за», либо «против», в зависимости от своего отношения к кандидатам в члены бюро), ему казалось, что между ним и другими возникла отчужденность. Все же они его не выбрали, все же они отказали ему в доверии. Поэтому Геннадий, чувствуя себя отверженным, пошел курить не со всеми, не в общую курилку, а на примыкающую к фойе холодную веранду. Там его и обнаружил старший лейтенант Гришин. Геннадию не нравился временный начальник клуба. Не таким людям заниматься культурной работой в армии. В этом Геннадий убежден непоколебимо. И все же, когда человек тебе мило улыбается, когда он высказывает тебе сочувствие, не бросишь же ему так прямо в глаза, что он паразит и прихлебатель.

— Ну что ты здесь мерзнешь, лейтенант? — сказал Гришин, бесцеремонно обнимая Громова. — Пойдем лучше ко мне, музыку послушаем, чайком побалуемся. А хочешь — по сто граммов пропустим для успокоения нервов. У меня есть. Пойдем, пойдем. Перерыв еще не скоро кончится, а здесь холодно, как на южном полюсе.

— Спасибо, но я здесь покурю, — сказал Громов, решительно и, пожалуй, даже грубо освобождаясь из объятий Гришина.

Но тот не обиделся.

— Поостыть маленько хочешь? — спросил он смеясь. — Ну, давай, давай. Ты, видать, горячий сверх меры. Переживаешь. Чудак. Кому это нужно? Я себя давно отучил от переживаний. И неплохо себя чувствую без них. Меня, ты слышал, конечно, почище твоего разделали сейчас на собрании. А я ничего. У меня иммунитет выработался. Иначе, уверяю тебя, в нашу критическую эпоху не проживешь.

Геннадию смутно припомнилось, что Гришина и в самом деле критиковали на собрании. Почему-то всем не нравится работа клуба. И сам Геннадий тоже подал с места какую-то ядовитую реплику по этому поводу. Но как все это далеко сейчас от Геннадия, как все это давно было...

— Критическая эпоха, говорите? — усмехнувшись, спросил Геннадий.

— Зря смеешься, лейтенант, — покачал головой Гришин. — Эпоха наша критическая во всех смыслах. Это точно, лейтенант, поверь мне. Но в данном случае я только критику имею в виду и критиканов. Ну чего они к тебе, например, придираются? Передовой офицер, отличился на учении. Так нет, он, видите ли, солдата-неряху огородным чучелом обозвал. Тоже мне, преступление! А как прикажете называть неряху, если он и есть огородное чучело? Аполлоном Бельведерским, что ли? Чепуха! Да и не верю я этому Бражникову, кривляется парень, клянусь — кривляется... Видите ли, его благовоспитанное шахтерское ухо не терпит ругательств. Скажите пожалуйста! А? Безобразие! Разве можно такие нежности разводить в армии? На каждом шагу бубнят одно и то же: человеческое достоинство, человеческое достоинство, а что оно такое, с какой его кашей едят, сами не знают. Ну пусть докажут мне, что я оскорбляю это достоинство, ежели солдата для пользы дела отругаю. Даже матюком если обложу. Чепуха ведь! Правда? Будто на фронте командиры не матюкались.

— А вы на фронте были? — все больше и больше раздражаясь, спросил Геннадий.

— Я? Каким же это образом? Я всего на три года старше тебя. Но будь это на фронте, я бы твоего Бражникова...

И тут раздражение Громова прорвалось наружу.

— Перестаньте! — бледнея, сказал он. — Как вам не стыдно, товарищ старший лейтенант! Оставьте, пожалуйста, Бражникова в покое. Не троньте его, слышите! И меня оставьте. Не желаю вас больше слушать.

Гришин удивился, глаза его округлились, но он сразу же успокоился и, пожав плечами, сказал равнодушно:

— Ну чего ты обиделся, лейтенант? Я же тебе добра желаю. — И уже вдогонку, в спину Геннадию бросил с недоброй ухмылкой: — А нервы советую лечить, лейтенант. Сходи к невропатологу, а не поможет — к психиатру обратись. Я тебе дело говорю: береги, мальчик, нервы свои смолоду, пригодятся.

И Геннадий, смиряя себя, подумал: «Ну что ж, в этом он прав: нервы надо беречь и не портить их ради такой балаболки. Нервы мне еще пригодятся».

3

В это утро наблюдательный человек без особого труда мог бы заметить, что все во взводе чем-то взволнованы — и рядовые, и сержанты, и лейтенант Громов, хотя сегодня предстояли самые обычные занятия: учитывая замечания, сделанные полковником на разборе недавних тактических учений, взвод должен был отрабатывать действия в наступательном бою, точнее, в момент перехода в атаку.

«В атаку — вперед!» — должен скомандовать лейтенант. Долго в эту ночь, не смыкая глаз, Геннадий думал: «Имею ли я теперь право на эти слова?»

Конечно, взвод поднимется в атаку. Конечно, взвод будет повиноваться своему командиру. Прикажет лейтенант «За мной, в огонь» — и взвод ринется в пекло. Но то взвод пойдет в огонь за своим командиром. А вот пойдут ли эти люди за Геннадием Громовым? Не за лейтенантом Громовым, а просто за Геннадием Громовым? Ну как же они пойдут за ним, если не уважают?»

И вдруг осенила Геннадия догадка: «Ничего не нужно доказывать этим людям. Да и что я могу им доказать? Совсем другое необходимо: я должен завоевать их уважение. Вот именно, уважение. И все пойдет по-хорошему, как нужно». Геннадий еще не знает, как он этого добьется, но уже легче, много легче стало на душе. А то ведь до отчаяния дошел было человек. Уже думал, как хлюпик какой-то: «Катастрофа. Ужасная катастрофа. Погибла моя офицерская карьера. Не вышел из меня командир». Да, и так уже думал он. И уже планировал: «Уеду в Сибирь. На какую-нибудь трудную стройку. Начну свою жизнь сначала. Заново начну жить. А о том не подумал, глупец, что повсюду люди, такие же, как и во взводе. Куда ни пойдешь — повсюду люди, и надо научиться жить с людьми по-людски».

Итак, Геннадий Громов понял, что ему нужно добиться уважения людей своего взвода. Маловато, скажете, он понял. Да, пожалуй, маловато.

Но всему свой срок. А теперь... Теперь уже утро, надо идти на занятия. Эх! Будь на то его воля, Геннадий как-нибудь отложил бы, отсрочил эту первую после вчерашнего собрания встречу с подчиненными, потому что решимость в нем соседствует с естественной юношеской застенчивостью, которую он в обычное время даже от самого себя скрывает. А почему скрывает? Что в ней плохого? Беззастенчивыми в молодые годы бывают только отпетые негодяи, ну а такому наплевать, понятно, на всякие душевные тонкости.

Но Геннадий, конечно, не такой, и люди у него во взводе тоже не такие. И потому они волнуются, ожидая прихода лейтенанта. Все сегодняшнее утро думает Сережа Бражников о лейтенанте, хотя еще недавно уверял себя, что не его это забота, и вот, гляди, какой занозой вонзился в его сердце этот человек. Нет, нет, Сергей ни чуточки не жалеет о своем выступлении. Более того, он искренне убежден, что выполнил этим свой долг, что обязан был сказать то, что сказал. Но одно только сознание своей правоты еще не давало Сергею полного удовлетворения. Он привык измерять все свои поступки пользой, которую они приносят. А вот будет ли польза от того, что он критиковал Громова, еще неизвестно.

Сергей знает — всякий по-своему относится к критике: одному она — как с гуся вода; другой считает критику неизбежным злом и с равнодушным покорством сносит ее удары и уколы; для третьего критика кровная обида, а обида — плохой советчик и несправедливый судья; четвертый вначале переживал, а со временем привык, научился каяться в существующих и несуществующих грехах, наперед зная: покаешься, поклянешься, что исправишься, и тебя оставят в покое. Ну и греши себе снова. Критиковать таких, по мнению Сергея, все равно что заниматься перевоспитанием папы римского в комсомольском духе — один толк. Но таких непробиваемых критикой не так у нас много. В большинстве своем люди ох как чувствительны к ней. Сергей, правда, не думает, что без критики жить вообще невозможно, что так уж она каждому позарез необходима. Зачем, например, будешь критиковать человека, если он без недостатков? Другое дело, что у нас с вами всяких недостатков больше, чем по «норме» положено. Вот и терзайся, когда тебя ткнут носом в твои ошибки, вот и мучайся. А мука эта, Сергей по себе знает, немалая. И сна лишишься, и крови себе немало попортишь, и нервы потреплешь, пока совладаешь с самолюбием своим, с упрямством, слепотой и обидой. Но зато перемучаешься, переболеешь, а там выздоровление наступит, да такое, что иной раз кажется, что заново на свет родился. Да вот доступна ли такая радость лейтенанту Громову — этого сразу не узнаешь. Тут уж наберись терпения и жди, пока на человека критика подействует. А может, она на него и вовсе не подействует? Может, он из непробиваемых? Кто его знает. Ну что ж, поживем — увидим. Вот придет лейтенант и так или иначе что-то новое в нем обязательно обнаружится.

«Ох, и злющий, наверно, заявится сегодня лейтенант, — думал Катанчик. — Как начнет гонять, как начнет, только держись. Не надо было его вчера трогать. Вреднющий человек этот Бражников. Ему вроде больше всех нужно, Ладно бы еще: сам заварил кашу, сам расхлебывай. Так нет, мыкаться и париться будем всем взводом. А если разобраться, так я и вовсе ни при чем, я даже и не голосовал, воздержался. Но мне везет: кто бы ни подрался, а синяки достаются Васе Катанчику».

Думая об этом, Вася смиренно вздохнул: тут уж ничего не поделаешь. Знать, такая у него судьба. Люди не раз уже вымещали на неповинном Катанчике свои обиды. Правда, то были плохие люди, а лейтенант, похоже, человек стоящий, но и он, конечно, не ангел — раз обидели, будет защищаться. А как же иначе?

«Обидели, зря обидели командира, — с горечью думал Геворк. — Нет, даже не его обидели, а самих себя. Нам бы только гордиться таким командиром, а мы...»

У Микешина свое отношение к случившемуся. Андрей Матвеевич считает, что критика, конечно, штука нужная. Он и сам может неплохо критикнуть при случае, да и ему не раз попадало, когда заслуживал, — и в совхозе попадало, и здесь, в армии. И ничего — жив остался, от критики еще никто не помирал. Умному человеку она на пользу, а с глупого какой спрос? Но командира все-таки не следовало критиковать. Непорядок это. Конечно, командир уже не ребенок, сам должен понимать, что солдат — не огородное чучело, что слышать такое человеку обидно. И все же непорядок. Если у Сергея язык так уж чесался на критику, мог бы Катанчика взять в оборот, главное — есть за что. Или другого солдата. А командира не тронь. Старшой есть старшой, принимай его таким, какой он есть, и помалкивай. А иначе, какой порядок будет в семье, допустим, или на работе, а тем более в армии. Нет уж, будь добр, на старшого не замахивайся, а то мы так больше порушим, чем построим.

Так вот думал Микешин, и, наверное, совсем по-другому размышлял на эту тему Артемов. Возрастом Артемов старше других во взводе, потому что два года пользовался отсрочкой, и опыта жизни у него, конечно, побольше, чем у других товарищей. Работая до призыва в армию учителем сельской школы, Артемов даже к первоклассникам обращался на «вы». Некоторые преподаватели посмеивались над ним, мол, чудит новичок, но он горячо доказывал, что смешного, а тем более дурного в этом ничего нет, — пусть школьники с малолетства привыкают высоко ценить свое и чужое человеческое достоинство. Армия наша нравилась Артемову помимо всего еще и тем, что вежливость, уважительное отношение к человеку здесь было возведено в закон, и понятно, что «огородное чучело» возмутило его не меньше, чем Сергея Бражникова.

Словом, все солдаты взвода по-разному думали в это утро о лейтенанте и готовились к его приходу тоже по-разному.

И вот...

— Взвод, смирно, равнение направо! Товарищ лейтенант...

Голос сержанта звучит крепко и молодо, а голосе лейтенанта, после бессонной ночи, по-стариковски глуховато и устало, словно Геннадий за эти несколько часов стал на много лет старше.

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравия желаем, товарищ лейтенант!

Геннадий Громов вздрогнул. Ни разу еще взвод не отвечал ему так дружно и четко, ни разу еще так горячо и искренне не желали ему здоровья солдаты. «Что это? Может, они смеются надо мной?» Но раздумывать над этим уже некогда — начала разворачиваться тугая и точная пружина армейского распорядка... Команда следует за командой, и наконец завершающая:

— В атаку — вперед!

Как одно целое, поднялся взвод. Не прекращая огня, солдаты устремились к переднему краю «противника». Им нелегко бежать в защитных чулках, в масках, но что поделаешь — атака предпринята после «атомного взрыва», а следовательно, местность заражена. А тут еще ожили подавленные было огневые точки «противника».

— Ложись!

Солдаты быстро расстилают подстилы, залегают, а затем снова — вперед. Атака — это только вперед, малейшее промедление, заминка в бою — смерти подобны.

«До чего же красиво действуют! Какие молодцы!» — других слов, других оценок у лейтенанта пока нет. Есть только радость, мальчишеская, почти восторженная, словно вернули ему что-то дорогое и уже, казалось, безвозвратно утерянное.

«Хорошо, наверно, сейчас идем», — подумал Сергей. Несмотря на ледяной ветер, ему жарко, все на нем мокрое, хоть выжимай, нестерпимо зудит под резиновой маской вспотевшее лицо, и все же слово «хорошо» наиболее точно выражает настроение Сергея. «Хорошее настроение потому, что хорошо работаем. И лейтенанту, наверное, приятно на нас смотреть. Вот и замечательно, что ему приятно. Это он заслужил. По трудам и удовольствие получает. Но пусть не думает, что мы для него... что мы подарочек ему делаем. Как бы не так! Не для него, а вместе с ним».

...Лейтенант Громов стоит перед строем своего взвода. Голос лейтенанта к концу занятия окреп и снова налился молодой силой.

— Благодарю вас, товарищи!

— Служим Советскому Союзу!

«Вот кому служим, — подумал Сергей Бражников, продолжая мысленный разговор с Геннадием Громовым. — Вот это и пойми, милый человек. А когда поймешь, сердцем поймешь, каждой кровинкой своей поймешь, тогда и знать это будешь не по служебной обязанности, не потому, что выучил наизусть все параграфы устава... Тогда тебе же самому лучше станет, тебе же самому легче и веселей будет жить на свете».

...Взвод построен в одну шеренгу. Лейтенант Громов медленно идет вдоль строя, словно впервые знакомится с подчиненными. Какие хорошие, славные лица! Это же удовольствие, да что удовольствие — это счастье командовать такими солдатами. Геннадий чувствует, как растет в нем какое-то новое чувство к этим людям, которых он раньше по неразумению своему обезличивал привычным, удобным, но в сущности казенным словом — взвод.

Но об этом чувстве лейтенанта Громова к солдатам еще рано говорить. Об этом еще рано, а разговор о другом... Старшина Петров, например, считает, что уже несколько поздновато затевать с лейтенантом Громовым тот заранее обдуманный, запланированный разговор. По всему видать — расстроился человек, обозлился, теперь к нему так просто не подступишься. Ну, а коли просто не подступишься, то можно и не просто. Мало ли путей к человеческому сердцу.

4

Старшина перехватил лейтенанта Громова на тропе, когда тот направлялся в штаб полка.

— Уф, беда, и только! — сказал старшина. — Послужу здесь еще полгодика, а потом попрошусь в другой округ. Сил моих больше нет по горам да по каменьям лазать.

— А вы давно служите? — спросил Геннадий, замедляя шаг, чтобы дать старшине отдышаться.

— Здесь, в Закавказском? Или вообще? Я призыва тридцать шестого года. Еще в кавалерии службу начинал. Помню, нашим кавполком командовал заядлый такой конник — буденновец Василий Михайлович Громов. Сейчас он Герой Советского Союза. Я все собираюсь спросить вас, товарищ лейтенант, вы с ним, часом, не родственники?

— Это мой дедушка.

— Я так и думал. Вы и лицом: на него похожи и вот... осанкой. Красивый у вас дед. Помню, выедет он, бывало, перед полком на своем Соколе, так мы смотрим — не насмотримся, любуемся — и не налюбуемся, такая это красота, ну живописная картина, и только. А если начнет Василий Михайлович показывать нам рубку лозы или вольтижировку, то и вовсе от восторга онемеешь. Я нигде потом такого лихого кавалериста не встречал. Вот бы повидать сейчас вашего дедушку. А где он проживает в настоящее время, не скажете? Так близко! Как отпуск будет, обязательно заеду. А здоровьем он как? Василий Михайлович особой, крепкой породы человек. Его и годы не возьмут, и хворь никакая к нему не подступится.

Геннадий очень любит своего деда и в другой раз с большой охотой послушал бы рассказ о воинских его доблестях, но сегодня... Геннадий отвечает старшине сухо, коротко. Сейчас целиком занят самим собой Геннадий Громов. Что-то происходит в нем необычное, что-то рождается в нем новое, еще непонятное. В муках рождается, с болью, поглощая все душевные силы. А тут еще этот старшина привязался со своими воспоминаниями, «Ну чего он хочет? Неужели не видит, что мне не до него? Никакого такта у человека. Впрочем, чего же еще можно ожидать от старшины сверхсрочной службы!»

Лейтенант Громов не очень уважает сверхсрочников. Конечно, они нужны армии. Но армия, по мнению лейтенанта Громова, блестящее поприще для способных людей. «Талантливый человек обязательно выдвинется в армии. А этот за двадцать два года дослужился до старшинского звания — и счастлив, хотя была война и за это время многие старшины стали полковниками. Ну как уважать такого? За что уважать?»

Если бы только Григорий Иванович мог знать, что о нем думает этот мальчишка! Как возмутился бы старый солдат. Но старшина Петров не умеет читать чужие мысли. Правда, в обычное время старшина, человек в достаточной мере житейски проницательный, мог бы, конечно, догадаться, что думает о нем лейтенант. По выражению лица мог бы догадаться, по звучанию голоса, по пренебрежительному взгляду, по капризно-брезгливому изгибу его губ. Но, вспомнив о Василии Михайловиче Громове, старшина увлекся и расстроился. Доброжелательный по натуре своей, Григорий Иванович в такие минуты, когда предавался он дорогим воспоминаниям, становился еще более доброжелательным, а это мешало ему видеть в людях что-либо дурное, а точнее сказать, частенько мешало видеть и самую истину. А тут еще, можно сказать, редкий случай выпал. Не каждый день Григорий Иванович делает такие приятные для себя открытия. Подумать только: внук Василия Михайловича! И, по всему видать, — хороший внук.

Странно, но факт: Григорий Иванович вдруг начисто забыл обо всех, уже точно известных ему недостатках лейтенанта Громова, о которых только что собирался серьезно с ним поговорить. Слишком много хорошего знал и помнил старшина о Василии Михайловиче Громове и, должно быть, невольно распространил это хорошее и на Громова-внука. «Да, по всему видать, хороший внук. И лицо громовское, и глаза...»

— Извините меня, старшина, но я очень тороплюсь. А вам, кажется, не к спеху. И подъем тут крутой — вам быстро его не одолеть...

Григорий, Иванович не сразу понял, о чем говорит лейтенант Громов, а когда сообразил, нестерпимым жаром обдало лицо. «Ну, это вы шутите, товарищ лейтенант. Такой подъем я еще одолею. Не хуже вашего одолею. Но в попутчики никому напрашиваться не буду. Идите себе куда хотите и как хотите, я за вами не побегу. Ну что из того, что вы внук Василия Михайловича, раз не похожи на своего деда. Такое я только сдуру, на радостях мог придумать. Да разве сравнишь! Василий Михайлович красноармейцу, рядовому человеку душу мог свою отдать. А вы... Видно, не зря вам вчера комсомольцы отвод дали. Видно, не зря. Нет, куда вам до деда! Не похожи, ничем не похожи».

Но это легко лишь подумать, легко лишь сказать, что внук не похож на деда, что сын не похож на отца. А на самом деле это очень больно. Обидно и больно.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

Еще в середине недели Григорий Иванович условился с давнишним своим соперником по городкам капитаном Андросовым встретиться в воскресенье для решающей и, пожалуй, последней в этом сезоне игры. Но капитан так и не дождался в тот день старшины. «Неужели забыл, склероз, что ли, у него начался», — сердито подумал Андросов и скрепя сердце согласился на игру с неумелыми новичками.

А Григорий Иванович и в самом деле забыл об условленной встрече. Проводив из казармы уволенных в городской отпуск солдат и сержантов, старшина принялся за письмо к Василию Михайловичу Громову, никак не предполагая, что это может оказаться таким тяжким делом.

Заминка произошла в самом начале. «Напоминает Вам о себе Ваш бывший сослуживец...» «Напоминает. Ну, конечно, так он сразу и вспомнил меня. Таких сослуживцев у него за эти годы были тысячи. И тогда, в кавполку, нас было немало, гавриков. А чем он так приметен, бывший красноармеец первого эскадрона Григорий Петров, чтобы его через столько лет — и каких лет! — вспомнил генерал Громов? Ровным счетом ничем! Были тогда в кавполку хлопцы незаурядные, видные, и пошли они далеко. Полковой трубач Семен Юхно стал народным артистом республики, в опере поет, в газетах про него пишут; Джафар Гаджиев, коновод из второго эскадрона, директорствует на большом заводе, он и депутат и лауреат, словом, почет ему и слава, а пулеметчик Иван Зайцев ныне полковник, Герой Советского Союза. И еще многие высоко шагнули, вот их, наверное, генерал Громов не забыл. А Григорий Петров, если с высоты смотреть, невелика шишка. Как стал тогда в кавполку старшиной, так и пребывает до сих пор в этой должности. И до конца жизни трубить ему свою старшинскую службу...»

Григорий Иванович потер ладонью грудь, очень уж как-то не по-хорошему заныло сердце, и вздохнул. Но не завистью к преуспевшим товарищам был вызван этот вздох, не сожалением, что достались ему на долю скромное место в жизни и невидная работа (он столько сил, столько крови и сердца отдал этой работе, что уже не мог не любить ее, не мог не гордиться ею), а все той же навязчивой, тревожной мыслью, что уже недолго осталось ему ходить в ротных старшинах... Армия с каждым днем все молодеет и молодеет, уже командуют полками и дивизиями тридцатипятилетние, а на роты и батальоны приходят молодые солдатские сыны с академическими ромбами на мундирах. И кто знает, долго ли еще будут терпеть в кадрах стареющего и дряхлеющего старшину?

Но к чему они сейчас, эти мысли? «Сейчас я должен... А вот должен ли? Ой не обрадуется старый воин, получив от меня такую недобрую весть о своем внуке. Наверное, любит он паренька, души в нем не чает. А как же иначе! По себе знаю — нет у меня сейчас никого дороже моего Ванюшки. Скажут, умри за него — умру, не дрогнув. Так, может, и не нужно ничего писать Василию Михайловичу? Но я ведь не выдумку пишу, а чистую правду. Ну, а правда, думаешь, всегда доброй бывает? Иной раз правда ранит человека пострашнее, чем пуля».

Григорий Иванович поморщил лоб и, зажмурив глубоко задумался. На какое-то мгновение вся затея с письмом показалась ему и глупой, и ненужной, и жестокой к тому же. «Вечно одно и то же, ну и характер, всегда лезешь в чужие дела. Ну что тебе до этого заносчивого мальчишки-лейтенанта? Мало ли у тебя своих, более важных дел? Ну чего, чего ты лезешь, вот увидишь — тебя еще виноватым сделают».

Он еще некоторое время спорил с самим собой, отлично понимая всю бесполезность этого спора. Все равно он напишет генералу Громову. Все равно напишет, потому что... Да потому что такой уж он человек, Григорий Петров. «Что ж, по-вашему, позволить свихнуться мальчишке? Ну нет! Никуда не уйдешь ты от нас, товарищ Громов. Мы еще повоюем с тобой за тебя. Повоюем». Он хочет лейтенанту Громову добра. Пусть в этом никто не сомневается — только добра. А ему, старшине, нередко приходилось творить добро вопреки желанию тех, для кого он его творил. И он знает, какую, часто жестокую, боль причиняет это людям. Ведь только потом, переболев и перемучась, начинает понимать человек, как много хорошего сделал для него старшина. А другой даже и не подумает об этом. Но старшина и не ждет благодарности за добро. Если ждать ее обязательно от каждого, так, пожалуй, затоскуешь и вовсе изверишься в благодарности людской... А вот так вернее: избежал ошибки человек, помог ты ему выйти на правильную дорогу — вот это и есть награда тебе.

2

...Почти полдня потратил Григорий Иванович на письмо к бывшему своему командиру и, только написав адрес на конверте, выпрямил затекшую спину. Уже не хотелось никуда идти, растянуться бы на койке и поспать. «Устал! Ох, как устал!» Но еще в пятницу купил Григорий Иванович яблок для Ванюшки. «Обязательно надо их отправить сегодня. Завтра никак не выберусь на почту. И письмо надо отправить. Раз уж написал, чего его держать».

— Балует своего внучонка старшина, — сказал дневальный дежурному по роте, когда Григорий Иванович с фанерным ящиком под мышкой направился к проходной.

— И почтарей балует, — рассмеялся дежурный. — Они за счет нашего старшины план свой перевыполняют.

Так уж устроен военный быт, что солдаты почти все знают, и хорошее и дурное, о своих командирах и начальниках. Особенно о таких ближайших своих начальниках, как старшина роты. Командир обучает солдата: «Делай, как я». Это нелегко дается командиру. Но еще труднее, воспитывая солдата, сказать ему: «Живи, как я». Конечно, этого так прямо не говорят, это само собой подразумевается. Но одно несомненно — слова эти не могут быть ложью. Если нет у тебя на это права, даже мысленно не произноси их. Когда на тебя, веря и надеясь, смотрят сотни глаз, всякая неправда, малейшая ложь так или иначе обнаружится. Ты обязан жить так, чтобы не было стыдно перед людьми и людям не было стыдно за тебя. Что же касается старшины Петрова, то ему нечего скрывать, нечего стыдиться. Слабость, обнаруженная в нем солдатами, так человечна, что о ней можно говорить только с уважительной улыбкой. Правда, юнцам это не совсем понятно и кажется несколько смешным. Но что поделаешь. Пройдет время, сам станешь дедом, теперешний молодой человек, тогда и поймешь, что это такое. С того дня, как появился на свет Ванюшка, Григорий Иванович потерял покой, все ему кажется, что молодые малоопытные Ванюшины родители сами не в силах обеспечить ребенка всем необходимым. И Григорий Иванович каждую неделю шлет для внука посылки. В них сахар и манная крупа, топленое сливочное масло и шоколад, игрушки и бумазея, трикотажные костюмчики «на вырост» и банки сгущенного молока. Алеша попытался было образумить отца. «Папа, ради бога, не загружайте напрасно почту». Но как раз среди работников местной почты Григорий Иванович нашел сочувствие и понимание. Здесь можно потолковать со знающими, вполне авторитетными людьми о детском питании и одежде, и проблема высококалорийной манной каши здесь не вызовет смеха. Вот и сегодня Григорий Иванович обстоятельно «доложил» заведующей почтовым отделением Марии Михайловне (счастливой бабушке двух внуков) содержание очередной посылки.

Мария Михайловна одобрила и заверила Григория Ивановича:

— Яблоки дойдут в полной сохранности, можете не беспокоиться. А яблоки для ребенка все. В них и витамины, и железо.

— Это верно, — согласился Григорий Иванович. — Ну чем-чем, а пока я служу на юге, яблоками Ванюшка обеспечен.

— Эх, Григорий Иванович, смотрю я на вас и думаю: все бы военные были такими...

— А что, обидел вас кто-нибудь?

— Да нет, ничего особенного не случилось. Тут перед вами солдатик один заходил. Ну такой пьяненький, язык у него не ворочается.

— Нахулиганил?

— Да нет. Сказал, что хочет написать жалобу на имя министра связи. Спрашиваю его: «На что хотите жаловаться, товарищ солдат? Письмо вам не вовремя доставили? Денежный перевод задержали? Вы мне скажите, я разберусь, приму меры». А он только головой хмельной качает. «Так чем же вы недовольны?» — спрашиваю. «Не пишут мне, товарищ заведующая. На это хочу пожаловаться». И, поверите, Григорий Иванович, заплакал. Вот такими слезами. А я вижу, что пьяненький он, что это вино в нем говорит и плачет, а почему-то жалко мне его стало, и сама, дура, чуть не разревелась. Да вот, смотрите, он сам, легок на помине. Опять пришел.

Григорий Иванович обернулся и сразу узнал солдата своей роты Василия Катанчика.

Что опять привело Катанчика на почту?

Катанчик прошел мимо старшины, не замечая его. Григорий Иванович подавленно вздохнул.

— Рядовой Катанчик! — повысил голос старшина.

Катанчик с трудом повернул тяжелую голову, посмотрел на старшину мутными, невидящими глазами.

— Рядовой Катанчик! — повысил голос старшина. На какое-то мгновение глаза Катанчика стали осмысленными. Солдат попытался вытянуться и козырнуть старшине, но тут же забыл об этом намерении и только устало и безнадежно махнул рукой.

3

В один из выходных дней в курилке Дворца культуры стояли ребята — гражданские и военные. Неизвестно по какой причине, но курилка считается таким местом, где, выслушав чью-нибудь «байку», построенную на явно фантастической основе, не говорят рассказчику «врешь». Ну заврался маленько парень, что за беда, в курилке это допускается. Нужно ли говорить, что Вася Катанчик превосходно чувствовал себя в этой наполненной дымом комнате.

Сергей заглянул сюда, разыскивая Казанджяна. Шахтерская курилка тоже не оранжерея, но эта и вовсе на душегубку похожа.

— Удивляюсь, как вы тут не задохнетесь, хлопцы, — сказал Сергей. — На вас же глядеть страшно — лица зеленые, ну чисто утопленники.

Катанчику, когда он разойдется, любое слово только повод для смеха и шутки.

— Ох, и сказанул... утопленники, — расхохотался Катанчик. — А ведь верно... я и сам иногда смотрю: мы тут вроде в аквариуме. Морды и впрямь зеленые. И плаваем в дыму. — Катанчик, корчась от смеха, показал руками — плаваем, плаваем. — Хо-хо, утопленники! Русалки в штанах.

Понесло Катанчика. Он чувствовал, что его понесло, но остановиться уже не мог. Это было выше его сил. И вдруг, ни с того ни с сего, сказал о славных хозяйках дворца нечто такое похабное и грязное, что его самого передернуло от отвращения. И сразу пожалел: «Что я наделал? Ох, и ляпнул, дурак». Но уже было поздно. Даже привыкшие к «соленым» анекдотам и шуткам завсегдатаи курилки и те неодобрительно поморщились. «Перехватил парень. Через край!» Правда, кто-то хихикнул, кто-то плотоядно усмехнулся, а кто-то равнодушно пропустил мимо ушей сказанное Катанчиком. Разный народ собирался в курилке. Но Катанчик, как говорится, кожей почувствовал, что «нарвался» на скандал.

— А я все думал, что ты человек, — с пугающим Катанчика спокойствием сказал Сергей. — Выходит, ошибся, Убирайся отсюда. И не смей больше показываться во дворце. Не место тут тебе. Слышишь? Убирайся, а не то я...

— Ударишь? — спросил Катанчик, которому вдруг все стало безразличным.

— Могу и ударить, — сказал Сергей. — Руки так и чешутся — дать бы тебе хорошенько по губам. Но что пользы бить такого! Думаю, что били уже тебя немало, а разве помогло? Нет, Катанчик, я с тобой по-другому сделаю: возьму сейчас за шиворот, выведу в зал и скажу: «Девчата, посмотрите на этого поганца. Вы его в дом свой пускаете, а он гадости про вас говорит». Не завидую тебе, Катанчик, девчата здесь боевые, гордые, они тебе обиды такой не простят.

Катанчик молчал.

— Решай, — потребовал Сергей и вплотную придвинулся к Катанчику.

— Пусти, уйду, — чуть слышно сказал Катанчик.

На улице его догнал один из завсегдатаев курилки, о котором Катанчик знал только то, что зовут его Игорь и что работает он водителем самосвала на одной из городских строек.

Игорь взял Катанчика под руку. «Если начнет сейчас сочувствовать, пошлю ко всем чертям. Начхать мне на его сочувствие», — подумал Катанчик, но Игорь сказал совсем о другом.

— Пойдем, хлопнем по стаканчику. Чтобы дома не журились.

— Не могу.

— Пойдем, я угощаю.

— Извини, зарок дал.

Игорь насмешливо прищурился.

— Все равно монаха из тебя, дорогуша, не выйдет. Ну прощай.

В следующий выходной Катанчик, нарушив зарок, напился, желая заглушить тоску по «потерянному раю», как он теперь называл Дворец культуры. «Я сам себя оттуда изгнал. Теперь мне дороги туда нет. Перекрыта. Перегорожена». Опьянев, Катанчик пошел на почту жаловаться министру связи на свое горькое одиночество и несправедливую судьбу. И угодил на гарнизонную гауптвахту.

«Ах, дуралей, дуралей! Вот и доигрался, мальчик. Но это пока цветочки, ягодки еще впереди. Отсидка что! От нее не помирают. А вот как встретиться потом со своим взводом, с ротой своей? Тут уж не ради красного словца пожелаешь себе провалиться сквозь землю».

4

Когда Катанчик вернулся с гауптвахты в казарму, он там никого из товарищей не застал. Дежурный по роте куда-то отлучился, а дневальный отнесся к возвращению Катанчика равнодушно. Поздоровался, и все. «Презирает молчанием. Ну, а если спокойно поразмыслить, так о чем же он должен меня спросить: как вы поживали на гауптвахте, многоуважаемый Катанчик? Глупо. Черт с ним, пусть лучше молчит», — решил Катанчик и, взяв из своей тумбочки книгу, вышел из казармы. Все же это была какая-то отсрочка перед неизбежной встречей с товарищами.

В садике за казармой Катанчик знал один укромный уголок, где можно, не попадая на глаза начальству, посидеть с книгой, пока взвод вернется с занятий. А там... Катанчик тяжело вздохнул. А там — чему быть, того не миновать.

Удобно устроившись на засыпанной осенней листвой садовой скамье, Катанчик раскрыл книгу. Он взял ее в библиотеке перед самым арестом, и тогда она показалась ему чем-то заманчивой. Но, прочитав теперь страниц пятнадцать, он вдруг отчетливо понял, что книга эта ему вовсе не интересна, что она ему совсем не нужна.

Через час ему придется предстать перед товарищами. Боязно и стыдно, очень стыдно.

«Надо ведь понимать — я крепко подвел взвод. Мой арест, наверно, здорово потянул его назад, и теперь, пожалуй, не видать нам первенства в соцсоревновании. Не простят мне этого ребята, ни за что не простят».

Катанчик захлопнул книгу. К черту! Ему сейчас не до выдуманной жизни, когда своя вот так нелепо полетела кувырком.

Теперь он уже с нетерпением поглядывал на часы. «Скорей бы вернулись товарищи. Скорей бы все решилось. Что угодно, лишь бы кончилось наконец одиночество. В одиночестве я могу додуматься черт знает до чего».

Он снова заглянул в казарму и на этот раз искренне огорчился, когда заметил, что товарищи еще не вернулись с занятий. «Мне бы только поглядеть на них, и сразу легче станет... Только поглядеть... До чего же все-таки я докатился. Выходит, кое-что это значит — отсидеть десять суток в одиночке. Ребята, наверно, обо мне и думать не хотят, а я о них все думаю и думаю. А что тут удивительного — никого у меня нет, кроме них. На всем белом свете никого». Стало еще тоскливее. «Почему они не идут?» Вдруг он увидел свежий номер стенной газеты, а в ней карикатуру на себя. Он был изображен в жалком арестантском виде, короткие волосы почему-то торчком, небрит, распоясан.

— Ох, и разрисовали, чертяки, — вслух сказал Катанчик, и непонятно было, одобряет ли он карикатуру, сердится ли, потому что в голосе его неожиданно послышались веселые нотки. «Значит, помните меня, черти вы этакие! Значит, не забыли Васю Катанчика!»

А что еще нужно человеку, который больше всего страшится одиночества?

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

Спортивные состязания с пограничниками были назначены на воскресенье. Но в субботу понадобилось что-то уточнить и согласовать, и с этой целью была послана на погранзаставу небольшая делегация в составе капитана футбольной команды сержанта Глазкова, капитана волейбольной команды лейтенанта Громова и представителя команды тяжелоатлетов рядового Бражникова.

До погранзаставы делегаты ехали на легковой автомашине.

— На психологию противника надо воздействовать всеми средствами, — заметил смешливый Глазков. — Надо, чтобы он заранее, до встречи на поле спортивного боя проникся к нам уважением, священным трепетом и страхом.

Но ни страха, ни «священного трепета» перед своими спортивными противниками пограничники почему-то не обнаружили, зато уважение гостям оказали неподдельное. Когда кончились весьма непродолжительные деловые переговоры, начальник заставы, майор, который несмотря на свои тридцать шесть лет являлся самым опасным соперником Бражникова на завтрашних состязаниях, сказал:

— А теперь, дорогие гости, прошу пожаловать ко мне.

— Угощать будете, товарищ майор? — озорно сверкнув глазами, спросил Глазков.

— Для этого вас и зову...

Глазков расхохотался:

— Так вот они, коварные приемы пограничников. Знаем, наперед все знаем: «Угощайтесь, милые гостюшки, не стесняйтесь, еще тарелочку ухи, да еще одну тарелочку, словом, так угощайтесь, чтобы завтра от сытости не могли бы ни ручками, ни ножками своими пошевелить».

— А зачем нам это? — сказал майор, явно не принимая шутку футболиста. — Мы и так разгромим вас завтра по всем статьям. Так что не опасайтесь: угощение мое совсем иного рода, отменное, доложу вам, угощение, не пожалеете...

Вышли на крыльцо. Майор втянул воздух и поморщился:

— Опять начадили! До чего же крепкий табак у американцев.

— Трофейный? У лазутчиков захватили? — спросил Громов.

— Да нет. Дураки они, что ли, со своим табаком к нам лазить. Это американцы на том берегу курят, а ветер сейчас оттуда.

— Интересно на них посмотреть. Можно? — спросил Громов.

«А что тут интересного, — хотел возразить майор. — Я, братцы, досыта на них насмотрелся, до тошноты...», но начальник заставы человек гостеприимный, вежливый. «Раз гости хотят...»

— Пожалуйста, — сказал майор. — Давайте спустимся к реке. Тут близко.

2

Она текла здесь, на этом участке, бесшумно, знаменитая пограничная река. В половодье она широко разливалась, ворочала многопудовые камни, пенилась, грохотала, но сейчас присмирела, а от берега до берега — рукой подать. Да не подашь — государственная граница.

— Вон та группа, что побольше, это американские солдаты, — сказал майор.— Водители машин, ну и другие специалисты. А какой они специальности, для нас тоже не секрет. Тут неподалеку их база под «атлантическим» флагом... тоже известного нам назначения. А вот те трое — их начальники. А тот, что суетится вокруг них,— соседский офицер. Удивляюсь, на него глядя,— человек он уже пожилой, и чин у него немалый, а посмотрите, как лебезит перед заокеанскими лейтенантами, чуть ли не в ноги кланяется. Даже стыдно мне как-то за него, все ж таки — сосед...

— Что ты, Сережа, так уставился на американцев? Знакомых выглядываешь, что ли? — пошутил Глазков.

Сергей отрицательно покачал головой. Откуда у него знакомые американцы? Он не дипломат, а шахтер. Новый горняцкий поселок, где жил до армии Сергей, пока даже на карту не нанесен и еще ни разу не принимал у себя зарубежных гостей. И вот теперь, вглядываясь в американских солдат, Сергей думал: «Ну чего они тут торчат? Я-то знаю, почему я здесь, это граница моей страны. Я на своем берегу стою. А что их привело сюда, за тридевять земель и морей от их родины к нашим рубежам? Ненависть? Страх? Нужда? Или их просто пригнали сюда?»

— Ну что, насмотрелись? — спросил майор. — Тогда пойдемте, товарищи.

3

В квартире майора мальчик лет одиннадцати, лобастый, в непомерно больших очках, читал книгу. Майор взял книгу, полистал ее, посмотрел на обложку и недовольно покачал головой.

— Опять про шпионов? — спросил он у мальчика. И огорченно пожаловался гостям: — Вот, полюбуйтесь, чем мой сын увлекается. Говорю ему: «Витька, зачем ты драгоценное время тратишь на подобную литературу?» А он, знаете, что мне отвечает: «Я, — говорит, — папка, для дела читаю, потому что хочу советским разведчиком стать». Ну, сами понимаете, я только руками развел и при случае купил в городе полное собрание сочинений Тургенева. Привез и говорю Витьке: «Вот что, сынок, читай, если хочешь советским разведчиком стать». А он, как видите, отца не послушался. Тайком достает у кого-то из солдат и... Как видно, придется мне, Виктор, с тобой по-иному поговорить. А пока ступай, позови маму.

Жена майора угостила их домашним пирогом и кизиловым вареньем, но, видимо, не ради такого угощения зазвал их к себе начальник заставы, потому что, хитровато улыбаясь, он все время намеками обещал что-то особое. И вот, когда была убрана со стола чайная посуда, хозяин встал и, застегнув распахнутый на время чаепития воротник гимнастерки, сказал:

— Ну, не буду вас больше томить.

Майор открыл тумбочку, на которой стояла радиола, достал большую пластинку в целлофановом конверте и проговорил торжественно и громко:

— Первый концерт Чайковского. Исполняет Ван Клиберн в сопровождении Государственного симфонического оркестра Союза ССР под руководством Кондрашина... — А затем уже мягче и тише пояснил с ласковой интонацией в голосе: — Мать у меня в Москве живет, ей под семьдесят, но она с утра до позднего вечера стояла в очереди за этой пластинкой. А я... поверьте мне, товарищи, я за такой музыкой пешком в Москву пошел бы. Это же такая радость. Вот послушайте.

Наверное, с общепринятой точки зрения Сережа человек не музыкальный. На симфонических концертах он бывал за всю жизнь не больше двух-трех раз и вести непринужденную беседу в обществе о достоинствах и недостатках того или иного музыкального произведения он, конечно, не сможет, и память музыкальная у него, кажется, не ахти какая... Но вот завертелся черный диск пластинки... Первый концерт Чайковского. Играет Ван Клиберн. И словно поток теплого света пролился в душу Сережи Бражникова.

«Спасибо тебе, славный музыкант Ван Клиберн. Хорошо, что ты пришел в этот русский дом с русской музыкой, с душой чистой и ясной, с сердцем, открытым для дружбы и добрых дел, — думал Сергей, взволнованный и растроганный музыкой. — Как человек к человеку, пришел ты ко мне, американец Ван Клиберн. Как человек к человеку. — Сергей подавил вздох и до боли прикусил губу. — Ну, а те твои соотечественники, что стоят на том берегу пограничной реки, солдаты и офицеры с «атлантической» базы? С чем пришли они из-за океана к границе моей Родины? Что принесли с собой к ее рубежу?»

...Играет Ван Клиберн. О чем-то очень чистом и радостном поют струны, но уже какая-то темная тень омрачила лицо Сергея. Он хочет и может быть бесконечно добрым, этот сильный и смелый парень из Донбасса, человек, умеющий добывать для людей тепло и свет, солдат и шахтер Сергей Бражников. Он хотел бы любить все и всех на свете, но... «Но для чего вы пришли из-за океана к границам моей страны, солдаты далекой Америки? Для чего?..»

— Вот это и есть Первый концерт Чайковского в исполнении Вана Клиберна, — задумчиво проговорил майор, обтирая бархоткой пластинку.

— Интересно мне знать, — сказал Глазко, — американцы на том берегу слышали, как ихний паренек нашу музыку играет? Или нет?

— Не знаю, — ответил майор, — Возможно, слышали. Они тут теперь день и ночь околачиваются. Будь на то моя воля, я бы сказал этим господам: «Хотите посмотреть, как мы живем, через парадные двери пожалуйте, как гостям положено. А сюда не лазьте, нечего вам здесь делать». Злость меня берет...

— Отвратительно это, что они за нами подглядывают, — сказал Сергей. — Через забор подглядывают, в щелочку. Неужели им самим не противно?

Громов пожал плечами:

— Наивный вы человек, Бражников.

— Спасибо, товарищ лейтенант.

— За что спасибо?

— Да вот за то, что неожиданно человеком меня признали.

Пограничный майор с удивлением, а Глазков с беспокойством посмотрел на них. Недалекий и не очень чуткий парень, Глазков сейчас как-то сразу догадался, что Громов и Бражников ведут далеко не шуточный спор.

— Ну, знаете, Бражников, — тихо сказал Геннадий, и ему показалось, что губы его прошуршали при этом так, словно были бумажными. Они всегда почему-то пересыхают и становятся вот такими чужими и бумажными, когда Громова захлестывает обида и безудержный гнев. И все же он сдержал себя. И даже улыбнулся примирительно, потому что тяготение к этому человеку, желание дружить с ним было во много раз сильнее мгновенной, острой, но слепой неприязни к нему.

«А он, как назло, не хочет понять меня. Как назло. Но я терпелив. Я своего добьюсь».

— Не пойму, чем вы хвастаете, Бражников, — мягко сказал Геннадий, невольно придав и своему голосу дружелюбное выражение. — Вы человек. И я человек. Ну, что из этого? Только я человек военный, понимаете, Бражников. На всю жизнь военный. Мне весь век свой служить, как медному котелку. А вы солдат срочной службы. Отслужите срок и опять на свою шахту... Поэтому и говорим мы часто на разных языках. Но я хочу, поверьте, хочу...

Он так и не сказал, чего он хочет, потому что суровое и даже угрюмое лицо Сергея не располагало сейчас к такому разговору.

«Что он городит о разных языках?.. Чушь какая-то... Так он и в ясную погоду заблудиться может. А что, если буря, а что, если гроза?» — с горечью, досадуя почему-то на самого себя, подумал Сергей, словно нес перед кем-то личную ответственность за судьбу Геннадия Громова.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

Это была для Григория Ивановича мучительная неделя, и началась она после тяжкого раздумья над письмом к генералу Громову.

Еще во время войны, когда Григорий Иванович выписывался из госпиталя, знаменитый профессор-медик, неистощимый балагур и шутник, открыл ему на прощание «секрет» долголетия. «Вы, старшина, до ста лет со своей контузией проживете, если, конечно, примете мой совет: плохо вам будет — улыбайтесь, еще хуже станет — тоже улыбайтесь. Словом, ни при каких обстоятельствах не волноваться. Обещаете?»

Ради шутки можно было дать профессору такое обещание. Но попробуй хотя бы день прожить без волнений. Не выйдет. Честное слово, не выйдет. Иной раз, конечно, по пустякам волнуешься, оглянешься потом, посмотришь с расстояния, и ясно становится, что можно было не портить себе кровь. Да только какая, скажите, это жизнь, если все отмеривать и отвешивать, тут уж наверняка самой скверной смертью помрешь — от скуки. Но на этот раз далеко не по пустякам взволновался Григорий Иванович. Глубоко задел его лейтенант Громов. А тут еще дети почему-то перестали писать. Что с ними там случилось? Так и вовсе потеряешь покой.

Каждую ночь теперь Григорию Ивановичу снилась война. Собственно говоря, не вся война, а лишь один ее миг.

Так отчетливо, во всех его деталях, Григорий Иванович не видел в действительной жизни ни одного боя, в котором приходилось ему участвовать. А сейчас во сне он увидел все так, словно у него появилась сотня глаз, а главное — увидел он то, что своими глазами вообще никогда не увидишь, — он увидел самого себя в бою.

Должно быть, происходило это в Германии, потому что лес, в котором шел бой, был какой-то чересчур аккуратный, подстриженный и прилизанный, какой-то не настоящий, будто нарисованный.

В жизни это было бы невозможно, но во сне Григорий Иванович одновременно видел всех бойцов своей роты. Он видел их глаза, их лица: у одних — искаженные яростью, у других — болью, у третьих — спокойные, умиротворенные. Эти уже были мертвы. Затем он увидел свое лицо — таким, каким оно было тогда: обветренное, еще молодое, с жесткой черной щетинкой на подбородке, с комком подсыхающей желтой глины на правой щеке. Но Григория Ивановича удивило и ужаснуло не лицо старшины Петрова — оно было обыкновенное, — а глаза. Он не подозревал, что у него даже в бою они могут быть такими. Они не горели, не сверкали, не метали молнии, словом, в них не было ничего из того, что обычно приписывают глазам разгоряченного боем воина. Наоборот, взгляд их был неподвижен, холоден, он не обжигал, а леденил, и именно этим, а не чем другим, они были в этот миг страшны, глаза старшины Петрова.

Зажав в руке гранату, старшина Петров бежал к увенчанному остроконечной башенкой домику. На карте домик этот назван охотничьим, но для Петрова — это огневая точка. За стенами домика укрылись фашисты с ручным пулеметом. Фашистов надо уничтожить.

Граната отворила старшине дверь, и он, не останавливаясь, перешагнул через порог. У самого входа, уткнувшись лицом в каменный пол, лежал немец с наголо обритой головой. Старшина носком сапога пошевелил его руку с растопыренными пальцами — этот готов.

Когда рассеялся дым и осела пыль, старшина увидел другого немца. Должно быть, залетная пуля сразила его еще в самом начале боя. Старшина быстро огляделся. Ничего подозрительного как будто нет. С врагами здесь покончено. И старшина, перешагнув через труп бритоголового, хотел выйти. Но когда он оказался в проеме дверей, что-то остановило его. Он не сразу понял, что произошло, а потому не испугался, но, когда понял, сердце его оборвалось и, сжавшись в комочек, полетело в какую-то бездонную черную пустоту. И тогда Григорий Иванович во второй раз увидел со стороны свое лицо таким, каким оно было в тот страшный миг. Сперва он увидел только губы — они жалко дрогнули и стали синеть.

Человек еще был жив, но губы уже умерли.

Потом Григорий Иванович увидел свои глаза. Они тоже умирали, и ничего уже нельзя было в них разглядеть, кроме тоски. Смертной тоски.

И Григорий Иванович удивился и ужаснулся не тому, что он умирает, а тому, что так малодушно встречает смерть. А то, что это была смерть — неотвратимая, неизбежная, старшина Петров не только знал, но и видел. Хотя что-то не позволяло ему обернуться, он все же ясно видел, словно у него были позади глаза, как бритоголовый приподнялся на локтях, взвел курок пистолета и прицелился старшине в затылок. Григорий Иванович не только слышал, но и видел, как выстрелил бритоголовый: из ствола пистолета вырвалось синеватое пламя, в центре которого отчетливо обозначилась пуля. Та самая пуля, которая его сейчас убьет. Он видел, как она летит, он слышал, как она летит, и он знал, что она вот сейчас ударит ему в затылок. Он зажмурил глаза, но, странное дело, удара не последовало. Сколько же ему еще осталось жить? Ведь он хорошо знает, что пуля летит быстро и что ударит она именно в то место, куда ее послали, — в затылок. Какая это нестерпимая мука — ждать удара. «Хотя бы скорее, хотя бы скорее, не то я умру раньше, чем долетит до меня пуля».

Но тут в Григории Ивановиче, который видел себя со стороны, все возмутилось. Он презирал сейчас человека, который, опустив безвольные, холодеющие руки, неподвижно застыл в проеме дверей. Только трус может так покорно ждать смерти. А Григорий Петров никогда не был трусом, не был и не будет. Так будь же мужчиной, старшина Петров, расправь плечи, солдат, собери последние силы и разорви липкую, омерзительную паутину страха, опутавшую тебя. Действуй, черт побери, действуй! Пригнись, и пуля обязательно пролетит мимо. Рванись вперед — только один шаг, и ты спасен. Ведь твои товарищи рядом. Ты слышишь их? Слышишь?

И старшина Петров услышал своих товарищей. Было похоже на то, что они уже закончили бой, так как стрельба прекратилась. Слышно, как отделенные скликают своих бойцов, слышно, как помкомвзвода Алешин зовет старшину. Хотелось отозваться: «Я здесь». Но голоса уже не было. Голос тоже умер. Потом послышались голоса совсем рядом, очень знакомые, родные голоса. Кто-то сказал: «Да не тронь его, видишь — мертвяк». — «А может, прикидывается? Я, брат, врагу и мертвому не верю». «А я поверил, — горько осуждая себя, подумал Григорий Иванович. — Поверил, и мне надо умереть, чтобы искупить свою вину, эту свою последнюю, непоправимую ошибку».

А мука, на которую обрекли его, все еще продолжалась. Пуля, предназначенная ему, все еще летела и никак не могла долететь. Так сколько же ему еще осталось жить? Мгновение? Ну что ж, он проживет это последнее мгновение своей жизни, как подобает человеку. Открыть глаза! Во что бы то ни стало открыть глаза! Окинуть прощальным взглядом все, что бесконечно дорого и любо ему: милые лица друзей и землю, политую их кровью, небо и солнце, траву и деревья, а там, если это так уж нужно смерти, пусть она закроет ему глаза навсегда, навеки. Сам же он этого теперь не сделает. Ни за что...

Григорий Иванович открыл глаза, потому что проснулся. Было очень темно, но это была уютная, домашняя темнота, наполненная жизнью. На тумбочке вразнобой тикали будильник и карманные часы, незлобиво, по-стариковски ворчала водопроводная труба, остывая, потрескивала батарея парового отопления, а в коридоре послышались чьи-то торопливые шаги.

Но Григорий Иванович не сразу во все это поверил. Некоторое время он все еще находился во власти мучительного сновидения. «Надо вырваться из этого тягостного плена. Надо». Григорий Иванович резко приподнялся, но тут же со стоном свалился на подушку — такая злая боль внезапно возникла в затылке.

«Больно оттого, что я неудобно лежал, — подумал Григорий Иванович. — А сон этот... Экая все-таки неразбериха может присниться». Правда, бой у охотничьего домика был. Сейчас старшина ясно вспомнил этот полузабытый бой и мог бы даже назвать дату и час, соседа слева и соседа справа, численность противника, его и наши потери. Но бритоголовый гитлеровский пулеметчик, убитый осколком гранаты, был бесповоротно мертв и стрелять уже никак не мог. Это Григорий Иванович помнил точно.

2

День прошел скверно. Все не ладилось сегодня у Григория Ивановича, все раздражало его. Утром он долго распекал дневального. Потом пожалел об этом. «Микешин солдат понятливый, исполнительный, и не следовало на него голос повышать. И на вещевом складе не нужно было начинать спор из-за одного полотенца. Мелочи все это, пустяки, полотенце потом нашли, а настроение и себе, и людям испортил».

К вечеру Григорий Иванович почувствовал себя совсем плохо. А тут, как назло, пришел в роту старший лейтенант Гришин. Сказал, что уволился из армии, сдает клуб новому начальнику и просит вернуть ему два комплекта шахмат.

— Как это вернуть? — нахмурился старшина.

— А так. Это клубное имущество.

— Ничего подобного, — вспылил Григорий Иванович. — Шахматы наши. Я сам их на роту выписывал.

Григорий Иванович едва дождался вечера, но, когда остался один в своей комнатенке, ему стало еще хуже, еще тоскливей. Он долго не ложился спать, боялся, что во сне ему снова привидится война. И наверное, потому, что он так не хотел этого, ему опять приснился все тот же сон. Сон этот прилип к нему. Изменялись в нем только некоторые частности: освещение, позы убитых, размер и форма каменных плит, из которых были сложены стены охотничьего домика, но финал оставался неизменным: бритоголовый фашист стрелял ему в затылок, и пуля все летела и никак не могла долететь до цели.

Теперь Григорий Иванович знал точно: пришла беда. И не потому он знал это так точно, что мучил его навязчивый дурной сон. Он не суеверная баба, чтобы придавать значение такой чепухе. У беды, нагрянувшей на Григория Ивановича, были совершенно реальные признаки: неотступная боль в затылке, шум в голове, внезапные затемнения в глазах и нарастающая раздражительность, которую все труднее и труднее сдерживать.

Григорий Иванович понимал: надо немедленно обратиться к врачу, но он страшился этого. Ведь ему заранее известно, что скажут медики: вам пора на пенсию, скажут они, пора на покой, товарищ старшина. И лечиться обязательно нужно. Вот что они скажут.

Нет, к врачам он не пойдет. Он пойдет к Аникину. Это друг, самый близкий человек. Почти всю войну вместе прошли. «Расскажу ему все, может, легче мне станет».

3

Чтобы попасть к замполиту Аникину, нужно пройти по коридору, устланному ковровой дорожкой. Шагов почти не слышно, но зато Григорий Иванович отчетливо слышит гулкие удары своего сердца... Плохо Григорию Ивановичу. Вовсе расклеился человек. И голова болит. И сердце вот... «Может, не идти сегодня к Аникину, может, лучше вернуться домой и полежать?»

По обеим сторонам коридора — учебные классы. Сквозняк немного приоткрыл одну из дверей. Слышно, как курсант полковой школы отвечает урок: «В минувшую войну...»

«Ничего вы, милые мои, не знаете, — с тоской подумал Григорий Иванович. — Для вас война уже давно кончилась. А я один сейчас иду по войне, и, видно, никогда не дойти мне до ее конца. Все еще дымится в руке бритоголового фашиста пистолет. Все еще летит и никак не может долететь до цели предназначенная мне пуля. И так тяжко ожидание неминуемого удара. Такая ужасная боль в сердце. И сил уже нет, ноги не держат. Лучше всего сесть вот здесь на пол, нет, еще лучше лечь, вытянуться и заснуть. Тогда не будет боли в сердце, и вообще ничего не будет. И все-таки я должен куда-то идти. Но куда?»

Григорий Иванович последним усилием напряг свою память, пытаясь вспомнить что-то крайне важное. И вспомнил: он идет к Аникину, к боевому другу. Обязательно надо ему поговорить с Аникиным. Сегодня. Откладывать нельзя. «Это недалеко. Тут же в коридоре. Десять шагов, не больше. Я должен дойти. У замполита всегда люди. И мне станет легче».

Лесной зверь, когда на него нагрянет страх или боль, забирается подальше, в самую глухомань, в чащобу. Ему неоткуда ждать помощи и сочувствия. Он зверь и живет среди зверей. Человек же в таких случаях тянется к себе подобным. И, повинуясь этой неодолимой тяге, Григорий Иванович не упал и не лег на пол.

Ему надо дойти.

Внезапно стало совсем темно. Григорий Иванович не был уверен, что это погасли электролампочки, ввинченные в потолок коридора. «Нет, скорее всего это погас свет в моих глазах».

В темноте коридор стал путем через пустыню, путем, который никуда не ведет, потому что в пустыне нет никаких ориентиров, нет ни юга, ни севера, ни востока, ни запада... Окутанная зловещим мраком пустыня, где так легко затеряться человеку, когда у него нет сил, когда он болен...

«Но я должен.... И я дойду...»

Григорий Иванович ощупью нашел нужную дверь, нажал на нее плечом и, когда она распахнулась, с радостью увидел свет. Он струился из небольшого окна, веселый, живой свет. И старшина потянулся к нему, к своей спасительной надежде на жизнь, на избавление от мук, всем существом потянулся. Но тут его наконец настигла пуля, много лет назад выпущенная из вороненого вражеского пистолета. Короткий, оглушительный удар в затылок. Вспышка ослепительного света, и снова кромешная тьма. Мгновенная, все поглощающая боль, и внезапное, почти сладостное чувство облегчения...

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Вася Катанчик любит пересказывать товарищам содержание прочитанных книг. Что в этих пересказах принадлежит авторам, а что Катанчику, установить довольно трудно. Вася человек увлекающийся и иной раз так нафантазирует, так «поправит» писателя, что тот, бедняга, пожалуй, и не узнал бы свое творение. В слушателях у Васи, понятно, недостатка нет, но он сам немало удивился, когда среди них оказался Саша Сафонов. Катанчику это польстило. Еще бы! Сашок и сам начитан немало, а тут битый час слушает без насмешек и без подначек. По всему видать, увлечен, как и все другие. «А что, чем черт не шутит, может, у меня и в самом деле талант, — подумал Катанчик. — Но какой? Писательский? Нет, сидеть за столом и писать — это не по мне. Вот сцена — другое дело. Или еще лучше: «Василий Катанчик, мастер художественного чтения». Тут тебе и аплодисменты, тут тебе и цветы, и девчонки с тебя глаз не сводят. И все это, как говорится, не отходя от кассы. Шик, блеск, красота».

Вдохновленный столь заманчивой перспективой, Катанчик развернул перед слушателями такую потрясающую любовную историю, что у некоторых ребят дыхание перехватило. Правда, у истории этой был один небольшой порок: в книге, которую пересказывал будущий «мастер художественного чтения», она почему-то полностью отсутствовала.

... — Как вы помните, ребята, ее, медсестричку эту Светлану, в том геройском танковом полку Недотрогой называли, — рассказывал Катанчик, окончательно позабыв о книге и о том, что героиня ее, Светлана, вовсе была не медсестрой, а учительницей, женой одного из танкистов. — Красота ее многих тревожила. Замечательные парни сохли и страдали по красивой сестричке Светлане. Но она и на дальнюю дистанцию к себе никого не подпускала. Неприступный укрепрайон — и только. И уже под самый конец войны нашелся один солдатик, с виду он ничем не отличался, без ярких красок человек, и биография у него была нельзя сказать чтоб очень геройская. Но только появился он в полку и с ходу Недотрогу покорил. А чем покорил? Кто его знает! Это дело таинственное. Одно только известно: как встретились они — Светлана и паренек этот, так судьба их в тот же момент и решилась.

— Так вот сразу? С первой встречи? — спросил Саша.

Катанчик понимающе усмехнулся.

— Выходит, что так — любовь с первого взгляда. А у вас, как я разумею, товарищ Сафонов, особый интерес к таким делам.

Смущенный Саша ничего не ответил. Только покраснел. Да, у него особый интерес к таким делам. С некоторых пор ему кажется, что он влюбился, и вот именно таким образом влюбился — с первой встречи, с первого взгляда.

2

Спросите Сашу: какого цвета глаза у девушки Ирины, какие у нее волосы, губы, в какое платье она вчера была одета, и он только руками разведет, потому что ничего этого не запомнил. Много раз, просыпаясь утром, он пытался представить себе лицо Ирины, но, к удивлению своему, не мог его вспомнить. Как будто Ирина безликая, как будто она и вовсе не существует.

Конечно, если строго судить, так это мало похоже на любовь. У нее обычно сверхзоркое зрение и сверхотличная память. Наверно, ошибается Саша — это у него скорее всего потребность любви, желание любви, а не сама любовь.

Очень может быть, что ошибается Саша. Вероятней всего — ошибается. Но сам он... во всяком случае, в стихах своих Саша пишет, что любит Ирину безумно, безмерно, безгранично, беззаветно, что отныне и часа не может прожить без нее...

Саше казалось, что слова его стихов полны огня, что они добела раскалены страстью. Но Сережа, которому он сказал об этом, только посмеялся:

— Добела, говоришь, раскалены? Как же они не сожгли еще, не превратили в пепел бумагу, на которой написаны?

Саша не обиделся. Насмешки друга сейчас не трогали его. Он был полностью поглощен чудесным занятием — сочинением стихов о любви. Настолько поглощен и увлечен этим, что, когда представлялась возможность увидеться с Ириной, он не без труда отрывался от стихов, хотя даже самому себе он ни за что не признался бы сейчас в том, что наедине с тетрадью ему гораздо интереснее, чем наедине с девушкой. А так оно и было. Поэтому каждый раз, собираясь на свидание с Ириной, Саша начинал упрашивать Сергея пойти с ним.

— Да что ты все меня тащишь? — говорил Сергей. В таких делах, Саша, третий — лишний.

— Глупости говоришь, — возмущался Саша. — Какие у меня особые дела! Просто втроем как-то веселее, потому и зову тебя. Кроме того, Ирина всегда радуется, когда ты приходишь. Даже больше, чем мне, радуется.

— Ну, это ты, братец, совсем заврался, — почему-то сердился Сергей, но в конце концов уступал Саше.

— Черт с тобой, пошли, раз ты такой мямля, раз тебя надо за руку водить на свидание с девушкой.

Сережа искренне думал, что Саша просто робеет перед Ириной, и удивлялся этому: «Она такая общительная, хорошая, с ней так легко, чего же тут робеть?» Сам он чувствовал себя очень хорошо в обществе Ирины: «Она умница, с ней о чем хочешь можно говорить, все поймет. А Саша зря перед ней выкаблучивается. Ну чего ради он этакого равнодушного телятю из себя разыгрывает? Ох, Саша, смотри, переиграешь, явится какой-нибудь лихой разлучник и уведет от тебя Ирину. Что тогда запоешь?»

Мысль, что таким лихим разлучником может оказаться он сам, Сереже и в голову не приходила. Да, ему нравилась Ирина, и, не в пример Саше, он помнил и знал каждую черточку ее лица. Он слово в слово мог повторить все сказанное ею с первого часа знакомства.

Сережа думал об Ирине часто, тепло, с нежностью думал, но эти мысли не пугали его, так как он не подозревал даже, что это рождается большое чувство. «Что вы, что вы! Об этом даже помыслить невозможно, ведь Ирина Сашина девушка».

3

На этот раз, увидев, что Саша и не думает увольняться в город, Сережа напомнил ему:

— Саш, ты ведь обещал Ирине пойти сегодня в кино.

— Это ты ей обещал.

— Я?!

— Ну, ладно, не сердись, мы оба обещали. Что ж, пойдем. Только если бы ты знал, Сережа, как мне не хочется сегодня никуда идти. Не знаю, как тебе, а мне иной раз вот так, позарез, нужно уединение. Тем более когда живешь в казарме, когда день и ночь на людях. Человеку, по-моему, крайне необходимо хотя бы изредка оставаться наедине с самим собой, со своими мыслями, иначе он думать разучится. А ты говоришь — пойдем в кино.

— Да не я говорю. Мне что: вырой себе берлогу и живи в ней один, без людей.

— Так! Вступление сделано, — рассмеялся Саша. — Сейчас опять начнешь костить мой закоренелый, преступный индивидуализм... Лучше пойдем.

Сережа ничего не сказал. А что он мог сказать? И так уж получается, что он стремится к Ирине сильнее, чем влюбленный в нее Саша. «Влюбленный? Разве... Но думать об этом нельзя. Не сметь! Сама мысль об этом равносильна предательству».

...Ирина ждала их, как условились, у входа в книжный магазин, где она работала продавщицей. Не ведая еще, что она по неписаному, по незыблемому праву уже является чьей-то девушкой, ничего не зная еще о пылких любовных стихах Саши Сафонова, Ирина относилась к обоим друзьям одинаково. Во всяком случае, старалась так к ним относиться. Конечно, очень может быть, что это только невинная девичья хитрость. Наверное, один из парней нравится ей больше, другой меньше. Это так естественно. Наверное, сердце ее сделало уже выбор. Знать бы, кто он, счастливый Иринин избранник. Саше Сафонову, вероятно, кажется, будто это он. А Сереже...

— Как славно, что вы пришли, ребята, — сказала Ирина, протягивая товарищам сразу обе руки. — Но в кино мне не хочется. Картина, говорят, скучная, неинтересная. Давайте лучше погуляем, а потом пойдем во Дворец культуры, там, кажется, будут танцы.

Они успели привыкнуть к таким прогулкам втроем. У них уже был излюбленный маршрут в старом городском парке. И обычно... Но Саша сегодня был необычным.

— В парке сейчас мрачно и сыро. Побродим лучше по улицам, — сказал Саша.

С ним без спора согласились, но Саша не удовлетворился этим. Подыскивая самые ядовитые слова, он стал поносить бесцельное хождение по улицам. «Шатаемся как неприкаянные».

«Что это с ним сегодня, какая муха его укусила? — недоуменно подумал Сережа. — Ворчит, огрызается. Может, ревнует? Так напрасно. Я ему был и буду верным другом».

— У тебя сегодня плохое настроение, Саша, — заметила Ирина.

— Ничего подобного, очень хорошее настроение, — сказал Саша. И сказал неправду. Настроение у него было сейчас прескверное. Вот будто кто-то сразу, одним движением открыл ему глаза, и Саша вдруг увидел, что никакой любви к Ирине у него нет. А ложь, даже невысказанная, противна такому бесхитростному, честному человеку, как Саша Сафонов. Даже невысказанная. А он целую тетрадь исписал. «Какой стыд! Надо сейчас же уничтожить эти лживые стихи. Сейчас же».

— Извините меня, друзья, — сбивчиво и виновато сказал Саша. — Но я забыл... У меня срочное дело. Я должен вернуться в казарму. Нет, нет, ты оставайся, Сережа, я один...

Его уход был очень похож на бегство, и его друзья долго смотрели ему вслед, ничего не понимая, а когда наконец поняли, взглянули друг на друга и расхохотались. Спросите у них сейчас, почему они смеются, и они, пожалуй, ничего не смогут вам ответить. Просто так смеются. Потому что вдруг легко и хорошо стало. Просто так.

— Мы еще долго будем стоять? — спросила Ирина.

Сережа взял девушку под руку и, все еще смеясь, подумал как о чем-то несомненно справедливом: «Третий в таком деле лишний. И третий ушел».

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

1

Василий Михайлович приехал неожиданно, не предупредив внука. Когда лейтенанту Громову сказали, что ему приказано срочно явиться в штаб полка к генералу Громову, Геннадий подумал: «Отец». И следует признаться, не очень этому обрадовался. Всегда занятый по службе, отец мог приехать к Геннадию только для строгого и крутого разговора. Понятно, что это будет разговор о Варе и обо всем, что произошло с ней в семье Громовых. Тяжелый предстоит Геннадию разговор с суровым и требовательным отцом. «Ах как не вовремя это! Слишком свежа еще рана: чуть притронешься к ней — и волком взвоешь, такая боль».

Вот почему Геннадий почувствовал облегчение, когда, открыв дверь кабинета замполита, увидел невысокого, сутулого старика в длинном, чуть не до пят, штатском пальто. «Дед! Как чудесно, что это мой добрый дед!» Он никогда не бранит, не отчитывает, не наставляет Геннадия. Он просто разговаривает с ним. Он поможет внуку терпеливо распутать все запутанное, разобраться во всем, что сложно, прояснить, что неясно.

— Спасибо, дед, что ты меня не забыл.

— Как же я могу тебя забыть, ты у меня один, — ответил Василий Михайлович, обнимая внука.

— Ты на самолете, дедушка?

Василий Михайлович грустно усмехнулся:

— Какой теперь из меня летун. Мне и в поезде растрясло все косточки.

Геннадий удивился: «Дед жалуется? Это так непохоже на него». Он посмотрел на Василия Михайловича и почувствовал, как тоскливо сжалось сердце. Всего год они не виделись, и как дед изменился. Тогда он выглядел совсем молодцом. А сейчас это очень старый и, видимо, очень больной человек. Охваченный жалостью и страхом за родного, любимого человека, Геннадий чуть было не спросил: «Дедушка, милый, что ж это с тобой?» Но тут же понял бессмысленность такого вопроса.

В дверь постучали, и в кабинет вошел сам хозяин его — замполит подполковник Аникин. Он представился Василию Михайловичу и, когда тот приветливо поздоровался с ним, сказал:

— А я, товарищ генерал, уже однажды вам представлялся. Правда, давно это было, в феврале сорок второго года.

— Значит, в районе Сарн?

— Так точно, товарищ генерал, в районе Сарн.

— Партизанил?

— Более года, пока не ранило меня, воевал в отряде вашего тамошнего соседа.

— Вы тогда в февральских боях здорово нам помогли. Не будь поддержки вашего отряда, раздавили бы нас немцы. Так что спасибо, подполковник. С радостью жму вашу руку.

Аникин смутился:

— Спасибо, товарищ генерал. Но я лично... чем я мог помочь вам тогда? В то время я еще рядовым был.

Василий Михайлович нахмурился:

— Неправильно рассуждаете, подполковник. А еще политработник. Рядовой! В этом и сила, что рядовой. В гитлеровцев стреляли?

— Приходилось.

— Попадали в них?

— Случалось — попадал.

— Значит, помогали. А вы говорите... Ну пошли, Гена, не будем мешать подполковнику.

— Да нет, что вы, товарищ генерал, какие сейчас у меня дела, сегодня же воскресенье, — поспешно возразил Аникин. — Разрешите спросить вас: может, желаете пройти в подразделение, посмотреть, как живем, в людьми побеседовать?

— Сначала я к внуку пойду, у нас с ним кое-какие семейные дела.

— Тогда разрешите, я прикажу подать машину.

— Спасибо, мы пешочком. Ну, а если потом что понадобится, я скажу, товарищ подполковник, не постесняюсь. Все-таки мы вместе партизанили.

2

Геннадий чувствовал себя очень неловко оттого, что встречные солдаты приветствуют не генерала Громова, а его, лейтенанта Громова. Но откуда им pнать? Идет по военному городку, постукивая палочкой, дряхлый старичок. Следовало бы, конечно, поприветствовать его из уважения к старости, в народе так принято, но уставом это не предусмотрено — на военной службе старый не обязательно старший. Геннадий это понимает, винить тут некого, и все же неловко и обидно, а самое главное — деда жаль.

Как беспощадна старость! Как она согнула деда! А он всегда казался Геннадию железным, несгибаемым. Бедный дед! И Геннадию вдруг вспомнился солнечный летний московский день. Василия Михайловича тогда пригласили в Кремль для вручения ордена, и десятилетний Гена условился с дедом, что будет ожидать его у входа в Александровский сад. Дед обещал ему прогулку по Москве. Ах какая это была чудесная прогулка, на всю жизнь запомнилась она Геннадию. Как красив, как великолепен был тогда дед в своем генеральском мундире, при всех орденах и медалях. С каким почтительным восторгом козыряли ему встречные солдаты и офицеры, узнавая знаменитого партизанского вожака. И Геннадию, озаренному тогда дедовской славой, казалось, что сам он тоже какой-то необыкновенный, во всяком случае не простой десятилетний мальчишка, страдающий из-за неудачных школьных отметок. А теперь... Ну кому теперь придет в голову, глядя на этого старика в потертом пальто, что он и есть тот самый прославленный партизанский генерал, о котором сложены легенды?

Геннадий с трудом подавил вздох.

— Дед, — сказал он с укоризной, — ну чего ты в штатском приехал? Даже неудобно — генералу являться в воинскую часть...

— А я, Гена, к внуку своему приехал, а не в воинскую часть.

— Ну, а внук же у тебя военный. И он твой генеральский мундир уважает.

— А я, думаешь, не уважаю? Потому и не надел, что уважаю. Сейчас на меня мундир надеть — все одно, что на жердь его напялить. Нет уж! Когда помру, тогда обрядите меня в мундир. Для последнего парада, — невесело усмехаясь, ответил Василий Михайлович.

Ох как тревожно, как скверно сейчас на душе у старого генерала. «Честь мундира! Мундир солдата, — бормочет он про себя, — хотел бы я знать, как понимает такие слова мой внук? Что он видит за этим, хотел бы я знать».

Василий Михайлович пристально посмотрел на внука, и тому стало как-то не по себе. Хотя глаза у деда выцвели и потеряли живой блеск, Геннадию, как в детстве не раз это бывало, кажется, что Василий Михайлович видит его насквозь. Но тогда, в детстве, Геннадий и не пытался ничего утаить от деда. Да и что было утаивать! А сейчас... «Я ведь не ребенок... За эти годы накопилось в душе немало такого, что только мое, только мне принадлежит. И никому до этого нет дела».

— Ну что ты смотришь на меня, дед? Как будто не узнаешь, — смущенно и недружелюбно пробормотал Геннадий.

— Вроде не узнаю, — подтвердил Василий Михайлович. — Новое что-то есть в тебе, неожиданное.

— Что ты, дед, я прежний, — не очень уверенно возразил Геннадий.

— Не знаю. Посмотрим, — сказал Василий Михайлович. — Не знаю, — повторил он. — И поэтому прошу, Гена, расскажи, что у тебя произошло на комсомольском собрании? И кто такой Бражников? Если можно, покажи мне его.

— Пожалуйста, как хочешь, дед, могу и показать, — не очень охотно согласился Геннадий и подумал с неприязнью: «Уже успели накляузничать. Вот люди!» — Только, ради бога, дед, не расспрашивай Бражникова обо мне. Это, понимаешь, не очень удобно. Все-таки Бражников подчинен мне по службе. Да и ничего хорошего он обо мне не скажет.

— Ты так думаешь?

— Уверен. Парень он славный. Но мы что-то не ладим с ним. Он сам немало в этом виноват. И я... Разные мы очень... Понимаешь, дед, разные...

— Понимаю, — сказал Василий Михайлович. — Ну что ж, рассказывай о собрании. За что тебя критиковали? Или нет, погоди, позови-ка сначала Григория Ивановича, я хочу, чтобы он присутствовал при нашем семейном разговоре.

Геннадий удивленно посмотрел на деда.

— Какого Григория Ивановича? Петрова? Нашего бывшего старшину?

— Почему бывшего? Он уволился?

— В бессрочный. Умер старшина.

Василий Михайлович зябко поежился. В последнее время все чаще и чаще узнавал он о смерти старых своих соратников, и каждый раз возникало такое ощущение, будто на ровном, совсем гладком поле, на котором негде укрыться, настигал его артогонь. И, отсчитывая разрывы снарядов, губы беззвучно шепчут: «Недолет», «Перелет», «А это мой. Конец!» Жуткое ощущение. Будь ты самым мужественным, самым смелым — все равно жутко.

— Когда он умер? — глухо спросил Василий Михайлович.

— Третья неделя пошла. Не помню точно, но кажется, десятого это случилось. Ну да, десятого, я как раз в наряд заступал.

Василий Михайлович достал из кармана измятый конверт, посмотрел на дату. «Значит, старшина написал это письмо за два дня до своей смерти».

— А что с ним было?

— Право, не знаю, дед. Говорят, будто разрыв сердца.

Получив письмо от старшины Петрова, Василий Михайлович был очень тронут заботой незнакомого в сущности человека о его внуке. Василий Михайлович, сколько ни старался, как ни ворошил память, не мог вспомнить Петрова. Но сейчас письмо Петрова обрело какой-то новый, более высокий смысл. Это было уже не просто письмо, а подвиг мужественного, доброго человеческого сердца, уже истерзанного болью, уже обреченного на разрыв. «А ты сказал об этом так, будто ничего не произошло, — мысленно укорял Василий Михайлович внука. — И не стыдно тебе, бесчувственный ты человек! Он же думал о тебе в свои предсмертные часы, о твоей судьбе думал, о твоем будущем. А ты... Откуда у тебя такое равнодушие к людям? Откуда?»

Геннадий непонимающе посмотрел на деда: «Чем он так расстроен? Что за письмо у него? Неужели Бражников осмелился?»

Василий Михайлович уже давно не читает без очков, с каждым годом все слабей и слабей становится зрение, Но у покойного старшины был четкий, прямой и ясный почерк. «Наверное, и сам он был ясным и прямым человеком. Такой хитрить и вилять не будет. То, что думал, что на душе было, то и написал. Прямо написал. Откровенно. Ясно».

«...Я потому так тревожусь за лейтенанта Громова, товарищ генерал, что глубоко уважаю Вас и Вашу семью. Вы и сын Ваш геройски сражались за Советскую власть. Теперь она вручила оружие третьему в Вашем роду. Мы с вами военные люди, товарищ генерал, и отлично знаем, что оружие само по себе ничего не значит, пушки и автоматы сами, без человека, не стреляют. Смотря в каких руках оружие... И вот думаю я, товарищ генерал...»

Генерал Громов прикрыл письмо широкой ладонью. Они больно ранили его сердце, слова старшины об оружии и руках, они посеяли в нем горькие семена тревоги и сомнения и вместе с тем породили чувство обиды и протеста, эти резко и прямо сказанные слова. И хотя с мертвыми спорить бесполезно — ведь нельзя уже ни в чем разубедить и убедить покойного старшину, — Василий Михайлович все равно уже не может прекратить этот спор, потому что он помогает ему глубже понять, узнать лейтенанта Громова, в которого так непостижимо быстро превратился непоседливый мальчонка, его внучек Гена.

Василий Михайлович знал Геннадия ребенком, подростком, но взрослого Геннадия, даже уже не просто Геннадия, а лейтенанта Громова, воина, командира, — он не знал. Суровая и многотрудная жизнь научила Василия Михайловича тому, что люди прежде всего и лучше всего познаются и проверяются делом. «Тут вы правы, старшина... С этим я не спорю. Но разве Гена виноват, что не был рядом со мной в боях? Его не было — другие были. Такие же молодые. И я знаю их, поверьте, старшина, знаю. Мне не раз приходилось водить их в огонь. Много их было. Разных. Но в главном, в самом главном, они были похожи друг на друга. Как братья. И Гена их брат. Младший брат.

И в главном, в самом главном, он такой же, как они. Этого вы не будете отрицать, старшина. Не будете. Не сможете. Не захотите. Ну а если с главным в порядке, то все, все другое не страшно. Согласны, старшина? Я допускаю, что глупая мечта о какой-то особой офицерской карьере сделала мальчишку не в меру тщеславным... Это вы, пожалуй, точно определили, старшина. Но я верю и в то, что даже в самых тщеславнейших мечтах своих Геннадий никогда не помышляет о завоевательных походах в чужие земли и ради славы своей никогда не прольет чужой крови. Оружие в руках моего внука не может служить злу. Не может. И не потому только, что он плоть от плоти моей, что он сын моего сына, а потому... Потому, что стоим мы с ним под одним знаменем и служим одному делу.

Вот это и есть главное, дорогой старшина. А остальное... Остальное все наносное... И тщеславие, и заносчивость... Это хотя и опасно, но это можно перебороть. Можно!»

Генерал Громов ведет этот разговор со старшиной не как с противником, а как с другом и союзником. «Ты уже сделал свой вклад в нашу общую борьбу за близкого и дорогого мне человека. Благодарю тебя за это, старый солдат».

Василий Михайлович поднялся и так порывисто, так легко и энергично зашагал по комнате, что Геннадий невольно залюбовался дедом.

3

Через несколько дней Василий Михайлович позвонил Аникину.

— Здравствуйте, товарищ подполковник. Помните, вы мне машину обещали? Хочу на могиле старшины побывать. Да, конечно вместе с Геннадием. Можно будет? Спасибо. И вы тоже? Что ж, давайте, не возражаю. Да, лучше сегодня, завтра я, пожалуй, домой двинусь, у меня там дела. Нет, не подождут. Это дела особые, депутатские. Их надолго откладывать нельзя.

Подполковник Аникин вызвал лейтенанта Громова с занятий.

— Поедете с нами, лейтенант.

Геннадий не очень обрадовался. Он чувствовал себя совершенно усталым и разбитым. Дед, добрый и мягкий дед, на этот раз разворошил и разрушил многое из того, чем дорожил Геннадий. Безжалостно разрушил. Черт знает что творится сейчас в душе Геннадия. Даже заглянуть в нее страшно. Наверное, одни развалины остались. Прах и развалины. А новое еще не построено. Новое не скоро и не сразу строится. Тяжело Геннадию, ох как тяжело. «А тут еще на кладбище надо ехать. Для чего, скажите, это нужно? Оставили бы лучше меня в покое. Но что поделаешь. Подполковнику не скажешь, а с дедом спорить сейчас невозможно».

...С могилы старшины Петрова уже убрали венки и на присыпанном первым снежком холмике остались только желтые стреляные гильзы — прощальные солдатские цветы.

— Так вот он где успокоился, ваш старшина, — сказал Василий Михайлович и снял шапку. — Хорошего, верного товарища потеряли вы, подполковник. Жил человек для людей и умер за людей.

«За людей, значит, за меня тоже», — подумал Геннадий, и сердце его внезапно пронзила такая острая тоска, что он чуть не вскрикнул.

Они недолго стояли у могилы старшины Петрова. Мертвым положен покой, а живых ждали неотложные дела. Всего пять или десять минут стояли они у заснеженного могильного холмика, но всю жизнь успел продумать за эти считанные минуты лейтенант Громов. Всю жизнь. Здесь, у могилы старшины, впервые испытал Геннадий жгучий стыд за все ошибки свои, промахи, заблуждения. «Не так я жил, не так». Здесь, у могилы старшины, совсем по-иному, чем прежде, подумал Геннадий о своем будущем, хотя не отказался и не мог отказаться ни от одной мечты своей юности. И слава еще будет. И подвиги будут. Но подвиги не для себя, а для людей. «Теперь я хочу жить для вас, люди. Только для вас. Всегда среди вас и с вами, люди».

...На обратном пути долго молчали, и лишь тогда, когда машина остановилась у шлагбаума, пропуская длинный товарный поезд, Аникин, раскуривая свою непослушную, капризную трубку, сказал:

— Мне жена на днях говорит о Григории Ивановиче... А должен вам сказать, товарищ генерал, у меня в семье его очень любили. Особенно детишки. Все его дедушкой и дедусей звали. Мы ведь с женой оба детдомовцы — родных у нас нет... Так вот она мне и говорит: «Знать, судьба у Григория Ивановича такая, всю войну прошел человек, в каком только огне не был, а вот умер все же своей смертью». А я ей говорю: «Неразумно рассуждаешь, жена! Сама подумай, что это значит — своя смерть? Домашняя, что ли? Ручная? Ошибаешься, жена. Солдатской смертью умер старшина Петров. Солдатской. А иначе нам и не суждено умирать». Вот так я ей и сказал...

— А жена что? — спросил Василий Михайлович. — Заплакала, наверное?

— Заплакала, — признался Аникин. — Но откуда вы это знаете, товарищ генерал?

— Знаю, — усмехнулся Василий Михайлович. — Не те слова сказали жене, подполковник. Не те. А по мысли верно. Помните: «...И снова бой, покой нам только снится». Чувствуете, как точно сказано: «...Покой нам только снится». Для коммунистов, дорогой подполковник, жизнь — всегда бой. Они живут сражаясь и умирают на боевом посту... Все это так. Но с женщинами, когда у них горе, нужно все же по-иному разговаривать.

— У вас за плечами опыт, да еще какой, — сказал Аникин.

— Да, опыт, — почему-то вздохнув, согласился Василий Михайлович и, тронув шофера за плечо, вдруг совсем иным тоном, как-то очень уж сердито и властно потребовал: — Поехали! Поехали, товарищ. Разве не видишь, уже подняли шлагбаум! А ты зеваешь...

Молодой водитель густо покраснел и огорченно поджал губы. Василий Михайлович посмотрел на солдата и, укоряя себя за ненужную резкость, досадливо покачал головой.

— Понимаешь, брат, терпеть не могу стоять у всяких переездов и семафоров, — застенчиво улыбаясь, пояснил он водителю. — Пустое это занятие, поверь мне. Только время зря тратишь...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

Городок в горах засыпает рано, до полуночи еще около часа, а на улицах уже ни души. Труженик и часовой, поставленный народом на рубеже государства, он издавна привык к солдатскому распорядку жизни. Когда в казармах отбой, это и для всего городка отбой. Значит, пора спать. Здесь принято мерить время и сверять часы по сигналам военной трубы, потому что у солдат и у мирных жителей здесь единая, нераздельная судьба. И когда по ночам посыльные торопливо стучат в окна офицерских квартир, просыпаются все, и слово «тревога», даже сказанное шепотом, поднимает с постели не только военного, но и учителя, и рабочего, и кассира сберкассы, и школьника-старшеклассника.

Здесь — граница.

Безлюдно и тихо в этот ночной час на улицах. Но вот послышались твердые шаги. Это идет офицерский патруль: впереди — лейтенант Геннадий Громов, а за ним — рядовые Сергей Бражников и Александр Сафонов.

Как хорошо они идут! Гордо! А что ж, она понятна, их гордость. «Я отвечаю за вас, люди. Я охраняю вас, — думает сейчас Саша Сафонов. — От врагов охраняю, от беды, от напасти». И лейтенант Громов думает так. Иначе он и не может думать, потому что в этом смысл его жизни. И Сережа Бражников, конечно, должен думать так же. Но простим ему, он полон сейчас другим. Вчера он проходил с Ириной по этой улице. Сережа больше молчал. То, что возникло между ним и Ириной, было настолько новым, неизведанным и, как думал Сережа, таким хрупким и непрочным, что казалось, одно лишь неосторожное слово, одно движение — и всему конец. А это страшно, когда в самом начале — конец. И Сережа с явным опасением прислушивался к словам Ирины. «Какая же она все-таки беспечная. Тут, может, жизнь наша решается, а она все щебечет и щебечет, птаха моя дорогая».

— Смотри, смотри, Сережа, звездочка полетела. Ты что-нибудь задумал? Обязательно надо о чем-нибудь хорошем, желанном подумать, когда смотришь на падающую звезду.

— Я все время об этом думаю.

— А я даже не успела ни о чем подумать. Она так быстро пролетела. А может, это вовсе и не звездочка? Может, это спутник?

— Возможно. Хотя не положено ему здесь пролетать.

— Ты хотел бы на него посмотреть?

— Кто не хочет. Все хотят.

— И я хочу. Очень хочу.

— Увидишь. Ты все еще увидишь, — сказал Сергей и тут же пожалел о сказанном. Он столько обещал ей этими словами. «А ей, наверное, ничего от меня не нужно. И сам я ей не нужен. И мои обещания. Так оно, кажется, и есть. Ирина нахмурилась, прижала руку к сердцу. Чего же она испугалась, глупенькая? Я же ей не вру. Я все, все готов для нее сделать».

— Правда? Ты правду говоришь, Сережа?

— Правду. Ты только поверь мне. Веришь?

Она некоторое время молчала, вглядываясь в него, затем рассмеялась, почти беззвучно, одними губами. И он понял: рада, верит. А он сейчас только этого и хотел от нее, чтобы поверила.

...Потом, вот здесь, у этого дерева, они остановились. Она взяла его за руку.

— Дальше не провожай, не то опоздаешь.

— Не опоздаю, — небрежно ответил он. — У меня в запасе пятнадцать минут, добегу.

— Тогда беги, — сказала она, но руку не отпустила. — Завтра увидимся, Сережа?

— Завтра мы заступаем в наряд.

— Значит, только в воскресенье, — вздохнула она.

— Да.

Он впервые увидел так близко ее губы. Нежные, доверчивые. Они шепчут: «Беги, опоздаешь», но ему кажется, что они молят о чем-то другом. «О чем же? Не знаю. Прижаться бы губами к этим губам. Хорошая, любимая». А он побежал...

Нет, не только потому побежал он, что боялся опоздать на полминуты в казарму. Не съели бы его за эти полминуты. Вовсе не во времени дело. Мог бы он и на ходу сорвать поцелуй. Но именно этого он не хотел. «Разве не будет завтрашнего дня? Разве не будет встречи в воскресенье? Разве мы лишены будущего? Все, все еще у нас будет. Жизнь наша только начинается, Ирина. Только-только начинается».

Патрульный Сергей Бражников едва слышно вздохнул: «Рассуждать об этом, конечно, не так уж трудно. Тем более что мысли правильные, благоразумные, и всякий их одобрит. Но стоит только на мгновение закрыть глаза, и сразу возникают ее губы. И я ощущаю на своих губах вкус и аромат ее поцелуя. Поцелуя, которого не было. Которого не было, но который мог быть. Мог быть. А я убежал... Верно сказал обо мне Саша. Сухарь, сказал он. Геометрическая фигура. Равнобедренный треугольник, словом, тупица, каких мало. Все рассуждаю и рассуждаю. А там оглянуться не успеешь, и молодость ушла. Она, конечно, уйдет в свое время, не задержится. Но разве это значит, что надо рвать у жизни все, что попало, где попало и когда попало? Нет, не согласен. Да и стоит ли жалеть о потерянном поцелуе, об одном потерянном поцелуе, если мы любим друг друга! Мы всю жизнь будем вместе... Опять рассуждаю. Рассуждаю, отмериваю, привожу все в должный порядок, а в ушах звучат ее легкие шаги... Какое-то время она шла за мной, а я боялся оглянуться, боялся, что не сумею потом уйти. Зачем она шла за мной? Что она хотела мне сказать? Может, что-нибудь важное, а может, какой-нибудь милый девичий пустячок. Но все равно они звучат в моих ушах укором, ее торопливые шаги».

2

Пустынно и тихо на улицах. Лишь тонко звенят стальные подковки на тяжелых армейских сапогах.

Патруль идет мимо райкома партии. В окнах первого этажа еще горит свет. Здесь нередко засиживаются до полуночи. Скрипнула дверь, и на улицу вышел, застегивая шинель, коренастый человек. Патрульные приветствовали его. Это замполит, подполковник Аникин. Здороваясь с патрульными, подполковник назвал Геннадия и Сергея по фамилии, а на Сашу посмотрел вопросительно и несколько виновато: «Мол, не знаю тебя еще, товарищ, ты уж меня извини». Конечно, Саша понимает, что Аникин не может знать всех солдат полка, но в том, что он не знает Сафонова, Саша винит самого себя. «Ничего я толком делать еще не умею, а Сережа умеет. И лейтенант умеет. Поэтому их помнят, поэтому их знают. А меня... Но погодите! Погодите! Саша Сафонов набирает силу. Он себя скоро покажет. Все удивитесь».

Саша и сам пока не знает, чем, каким подвигом ему доведется удивить мир. Но ясно, что не стихами. Стихи ему теперь никак не удаются. Как изорвал в клочья заветную тетрадь, посвященную Ирине, так и кончился поэт Александр Сафонов. Да полно! Зачем обманывать себя, никакого поэта и не было. И поэзии настоящей тоже не было. Я не стихи тогда уничтожил, а плохо зарифмованную неправду, нелепую выдумку. Пустые стишата уничтожил, а правду выразить не умею. Даже сейчас... Вот он впервые в своей жизни идет в составе военного патруля. И поверьте, очень хочется Саше рассказать взволнованными и искренними стихами, какое это счастье — охранять родную страну, родной народ. Но свои стихи не складываются, не рождаются, а память все время подсказывает четкие, призывные строки: «Революционный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!» Саша Сафонов знает — это стихи Блока. А свои никак не рождаются. «Так если уж они в такое мгновение, когда душа полна высоким, торжественным чувством, не могут родиться, — значит, они никогда не родятся. Ну что ж, поэтом я, выходит, не буду, зато я стану солдатом, настоящим солдатом», — решил Саша.

3

— Замечательно, что я вас встретил, товарищи, — сказал Аникин и, взяв по-солдатски ногу, зашагал рядом с патрулем. — Сейчас в райкоме интересный разговор был с местными комсомольцами. Они хорошее дело задумали — встречу бригад коммунистического труда с воинами гарнизона. И тему они предложили интересную — «Жить, работать и учиться по-коммунистически». Вот я и хочу, чтобы вы обдумали все, как следует, чтобы хорошо подготовились. Есть ведь о чем поговорить. По-моему, должен получиться яркий, содержательный разговор. А вы как считаете, товарищи? Получится?

Патрульные промолчали.

— Так что готовьтесь, — продолжал увлеченный своей мыслью Аникин. — А когда что надумаете хорошее приходите ко мне, обсудим. Ладно?

Только сейчас Аникин обратил внимание на то, что патрульные молчат.

— А вы почему?.. Ах да! Ведь патрульным запрещается вести неслужебные разговоры! Нечего сказать: хорош замполит в роли нарушителя уставного порядка.

Лейтенант Громов считает себя ревностным служистом. Уставы, по его мнению, надо выполнять от буквы до буквы. Но сейчас он смущен не менее Аникина. Это точно — запрещается. В уставе так и сказано, что личному составу патруля во время несения службы запрещается вступать в посторонние разговоры». Но разве подполковник посторонний нам человек? И для солдат он не посторонний, и для меня тем более. Он столько внимания мне уделяет и так помог мне в трудные дни. Какой же он посторонний? И разве разговор его с нами — посторонний разговор? Да нет, конечно. Устав есть устав, но нельзя же все предусмотреть в уставе. Самому надо решать».

И лейтенант Громов решил:

— Мы обязательно подумаем об этом, товарищ подполковник. Солдаты любят такие встречи, для них это всегда праздник.

— Верно, — заметил подполковник. — Такая встреча должна быть праздничной. А иначе какая ей цена!

— А у нас завтра свой, взводный праздник. День рождения товарища Бражникова отмечаем, — неожиданно сказал Громов. Ему хотелось хоть чем-нибудь обрадовать замполита, хоть чем-нибудь отблагодарить его за доброе внимание. «А это ему будет приятно, я знаю», — подумал Геннадий. И, конечно, правильно подумал. Аникина искренне обрадовали бы эти слова, скажи их кто другой. «Но лейтенант Громов? Что это? От души у него идет? Так у них с Бражниковым не такие отношения. Или...». Тут есть над чем задуматься замполиту. Лейтенант Громов крепкий орешек. Аникину пришлось немало повозиться с ним, и, главное, без всякой надежды на скорый успех. Казалось, нелегкое это дело — повернуть лейтенанта Громова к людям. «А вот гляди, какой-то поворот уже наметился. Ну что ж, очень хорошо. Хочется верить, что это у лейтенанта от души...»

Аникин живо повернулся к Сергею:

— Сколько же вам, товарищ Бражников?

— Пока еще девятнадцать, а завтра все двадцать будут.

— Чудесный возраст! Ну что ж, разрешите мне вас заранее поздравить. А что вам пожелать, право не знаю. По-моему, в двадцать лет у человека все есть. Знаете что — живите до ста. Согласны?

— Я и на двести лет согласен, товарищ подполковник. Мне лично очень нравится жить. Хорошее это дело.

Аникин рассмеялся:

— Выходит, у нас одинаковые вкусы, товарищ Бражников. Мне тоже чертовски нравится жить. Очень нравится.

Крепко пожимая руку Сергею, Аникин на мгновение задумался.

— И еще хочу пожелать тебе, солдат, чтобы ты не знал войны. Мирной жизни желаю вам, товарищ Бражников. Мирной, но не безмятежной. Я слышал, вы в партию собираетесь вступать. Так учтите: для коммуниста жизнь — всегда бой.

Аникин отпустил руку Сергея и повернулся к Громову:

— Помните, лейтенант, это дедушка ваш сказал. Я, знаете, восхищаюсь вашим дедом. Вот это человек! Кажется, что ему: ушел в отставку, на заслуженный покой... Так нет — действует, трудится. Беспокойный старик. Даже завидно.

Геннадий кивнул головой. Да, дед у него такой: и сам покоя не знает и другим не дает. Это верно — такие, как дед, сражаются за дело своей жизни до последнего вздоха.

— Ну, здесь мы попрощаемся, — сказал Аникин. — Я уже дома.

Лейтенант Громов вскинул руку к козырьку.

— Разрешите следовать дальше, товарищ подполковник?

— Да, идите. Спокойной ночи, товарищи. Впрочем, ночь пусть будет действительно спокойной. Для этого живем, для этого трудимся. А вам все же хочу пожелать беспокойства. Хорошего большевистского беспокойства. Все-таки там, за рекой, не друзья наши стоят... к сожалению, не друзья.

Словно тревожным холодком обдало патрульного Сашу Сафонова. Ни разу еще вот так остро и сильно не ощущал он высокую ответственность. «Так вот что значит служба! Там, за рубежом, чужие. Здесь друзья, родные, близкие, а там в ночи притаились недруги. «Революционный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!» Враг не дремлет. И мы не дремлем. Служба!»

— Что ты все шепчешь? — спросил Сергей. — Опять стихи сочиняешь?

— Нет, что ты, какие стихи, — смутился Саша. — Просто очень пить захотелось. Вот и ловлю губами снежинки.

— Так я тебе и поверил.

— Можешь не верить, дело твое, — обиделся Саша, но обиделся, как всегда, ненадолго, тут же тихо, чтобы не слышал идущий впереди командир, спросил: — Послушай, Сережа... а что, если они полезут? Мы вот идем спокойно и вдруг...

— Сочиняешь, — усмехнулся Сергей. — Так они и полезли. Не те времена, брат. А полезут — дадим по зубам. Что ж еще...

Но Саша уже не мог так сразу успокоиться.

— А что, если...

Лейтенант, не оборачиваясь, прикрикнул на патрульных:

— Разговорчики!

Патрульные умолкли.

«Разболтались, — недовольно подумал Сергей. — Вечно Саша что-нибудь насочиняет. Откуда он только на мою голову взялся, сочинитель этакий». Но, видимо, настроение товарища в какой-то мере передалось и Сергею. И он невольно подумал: «А вообще так оно всегда и начиналось: живут себе люди, думают о всяких своих делах и вдруг...»

Но сейчас спокойно и мирно на улицах городка, по которым шагает патруль. И так хорош, так прекрасен этот покой, что душа наполняется тихой радостью. Хочется что-то хорошее сделать. Что бы такое сделать? И хочется думать о людях только хорошо. «Славные они. И лейтенант, в общем, тоже славный. Сердце у него всё-таки неиспорченное. Интересно, откуда он узнал о дне моего рождения? Я ведь никому ни слова. Даже Ирине не сказал. Никому».

Для своих лет Сергей как будто неплохо понимает людей, но не мешало бы ему все-таки понимать их поглубже. Только в данном случае Сергей не виноват — он кое-чего не знает, скрыли кое-что от него товарищи. Не знает он того, что командиру полка сегодня был доложен рапорт лейтенанта Громова, на котором полковник написал: «В связи с днем рождения, за образцовое выполнение долга службы сфотографировать рядового Бражникова С. А. при развернутом Знамени части».

Не знает Бражников и того, что повар Шакир Муртазов уже третий день читает поваренную книту, собираясь испечь для Сергея Бражникова грандиозный пирог.

И того не знает Бражников, что в кармане идущего рядом с ним Саши Сафонова лежит складной нож стремя лезвиями, ножницами, шилом, отверткой и другими инструментами. На этот подарок Саша истратил все свои сбережения. Дорогая штуковина, но зато Сереже она определенно понравится. А Саше очень хочется порадовать друга. И остальные товарищи тоже захотели порадовать Сергея. Микешин, например, долго думал, но подарок приготовил замечательный: взял лучшую фотокарточку своей дочурки и написал на обороте: «Дяде Сереже в день рождения». А потом еще немного подумал и добавил: «Приезжай к нам в гости, дядя Сережа. Саша Микешина».

А Вася Катанчик, узнав, что товарищи готовятся отметить день рождения Сергея, пришел в отчаяние. Купить ему подарок не на что. Все деньжата, которые водились у него, растранжирил Вася в «смутные времена», вот и... Есть у Васи Катанчика любимая книга, в целлофан обернутая, пуще глаза хранимая, стихи и поэмы Сергея Есенина. Катанчик готов отдать Бражникову это единственное свое сокровище, но еще вопрос — примет ли Сережа подарок? Не этот конкретно, а вообще подарок от Катанчика. Вот в чем вопрос. Потому что, как говорится, и слепому видно, что не очень-то жалует Сережа Бражников Васю Катанчика.

Правду скажем: не очень...

Но это все, так сказать, подарки семейные, скромные — взводные, ротные и полковые подарки. Зато Николай Макаров приготовил Сергею громкий подарок, на весь Закавказский военный округ.

Как раз в это время, за несколько минут до полуночи, в большой военной типографии печатник, нажав кнопку, пустил ротационную машину, и почти сразу же ему на руку легла только что рожденная завтрашняя газета. Печатник развернул газету и окинул ее быстрым взглядом мастера. На третьей странице, внизу, занимая все шесть столбцов, напечатан очерк «Сергей Бражников — рядовой».

Очерк иллюстрирован фотопортретом Бражникова. На портрете у Сергея волевое, мужественное лицо. Может, оно чуть-чуть излишне строго для двадцатилетнего. Но что поделаешь, это правда.

Печатник удовлетворенно улыбнулся, газета понравилась ему своим праздничным видом, и он, нажав еще одну кнопку, увеличил скорость машины. «Давай, давай, крутись попроворнее, работай на завтрашний день, а то не поспеешь».

По улицам высокогорного городка все тем же размеренным шагом идет военный патруль. Центр городка с его широкими улицами уже позади, а здесь, на старой окраине, кривые, узкие улочки, запутанные глухие переулки, высокие, обмазанные глиной заборы, узкие, крепко запертые калитки, и нигде ни одного окна — дома спрятаны в глубине дворов. Здесь, наверное, могла бы стоять по ночам ничем не тревоженная тишь, если бы не ветер. Обычно в эту пору ровно в полночь он срывается с гор и по-разбойничьи налетает на спящий городок. Какой неистовый шум он поднимает: грохочет на железных крышах домов, завывает и свистит в печных трубах, со крипом раскачивает огромные деревья. «Теперь он, окаянный, до утра не угомонится, — подумал Геннадий. — Жители, наверное, ничего не слышат, привыкли к таким концертам. Спят себе спокойно. А мы будем спать, когда сменимся. Утром. Когда мы сменимся, я поздравлю Бражникова. Подойду к нему и обниму... Нет, обнимать его, пожалуй, не следует, мы оба не терпим нежностей. Я просто пожму ему руку и скажу: «Считайте меня своим другом. Навсегда. В труде и бою. На всю жизнь».

А ветер все крепчал и крепчал. И снежинки, которые до этого медленно, неуклюже, будто на парашютиках, опускались с неба, вдруг закружились, заметались и, подхваченные недоброй силой, стремительно понеслись в неведомую даль, так и не достигнув такой близкой и такой желанной земли. Это вступала здесь, в горах, в свои права недолгая, но злая зима, с бешеными холодными ветрами, со снежными буранами, обвалами, лавинами. Был на исходе отмеченный победами и свершениями, тревогами и волнениями тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год, тринадцатый год «холодной войны».

Закавказский военный округ, 1958—1959 гг.

ЧАСЫ КОМАНДАРМА

1

Настил наблюдательной вышки поскрипывает под ногами, а если ступать тверже, то кажется, будто сухие его доски звенят. Но может, так только кажется; вероятно, это звенит тронутая ветерком колючая проволока ограждения, а скорее всего, это в ушах сам собой рождается звон. Нет, не сам собой — от высоты. Все-таки тысяча сто метров над уровнем моря.

Впрочем, шагать по настилу часовому не обязательно, разве только для того, чтобы не затекли ноги. Потому что с вышки и так все хорошо видно. Виден не только весь охраняемый объект и подступы к нему, но и многое такое, что снизу так не увидишь. И прежде всего небо: оно тут над тобой такое огромное, необозримое, что только сейчас, здесь, на вышке, начинаешь понимать, какое оно на самом деле — небо. И землю тоже видишь не такой, какой она видится там, внизу. Чуть повернешь голову влево — и возникают перед тобой четко очерченные, словно вырубленные из темно-синего льда вершины большого Кавказа; повернешь голову направо — и видишь те самые холмы Грузии, которые воспел Пушкин. Холмы предгорья. Они зеленые и желтые. Зеленые — это виноградники, желтые — поспевающая кукуруза. Нестройной чередой холмы сбегают в долину, к реке.

Над рекой и долиной прозрачная, сиреневая дымка. Красивая дымка. А вот о реке этого не скажешь. Река сейчас вовсе не такая, какой не раз изображали ее писатели и живописцы. На их полотнах, в их стихах и прозе она и серебряный позумент, и серебряный пояс и еще что-то в этом роде; она, мол, прозрачна, как хрусталь, и просматривается до самого дна, устланного разноцветными камушками, и можно, как в аквариуме, любоваться быстрыми играми резвой форели и неторопливыми прогулками сытых сомов.

Наверное, в какие-то времена она бывает и такой, и все ее нарисованные и описанные прелести, надо надеяться, не фантазия. Часовой Григорий Яранцев в этих краях недавно, он еще не видел здесь ни осени, ни зимы и потому не считает себя знатоком здешних красот. Рановато ему еще в судьи. Но реку увидел — сразу не понравилась. Конечно, река знаменитая, ничего не скажешь, и воды в ней много, даже слишком много — сейчас в горах бурно тает снег, — шумит она на перекатах и порожках так, что оглохнуть можно, а не полюбуешься. Нечем. Мутная в ней вода, грязная, тускло-серая. Если смотреть издали, река того же землистого цвета, что и берега, и отличается от них разве только тем, что движется. А вблизи на нее и вовсе неинтересно смотреть: течет остывший кофе, чуть-чуть разбавленный молоком.

Зато удивительно красивыми кажутся Грише Яранцеву мост через реку и городок, к которому этот мост ведет. Славный городок. Правда, по сравнению с городом, откуда сам Гриша Яранцев, этот — крохотуля. А когда отсюда, с вышки, смотришь, он и вовсе лилипутский. Помните город у ног Гулливера? Самая высокая его башня со шпилем и та лишь по щиколотку путешественнику.

Но тот город из книги с картинками — придуманный город, а этот внизу, у моста, — вполне реальный, и ходят по его улицам не сказочные лилипуты (народ здесь, кстати, на редкость рослый, сильный), а тоже вполне реальные люди. И улицы городка, хотя он считается древним, тоже современные. Правда, новых домов еще не так много, но зато почти на каждой улице воздвигнут либо павильон, либо киоск самого что ни на есть современного стиля из самоновейших многоцветных материалов — пластиков. Павильоны и киоски эти и придают улицам старого города какой-то очень моложавый и задорный вид.

Улиц в городке всего двадцать три, и почти все они почему-то ведут к железнодорожному вокзалу (а есть еще и автовокзал), словно местные жители только и делают, что уезжают и приезжают. Но это, конечно, неверно, и только новичку может померещиться.

Само собой разумеется, что ездят они немало. И не только ездят, но и летают, поскольку к услугам горожан имеется аэропорт. Но мало кто без особой нужды, а так просто, из страсти к перемене мест, покидает родной город навсегда: здешние жители — люди с корнями, да еще с какими!

Есть в этом городе и такие семьи, в которых вам перечислят своих предков чуть ли не со времен царицы Тамары. И это, учтите, в семьях, происходящих не от бывших дворян и князей, а от простых ремесленников и крестьян. И еще надо сказать, что корни многих здешних семейств уходят не только в глубь времен, но распространились вширь. В городе есть улица, которая почти вся заселена людьми одной фамилии, и, если захотите, вы сможете познакомиться здесь со всеми степенями кровного родства, что совсем не просто — с непривычки быстро запутаешься.

В городе существуют разные мнения насчет семейств, гордящихся своими родословными, и улицы, заселенной родичами. Одни говорят, что это не что иное, как пережитки исчезнувших общественных формаций — родового строя и феодализма, а другие, посмеиваясь, соглашаются: «Да, пожалуй, пережитки, но, извините, разве это плохие пережитки», а третьи сердито возражают: «Вздор! Какие же это пережитки? Нет тут никаких пережитков. Не верите — пойдите сами на улицу Толбухина и посмотрите, какие там люди живут и как они живут».

Кстати, именем маршала Толбухина (а в просторечье Толбухинской) улица названа по инициативе ее жителей — трое мужчин с этой улицы в годы войны сражались под командованием Федора Ивановича и, вернувшись с победой домой, пожелали таким образом выразить свое уважение славному полководцу. Говорят, что в те времена, когда маршал Толбухин командовал войсками Закавказского военного округа, он побывал как-то на этой самой улице, обнял своих бывших солдат и, хотя спешил, все же не отказался от пур-марили, то есть хлеба-соли, и от чарки отменного фамильного вина. Рассказывают, будто сам маршал Толбухин... Можно не сомневаться, что история эта весьма интересна, как, впрочем, и многие другие здешние легенды. Но Грише Яранцеву сейчас, извините, не до легенд...

Впрочем, чего уж тут извиняться — рядовой Яранцев сейчас на посту, он часовой, и ему нельзя ничем посторонним отвлекаться. В другое время — пожалуйста. Гриша — человек любознательный и вовсе не прочь познакомиться с местным фольклором, но в данный момент... Правда, могут заметить, что Яранцев уже и так отвлекся — солдата на пост поставили, а он, видите ли, любуется здешними красотами... А раз любуется, — значит, и впрямь отвлекается. Вроде бы и логично и все же несправедливо, потому что часовой Яранцев Г. В. никакими красотами и не любовался вовсе, а просто-напросто обозревал местность. Правда, могло показаться, будто часовой уж слишком долго смотрит на то, что не имеет непосредственного отношения к охраняемому объекту. Но это «слишком долго» возникло, несомненно, из-за длинного рассказа.

Рассказано длинно, а совершилось-то все в считанные секунды. Человек повернул голову влево и увидел горы. Повернул голову вправо и увидел холмы, мост, реку и город на том берегу — и на это ушла секунда. Разве только на одной точке в городе взгляд Яранцева задержался чуть подольше — ну, допустим, секунды на полторы. Эта точка — торговая: киоск по продаже сувениров.

2

Вероятно, оттого, что киоск этот предназначен для торговли вещами в общем-то необычными, он и сам необычен и заметно отличается от других, тоже весьма своеобразных киосков и павильонов городка, и рисунком своим — что-то от устремленной к звезде ракеты и что-то от самой звезды, — и еще более раскраской: все семь цветов радуги плюс еще совершенно немыслимо рыжий цвет волос киоскерши.

Первое впечатление от киоска такое — будто он не взаправдашний, а декорация для съемки цветного широкоформатного фильма.

Гриша Яранцев так сперва и подумал. Ну, а поскольку киоск — просто декорация, а продавщица — киноактриса, Гриша и повел себя соответственно, то есть устроился поудобнее у прилавка и принялся бесцеремонно рассматривать и товар в киоске, и самое киоскерщу, словно уже уплатил свой полтинник за билет в кинотеатр. Смотрел бы молча — еще полбеды, а то ведь ужас как разболтался: тяжеловесные комплименты вперемешку с банальными фразами о здешнем климате, чужие стихи и чужая проза, даже какую-то цитату из Корана приплел в виде бантика к фразе о гуриях и райском блаженстве.

Словом, стыд и позор. Но стыд был потом (полночи ворочался парень на койке, проклиная свой бескостный язык), а тут, у киоска, его понесло и понесло...

Шутка ли, минут двадцать пошлейшего трепа, без единой передышки! Киоскерша все же должна была его сразу остановить, да не остановила... Только улыбнулась несколько раз загадочно. И Гриша истолковал это по-своему: понравился. Еще бы, этакий синеглазый, белокурый викинг. Правда, кудри остались в парикмахерской (теперь об этом вспоминается легко и безбольно — подумаешь, трагедия, вот уже новые начали отрастать, но тогда чуть не заплакал, видя, как уборщица лениво и небрежно сгребает растрепанным веником льняные его кудри в совок и вместе с чужими разномастными бросает в бачок с надписью «для мусора»).

Но рыжая эта, видать, девица с воображением, она и отсутствующие кудри увидела, и синеву Гришиных глаз оценила, и, конечно, «дрогнула» перед таким восхитительным кавалером. А какая девушка, скажите, устоит?..

Польщенный столь быстрым успехом, Гриша на радостях понес уже и вовсе дичайшую чушь. Хорошо еще, что как раз в это время неподалеку от киоска, у подъезда местного музея, остановились два огромных автобуса с туристами, а они и являются, как известно, основными потребителями сувениров.

— Хотите что-нибудь купить? — уже без всякой улыбки, почти холодно, спросила у Гриши рыжая киоскерша.

Он бы купил, он с радостью приобрел бы подарки и для матери, и для сестер, и для племянниц, и вообще — вещи в киоске продавались замечательные, но стоили все эти чашки и плошки, паласы и коврики, мундштуки и перстни чертовски дорого, а в кармане у Гриши и всего-то богатства — один рубль. Надо же было в первые два увольнения так легкомысленно промотать и то, что мать дала в дорогу новобранцу, и невеликое солдатское жалованье.

— Пока я только присматриваюсь, — сильно смутившись, пробормотал Гриша. — Вещи у вас интересные, и я...

— В музее еще интереснее, — прервала его киоскерша. — Там и смотрите в свое удовольствие хоть до вечера. И стоит, кстати, недорого — солдатам и школьникам скидка пятьдесят процентов.

Она явно насмехалась над ним, эта рыжая злючка (во всяком случае, так показалось парню). А любая насмешка сразу приводит Гришу в чувство — насмешек над собой он не терпит. Нет, он не обиделся. И что значит обидеться, это только девчонки и слабаки обижаются, а он — человек сильный (таким он сам себе в этот момент виделся), его нельзя обидеть. К тому же многое нравится ему в этой рыжей — и волосы, и глаза, и губы, и какой-то очень милый, нерусский акцент, а что характер у нее, видать, вредный, так ведь он жениться на ней не собирается... Словом, обиды не было, а некоторое смущение он тут же переборол и вновь почувствовал в себе силы и для обороны, и для атаки.

— Понимаю, понимаю, — сказал Гриша. — Там музей — священный храм науки и чистого искусства, а здесь — торговая точка, здесь цены без скидки и запроса, здесь план и премиальные.

Он думал, что слова его заряжены сокрушительной иронией. Но рыжая этой иронии, должно быть, не почувствовала.

— Да, план и премиальные, — спокойно подтвердила она и даже пожаловалась: — Только похоже, горят мои премиальные.

Он должен был пожалеть ее, но ему и в голову это не пришло, потому что сам он еще никогда в жизни не имел дела ни с планом, ни с премиальными (он и рубля еще сам себе на хлеб не заработал). И все же он понимал, что ему пора, не теряя достоинства, ретироваться. Но локти так и приросли к прилавку — не оторвешь. И это рассердило Гришу, как и всякое проявление собственной слабости.

— А если я не уйду? — с вызовом спросил он.

— Уйдете, — сказала она.

— А вот не уйду.

— Р-разговорчики!

От неожиданности Гриша вздрогнул, а она, озорно подмигнув ему, скомандовала, ну, точь-в-точь как сержант Сулаберидзе, в его непреклонной манере: «Кругом, шагом — арш!»

Гриша рассмеялся, шутка показалась ему великолепной. Было бы глупостью не принять ее. Тут уж, если не хочешь выглядеть смешным, подыгрывай. И он, сделав «кругом», с такой силой «рубанул» строевым, что воробьи со всей улицы разом поднялись в воздух, будто по их хлопотливым стайкам и в самом деле, а не в насмешливом присловье, грохнули из пушки.

Через некоторое время, покружив по городу, Гриша снова — это получилось как-то само собой — оказался у киоска с сувенирами.

И теперь, увольняясь в город, он часами протирает локти о прилавок этого сверхнарядного киоска. А толку-то?! Тут хоть час стой, хоть два, сутки стой, год и годы, тут как ни подходи, с какой стороны ни подбирайся, результат будет один: уткнешься лбом в невидимую, но крепкую стену и услышишь что-нибудь вроде «кругом, шагом — марш».

Был случай, когда Гриша сам убежал от рыжей киоскерши. Позорно, надо сказать, сбежал. Тогда он еще не знал, что киоскерша намерена стать ученым товароведом, что она заочница техникума и уже перешла на второй курс, и потому, увидев ее склоненной над тетрадью, не придал этому никакого значения.

— Приветик, — весело начал Гриша. — Ну, как настроеньице?

Не поднимая головы, киоскерша что-то пробормотала в ответ.

— А где же ваше внимательное отношение к покупателю? — спросил Гриша.

— Ты не покупатель.

— А кто же я?

— Не знаю.

— И знать не хотите?

— Ты угадал — не хочу, — уже сердито ответила киоскерша.

«Вот получай, сам напросился», — подумал Гриша и, все еще надеясь, что девушка сменит гнев на милость, спросил:

— Серьезно?

— Серьезно.

— Очень милый разговор... — сказал Гриша. А что он еще мог сказать? — Невоспитанный продавец грубит, а возмущенный покупатель... покупатель требует жалобную книгу... Вот я возьму и потребую, — пригрозил Гриша. Разумеется, шутя пригрозил, хотя ему и вправду хотелось пожаловаться кому-нибудь на рыжую киоскершу.

— Ну как тебе не стыдно, — сказала киоскерша. — Другой бы помог, а ты только мешаешь.

— Да я с удовольствием, — обрадовался Гриша. — Что там у тебя — история, литература?

Откуда взялась эта уверенность, что дело ему предстоит пустяковое, и почему он назвал именно те предметы, которые давались ему в школе легче других, — Гриша и сам не знал. Скорее всего потому, что так хотелось — хотелось, чтобы тут, у киоска, хотя бы тут, у киоска, все свершилось быстро и без трудностей. Ну, к чему они, когда вот просто так в свободное время болтаешь с хорошенькой девушкой?

— Математика, — сказала киоскерша и протянула Грише тетрадь. Для него это был удар. Коварный удар. Исподтишка. Он еще пытался утешить себя: может, это какой-нибудь несложный примерчик, ну из тех, что всегда на памяти, но, пробежав глазами задачу, понял, что ни за что ее не решит. И ему стало вдруг скучно. Невыносимо скучно. «Ну и влип, — уныло подумал он. — Что же делать? Сказать девушке — извини, это не по моей части — язык не повернется. Превратить все в шутку — но какие тут могут быть шуточки, это ведь математика». И вот, когда он уже решил, что спасения нет и не будет, на улице показался молоденький лейтенант и два солдата с красными нарукавными повязками.

— Патруль! — шепотом сообщил Гриша киоскерше.

— Ну и что же?

Надо было сказать: «Да так, ничего», потому что патруль ничем не угрожал ему — у рядового Яранцева все в порядке, и сейчас патрульные, не задерживаясь, пройдут мимо, вежливо ответив на его приветствие... Они пройдут мимо, а Гриша Яранцев останется один на один с математикой... Ну нет.

— Гауптвахта, — уже совсем тихо сказал Гриша киоскерше.

— За что?

А патрульные все приближаются, и сейчас вместе с ними уйдет последняя возможность выпутаться из этой проклятой математической ловушки.

— Потом расскажу, — Гриша положил тетрадь на прилавок. — А сейчас, прости, исчезну.

Киоскерша кивнула. Гриша нырнул за киоск, а оттуда — в проулок. Может, это ему показалось, но кто-то свистнул ему вслед — насмешливо и презрительно. Обычно так свистят мальчишки, когда кто-нибудь слишком поспешно покидает поле честного боя. Неужели эта рыжая так озорничает?

В тот день он так и не вернулся к киоску. Стыдно было показаться на глаза рыжей. А вдруг она все поняла? Но в следующее увольнение он все же оказался тут. Не хотел, сопротивлялся, а пришел — ноги сами привели..

Всю свою гордость призывает Гриша на помощь, всю волю мобилизует, самолюбие свое так подстегивает, чтобы на дыбы встало. И ничего не выходит. Тянет! Тянет и тянет к этому чертовому киоску. Даже сейчас. А ведь человек на посту, да он и думать ни о чем подобном не хочет, а думает. И хотя отсюда, с этой вышки, он видит только крышу «намагниченного» киоска, двухцветную, похожую на спину клоуна крышу, — он вопреки желанию своему (Не хочу! Провались ты сквозь землю! Да отцепись ты от меня, окаянная!) видит и киоскершу, и ее глаза, ее губы, ее ослепительно-рыжие волосы. Немыслимо рыжие. Аж глазам больно, когда на них смотришь.

Гриша вздыхает. Не вслух, конечно, а про себя, так сказать, условно, мысленно, и в который уже раз принимает твердое, окончательное, не подлежащее пересмотру решение: хватит! «Нужна она мне, эта Анука (рыжую киоскершу зовут Анукой, но Гриша про себя, конечно, называет ее ласково по-русски — Анечка, Аннушка), да я себе и получше найду. Бровью поведу — сами прибегут. Дайте только срок...»

Гриша снова вздыхает, но на этот раз уже по другому поводу: как раз в это время от вокзала отошла электричка и, дав протяжный, низкий гудок у переезда, выскочила из-за рощицы на открытое место. И тотчас же на стеклах вагонов вспыхнули солнца — пятьдесят, а может, и все сто маленьких жарких солнц, и электричка, словно боясь растерять их, на предельной скорости помчалась в Тбилиси. Смотрите, какая трогательная забота о тбилисцах, будто им одного своего, раскаленного добела солнца мало, будто они и так не изнывают от жары в этот полдневный час.

Гриша представил себе Тбилиси, его вокзалы, автостанции, аэропорт... И всюду люди, множество людей. И все они куда-то едут или летят — на скорых поездах, на дизельных автобусах и легковых автомашинах, на реактивных лайнерах и вертолетах, по рельсам, по воздуху, по автострадам. И в этой электричке люди тоже куда-то едут — одни только до Тбилиси, а другие оттуда поедут и дальше: в Москву и Ленинград, Киев и Владивосток, в Париж и Рим, Токио и Каир, в Стокгольм и Алма‑Ату...

Они едут...

Едут.

А ты стой здесь.

Стой.

Но ничего, дайте срок. Я свое отстою и тогда...

Какое-то мгновение Гриша еще смотрит с острой завистью на убегающий поезд и решительно отворачивается от городка, от уходящей в манящую даль электрички, от всех соблазнов и приманок. Довольно!

Теперь перед ним только охраняемый объект и ближайшие подступы к нему. А тут все в порядке. Все на месте. За эти две-три секунды ничего не изменилось. Может, упал, правда, какой-нибудь желтый, не сегодня и не вчера умерший листок с дуба, что растет у самой границы запретной зоны, шагах в десяти от нее. Но дуб стоит, слава богу, там, где стоял, и коза, которая привязана к нему изжеванной, растрепанной веревкой, все еще стоит с вытянутой шеей, она так и не дотянулась к пучку сочной травы. Из-за проклятой веревки не дотянулась. Ну что бы хозяину протянуть руку, сорвать траву и дать козе. Нет, не надейся, глупая коза, не протянет, не сорвет, не даст.

Можно не сомневаться, что за эти две-три секунды старик, хозяин козы, и не шевельнулся. Как сидел на камне, так и сидит.

Сидит и не сводит глаз с часового на вышке.

Гриша почему-то убежден, что старик смотрит на него даже не мигая, уставился неподвижными глазами и смотрит.

И так каждый раз — будто служба у него такая.

3

Когда несколько месяцев тому назад Яранцев впервые заступил на этот пост и, поднявшись в положенное время для наблюдения на эту вышку, увидел у самой запретной зоны старика и козу, он не на шутку встревожился. А что, если это шпион, а коза — для маскировки. Он уже хотел было вызвать начальника караула, но вдруг вспомнил, что, кажется, слышал об этом старике. Затем он сообразил, что старика с козой, конечно, видят и с других постов, и раз не реагируют, не поднимают тревогу, — значит, никакой это не шпион, а просто старик с козой... Так-то оно так, но какого черта торчит он здесь, у самой запретной зоны, мог бы пасти свою козу и в другом месте. Нервничай тут из-за него. Но о том, что он изрядно понервничал из-за этого старика с козой, Гриша, конечно, и словом не обмолвился (это никого не касается, какие у него нервы) и только во время словесной сдачи поста очень спокойно и деловито, ничего не подчеркивая и никак не выделяя этого события, сообщил заступающему на пост караульному Селезневу о старике с козой, пребывающем в течение почти всей смены в непосредственной близости от запретной зоны.

Заметив, что ни заступающего на пост караульного Селезнева, ни разводящего сержанта Сулаберидзе это сообщение ничуть не встревожило и, похоже, совсем не заинтересовало. Яранцев успокоился, а придя в караульное помещение, и вовсе забыл об этом, в сущности, не состоявшемся ЧП. Почти начисто забыл, так как сразу затеял разведывательный шахматный бой с Володей Поповым. Какой он в самом деле игрок, Володя Попов, Яранцев не знал. Правда, надо было полагать, что шахматист он хороший. А думать так были немалые обнования: всем желающим Володя охотно показывал прелюбопытную фотографию... Длинный, уходящий за край фотокарточки ряд столов с шахматными досками. С одной, правой, стороны за столами игроки, их человек десять в кадре — странные своей полной отрешенностью от мира сего лица и какие-то очень напряженные плечи, будто взвалили на каждого по тонне негабаритного груза...

Это справа, ну, а слева — всего один шахматист, и представьте себе, что это не кто иной, как сам Михаил Таль. И представьте себе, Таль стоит у столика, за которым сидит не кто иной, как Володя Попов в полном параде — при пиджаке и галстуке, прическа и бакенбарды по последней моде, и на лице соответствующее выражение...

Гриша был одним из первых, кому Володя показал эту карточку.

— Результат? — коротко спросил Яранцев.

— Ничья, — ответил Попов. И оба побледнели. Еще бы! Ничья с Михаилом Талем. Это вам не фунт изюма. Ничья с одним Михаилом Талем — это, если хотите знать, равно победе над миллионом не Талей.

Ничего не скажешь, есть чем гордиться Володе Попову, и каждому, думается, понятно, что Володя побледнел именно от гордости. Побледнеешь...

Ну, а почему побледнел Гриша Яранцев? От зависти? Да нет — это вовсе не зависть. Сначала Гриша пожалел самого себя. «Ох и невезучий же я». Это была острая, щемящая сердце жалость, но в то же мгновение на смену ей пришло такое же острое недовольство собой... Надо же было так сглупить. Вот именно — сглупить. Ведь играл же, дуралей, в шахматы. Неплохо как будто играл. Во всяком случае, второе призовое место занял на школьном турнире. Но увлечение это тогда же и прошло. Как, впрочем, и многие другие увлечения. Были и драмкружок, и оркестр народных инструментов, и литературное объединение... Но о том, что эти увлечения прошли, Гриша сейчас ничуть не жалеет. Прошли — и ладно, — значит, таланта не оказалось. А вот шахматы он, пожалуй, зря вычеркнул из своей жизни. Может, это и была его дорога, дорога побед, вот именно — блистательных, громких побед, а не каких-то жалких ничьих, которые могут быть предметом зависти только нищих духом, слабовольных людей.

«Нет, нет, никаких ничьих. Я должен выиграть. Должен».

Он так настроил себя на победу, что, проиграв Попову первую партию, сразу обмяк. Вторая партия проходила уже в темпе «блица». В самом начале этой партии Гриша понял, что снова проиграет, и сам навязал Володе этот темп. Он понимал, что играет плохо, значительно ниже своих возможностей играет, но ничего уже не мог сделать. Ничего. Зевок за зевком. Фигуры на доске словно в тумане. И противник будто в тумане — ни глаз, ни лица. Можно сказать, почти шоковое состояние.

— Сдаюсь, — неожиданно потеряв голос, просипел Яранцев.

От третьей партии он отказался:

— Не хочу больше, устал.

— Жаль. А я только-только разохотился, — простодушно признался Попов. — Ну что ж, и за это спасибо. Ты доставил мне большое удовольствие.

Было видно, что, играя, он действительно получал удовольствие, потому что любил шахматы. И, выигрывая, он никогда бурно не радовался и, проигрывая, не очень переживал, так как ни в какие чемпионы не метил. Очевидно, у него была другая цель в жизни, и никогда он не ждал от шахмат больше того, что они ему уже дали. И Володя, конечно, был рад тому, что в подразделении нашелся достойный партнер примерно одного с ним уровня. Теперь есть с кем сражаться.

— А ты, Яранцев, не огорчайся так, — сказал Попов. — Сегодня ты мне проиграл, а завтра — я тебе. Игра.

— Да, игра, — согласился Гриша и, подумав немного, добавил: — Пока в твою пользу игра. Пока... — И хотя «пока» это означало «Я с тобой еще поиграю... И не так», он по правилам спортивной вежливости должен был, ну, конечно, должен был, мило улыбнуться Попову и сделать вид, что все произошло так, как и нужно было ожидать. Что проиграл он не кому-нибудь, не какому-то несчастному слабаку, а человеку, сделавшему ничью с Михаилем Талем. Такому, сами понимаете, не грех проиграть. Не стыдно. Конечно, не обязательно все это сказать словами, можно выложить и в обаятельной улыбке — такие улыбки превосходно скрывают нестерпимые муки ущемленного самолюбия. Но, нет, Гриша Яранцев не позволит себе опуститься так низко, он никогда не станет мельтешить, никогда не назовет черное белым, поражение — победой, огорчение — удовольствием. Ясно, что он огорчился, проиграв Попову. Но проиграй он самому Талю, Гриша огорчился бы не меньше, потому что не любит он проигрывать, еще не научился этому. Говорят, что и проигрывать надо уметь, что это чуть ли не целая наука — уметь проигрывать, и что, мол, благо тому, кто ее постигнет. Но Гриша не хочет ее постигать и, может, так никогда и не постигнет.

Словом, он был огорчен проигрышем, зол и не собирался это маскировать ни вежливыми словами, ни обаятельной улыбкой. И все же он улыбнулся, обаятельно, надо сказать, улыбнулся Попову.

— Ну ладно, спасибо, — неожиданно сказал он Володе и крепко, тот даже поморщился, пожал ему руку.

...Сражаясь тогда в шахматы с Поповым, Гриша, как вы уже знаете, забыл про старика с козой. Забыл Гриша и о том, какими словами указал он заступающему на пост караульному Селезневу на пребывание этого старика с козой в недопустимой (с его точки зрения) близости к запретной зоне.

Гриша забыл, а Селезнев запомнил. И от себя кое-что приплел. И пустил байку в ход. Гриша сразу же насторожился, когда заметил, что ребята над ним посмеиваются. В первый день все было еще не очень ясно — ребята вдруг начали задавать ему наводящие вопросы по поводу каких-то шпионов и шпионской аппаратуры, делая при этом вид, что Яранцев либо гроза шпионов, либо автор детективных романов, словом, величайший для них авторитет в этих делах.

Не зная еще, в чем дело, Гриша пока только беззлобно огрызался. Но на следующий день во время перекура у вкопанной в землю железной бочки с песком Селезнев по требованию уставшей от классных занятий публики очень красочно изобразил ту словесную сдачу поста, даже голос Яранцева и тот передал почти похоже.

Все смеялись до упаду, а Яранцев страшно обиделся. Еще бы! Этот клоун Селезнев изображает его, Яранцева, дурачком, простаком и, что хуже всего, явным паникером. Ну, зачем он врет, будто Гриша сказал ему, что старик стопроцентный иностранный шпион и что в рогах его козы размещена рация, а также кино- и фотоаппаратура.

Такое придумать?!

Ну, погоди!

Вслух он, конечно, этого не сказал. Бросил только ничего не значащее: «Силен!» И все, насмеявшись вдосталь, решили, что инцидент исчерпан. Кто-то даже похвалил Яранцева: «Молодец, парень, шутки понимаешь». И Селезнев обрадовался, что все сошло хорошо.

— Ну, да это, конечно, только шутка, юмореска, — сказал он, довольный.

«Я тебе покажу, как со мной шутить», — твердо решил Гриша. И показал.

Каждый вечер перед сном Селезнев обычно дольше других задерживался в умывалке — он проделывал какую-то особую водную процедуру, по какой-то особой, где-то вычитанной системе.

Яранцев не преминул воспользоваться этим обстоятельством.

— Минуточку внимания, господин клоун, — сказал Гриша, когда они остались одни в умывалке. — Видите ли, я присутствовал на вашем удивительном представлении без билета, а я привык за все платить. Словом, получайте! — И врезал. Правой, крепенько так, с размаху врезал Селезневу по левой скуле. И тут же Гриша почувствовал, что сейчас на него обрушится страшный, сокрушительный удар. И не просто какой-нибудь, а по всем правилам боксерской науки и техники. Такой удар, после которого «брык с копыт» и, считай хоть до тридцати, — не поднимешься. Кстати, слово «почувствовал» — не обмолвка, потому что Гриша действительно сначала только почувствовал опасность (должно быть, о ней сигнализировало какое-то особое атавистическое устройство) и только затем уже увидел, как Селезнев мгновенно принял боксерскую стойку: левой рукой прикрыл голову, а правую, согнув в локте, чуть отвел назад.

Кулак свой Селезнев нацелил Грише в подбородок, и было совершенно ясно, что от удара уже не укрыться, не увернуться.

Но Селезнев не ударил, а, напротив, рассмеялся.

— А у тебя отличная реакция, — сказал он, смеясь, и опустил левую руку. — Ты сразу весь сжался в комок, как еж, только безыгольчатый.

— Смеешься! Ты еще смеешься!

Гриша рассвирепел.

— А ну, давай, давай! — закричал он, теряя над собой контроль.

— Да ты псих, что ли? — удивился Селезнев. — Ну, чего ты кричишь, услышат.

— Плевать, пусть услышат, — сказал Гриша.

— А ты не плюйся, нехорошо. Лучше водички холодной испей, она успокаивает, — сказал Селезнев, опуская правую руку и разжимая сжатые до этого в кулак пальцы.

— Не смей издеваться, слышишь?

— Слышу, не глухой. Но и ты меня послушай: драки не будет. И не провоцируй меня, не получится.

— Это почему же?

— Потому, что не люблю я драться.

— Принципиально?

— Принципиально.

— Так-с! Оказывается, я имею дело с сектантом-непротивленцем. Ну что ж, схлопотал, брат мой во Христе, по левой, подставляй правую.

— А вот уж на это не надейся, — сказал Селезнев. — Больше я тебе не подставлю. А полезешь — получишь сдачи.

— Сдачи? Отлично, — обрадовался Гриша. Он все еще надеялся расшевелить Селезнева. Не станет же он бить человека, который не защищается. Ну, один раз стукнуть для затравки, это еще не грех, это как вызов на дуэль. Получив пощечину, от поединка уже не отвертишься. А так бить парня, когда у него руки по швам, стыдно. Но раз Селезнев уже грозится дать сдачи, — значит, все в порядке.

— Отлично, — повторил Гриша. — Так у нас дело пойдет. А за сектанта извини — ошибся.

— Ладно уж. Конечно, я никакой не сектант, но я боксер.

— Ну, тем более.

— Что тем более? — не понял Селезнев.

— А то, что ты мне очки втираешь. Боксер, а говоришь, что не любишь драться. Что же еще делают боксеры, если не дерутся?

— Боксер не дерется, боксер ведет бой.

— Слова! — сказал Гриша. — Словесная маскировка. А сущность одна и та же.

Сказал он это не очень уверенно. Зуд в кулаках уже прошел, сердце остыло. Словом, если по-честному: драться ему уже не хотелось. Но и отступать так просто тоже нельзя. «Еще подумает, что я струхнул, узнал, что он боксер, и на попятную. А мне все равно, кто он».

И, разжигая себя таким образом, Гриша стал напирать на Селезнева. Это был испытанный, мальчишеский прием: идешь грудью вперед на противника, — значит, ни чуточки его не боишься.

Отступив на полшага, Селезнев досадливо пожал плечами.

— Да брось ты, — сказал он Грише. — Ну, чего ты петушишься? Я же сказал, драки не будет.

— Так пусть будет бой.

— Какой это бой, — усмехнулся Селезнев. — Избиением младенцев такое называют, понял? У меня же разряд, а у тебя что... И не подначивай меня, пожалуйста, я на такое не клюю. Честь боксера-спортсмена для меня дороже.

— Ах, вы о чести заговорили, — вспылил Яранцев, — а где она была, твоя честь, Селезнев, когда ты бессовестно врал ребятам про меня?

— Виноват, — тихо сказал Селезнев. Но Гриша, разъярившись, пропустил это признание мимо ушей. Он уже опять жаждал драки и готов был вступить в бой даже с чемпионом мира по боксу. Ярость, как известно, подслеповата... И грубовата.

— Он, видите ли, честь свою бережет... А где она была, твоя честь, когда я тебя оскорбил?

— Ты меня?

— Хм, смотрите! Он уже забыл. Я же тебя клоуном обозвал. Ну, и по скуле врезал. А с тебя как с гуся вода. Клоун так клоун, оплеуха так оплеуха.

— А почему ты решил, что оскорбил меня, назвав клоуном? Клоун — это артист. И раз на то пошло, я тебе открою: вот отслужу и, если хватит таланта, обязательно стану либо клоуном в цирке, либо комиком в кино. Надеюсь, Никулина ты уважаешь?

— Уважаю, — пробормотал Гриша. Он снова растерялся. Что за наваждение такое? Никак он не может выбраться из этой нелепой истории.

— Вот видишь, клоуна Никулина ты уважаешь. Так почему же меня должно было оскорбить слово «клоун»? Вот оплеуха — это другое дело. Она меня и обидела, и оскорбила. И если бы кто другой, я бы выдал. Будь здоров, как выдал бы. Но все равно, ты не думай — я твой поступок не одобряю.

— Нуждаюсь я в твоем одобрении.

— Может, и не нуждаешься. Но я говорю, что не одобряю. Разумные люди сначала объясняются, а ты сразу полез в драку. И что особенно обидно — я ведь уже решил завтра утром перед тобой извиниться.

— А почему завтра утром, что за срок?

— Ну, сам знаешь, извиниться нелегко. И пока окончательно решишься на это, пока нужные слова найдешь...

— Ладно, суду все ясно! — сказал Гриша, мучительно обдумывая, как бы ему ответить Селезневу, который буквально сразил его своим благородством. «Вот это, я вам скажу, врезал! Как это у боксеров называется — нокдаун. Или, вернее, даже нокаут». Нет, Гриша в долгу не останется. Самолюбие не позволит. Он привык отвечать ударом на удар. И если даже подходящими словами не ответит, то делом — уж обязательно. Вот именно, делом. Даже лучше. И Гриша мгновенно принял решение.

— Ну я пойду, — сказал он. — Пойду доложу командиру.

— Что доложишь?

— Что ударил тебя. Пусть наказывает.

— Не дури, — сказал Селезнев и загородил дверь. — Подумай лучше. Мы же, кажется, все уладили: я извинился, ты, по-моему, извинение принял. Чего же еще? А доложишь — наверняка пойдут разговоры. И тут уж стыда не оберешься.

— А чего мне будет стыдно?

— Тебе — за то, что ударил, а мне — за то, что стерпел. Вот если хочешь — у нас послезавтра комсомольское собрание, — я скажу... Да нет, нет, не об оплеухе. Скажу, что перегнул. Ну, что дал слишком много воли языку. Словом, полностью раскритикую свою ошибку. Хочешь?

4

...Председательствующий на собрании, солдат второго года службы, вожатый караульных собак Полугаев, человек по натуре своей весьма немногословный, сказал:

— Я думаю, запишем так: принять заявление товарища Селезнева к сведению. Что? Обсудить? А что тут обсуждать? Парень обидел товарища. Но он же извинился. Тут все ясно.

— И все-таки позвольте мне, — сказал, поднимаясь, секретарь комсомольской организации старший лейтенант Цапренко. — Самокритичность товарища Селезнева, конечно, похвальна. Сами знаете, есть у нас в подразделении и такие невоспитанные люди, которые ни за что сами перед товарищем не извинятся... Считают это, видите ли, ниже своего достоинства. И я очень рад, что наш товарищ, комсомолец Селезнев, к числу их не принадлежит. Жаль только, что Селезнев, как мне кажется, не до конца понимает, чем плоха была его шутка.

— Как не понял? Понял, — крикнул с места Селезнев.

— Нет, извини меня, Селезнев, я думаю, что ты все-таки не понял. По-твоему, выходит, что случай и сам по себе был смешной, а ты, так сказать, только немного переборщил, изображая его. Если не ошибаюсь, ты так сказал?

— Да, почти так, — подтвердил Селезнев.

— Вот и получается, что ты не все понял. Потому что ошибка твоя не в том, что ты преувеличил смешное, смешное почти всегда преувеличивают, а в том, что осмеял ты, товарищ Селезнев, совсем не то, что нужно. Точнее сказать — осмеянию не подлежащее.

— А ведь смешно показал, — заметил, улыбаясь, Полугаев. — Я давно так не хохотал.

— Верно, что смешно. У Селезнева талант, он артист, посмешить умеет. Но над чем вы смеялись, товарищи, скажите? Ну, что смешного сделал Яранцев? Не понимаю! Молодой солдат, впервые в жизни находясь на посту, честно и добросовестно выполняет свой долг. Вот именно, по совести! И конечно, по уставу. И вот вместо того, чтобы похвалить Яранцева, над ним смеются и, следовательно, этим самым его порицают. А порицания как раз достойны другие наши комсомольцы. И прежде всего, если хотите знать, ваш секретарь Цапренко. Да, да. Не улыбайтесь, товарищи. Это я вам не урок самокритики даю, а просто устанавливаю истину. Ведь я, как начальник караула, обязан был сказать впервые заступающему на пост солдату Яранцеву, что всеми уважаемый в районе тракторист, а нынче пенсионер Ибрагим Юсупович Мамедов чуть не каждый день пасет свою козу поблизости от запретной зоны и стал, так сказать, неотделимой частью здешнего ландшафта. Не сказал Яранцеву об этой особенности охраняемого им поста и комсомолец разводящий Сулаберидзе. И комсомолец Николаев, которого Яранцев сменил на посту, тоже ничего ему про старика Мамедова не сказал. А товарищ Яранцев, сдавая пост, не забыл сказать про него заступающему Селезневу. Вот теперь подумайте, Селезнев, что вы осмеяли? И некоторым другим товарищам, по-моему, следует подумать, над чем они, собственно говоря, смеялись.

В комнате стало шумно. Цапренко основательно задел за живое, и председатель тщетно стучал карандашом по графину, призывая к порядку.

— Вот так и будем кричать? — спросил Полугаев. Его не услышали. — Ну если кричать, то я всех перекричу, у меня глотка луженая. — И гаркнул: — Тише!

На этот раз его услышали и притихли. Но тут кто-то рассмеялся.

— Вот это бас!

— Нормальный, — сказал Полугаев. И подождал чуть-чуть, пока собрание окончательно успокоится: — Ну, что будем делать?

— Предлагаю: Селезневу выговор, — сказал Геннадий Шилин, паренек нервный, торопливый и какой-то чересчур уж активный. Ребята с неодобрением замечали, что на всех собраниях и занятиях Шилин первый поднимает руку.

— Строгий? — почему-то спросил Полугаев.

— Нет, зачем же. Просто выговор.

— А тебе? — спросил Полугаев.

— То есть как это мне?

— А ты разве не смеялся?

— Ну и что же... Смеялся. Все смеялись, и я смеялся.

— Ну вот и договорились. Следовательно, и тебе, Шилин, вместе со всеми прочими смехунами — выговор. И будет это, товарищи, пожалуй, самое смешное — комсомольская организация Н‑ского подразделения сама себе объявила выговор. Вся армия обхохочется, весь комсомол.

И тут комсомольцы Н‑ского подразделения, не дожидаясь, пока над ними будут смеяться, сами расхохотались. Смеялись все, и даже Шилин, сконфузившись, прикрыл рукой рот и затрясся от смеха. И только Гриша не рассмеялся, а лишь на мгновение скривил губы в каком-то подобии улыбки и тут же нахмурился.

А почему?

«А в самом деле, почему?» — спрашивает себя теперь, спустя несколько месяцев после того собрания, Яранцев.

Он вспоминает:

«Да, было что-то неуловимо обидное в том, что тогда происходило на собрании. Вот именно, неуловимое, а значит, и несущественное. Постой-постой, а что же все-таки было, откуда оно взялось, то ощущение обиды? Кажется, не было для этого никакой видимой причины. Наоборот, все ребята, весь коллектив проявил искреннюю готовность защитить тебя, Григорий Яранцев.

Да, это верно, ребята меня защитили, но тем самым они как бы отделили меня от себя, от коллектива.

До того момента я был парень как парень, солдат, как все другие солдаты, рядовой — потому что в ряду других стоял, а тут вдруг они выделили меня из своего ряда, поскольку они защитники, а я, видите ли, подзащитный, которого они обязаны, а почему обязаны — неизвестно, защищать не только от всех бед и неприятностей... это уж ладно, это понятно, но даже от насмешек, даже от любого чиха...

Теперь ясно, что меня тогда обидело. И не без основания. Я не хотел, чтобы ребята по такой обидной для меня причине выделили меня из своего ряда. И правильно, что не хотел этого. Ведь я не инвалид. Руки, ноги, голова — все на месте. Может, они решили тогда, что душа у меня хромая, слабая. Но тут они ошиблись. Впрочем, что это я все время — «они», «они». Будто я не о товарищах своих думаю, а бог весть о ком. Ну да, когда употребляют это слово «они», то это значит, что ты и они врозь: с одной стороны — они, а с другой стороны — ты. Но когда ты и они вместе, то говорят другое слово — «мы».

Мы — товарищи.

Мы — друзья.

Мы — солдаты одной роты, да разве только роты. Мы солдаты одной великой армии, одной великой идеи...

Мы — сограждане. У всех нас одна единая Родина. Советская Родина.

А я зарядил — «они», «они».

Но это от непродуманности, конечно, а вовсе не потому, что я хочу как-то противопоставить себя товарищам. Такого и в помине нет. И заносчивости у меня нет ни на столечко, хотя некоторым может показаться, что я заношусь, нос задираю. Но это — себе же врать не стану — совсем другое. Нет у меня ни заносчивости, ни высокомерия, а есть чувство собственного достоинства, вера в свои силы и стремление проявить себя. И не это, конечно (потому что нет в этом ничего дурного), мешает подчас моей дружбе с ребятами, а мое почти каменное бесчувствие к юмору. Мне бы посмеяться вместе с ними и шутке Полугаева, и тем более когда их рассмешил Селезнев...

Старший лейтенант Цапенко в общем правильно, конечно, выступил тогда на собрании — есть, понятно, такое, над чем смеяться не смей, хотя ты и сверхталантливый комик, не смей — и точка. С этим я согласен. И Селезнев должен об этом подумать, иначе он не артистом станет, а просто шутом-трепачом.

Но в этом конкретном случае старший лейтенант немного ошибся. И понятно почему: ведь сам-то он не слыхал, как я сдавал пост Селезневу. Не слышал он и того, как Селезнев изображал тот мой голос, в котором и впрямь было что-то смешное. Было. Жаль, очень жаль, что я не сказал об этом собранию. И старшего лейтенанта вроде подвел, и Селезнева — тоже. Эх, чертов старик с козой! Век бы мне его не видеть».

Но это было явно неисполнимое желание: правильно сказал Цапренко, старик и его коза действительно стали неотъемлемой частью здешнего ландшафта. И когда Яранцев повернулся на вышке и поглядел на восток — а ему как часовому вменялось в обязанность смотреть и на восток, — он тут же увидел одинокий дуб у самой границы запретной зоны, привязанную к нему козу и старика, все так же неподвижно сидящего на камне. И это была такая печальная картина — неподвижный, все время неподвижный старик на камне, — что молодое сердце Яранцева вдруг тоскливо сжалось...

«До чего ж это, должно быть, страшно — сидеть вот так, не шелохнувшись. Сидеть часами. Изо дня в день. Наверное, это так сказывается годами накопленная усталость...

Говорят, ему много лет, этому старику Ибрагиму Мамедову. Не то семьдесят, не то восемьдесят. Но он, наверно, вовсе не ощущает, что у него такая долгая жизнь. Сидит себе и думает, что жизнь слишком коротка и что все эти восемьдесят лет промчались в одно мгновение. А так оно, наверное, и есть. И моя, наверное, вот так пробежит. Пробежит, промчится, оглянуться не успеешь».

Впервые за все его восемнадцать лет к Грише Яранцеву пришла такая пугающая мысль. Впервые.

Несмотря на полдневный зной, вдруг стало зябко. Словно уже приблизились к нему вплотную, остужая кровь, грядущая старость и неподвижность. И Грише Яранцеву, который чуть ли не с младенческих лет всегда мечтал лишь об одном: скорее стать взрослым, сейчас страстно захотелось не расти больше, не взрослеть больше, а, наоборот, снова стать беззаботным, безответственным мальчишкой. И не на время, нет, не на время стать мальчишкой, а навсегда.

Это было мгновенное желание. Это была быстрая мысль. Она пронзила душу и тут же исчезла, оставив на ней горький след. Неизгладимый след. Первую зарубку ускользающего времени. И еще осталась жалость к неподвижно сидящему на камне старику. Ко всем старым людям. Ко всем — даже самым далеким, потому что нет стариков среди Гришиных близких. Разве только мать. Но нет, нет, как это можно назвать ее старой — она ведь только-только начинает стареть.

Прежде Гриша не думал об этом и, кажется, даже не замечал морщинок на лице матери. А сейчас ее лицо вспомнилось Грише таким, каким он его никогда еще не видел — со всеми малыми и большими морщинками на поблекшей уже коже. Значит, все-таки увидели их глаза сына, значит, запечатлели. Теперь Гриша мог даже сказать, когда он увидел лицо матери вот таким, увядшим, постаревшим. Ну да, это было в день его отъезда в армию, и он все твердил ей раздраженно и требовательно: «Ну, мама, я тебя очень прошу — никаких слез». И мать уважила его просьбу — она при нем не плакала. Но сейчас он вспомнил ее уставшие, озабоченные глаза и пожалел об этих своих словах, и еще больше о том, как они были сказаны. «Эх, да разве так должен был я разговаривать с ней на прощание?!»

Да разве только этим он ее тогда, в предотъездные дни, огорчил? Был еще нехороший, огорчительный для матери разговор о часах. Нет, не о тех, стильных, золоченных, что у него на левой руке, а о тех, старомодных, темноватого серебра.

Часы эти Гриша помнил чуть ли не с младенческих лет, он знал, что они принадлежали прежде отважному человеку, герою гражданской и Отечественной войн — мать не раз рассказывала Грише о Чугунове... И о том, при каких обстоятельствах оказались у матери эти часы, Гриша тоже знал. Правда, в общих чертах знал — мать не очень любит рассказывать о своей подпольной работе, и Грише понятно, почему не любит — из скромности, конечно. Известно было Грише и то, как мать бережет чугуновские часы — однажды в детстве, когда Гриша вздумал поковыряться в них, мать основательно отшлепала его, приговаривая: «Это тебе не игрушка, понял, не игрушка». Тогда Гриша ничего, конечно, не понял и потому обиделся на мать, а сейчас он, само собой разумеется, отлично понимает, почему мать так трясется над этими часами — пожилые люди очень дорожат всем, что связано с их ушедшей молодостью... Но почему матери понадобилось, чтобы он взял чугуновские часы с собой в армию — этого Гриша решительно не может понять. Ну, для чего они ему? Для чего? Тем более что у него есть свои замечательные часы — подарок от сестер в день его совершеннолетия.

— Ну, мам, — взмолился Гриша. — Всегда ты что-нибудь придумаешь.

Он увидел, как мать я нахмурилась, и попытался объяснить ей:

— Я, конечно, понимаю, что часы эти — реликвия... И знаю, как они тебе дороги... Я это уважаю, конечно, но ты же знаешь, куда я еду. Как же я их возьму туда? И зачем? Да и куда я свои дену?

— Новые, что ли? — спросила мать. — Новые можно дома оставить.

— Так я их и оставил, — возмутился Гриша.

— Тогда и новые возьми и эти. Что ж тут трудного, — спокойно сказала Зинаида Николаевна. — Новые будешь на руке носить, а чугуновские — в кармане.

— Ну, мам, это же смешно! Что значит — носить? Ты же знаешь, я не суеверный и амулетами не интересуюсь... А так, без надобности таскать...

— Таскать? Ах ты дрянной мальчишка! Да как ты посмел такое сказать!

Гриша сокрушенно покачал головой. Он вовсе не хотел обидеть мать. Разве можно ссориться с матерью перед такой долгой разлукой. А вот выходит, что поссорились, и мать обиделась. Больше того, она потеряла терпение и разгневалась. А Гриша не позабыл, какой она бывает в гневе. Того и гляди, всыплет она и сейчас по старой памяти своему великовозрастному чаду, своему новобранцу — и не пикнешь. Гриша усмехнулся и, разумеется, не из страха, а из искреннего желания успокоить мать сказал:

— Извини, мама, я просто не так выразился. И часы чугуновские я возьму, какие могут быть разговоры.

— Ладно, спи уж...

— Спокойной ночи, мама. Ты не забудь, разбуди меня в шесть, мне привыкать надо.

— Разбужу, — едва сдерживая слезы, обещала Зинаида Николаевна и, только выйдя из комнаты сына и притворив за собой двери, заплакала. Гадкое словечко — «таскать» перевернуло ей всю душу. Обида была такой обжигающей, что и обильные слезы не погасили ее. Сын так и не почувствовал, не понял, какое значение имеют эти часы для его матери, а сейчас и для него самого... Но может, мальчик и не так уж виноват, может, сердце у него не такое уж черствое... Ведь он, в сущности, многого не знает. По ее собственной вине не знает. Ведь она ему почти ничего о том не рассказала. Почти ничего. Да и как могла ему все рассказать!.. Все, без утайки. Нет, нет. То сокровенное, что до сих пор связывает ее с давно пропавшим без вести Чугуновым, принадлежит только ей — не сыну, не дочерям, никому, никому на свете — только ей одной.

А принадлежало Зинаиде Николаевне много — несметное богатство принадлежало ей. Почти не растраченное богатство.

5

...Никогда не забудет она того знойного августовского полдня. Накануне ночью над приморским городком промчалась буря, не пощадившая и садик Зинаиды Николаевны. Особенно пострадала яблоня у беседки — ветер посбивал с нее почти все плоды. Присев на корточки, Зинаида Николаевна собирала в плетеную корзинку еще зеленые, недозревшие яблоки и размышляла о том, что с ними делать — сахара, к сожалению, в доме маловато, а то можно было бы сварить побольше повидла, кто знает, какой она будет, первая военная зима.

Скрипнула калитка, и Зинаида Николаевна испуганно вздрогнула, услышав мужской голос:

— Здравствуй, хозяюшка, здравствуй.

— Ах, будьте вы здоровы, дядя Максим, — сказала она с легким укором, — напугали вы меня.

— А я не знал, что ты из пугливых, Зинаида. Всегда смелой считал.

Дядя Максим — близкий друг покойного отца. Лет тридцать они слесарничали вместе в депо, верстак к верстаку. При жизни отца он приходил сюда часто, как к себе домой. Но вот уже года три, как ни разу не зашел. Чем-то не понравился старик Сергею, а Зина не сумела переубедить мужа, и дядя Максим, почувствовав это, перестал наведываться.

Сперва она даже не обратила внимания на человека, который пришел с дядей Максимом. Она только пригласила их в беседку:

— Входите, пожалуйста. Посидите в холодке.

Они вошли, сели.

— Ну, как поживаешь, Зинуша? — спросил дядя Максим.

— Как все.

— Слышал, дочки у тебя.

— Да.

— Двойняшки?

Она кивнула.

— Это хорошо, что двойняшки, — одобрил дядя Максим. — Это к счастью. И как назвали?

— Соней и Машей.

— Большие уже?

— Третий годик пошел.

— Ишь ты! А Сергей пишет?

— Два письма уже были.

— И как он там?

Она пожала плечами:

— Воюет.

— Уезжать собираешься? — спросил дядя Максим.

— Куда это?

— Куда пошлют. Семьи командиров эвакуируют.

— Да какой же мой Сережа командир, он сержант.

— Младший командир это называется, — пояснил дядя Максим. — Значит, не поедешь?

— Нет. Девчонки у меня слабенькие, куда мне с ними. И это на кого брошу, — она показала глазами на садик и дом. — Отцу это не подарили.

— Что верно, то верно, — сказал дядя Максим. — Не подарили.

Кажется, они еще о чем-то говорили с дядей Максимом, о важном и неважном. Алексей Петрович (она еще не знала, что этого человека зовут Алексей Петрович, она еще не ведала, что человек этот перевернет всю ее жизнь) молчал. И ей почему-то не понравилось, что он молчит. И еще больше не понравилось, что он не смотрит на нее. Это неожиданно задело Зинаиду Николаевну. Сама она уже успела украдкой разглядеть незнакомца. Ничего себе, видный мужчина! Только староват. В свои двадцать два года она всех, кому было за тридцать, считала стариками.

Дядя Максим опять завел разговор об отъезде.

— Оно, конечно, с близнятами тебе не легко с места тронуться. И домик, конечно... Николай его своим горбом поднял. Но и то сказать — если немцы придут.

— А придут? — спросила она.

— Не должно быть, — сказал дядя Максим и вздохнул. — Да вот прут, гады.

— Ну что ж, будем богу молиться, чтоб сюда не дошли, — сказала она. — Но, а если придут...

И тут она впервые почувствовала на себе взгляд Алексея Петровича. Она внезапно рассердилась, почему он так смотрит, будто оценивает (она не знала, что была близка к истине — Алексей Петрович действительно оценивал ее, по-своему оценивал, потому что собирался вверить этой женщине очень многое, в том числе и жизнь — свою и товарищей). И она, сердясь, тоже впервые открыто посмотрела на него. Взгляды их встретились. Это было как удар. В самое сердце. Она не хотела поверить тому, что случилось. Не может того быть, она ведь уже не девчонка, она мать двоих детей...

Она не хочет, она не смеет. Она не имеет права...

Ей надо было за что-то ухватиться — иначе она погибнет, погибнет. И она прибегла к несвойственной ей грубости, может, это выручит ее.

— Зачем пришли? — спросила она. — Если по делу — говорите, а если гостевать...

— По делу, по делу, — поспешно заверил ее дядя Максим. — Этот товарищ наш бухгалтер, Алексей Петрович.

— Бухгалтер? А я думала, что бухгалтер теперь у вас женщина. И нужно же, такой здоровый мужчина...

— Значит, нужно, — резко сказал Алексей Петрович и поднялся.

— Да вы посидите, Алексей Петрович. Сейчас мы договоримся, — схватил его за рукав дядя Максим. — А ты, Зинушка, того... Язычок у тебя... У Алексея Петровича бронь, как у многих железнодорожников. А ты с упреком...

— Ну, броненосец так броненосец. Мне-то что. Какое у вас дело?

Пока она дерзила, она еще держалась, а как перестала, голова пошла кругом. Она с трудом понимала, чего хочет от нее дядя Максим. Оказывается, он привел ей жильца. Он советует Зине сдать Алексею Петровичу пустующую отцовскую половину. Вход в ту комнату отдельный, с другого крылечка, и мешать ей жилец ничем не будет, тем более что он человек одинокий. А выгода ей очевидная. Во-первых, деньги. На свой запас и пособие она долго не продержится. Во-вторых, топливо. Где она его сама достанет? Зимы у нас, конечно, несуровые, но все же без обогрева да еще с малыми детишками не обойтись. А Алексей Петрович — железнодорожник, ему уголь завезут — чистый антрацит. И еще это возьми в расчет, Зинуша, дом у тебя особняк, а время сейчас тревожное. Одной с детишками как можно? А когда за стеной живая душа — другое дело. Не так сумно.

— А от чего она защищает, дядя Максим?

— Кто?

— Живая душа.

— От всего, — серьезно сказал старик. — От любой напасти.

— Ну что ж, посмотрим, — деланно рассмеялась она. Она была расстроена и напугана. Что это со мной, что? Она просто-напросто не узнавала самое себя — ничего подобного с ней еще ни разу не было. Она и в девичестве никогда никем не увлекалась. Никто ей не нравился, и ни с кем она не крутила. Серега два года за ней ходил, пока она привыкла к нему и согласилась выйти замуж. А тут как-то сразу. С ума можно сойти. И на что это похоже. «Убить меня за это мало».

Дяде Максиму не очень понравился ее деланный смех, и он осторожно, боясь испортить дело, спросил:

— Ну как, Николаевна, по рукам?

Она должна была сказать: «Нет». Она должна была крикнуть: «Отстаньте, не хочу!» А она сказала: «Ну, ладно, делайте, что хотите, дядя Максим».

Сколько раз потом она решала, что завтра скажет Алексею Петровичу — ищите себе другую квартиру. Но так и не сказала ему этого. Она оправдывалась тогда перед собой тем, что почти не видит своего жильца — он уходил рано и приходил поздно, и ни с одной просьбой никогда к ней не обращался. Она, можно сказать, не знала даже, как звучит его голос — они почти не разговаривали друг с другом. А если и разговаривали, то это был странный разговор — больше говорила она, а он либо поддакивал, либо молчал. И все равно она была счастлива, когда ей удавалось перемолвиться с ним хотя бы двумя словами. Дура баба, ругала она себя после каждого такого разговора. Дура набитая. Разве ты не видишь, что ему не хочется с тобой разговаривать и смотреть ему на тебя не хочется, а ты лезешь? Совести у тебя нет, бесстыжая, потому и лезешь.

Иногда Алексей Петрович все же разговаривал с ней, но так, что она терялась. Что он за человек? Кто он такой? Однажды он ее просто напугал, она потом всю ночь не спала. Было это летом сорок второго, уже при немцах. Вернувшись с базара, она увидела Алексея Петровича во дворе — приладив к крану шланг, он поливал розы.

Алексей Петрович первый заговорил с ней:

— Извините, Зинаида Николаевна, что без спросу тут хозяйничаю. Я хотел попросить разрешения у молодых хозяюшек, да они спят. — Он рассмеялся. — Без задних лапок спят. Славные у вас девчушки.

Она просияла оттого, что услышала его смех, — еще ни разу не слыхала, как он смеется. И оттого, что он так мило похвалил ее дочурок.

— Спасибо, Алексей Петрович. Только лучше бы вы отдохнули. А розы...

— У вас чудесные розы, Зинаида Николаевна.

— Чудесные, — сказала она. — И пусть цветут. Для праздника. Говорят, что наши в наступление перешли.

— Кто говорит? — спросил Алексей Петрович.

— Люди, — сказала она. И еще говорят люди, будто в наше море вошли корабли англичан, французов и американцев. И будто немцам будет от них скоро капут.

— Вот и пригодятся ваши розы раньше, чем вы думали...

— Для чего пригодятся, Алексей Петрович? Не понимаю.

— Союзникам-освободителям преподнесете.

— А я, Алексей Петрович, не хочу, чтобы нас чужие освобождали. Сначала они нас освободят, а потом нам от них освобождаться придется. Мне отец рассказывал, как эти теперешние наши союзнички интервентами сюда приходили. Они ему хорошую память о себе оставили — всю жизнь отец из-за них кровью харкал. Нет, не хочу.

Алексей Петрович ничего не сказал ей на это, и она не на шутку встревожилась. Она не могла понять выражения его лица. Ну что означает эта усмешка? Презрение к бабьему разговору? Или что-нибудь похуже? Она не хотела и не могла думать о нем плохо.

Мысли эти измучили ее. Бедная женщина, она не могла тогда знать, как обрадовала Алексея Петровича, открыв ему свою непокоренную душу. Не мог он ей этого сказать. Не мог, не имел права. А она терзалась и избегала разговоров с Алексеем Петровичем...

Так продолжалось до той памятной ночи...

К вечеру задул сильный ветер, началась пурга, и, как только стемнело, Зинаида Николаевна заперла калитку — еще забредет кто, не услышишь, а у жильца свой ключ. Она легла, попыталась заснуть, но не сумела. Почему-то пугала тишина за стеной. «Когда за стеной живая душа, — сказал ей дядя Максим, — не так сумно». Живая душа. Она и койку свою передвинула к этой стене, чтобы в ночные часы было не так одиноко ее душе. Она сделала это вскоре после того, как на той половине поселился Алексей Петрович. Себе она сказала: «Эта стена теплее». Нелепый предлог, потому что тогда еще было лето, а она даже себе не хотела признаться, что не может теперь уснуть спокойно, прежде чем не услышит его шаги, покашливание, скрежет стальных пружин старого дивана. А иногда ей казалось даже, что она слышит его дыхание, спокойное дыхание спящего. И это тоже было равнозначно счастью. А как же — живая душа рядом. Почти рядом. Раньше она никогда не хитрила — ни с людьми, ни с собой, а теперь вот затеяла игру в прятки с собственной совестью. Дурацкие прятки. Ее обижало, что Алексей Петрович не обращает на нее внимания, но себе она говорила: «Ну и черт с ним, вот и хорошо, что не замечает».

В ту памятную ночь она так и не заснула. То и дело чиркая спичками, смотрела на часы — двенадцать, час, два, а жильца все нет. Такого прежде не было, и она не могла отвязаться от мысли, что случилась беда. Она встала, оделась, зажгла керосиновую лампу и положила ключ от калитки в карман вязаной кофты. И как раз вовремя. Как будто она совершенно точно знала, что так и будет.

Как она услышала стук в калитку, непонятно — потому что после полуночи пурга разгулялась вовсю. Должно быть, сердцем услышала. Она выскочила из дому, и ветер сразу же, еще на крыльце, сорвал с нее шаль, но она не заметила этого, и через несколько мгновений уже была у калитки.

— Простите, ради бога, я, кажется, потерял ключ.

Она поняла, что предчувствие ее не обмануло — беда.

Он был без шапки. Снег и лед были в его мокрых волосах, снег и лед были на его одежде. Он дрожал от холода и говорил сквозь стиснутые зубы.

— Понимаете, заблудился. Пурга, ничего не видать. Попал почему-то на речку. Думал, лед крепкий, и провалился.

Пока они шли от калитки к дому — Алексей Петрович уже с трудом передвигал ноги, и Зинаида Николаевна буквально тащила его, — он все время убеждал ее, что заблудился. Он упорно настаивал на том, что заблудился. Словно хотел, чтобы Зинаида Николаевна как можно тверже запомнила это.

Она принесла ему полный стакан водки, почти весь неприкосновенный запас — держала для компрессов: близнецы что-то прихварывать стали в последнее время.

— Выпейте и переоденьтесь во все сухое. А я пока чай приготовлю с малиновым вареньем. У меня есть.

Когда она пришла с чаем, Алексей Петрович уже лежал под одеялом, щеки у него разрумянились и глаза блестели.

Зинаида Николаевна сидела в старом отцовском кресле, смотрела, как Алексей Петрович пьет чай, и думала: нет, он не заблудился, такой человек не может заблудиться. Тут что-то другое.

— Спасибо, — сказал он, возвращая ей пустую чашку. — Вы меня выручили, Зинаида Николаевна!

— А теперь спите! — велела она. — К утру все пройдет!

На рассвете проснулись девочки, закапризничали — сначала одна, затем за компанию другая. И пока Зинаида Николаевна возилась с ними, ощущение тревоги исчезло. Направляясь потом на половину жильца, она была уверена, что найдет его уже в добром здравии.

Алексей Петрович был очень плох.

— Как вам не стыдно, почему не позвали, ведь не чужие!

Он не ответил.

Она вспомнила страшные, как смертный приговор, слова врача, который лечил ее отца: «Никак не могу вступить в контакт с больным». Врач сказал это утром, а к полудню отца не стало.

Умирает, подумала она, глядя на Алексея Петровича, и, подталкиваемая любовью и отчаянием, схватила его за плечи и встряхнула: «Алексей Петрович, не надо! Не надо!»

Она приблизила свое лицо к его пылающему лицу и принялась дышать в его почерневшие, словно обугленные губы, в закрытые его глаза. Потом она не могла объяснить себе, почему она это сделала. Откуда это взялось, — может, от прапрабабок, которые, наверно, именно так врачевали своих воинственных мужей и сыновей, вдыхая свою жизненную силу в их разрубленные вражьими мечами, пронзенные копьями и стрелами, почти уже бездыханные тела. Если так, то она благодарна своим прапрабабкам-казачкам. Благодарна, потому что Алексей Петрович открыл глаза.

— Пить, — попросил он.

Она дала ему пить, положила на лоб мокрое полотенце. Ему действительно стало лучше. Еще чуть-чуть, но все же лучше. Он улыбнулся своими искусанными, обугленными губами и сказал:

— Вы просто чудо, хозяюшка, чудо!

— Я сбегаю за врачом, тут недалеко доктор Никитин живет. Он моих девочек лечит. Старый, хороший доктор.

— Не надо, — сказал Алексей Петрович. — Врача депо пришлет. Деповские сейчас прибегут. Я ведомости в сейфе запер, а завтра получка.

— Но это долго ждать, пока пришлют врача. Я все-таки лучше сбегаю, а хотите, и в депо сбегаю. Мне не трудно.

— Деповские сами придут, не беспокойтесь. А вы в другое место пойдете, Зинаида Николаевна.

Он не сказал: если вы хотите. Он не сказал: прошу вас пойти. Он сказал: пойдете.

— Я пойду, — сказала она.

— Вам, конечно, страшно. Только надо, Зинаида Николаевна. Поверьте — надо. Солдату, когда он идет в атаку, тоже бывает страшно, но надо, и он идет. И партизану...

Она прервала его.

— Алексей Петрович, вы много говорите, а вам вредно. И не нужно. Я и так все поняла. А насчет страха вы правы — мне боязно, чего врать. И за детей боязно, и за себя. Я ведь все же не солдат. Но раз надо — я пойду.

— Надо, Зинаида Николаевна. Мне некому сейчас поручить это дело. Его должен был исполнить Максим Иванович, но его убили этой ночью.

Она вскрикнула:

— Дядю Максима?

— Да, убили.

— И вы...

— Я попытался его выручить, да вот не вышло...

Зинаида Николаевна выполнила то опасное поручение Алексея Петровича. Она выполнила еще несколько других, не менее опасных, пока он был болен. Все полтора месяца, что Алексей Петрович пролежал в постели, она была его связной; и через нее, беспартийную женщину, он, в сущности, осуществлял руководство большой боевой группой, поскольку по правилам конспирации, установленным здесь, никто не имел права связываться напрямую с секретарем подпольного комитета ВКП(б).

Алексей Петрович был очень доволен своей связной. Только женщина, говорил он, может так аккуратно, так безукоризненно точно выполнять самые трудные поручения.

А Зинаида Николаевна? Никогда до этого и никогда после этого она не была так счастлива. Она нужна человеку, которого любит, она нужна делу, которое он делает, и дело это, которому он отдает свою жизнь, всю — в этом она была непоколебимо уверена, всю без остатка, — стало и ее кровным делом.

Да разве есть на свете более высокое счастье?

Но оно длилось недолго, как и всякое большое счастье. Алексей Петрович выздоровел, стал уходить рано, приходить поздно.

Он уже ни разу не сказал ей: «Вы мне нужны, есть одно дело». И она, потеряв наконец терпение, сама спросила:

— Разве у вас нет для меня поручений?

— Нет, — сказал он. — Мы решили больше не рисковать вашей жизнью. Отныне она принадлежит вашим детям.

А спустя две недели после этого разговора Алексей Петрович стал собираться в дорогу.

— Последнее поручение, товарищ связная, — почти весело сказал он Зинаиде Николаевне, — скажите соседкам и вообще всем своим знакомым, что немцы переводят меня с повышением, поскольку оценили мою преданность и прилежание. Можете смело расписывать эти мои качества — немцы и в самом деле уверены в них, поэтому и назначили на более высокий пост. Сделаете, Зинаида Николаевна?

— Сделаю. А вы... вы надолго уезжаете?

— Не знаю. Это не от меня зависит. Но мы еще с вами обязательно увидимся.

— Когда увидимся?

— После победы. Через неделю после победы.

— Почему через неделю? — спросила Зинаида Николаевна.

— Потому что еду я далеко. Но думаю, что после победы за неделю я к вам доберусь.

— Доберетесь... Если захотите, — сказала Зинаида Николаевна.

— Обязательно доберусь. Да и придется — я ведь залог тут оставляю.

Зинаида Николаевна вопросительно посмотрела на Алексея Петровича.

— Вы уж меня простите, Зинаида Николаевна, — сказал он. — Но я тут без вашего ведома распорядился... Закопал за дровяным сарайчиком свои часы.

— Золотые, что ли?

— Да нет — в этом смысле они не драгоценные, хотя крышки у них и серебряные. Но они, понимаете, именные, еще в ту, гражданскую войну мне их командарм Буденный подарил... Жив буду, непременно вернусь. Ну, а если...

Она крикнула:

— Нет, нет, не надо! — так испугало ее это «если». Потом немного успокоилась, сказала тише: — Будет сделано так, как вы хотите, Алексей Петрович, я сохраню эти часы и вручу их лично вам... Только лично.

— Разумеется, лично мне, а как же иначе — такое дело я никому ни за что не перепоручу... Разве только вашему сыну, который у вас когда-нибудь обязательно будет. Вот он и примет от вас мои часы, в случае чего. Примет их в какой-нибудь значительный день своей жизни, ну, допустим, в день рождения или в день свадьбы... А еще лучше в день, когда он станет красноармейцем — ведь это все же военная, боевая реликвия.

Она хотела сказать ему: «Не будет у меня уже сына», но сама ужаснулась — что же это я себя заживо хороню. И, чувствуя, что у нее уже нет сил продолжать этот разговор, сказала:

— Я, если обещала, сделаю... Но и вы обещайте мне вернуться живым. Обещаете?

Он обещал. И не вернулся, — должно быть, все же сложил голову... Такие, как он, себя не берегут. А она вот, спустя четверть века, сдержала слово и передала часы Чугунова своему сыну-красноармейцу. Жаль только, что сын не почувствовал, как дороги ей эти часы...

6

Когда груз был сдан в пункте назначения и старшему лейтенанту Цапренко удалось посадить весь состав караула на идущий в Сочи скорый поезд, солдаты обрадовались.

— Здорово: всего одна пересадка — и дома, сказал Селезнев, и Гриша не без иронии подумал, что это просто ничего не значащие слова — какой же это дом? Надо быть таким легкомысленным, как Селезнев, чтобы назвать домом казарму. Казарма — наше временное жилье, и ничего больше, пытался уверить себя Гриша, но это тоже были только слова, и ничего больше. В этом Гриша убедился через какой-нибудь час, когда, разговаривая с Поповым, неожиданно для самого себя сказал:

— Вот приедем домой...

Так все-таки казарма дом? Раз тянет, раз хочется поскорее вернуться, — значит, дом, чего уж тут мудрить и иронизировать. А в том, что это так, Гриша уже не сомневался: ему и в самом деле хотелось поскорее вернуться в свою часть, в свою казарму и, если хотите всю правду знать, — и на свою койку. Потому что Гриша, как и все его товарищи, изрядно устал в этой дальней командировке. Она, конечно, была интересна, эта командировка — можно было бы ее даже назвать наглядным и полезным уроком географии, если бы он не преподавался на такой невообразимой скорости, — но всякий, кто сам испытал это, знает, что нести караульную службу в пути куда труднее, чем на одном месте. Когда ты стоишь на посту, ну, например, у склада, и это твой постоянный пост, то все, что тут можно видеть и запомнить, ты уже сто раз видел и запомнил, пожалуй, навсегда — даже самую малость, даже пустяковину какую-нибудь: муравьиный курганчик на полянке, трухлявый пень у овражка и запыленный куст ежевики у изгиба чабанской тропы. Все это не только запомнено, но изучено во всех подробностях... Словом, и в этом отношении часовой на таком посту полный и уверенный хозяин. Но когда твой пост сам денно и нощно передвигается, оставляя позади станции, полустанки, горы и долины, леса и луга, путевые будки и переезды, пристанционные поселки и большие города, то напряженность караульной службы удваивается. И усталость наваливается на людей с удвоенной, а то и с утроенной тяжестью. Так что крепись, часовой! А по ночам тем более крепись — по ночам подкрадывается к человеку самый страшный его враг, — равномерно покачиваясь на рельсах, вагон убаюкивает, укачивает, усыпляет часового. Во всяком случае, пытается усыпить, а значит, от тебя требуется дополнительное усилие, чтобы одолеть этого врага.

Гриша все это на самом себе испытал и обо всем может рассказать, не стыдясь, без утайки, потому что и усталость он сумел перебороть, и коварному сну не поддался. Но была и такая минута, о которой Гриша не каждому расскажет — постесняется.

Случилось это почти что перед рассветом, впереди был разъезд, всего десятка полтора огней среди непроглядной тьмы, состав почему-то вдруг остановился у семафора, и Яранцеву, который стоял на тормозной площадке открытой платформы, это как-то не понравилось. Почему? Трудно сказать. Вероятно, потому, что у самого полотна с обеих его сторон стоял лес. И еще, наверное, потому, что была тишина. Нехорошая такая тишина. Казалось, что что-то враждебное притаилось в темном лесу. Нет, не что-то, а кто-то. А что, если эти кто-то... И раз уж всю правду говорить, это было жуткое ощущение. По спине пробежал препротивный холодок, кожа на голове тоже похолодела, волосы как-то сами собой зашевелились, а руки так отчаянно стиснули автомат, что пальцам стало больно. Это и помогло — напомнив таким образом о себе, оружие вернуло часового Яранцева в реальный мир, а в нем была спокойная тишина, ничем, ну совершенно ничем не угрожающая ни часовому, ни охраняемому объекту. Простая и ясная эта мысль пришла Яранцеву в голову уже тогда, когда, лязгая буферами, состав тронулся с места и так напугавший Гришу перегон остался позади.

И все же осталось недовольство собой: какое это гадкое чувство — страх.

Может, поговорить об этом с Андреем Кузьменко? Он, пожалуй, в таких делах лучше других разбирается. Еще бы!

Ефрейтор Андрей Кузьменко — всеми признанный смельчак: в четырнадцать лет он получил медаль за спасение утопающих.

Яранцев был с Кузьменко в одной смене, и, когда их сменили, Гриша как бы невзначай подсел к нему в вагоне и осторожно, издали начал задуманный разговор.

— Ну и холодно было под утро.

— Не так холодно, как сыро, — сказал Кузьменко.

— Вот именно, сыро, — подхватил Гриша, — а когда мы задержались там у семафора, я, поверишь, чуть не до самых костей отсырел.

— А я вообще не люблю эти ночные остановки у семафоров, — сказал Кузьменко. — Особенно неприятно это в такую смену, как наша: и время глухое, и места, как назло, глухие — то лес, то степь. Вот и лезут в голову всякие ненужные мысли, и мерещится черт знает что...

— И тебе мерещится?

— Почему только мне? Ты спроси ребят — они тебе скажут... Иной раз так воображение разыграется, что тошно становится.

— И что тогда?

— Как что? Гони прочь все эти глупые мысли и продолжай выполнять свои прямые обязанности, — рассмеялся Кузьменко и не без лукавства спросил: — А ты разве по-другому поступил?

— Что ты! Почему по-другому?

— Ну, то-то же.

Гриша чуть было «спасибо» не сказал Кузьменко — так успокоил его этот как бы случайно возникший разговор.

7

Если здесь, на высоте тысяча сто метров, говорят, туман, то чаще всего обозначают этим словом не тот, земной, хорошо знакомый нам, равнинным жителям туман, а облака, потому что облака здесь имеют обыкновение так же вольно разгуливать по земле, как и по небесным просторам. Кто ходил по горам, знает, что оказаться в таком приземлившимся облаке не очень-то приятно: ощущение такое, будто не ты пробираешься сквозь него, а оно сквозь тебя проходит — такая тебя всего пронизывает холодная сырость. Да и темно в нем — того и гляди, потеряешь ориентировку. Самолет, попадая в облачность, слепнет, но его ведут по курсу приборы, а вот не вооруженным таким прибором пешеходам приходится плохо. А ночью тем более...

Дорожка, которая ведет от караульного помещения к хранилищам, проложена по шнуру, она залита асфальтом, ее просто невозможно потерять. Такая, если понадобится, и слепца приведет куда надо. Так-то оно так, но подполковник Климашин ловит себя на том, что уж слишком осторожно ставит он ногу наземь, будто пробирается на ощупь в неизвестном направлении.

«Ну и темнотища, — думает подполковник. — Сегодня она какая-то необыкновенная».

Подполковник едва различает в тумане идущего рядом, почти у самого его плеча, начальника караула, лейтенанта Соснина, а караульного, идущего сзади, в двух шагах от них, и вовсе не видно, его только слышно.

Электрический фонарик, который несет Соснин, пробует бороться с туманом, но что он может сделать, если даже мощные светильники, которых немало на объекте, кажутся сейчас лампадками.

— Под ноги себе светите, лейтенант, — посоветовал подполковник и спросил: — Яранцев на каком посту? Я что-то запамятовал.

— Рядовой Яранцев на третьем, товарищ подполковник.

— Вот с него и начнем проверку.

Лейтенант Соснин отвечает, как положено, «есть», а сам недоумевает: «Дался ему этот Яранцев, второй раз про него спрашивает. А ведь есть среди молодых солдат люди куда более приметные, более яркие. А Яранцев ничем не выделяется — живет человек ровненько, ни особенного рвения не проявляет, ни особой лени. И взысканий у него немного, и поощрений не густо, кажется даже — так на так. Вот именно, так на так — серединка на половинку».

Как видите, не очень-то высокого мнения начальник караула лейтенант Соснин о рядовом Яранцеве. Но подполковник Климашин, направляясь сейчас к посту номер три, думает о Яранцеве иначе... Впрочем, справедливости ради надо сказать, что неделю назад подполковник Климашин если и думал о Яранцеве, а вряд ли он тогда как-то отдельно и особо о нем думал, то думал примерно так же, как и лейтенант Соснин.

Но после разговора с Яранцевым по поводу письма, полученного от его матери, подполковник уже не может относиться к нему по-прежнему.

Впрочем, само-то письмо было довольно обыкновенное, командир части нередко получает подобные письма. Матери, обеспокоенные долгим молчанием сыновей — «вот уже три недели как от него ни строчки, уже не знаю, что и думать», — просили, умоляли товарища командира срочно сообщить, не случилось ли с их ненаглядными чадами какой беды... Письмо Зинаиды Николаевны было примерно такого же содержания, и Климашин, прочитав его, велел вызвать рядового Яранцева.

Рядовой Яранцев явился незамедлительно, доложил об этом, как положено, подполковнику и, стоя у его письменного стола, принялся гадать, за что с него сейчас будут снимать стружку, потому что лицо подполковника показалось ему очень уж хмурым и ничего хорошего не предвещающим.

— Вот полюбуйтесь, Евгений Борисович, на примерного сына, — сказал Климашин стоявшему у окна замполиту Антонову. — Мать его вспоила, вскормила, вырастила, а он ей два слова не может написать.

Капитан Антонов укоризненно покачал головой:

— Уж кому, кому, а матери...

— Вот об этом я и говорю, — продолжал Климашин. — Она, бедная, ночей не спит, всякие страхи ее мучают — вдруг заболел дорогой сынок, может, руку или ногу сломал, но ее ненаглядному сыночку хоть бы что, он себе и в ус не дует. Ну, что вы скажете о таком сыночке, Евгений Борисович?

Капитан Антонов опять осуждающе покачал головой, но ничего на этот раз не сказал. А «сыночек» — рядовой Яранцев — густо покраснел и, опустив голову, подумал: «Неприятно, конечно, когда вот так снимают с тебя стружку, но терпи, раз виноват. Терпи».

— Виноват, товарищ подполковник, — сказал Яранцев. — Отрицать не стану — в командировке были, не писал матери, ну а как домой вернулись, я ей сразу телеграмму дал и авиа заказное отправил. У меня и квитанция есть — я сейчас покажу. — И вытащил из нагрудного кармана на стол вместе с какими-то бумажками и чугуновские часы... Яранцев спохватился, хотел убрать часы, но было уже поздно.

— Интересные часы, давно таких не видел, — сказал Антонов.

— Старинные, должно быть, — сказал командир и спросил Яранцева: — Можно посмотреть?

— Смотрите, — растерянно пробормотал Яранцев.

Но, прежде чем осмотреть часы, подполковник приложил их к уху. «А они, как назло, стоят», — вспомнил Гриша. Он не заводил эти часы уже недели две, хотя обещал матери. Она сказала тогда Грише, что механизмы покоя не любят, что без движения они портятся и стареют. «А эти часы и так уже не молодые», добавила мать. «Я каждое утро буду их заводить... Как встану, так и заведу», — заверил ее Гриша. Вначале он так и поступал, а потом... То времени для этого не оказывалось, то на людях было неудобно, а под конец он как-то думать о них перестал. Нехорошо, конечно, получилось, но и мать сильно преувеличивает — ничего с этими часами не случится, они вроде как вечные, им износа нет.

Подполковник осмотрел часы, прочитал надпись, задумался на мгновение и передал часы капитану. А тот, прочитав надпись, стал припоминать:

— А. П. Чугунов? Где же я слышал про него? Скорей всего, читал в какой-то книге, а в какой? Ну да ладно, потом, может, вспомню. А он кто вам? Родственник?

— Нет, не родственник. Алексей Петрович был маминым командиром в минувшую войну. В подполье.

— Вот бывают же такие повороты, — развел руками Климашин. — Читал я письмо вашей матери, Яранцев, и думал: слабая женщина, соскучилась по сыночку и слезы проливает... А она, оказывается, сражалась, подпольщицей была.

— Мама говорит, что не сражалась, — сказал Гриша. — Она говорит, что просто помогала Алексею Петровичу и выполняла кое-какие поручения. Ну, вроде связной у него была. Даст он ей адрес и скажет — идите, она идет; скажет — передайте то-то и то-то, она и передает. Не знаю, может, оно и не совсем так, я вам говорю только то, что мама мне сама рассказывала. Ну, а потом Алексея Петровича послали на другое задание, и он оставил маме эти часы.

— Где же он теперь, Алексей Петрович? — спросил Климашин.

— Мама говорит, что пропал без вести, а часы у нее остались. И когда я в армию пошел, она велела их взять.

— А для чего? — спросил Антонов. — Надеюсь, ты понимаешь, для чего она тебе их дала?

— Понимаю, почему не понять.

— Так для чего?

— Ну для того, чтобы они напоминали...

— Будь ты моим младшим братом или сыном, я бы тебе за это «ну» уши надрал, — сказал Антонов.

— Да, не мешало бы надрать, — сказал подполковник. — Но и мы с вами хороши, Евгений Борисович, у нас в части появилась такая боевая реликвия, а мы даже не знали.

— Да как вы могли знать, товарищ подполковник?! Я ведь их никому не показывал.

— Никому? Даже товарищам?

— Никому.

— Отчего же? — сказал подполковник. — Можете вы нам это объяснить, Яранцев, а?

— Конечно, могу, что тут особенного, — начал Яранцев, но капитан Антонов остановил его.

— А зачем же так бойко и лихо, товарищ Яранцев? Вопрос серьезный, и командир, как мне кажется, вас не торопит.

— Не тороплю, — подтвердил командир.

— А я и не тороплюсь. И мне ничего нового обдумывать не нужно — я так всегда думаю, — убежденно сказал Яранцев. — Часы эти кому принадлежали? Герою гражданской войны, подпольщику Отечественной. А я кто? Скажете — ты, Яранцев, солдат. Верно, солдат, но пока еще не ахти какой солдат. Вот подтянусь, а я обязательно подтянусь, товарищ подполковник, и тогда с гордостью, открыто стану носить эти часы...

Подполковник улыбнулся.

— У вас все, Яранцев? — спросил он.

— Нет, если разрешите, мне еще два слова... У меня, понимаете, идея родилась. Мама все время говорит, что я у нее какой-то неопределившийся, нецеленаправленный, недозрелый... Я ей почему-то всегда каким-то растопыренным представляюсь, — тут Гриша, растопырив пальцы правой руки, показал, каким он представляется своей маме. — Ну, а если моя родительница права, хотя я не думаю, что права на все сто процентов, то она явно поспешила, дав мне часы Чугунова. Ей следовало бы подождать немного. Только раз уж так получилось... Словом, я очень прошу вас, товарищ подполковник, пусть часы Чугунова пока у вас побудут, а потом вы их мне дадите...

Капитан Антонов нахмурился, а подполковник, все еще продолжая улыбаться, спросил:

— Что значит — пока?

— Ну, пока я дозрею, что ли.

— А как я это определю? — поинтересовался подполковник.

— Определите, товарищ подполковник, вы же командир, у вас глаз наметанный.

— Ну, допустим, наметанный, — согласился Климашин. — Значит, когда дозреете?

— Да, когда дозрею.

Подполковник перестал. улыбаться, и Яранцев тоскливо подумал: «Ну и глупость, конечно, ляпнул. Что я, овощь какая! Дозрею — это, пожалуй, просто смешно, а насчет часов — по-настоящему плохо». И подполковник, словно угадав его мысль, тут же подтвердил ее:

— Плохо, Яранцев, очень даже плохо. Что же это вы перекладываете ответственность за самого себя на чужие плечи? Вы ведь уже не мальчик, вы мужчина. Вы солдат, принявший присягу и потому отвечающий не только за себя, а за все на свете. А вы...

Подполковник взял часы Чугунова, вышел из-за стола и вложил их в нагрудный карман рядового Яранцева. И даже пуговицу застегнул.

— Идите, Яранцев! А когда вы решите, сами решите показать эти часы товарищам, можете с нас начать... С меня и капитана. А мы пока помолчим об этом.

— Не помолчим, а молча подождем, — сказал капитан Антонов.

— Ну, пусть будет так, молча подождем, — согласился подполковник.

«Конечно, это легко сказать — молча подождем, — думает, шагая сквозь облака, подполковник Климашин. — Сказать легко, а ждать трудно!!».

— Стой! Кто идет?

Окрик часового Яранцева прозвучал властно и требовательно, и, наверно, не всякий на месте Климашина обнаружил бы в нем иное, но подполковник сразу определил — нервничает! И не мудрено. Тут с непривычки понервничаешь, когда облака вдруг начнут у тебя по голове ходить. Но ничего, послужит еще немного — привыкнет. И к облакам привыкнет — будут казаться они ему чуть ли не ручными. И к здешней жаре привыкнет. И к здешним морозам. Ко многому надо привыкать солдату. Жаль, что все это слишком медленно происходит, вернее, не так быстро, как тебе хочется... И часы героя он тоже нескоро — во всяком случае, не сегодня и не завтра — покажет товарищам. Самолюбие не позволит. И уже не мальчишеское — мужское самолюбие. Мужское? А как же, конечно, мужское. Мальчик так не крикнет: стой, кто идет? Мальчик попросит, мальчик спросит, а этот приказал и потребовал. Ну, на то он и часовой.

8

Стрельбище в горах, как утверждает Селезнев, отнюдь не самое тихое место на земле. Фразой этой начинается один из вариантов шуточной селезневской «лекции» — «О некоторых свойствах горного эха». Кстати, вариантов этих у Селезнева множество — сколько слушателей, столько и вариантов. Есть вариант, разрабатывающий актуальную тему: «Тут, братцы, не подремлешь», есть и с «научным уклоном», ну, скажем, по такому вопросу, как «Акустика и баллистика», но чаще всего это вольные импровизации. Странно, но, казалось бы, совсем разнородные селезневские фразы обладают способностью цепляться друг за дружку. Вот и образуется подобие цепочки, и кажется, что не разорвешь даже... Фраза «Стрельбище в горах отнюдь не самое тихое место на земле» тоже вплетена в такую цепочку и имеет свое и по-своему, по-селезневски, вполне логичное продолжение: «Горы, они такие, — с напускной серьезностью говорит Селезнев, — здесь уж если тишина, то не сомневайся, — это тишина настоящая, гробовая. А если шум, то уж на весь мир шум. В таком случае лучше сразу уши заткни, голубчик, не то оглохнешь. И еще мой тебе дружеский совет, голубчик, говори здесь, в горах, потише, кашляй поскромнее, лучше всего в кулак или в платочек, а от чиха, по возможности, и вовсе воздерживайся, потому как от громкого слова и нескромного кашля, а тем более от чиха здесь скалы содрогаются! Понял, со-дро-га-ются! Ну, а если, милый мой, ты здесь стрелять вздумаешь...» Вот тут и начинается самое главное в селезневской «лекции». Не жалея красок, рисует «лектор» все, что грозит здесь, в горах, неосмотрительному стрелку, все последствия неосторожного выстрела: камнепады, обвалы, снежные лавины. И все это, разумеется, иллюстрировано примерами. Всякими — и трагическими, и смешными. Множеством примеров, даже непонятно, откуда их у него столько. Откуда, например, дошла до Селезнева древняя и, вероятней всего, нигде не записанная, давно уже позабытая кавказская байка о том, как недобро пошутило горное эхо над каким-то молодым петербургским щеголем. Приехал тот столичный баловень погостить к брату, кавказскому офицеру, и заскучал вскоре. И чтобы немного развлечься, взял ружьецо и отправился на охоту — у дворян, как известно, охота была первейшим развлечением. Ну и поразвлекся — всего разок пальнул, и загрохотало в горах: «бах-бах-барабах». Испугался юнец, почудилось ему со страху, будто напало на него со всех четырех сторон чуть ли не все Шамилево войско. Что тут еще скажешь — побежал щеголь, да так, говорят, бежал, что только в Питере и опомнился.

Конечно, тут много преувеличений в селезневских байках, но без преувеличений Селезневу и рассказывать неинтересно — таков уж он. Впрочем, в рассказах о проделках горного эха Селезнев в основном точен — со всеми этими проделками тут каждый солдат сам хорошо знаком... Лежит солдат на огневом рубеже, стреляет, один, заметьте, стреляет, а впечатление такое, будто идет горячая перестрелка. А если учесть, что нередко «противник» тоже постреливает (это, конечно, только имитация: взрывы мин и гранат, пулеметную и автоматную стрельбу проигрывает магнитофон), то нетрудно себе представить, какая тут по временам звучит музыка. Из-за нее птицы обходят эти места стороной.

Гриша Яранцев еще раньше заметил, какое над стрельбищем пустынное небо. И сейчас оно такое — в блекло-голубом, выцветшем от зноя небе такая пустота, что даже жутко становится — неужто навсегда покинуло его все живое? Да нет, оказывается, не покинуло: в небе над самым стрельбищем, на недоступной для земных шумов высоте появилась какая-то птица. А может, эта крохотная точка в небе вовсе и не птица? Что-то уж слишком быстро она движется. Нет, это, пожалуй, все-таки птица — только птицы умеют летать так бесшумно. И скорей всего — орел. Какой еще птице доступна такая высота!

Гриша провожает взглядом стремительную птицу. Вот она уже у самой кромки горизонта, еще миг — и птица скроется за ней. И тут с ясного неба над стрельбищем грянул гром. Великий реактивный гром. Да, выходит, прав Селезнев — стрельбище в горах не самое тихое место на земле. «И отнюдь не самое прохладное», — мог бы в стиле Селезнева добавить сам Гриша. Совсем недавно он впервые увидел, как пекут грузинский хлеб шоти-пури. Во врытой в землю печи (по-грузински она называется — тонэ) раздули жаркий огонь, и когда серые камни, которыми выложены ее стены, накалились, пекарь ловко и быстро покрыл их будущими хлебцами — круглыми, овальными или почти ромбовидными кусками белого раскатанного теста; и они на глазах у Гриши стали пропитываться жаром, румяниться, а некоторые по краю почернели, обуглились, и пекарь сказал: «Чуть передержишь и сразу пшик — сгорят».

Стрельбище чем-то напоминает сейчас Грише ту печь — тонэ; здесь повсюду, куда ни пойдешь, куда ни глянешь, такие же, как в той печи, серые накаленные камни, между которыми доживает свой недолгий век и без того редкая на этом стрельбище, опаленная, потерявшая первоначальный цвет и запах жесткая трава.

Как-то даже боязно лечь на такие камни, а вдруг «пшик — и сгоришь». Но это, разумеется, пустяковое опасение. Ложишься, поскольку надо, на эти серые накаленные камни, и ничего страшного с тобой не происходит. Правда, теперь уже припекает не только сверху, но и снизу, да что тут поделаешь — служба.

Сержант Сулаберидзе от души сочувствует первогодкам, с непривычки им туго приходится, но все равно он не допустит, чтобы тут, в тылу стрельбища, нарушался воинский порядок. Порядок и безделье — непримиримые враги. В такую жару не занятый делом человек в один миг раскиснет. Как же выпустишь потом его, разомлевшего, на огневой рубеж — он тебе настреляет!

Значит, надо все время держать подчиненных в руках, думает сержант, покрепче держать, потому что это разные, очень разные и, скажем прямо, далеко не податливые ребята. (Во всяком случае, не глина. Кто это придумал, что ребята в таком возрасте — глина, из которой лепи все, что угодно, не ленись только! Вздор какой-то. Глина! А почему не базальт, не гранит, если уж так любите красивые сравнения, сердится Сулаберидзе.) Итак: держать в руках! Покрепче держать — приказывает себе сержант. И он по мере своих сил держит. Никто никогда не узнает, как нелегко это дается сержанту Сулаберидзе (очень еще молод сержант, и совсем невелик его командирский опыт). Сам он никогда не станет жаловаться на трудности, а так кто догадается... Но вот, оказывается, догадались... Замполит капитан Антонов догадался и уже спешит сюда, в тыл стрельбища, чтобы помочь молодому командиру. И капитан, конечно, сразу определил, кто тут в чем нуждается: Сулаберидзе главным образом в моральной поддержке, ему достаточно даже молчаливого одобрения капитана, а вот рядовому Ельникову надо показать и объяснить, почему у него такой «нервный» выстрел. И чтобы до Ельникова поскорее дошло, чтобы он поскорее избавился от досадной своей слабости, капитан ложится рядом с ним на горячие камни.

— Спокойней, товарищ Ельников, спокойней!

Ельников, может, и не сразу успокоится (паренек он неуравновешенный и тяжело переживает малейшую неудачу), но зато сержант Сулаберидзе теперь уже совершенно спокоен — с приходом капитана дело пошло веселей, оно пошло как надо: солдаты заняты, они непрерывно тренируются — заряжают, наводят, стреляют, и думать им сейчас о жаре, как убежден сержант, просто некогда. Конечно, сержант понимает, что на самую жару таким способом не воздействуешь... Думаешь о ней или не думаешь, а она себе жмет и даже с каждой минутой, по мере приближения солнца к зениту, становится все злее и злее. И то, что почти рядом покрытые снегом и льдом горные вершины, сейчас ничуть не помогает, это, так сказать, прохлада вприглядку. «Но если нельзя воздействовать на жару, то можно и должно воздействовать на людей, что я и делаю. И не без некоторого успеха, а сейчас, когда рядом капитан, можно и не сомневаться в полном успехе, — думает сержант. — Досадно только, что Селезнев притих почему-то. Селезнев незаменимый человек, когда надо поднять настроение — него всегда для всех и каждого найдется «витамин смеха». Сержанту нравятся селезневские шуточки. А его «лекции» про горное эхо Сулаберидзе знает почти наизусть. Молодец Селезнев, смешно это у него получается. А вот насчет жары помалкивает. Что-то уж очень почтительно относится он к жаре. Впрочем, Селезнева можно понять — он северянин. Муторно ему, должно быть, от жары, вот и притих.

— Селезнев?!

— Я!

Сержант несколько смущен — у него нет сейчас никакого дела к Селезневу, и он, не боясь уронить свой авторитет, откровенно признается:

— Ничего, Селезнев, я просто так... хотел услышать ваш голос... Чего, думаю, молчит человек?

— А я молчу потому, что думаю, товарищ сержант. И представьте себе, о зонтиках думаю.

— О зонтиках!

— Да, о зонтиках, — подтвердил Селезнев.

— Зонтик — вещь неплохая, — сказал сержант. — Только нам он ни к чему.

— Зонтик не вещь, а мечта, — серьезно сказал Селезнев. — Зонтик, как я думаю, товарищ сержант, одно из замечательнейших изобретений человека. Если подумать, его можно к любому делу приспособить. Даже к военному. А почему бы и нет? Я где-то слыхал, да, может, и вы слышали, что японским солдатам зонтики и веера выдавали вместе с оружием и боеприпасами...

Сержант улыбнулся:

— Ну и придумали — зонтик солдату! Сказка, конечно.

— Да нет, не сказка, — сказал Селезнев и обратился к подошедшему капитану: — Вопрос можно, товарищ капитан?

Антонов кивком разрешил.

— Вам лично когда-нибудь бывает жарко, товарищ капитан?

— Бывает.

— И сейчас жарко?

— И сейчас.

— Ну, и как вы...

— А я ничего. Живу.

Солдаты рассмеялись, хотя капитан как будто ничего смешного не сказал и не собирался, конечно, их смешить.

— Вот дает, так дает, — сказал Попов, когда они с Яранцевым шли к огневому рубежу — настал черед их смены.

— Это ты о ком, о Селезневе? — спросил Гриша.

— Нет, о капитане. Я так думаю: если мы огневики...

— Огневики, это, кажется, только в артиллерии, — предположил Яранцев.

— И мы тоже огневики. Раз ведем огонь, — значит, огневым делом занимаемся. Вот я и думаю: приставили тебя к огневому делу, так, будь добр, приспособляйся. И нечего на жару жаловаться. У огня — да чтобы не жарко было... Я, когда на заводе работал, присмотрелся к нашим огневикам. К доменщикам присмотрелся, к сталеварам, к прокатчикам... Вот где температура, куда там здешней. И ничего, как сказал замполит, — живут люди. Здорово живут. Красиво.

«Силен! — с уважением, с долей зависти, хорошей, правда, такой зависти подумал о товарище Яранцев. — Должно быть, Володя немало хорошего перенял там, у себя на заводе, у мастеров огневого дела. Гляди, как смело и уверенно идет он к огневому рубежу. А я нервничаю. Наверное, оно от самолюбия — мое волнение. Мать не раз говорила, что я излишне, даже болезненно самолюбив. Все это, несомненно, под знаком «минус». Но что делать, если я не хочу стрелять плохо. Не хочу. И в то же время боюсь, что хорошо стрелять сегодня не сумею...»

Яранцеву хотелось сейчас одного — чтобы спокойного Попова первым вызвали на огневой рубеж, а он тем временем тоже успокоится. Гриша прекрасно понимал, что это малодушие, и готов был презирать себя за него и тем не менее не обрадовался, когда первым на огневой рубеж вызвали не Попова, а его самого.

— Рядовой Яранцев, на огневой рубеж шагом марш! — скомандовал старший лейтенант Цапренко. На огневом рубеже Яранцеву выдали два магазина с боевыми патронами, в одном магазине их было пятнадцать, в другом — двадцать.

— Ложись! Заряжай!

Он проделал все это быстро и ловко — ему самому понравилось, что он умеет быть быстрым и ловким, и, когда доложил командиру, что готов к стрельбе, был уже действительно готов к бою. Разумеется, он понимал, что никакого боя сейчас не будет, что ему предстоит выполнить лишь стрелковое упражнение, имеющее целью научить солдата вести огонь в бою... Пусть так, пусть учеба, но не игра... Когда наводишь на цель незаряженный автомат или когда заряжаешь его учебными патронами — это все же несколько похоже на игру. Но каждый раз, когда в карауле или тут, на огневом рубеже, тебе выдают боевые патроны и ты заряжаешь ими свое оружие, оно сразу становится иным. И ты становишься иным. Заряжая оружие боевыми патронами, ты даешь ему силу, грозную силу, которой у него до этого не было. Ты и твое оружие — а вы уже слитны, неотделимы — отныне стали обладать силой, от которой еще многое зависит на земле, и самое главное — жизнь и смерть.

...Солдат Григорий Яранцев лежал сейчас на огневом рубеже и, ощущая новую, каждый раз новую тяжесть обремененного грозной силой оружия, думал о нем уважительно и вместе с тем просто, привычными, обиходными словами:

«Какие тут шуточки, какие тут зонтики (это продолжение мысленного спора с Селезневым)! Шутки прочь! Это тебе не игрушка, это тебе не игра. Нет, милый, я давно уже не играю в такие игры». А давно ли? (Это вопрос уже самому себе.) По годам давно — лет шесть или семь прошло, а по ощущению... Ощущение такое, будто вчера это было: пустырь за новыми жилыми корпусами (теперь пустыря нет, теперь и там жилые корпуса) — и мальчишки, играющие на пустыре в войну, и Гриша среди них, размахивающий деревяшкой — автоматом, орущий «ура» и беспрерывно стреляющий: «тра-та-та-та». Ох и крикливыми они тогда были, ох и шумели они тогда: «трах-тарах-тарах», Гриша и его товарищи, играющие в войну.

Пожалуй, любой взрослый удрал бы подальше от такого шума, но мичману Никулину он, должно быть, ничуть не мешал отдыхать и думать, хотя сам мичман был на редкость тихим, можно даже сказать, тишайшим человеком. Мичман обычно пристраивался где-нибудь в сторонке и, положив на колени костыли, пачку «Беломора» и зажигалку, чуть-чуть прищурившись, молча смотрел сквозь табачный дым на военные игры мальчишек, а если и говорил, то так, что ребята только удивлялись: «Герой, богатырь, почти двухметрового роста, а голос как у слабака».

Как-то Саша Трунов осмелился и спросил: «Товарищ мичман, почему вы так тихо говорите?» — «А ты меня разве не слышишь, Трунов?» — «Слышу». — «Так зачем же мне кричать? Не люблю я этого». — «А как же вы на фронте командовали? Тоже так тихо?» — «Когда как... когда надо — громко, а когда можно — тихо. А в другой раз и вовсе без слов и без голоса, у нас в морской пехоте ребята понятливые».

И все же мальчишкам довелось услышать громкий голос мичмана. Громкий и гневный... Бой был в самом разгаре, когда на пустыре появился ускользнувший из-под бабкиного надзора младший брат Ромки Михайлова, трехлетний Лаврик.

Лаврика ребята любили и, забавляя малыша, всегда охотно играли с ним, но для игры в войну мальчонка, конечно, еще не дорос. Куда ему! Однако Лаврик, никого не спрашивая, тут же включился в «сражение» и, хотя не имел при себе никакого оружия, вместе со всеми пошел «в атаку», вместе со всеми кричал «ура» и «трах-тарарах». И вдруг всем стало казаться, что малыш им мешает, что он только под ногами путается и что из-за него развалилась вся игра. И ребята стали требовать, чтобы Ромка убрал братишку с «поля боя». «Лаврик, тебя бабушка ищет. И я тебя как человека прошу», — начал по-хорошему Ромка. «Сам иди к бабке», — отрезал Лаврик. Ромка разозлился и стукнул неслуха прикладом своего «автомата» по мягкому месту. Здесь, на пустыре, всякое случалось — бывало, ребята и ссорились, и дрались, но мичман в такие конфликты никогда не вмешивался — сами разберутся, сами помирятся. А тут он резко поднялся и как громыхнет на всю округу настоящим богатырским голосом: «Позор!»

Ребята поплелись за мичманом, все еще не понимая, что произошло, и только удивлялись тому, как сердито скрипят его костыли — мичман всегда ходил легко, почти не опираясь на них, и обычно слышалось только, как весело позвякивает стальная подковка на его единственном, всегда надраенном сапоге. А сейчас: «скрип-скрип-скрип». Некоторые ребята даже зубы стиснули, так этот скрип на них подействовал, а другие не выдержали и заканючили: «Товарищ мичман... Виктор Иванович... куда же вы... Да что же вы...» Но мичман так ни разу и не оглянулся, пока не дошел до своего дома, а в подъезде посмотрел на ребят и повторил, не так громко, правда, как на пустыре, но тоже довольно внушительно: «Позор!» «Так мы же ничего...» — начал было Саша Трунов. «Как так ничего... А кто на слабого, безоружного оружие поднял, а? Кто, спрашиваю?» — оборвал его мичман, и все ребята сразу посмотрели на Ромку, а Ромка покраснел и пробормотал едва слышно: «Чего вы хотите, не понимаю?» «Не понимаешь, значит? — спросил мичман. — Ну так слушай... Я повоевал вроде, но такого позора никогда не видел... Да и не было такого, чтобы наш солдат на безоружного с оружием пошел. Не было и не будет. А ты, Михайлов...» «Так я же не оружием, — с отчаянием в голосе вдруг закричал Ромка, — я же его палкой!»

Ребят потрясло это неожиданное Ромкино заявление — палкой. Все знали, что Ромка три дня строгал свой автомат из толстой цельной доски, три дня строгал его ножом, шлифовал стеклом и наждачной шкуркой, раскрашивал цветными карандашами и даже приладил какую-то хитроумную трещотку из жести. И все ему завидовали, и все считали, что Ромкин автомат ничуть не хуже настоящего, да что там, не хуже — самый что ни на есть настоящий, а Ромка вдруг заявляет — палка. И все ребята невольно пожалели Ромку, сделавшего с отчаяния такое признание, но мичман, который, конечно, все это хорошо понял, жалости к Ромке не проявил, а сказал все так же жестко, хотя совсем уже не громко: «Ну и что же, что палка... если ты с палкой, а против тебя человек с пустыми руками, — значит, ты вооруженный против невооруженного...» «Но я же его не сильно ударил. Ну скажи, Лаврик, разве сильно?» Лаврик шмыгнул носом и не ответил, а мичман сказал: «Может, и не сильно, только все равно бесчестно». «Так что же мне делать?» — совсем уже упавшим голосом спросил Ромка. «Извинись перед братом», — посоветовал мичман. «Перед Лавриком?! Извиниться? — страшно удивился Ромка. — Так он же не поймет». «Поймет, — сказал мичман. — А еще главней, чтобы ты понял». «А если я не извинюсь?» — на всякий случай спросил Ромка. «Тогда будем считать, что Виктор Никулин и Роман Михайлов никогда не знали друг друга», — твердо заявил мичман. И Ромка уступил — он извинился перед Лавриком за то, что поднял на него, безоружного и беззащитного, вооруженную руку, но спустя час уже невооруженной рукой основательно всыпал братишке по тому же мягкому месту. Мичман этого, конечно, не видел, а ребята промолчали, зная на своем опыте, что люди так быстро не перевоспитываются.

Всего одно лето продолжалась дружба мичмана Никулина с мальчишками из новых жилых корпусов, но то была серьезная мужская дружба, и, когда пришло известие, что Никулин скончался в одной из московских клиник от незаживающих боевых ран, ребята искренне опечалились и потом еще долго не забывали своего сурового и справедливого друга. А Гриша Яранцев вот и сейчас, через несколько лет, вспомнил Никулина и может еще очень много доброго и хорошего вспомнить о мичмане, много доброго и хорошего, да, видно, придется повременить с воспоминаниями, потому что как раз в этот миг старший лейтенант Цапренко негромко сказал: «Газы!» И едва солдат успел надеть противогаз, как Цапренко тоже негромко, но властно приказал: «Вперед!»

Теперь уже ни о чем нельзя думать, кроме как о деле. Ни о чем постороннем — только о деле. Об огневом деле. А оно заключено для каждого солдата в трудной, но ясной задаче: когда ты выходишь на поле боя, ты должен своим огнем поразить, уничтожить противника, а иначе... В бою, в настоящем бою это решается так — или ты его, или он тебя, и потому в учебном бою ты должен одолеть своего условного противника, должен поразить его, чтобы потом, если придется, в настоящем сражении настоящий противник уже не смог бы одолеть тебя.

После команды «Вперед» (а это была последняя команда — теперь уже до самого конца «боя» ты не услышишь ни команды, ни совета командира, и тебе придется действовать самому, по своему разумению). Яранцев мгновенно поднялся и побежал к окопу, до которого от огневого рубежа было метров сорок — пятьдесят. Гриша надеялся добежать до окопа прежде, чем появится первая мишень, но, когда до него осталось шагов десять, впереди, в трехстах примерно метрах, на какое-то едва уловимое мгновение показалась мишень — силуэты двух пулеметчиков. Они дали короткую очередь по Яранцеву (это «сыграл» магнитофон), хотя Яранцев выстрелить не успел, он не огорчился, поскольку все же кое-что успел сделать — заметил место, где появилась мишень и где она, несомненно, появится вторично.

Сняв противогаз и уложив его в сумку, Гриша выскочил из окопа и с криком «ура» побежал вперед. И тотчас по нему ударили из автоматов. Мгновение спустя Яранцев увидел и самих автоматчиков — три поясные фигуры. Солдат выстрелил не останавливаясь, на бегу — и промазал. Он даже не заметил, куда легли пули. Сообразив, что на бегу он эти мишени, пожалуй, не поразит, Яранцев бросился наземь, но место выбрал неудачно — это была впадина, наверное едва заметная, если на нее просто смотреть, и достаточно глубокая, чтобы помешать стрелку. И она помешала. Когда автоматчики вторично приподнялись над бруствером, Яранцев увидел лишь верхушки их касок и не стал стрелять. Зачем зря патроны жечь?

Он поразил эти мишени с колена, когда они появились в третий, и последний, раз, но закончить это дело, как полагалось и как ему самому хотелось, не сумел — граната, которую он метнул, не долетела до цели! Вот чего он не ожидал! Ведь тренировался, еще как тренировался! А атака еще не завершена. Он едва успел сменить магазин, как увидел двух «бегунков». При мысли, что эти быстрые мишени (они двигались со скоростью метра три в секунду) могут от него убежать, Яранцев мгновенно собрался и, пристреливаясь, дал короткую очередь по брустверу. Брызнули вверх земля и щебень. Он очень точно взял упреждение, и потому ему показалось, что «бегунки» сами напоролись на выпущенные им пули — побежали навстречу им и напоролись.

Все было кончено, и вдруг наступила тишина: Гриша перестал стрелять, а солдат Егоров остановил магнитофон.

— Разряжай!

Гриша обернулся и увидел капитана Антонова. Пот ручейками струился по лицу капитана. «Значит, он все время шел, а вернее, бежал за мной по стрельбищу, — подумал Гриша. — И откуда только силы берутся у капитана, ведь не за одним мной он ходит вот так по стрельбищу...»

...Они молча, неторопливым, вольным шагом возвращались к огневому рубежу. Капитан молчал и не торопился, потому что хотел дать Яранцеву отдышаться, а Яранцев, наоборот, хотел, чтобы капитан наконец заговорил. Грише Яранцеву почему-то казалось, что он с позором провалился на виду у всех.

И, словно почувствовав его нетерпение, капитан остановился:

— Вы, кажется, здесь залегли? — спросил он и указал на едва заметную впадину, каких немало было на стрельбище. Но Гриша сразу признал «свою». И не удивительно — эта была словно специально для него, для растяпы, по мерке приготовлена.

— Так точно, товарищ капитан, именно в эту впадину я и плюхнулся.

— Считаете, что неудачно «приземлились»? — улыбнулся капитан.

— Да, неудачно.

— Зато вы мгновенно нашли удачный выход из неудачного положения. По-моему, вполне удачный. Вот сейчас мы это проверим.

Сказав это, капитан тут же залег во впадину, затем встал на одно колено.

— Ну да, — сказал капитан. — Отсюда удобнее всего было стрелять с колена. Я бы стрелял только так, не иначе.

Это было неожиданно, даже сверхнеожиданно — Яранцев убедил себя, что капитан обязательно поругает его за непростительное растяпство и легкомысленную неосмотрительность, а получилось наоборот — капитан похвалил. И еще как! Скажи капитан как-то по-иному, другими словами, не было бы той цены его похвале. Но раз капитан сказал: «Я бы стрелял только так», это уже похвала самой высокой пробы, самой высокой цены, потому что капитан сам превосходный стрелок. Он признанный мастер. Мастер и трудолюб.

Гриша с детства привык уважать мастеров и трудолюбов. Трудолюбом и мастером был его покойный отец, чудо-мастерицей называют на комбинате его мать, мастерами и мастерицами были почти все взрослые люди, которые жили в их многоэтажном доме. И мичман Никулин там, на войне, тоже, конечно, был мастером своего дела, большим мастером, и, как всякий настоящий мастер, мичман охотно учил других всему, что сам знал и умел. Гриша Яранцев тоже был в числе его учеников, правда не из лучших... Ну что ж, чему он недоучился тогда (отчасти по нерадивости, а больше по малолетству), он научится теперь. Ведь не зря говорят, что у первого своего учителя человек учится всю жизнь. Разве не помог сегодня Грише его давний, его первый учитель Никулин глубже, чем прежде, намного глубже, чем прежде, понять истинное назначение оружия, почувствовать всю его силу. И что еще важнее — свою ответственность и за силу эту, и за свою над этой силой власть. Никогда не забудет Гриша Яранцев мичмана Никулина. Никогда. Вот и сегодня он дважды вспомнил о нем. «Жаль, что мичман так рано умер. Но и сейчас мне есть у кого поучиться, — подумал Гриша и как-то по-новому — прежде у него не было такого интереса — посмотрел на идущего рядом с ним капитана. — Нет, конечно, это совсем не удивительно, что капитан пошел вместе со мной в атаку! О результатах стрельбы ему, конечно, и так бы доложили. Но капитан хочет знать обо мне самое важное... Он хочет сам, не через других, а сам, почувствовать душевный настрой рядового Яранцева, он хочет сам знать, какого солдата ему придется вести в бой, если грянет война». И, судя по тому, что сказал Грише замполит, он не только проверил готовность рядового Яранцева к бою, но и поверил в солдата Яранцева, а Гриша, несмотря на свою зеленую молодость, понимает, как это дорого, когда в тебя верят.

Вот, оказывается, как неожиданно приходят хорошие, радостные дни — а это был, пожалуй, первый такой день в армейской жизни Григория Яранцева, и, как это бывает обычно в праздники, все уже казалось Грише не таким — и зной уже казался ему не таким изнурительным, и усталость, а он еще не успел отдышаться, как будто прошла, и он готов был снова выйти на огневой рубеж. Пусть только прикажут. Но на огневом рубеже уже лежал, изготовившись к бою, другой солдат — Гришин товарищ и однополчанин Владимир Попов.

9

Подготовиться к увольнению в городской отпуск не так просто. А особенно, когда хозяйственной сноровки еще маловато и молодой солдат еще только-только начинает ее приобретать. Порядком намучишься, изнервничаешься, пока сделаешь все, что положено, — то пуговицы не хотят сверкать, то сапоги не желают блестеть, а то вдруг иголка выскользнет из неумелых пальцев, и ползай тогда по полу, ищи ее, проклятую.

У Гриши Яранцева намечен сегодня довольно-таки обширный план. И кроме того, сегодня Гриша чувствует себя богачом: в кармане лежат чистенькие, хрустящие, еще только начинающие свое хождение рубли. Жаль только, что их не так уж много — на солдатское жалованье не шибко разгуляешься. Но на сегодня, если не очень расшвыриваться, хватит. Сегодня Гриша впервые может пригласить Ануку и в кафе (пожалуйста, подайте мороженое две порции по двести граммов, четыре эклера и откройте бутылочку лимонада, только похолоднее, пожалуйста), и в кино, и уж, конечно, в парк культуры на танцы.

Гриша представил себе, как он войдет со своей рыжей девушкой в парк, как вылупят глаза парни (Гриша знал, что сегодня на танцах в парке будет много его сослуживцев). И кто-нибудь из них не удержится и воскликнет: «Ишь ты, какую царевну подцепил!» А девушки — те зашепчутся... Странно, но факт — когда ты один, девушки могут и не заметить, как ты хорош и ладен. Но стоит тебе появиться рядом с какой-нибудь красоткой, как все девчонки откроют в тебе прямо-таки невиданные прежде достоинства.

Он еще ни разу не танцевал с Анукой, даже не видел ее танцующей. Но ему вовсе не было трудно представить, как они — Гриша и Анука — будут выглядеть на танцевальной площадке. Красивая это будет пара!

Ну а после танцев Гриша, конечно, пойдет провожать Аннушку. Впервые пойдет провожать, и, если ничего не помешает (главной помехой может быть время), он впервые поцелует рыжую. Нельзя сказать, чтобы ему так уж до зарезу хотелось с ней целоваться. Но, во-первых, это может оказаться приятным... Хотя бывает и наоборот. Перед отъездом из дому он целовался в подъезде с Тасей, лаборанткой из маминого цеха, и, наевшись какой-то бесцветной губной помады, потом почти два дня морщился, удивляясь, как это девушки сами терпят подобную приторно-сладкую гадость. Только Анука губы не красит. И они у нее не такие мертвенно-бледные, как у Таси (Тася в общем тоже не плохая девушка, и хорошенькая, и веселая), а умеренно красные и, должно быть, чуть-чуть шершавые, словно обветренные, хотя ее киоск стоит совсем не на ветру. Ничего не скажешь, у нее красивый рот и очень приманчивые губы, у этой рыжей Ануки. И Гриша обязательно поцелует ее, когда пойдет провожать.

Но видимо, не следует загадывать такие вещи наперед. А если уж планируешь, если загоняешь все — от мороженого до поцелуя — в жесткий график, то предусмотри на всякий случай и возможные неувязки, отказы, запреты, заторы и аварии на транспорте и т. п. А Гриша не предусмотрел, не учел. И весь его прекрасный план не просто перекосило, а покорежило, и все полетело кувырком.

Первый перекос произошел на прямой, как чертежная линейка, дороге, не доходя метров ста пятидесяти до шлагбаума, там, где тополевую аллею гарнизонного парка пересекает под прямым углом кипарисовая. Гриша так глубоко задумался над заключительным этапом своего замечательного сегодняшнего плана, что, когда его окликнули: «Товарищ Яранцев», он как-то не сразу сообразил, что это относится к нему.

— Товарищ Яранцев!

Кому это он срочно понадобился? Яранцев обернулся. У пересечения аллей стоял сам командир, подполковник Климашин. В левой руке подполковника был небольшой букетик каких-то желтых здешних цветов, в правой — фуражка. Должно быть, подполковник прогуливался, у него сегодня тоже вроде выходной, только когда это у командира бывают выходные?

Подполковник медленно, Яранцеву показалось, что чересчур медленно, надел фуражку.

— Кругом — марш! — скомандовал он.

«Все. Отменит увольнение, — ахнул Яранцев. — Как же я его не заметил!» Но времени для дальнейших ахов не было. Теперь надо было отдать честь командиру по всем правилам. Благо их Яранцев знает назубок и отработал на «отлично».

До командира осталось десять шагов, восемь, шесть — Яранцев повернул голову в сторону командира и вскинул правую руку к козырьку. Кажется, хорошо получилось — молодцевато и даже весело, хотя по сердцу скребут кошки.

— Стой! — скомандовал подполковник. — Кругом!

«Значит, в чем-то я ошибся, — с тоской подумал Гриша. — Сейчас он начнет меня распекать и гонять».

— Вольно! — разрешил подполковник и, направляясь к Яранцеву, снял фуражку. Она у него была новенькая и, наверное, чуть тесноватая.

— А я было подумал, что вы еще не научились отдавать честь, и потому не приветствовали меня. Но нет, вы, оказывается, умеете. Значит, просто не захотели.

— Виноват, задумался, товарищ подполковник.

— Возможно, что и так, — сказал подполковник. — Только это не снимает с вас вины. О чем бы вы ни задумывались...

— Я задумался о...

— А я вас не спрашиваю, о чем вы задумались, — прервал его подполковник и улыбнулся.

Гриша сразу повеселел: «Не накажет, простил».

— И вы, товарищ Яранцев, вовсе не обязаны отвечать на такой вопрос. Может, это ваша тайна, личный секрет.

— Да какой это секрет, товарищ подполковник. Я шел и думал о девушке.

— Ну раз о девушке, так тем более секрет.

— Какие там секреты, товарищ подполковник! Она пока еще даже не моя девушка. Она моя... ну как это вам сказать...

— Мечта, — подсказал подполковник.

— Совершенно верно — мечта.

— И она, нужно надеяться, достойна мечты, — не то спросил, не то просто сказал Климашин.

— Я надеюсь, — не очень уверенно ответил Яранцев, — хотя это нужно еще проверить, товарищ подполковник.

— Ну идите, Яранцев, проверяйте. И мой совет вам — не торопитесь с такой проверкой. И вообще не торопитесь — такие дела, как правило, за день или два не решаются.

— Спасибо, товарищ подполковник, учту.

— Воля ваша, тут я вам не начальник. Но вот это обязательно учтите, солдат, в другой раз нарушите уставные требования — взыщу, строго взыщу.

— Так точно, учту, товарищ подполковник.

— Ну идите, я вас больше не задерживаю. И хочу верить, что вы меня больше ничем не огорчите.

— Никогда! — горячо заверил подполковника Яранцев. Подполковник улыбнулся и зашагал по дороге. Улыбка Климашина показалась Яранцеву какой-то не очень веселой. С какой-то явной грустинкой была эта улыбка. «Ну да, он не очень-то поверил моему обещанию, — подумал Яранцев. — Что ж, может, он и прав. Он-то нашего брата знает. Все мы совершенно искренне обещаем и своим родным, и своим командирам, что никогда ничем их больше не огорчим, никогда не подведем и... против воли своей частенько огорчаем их и подводим. Ну разве я хотел сегодня огорчить командира? И разве я так хотел начать сегодняшний день? Да нет же! А вот, как говорится, попутал лукавый, и на тебе — перекос. Хоть бы на этом сегодня кончилось».

Но не нами это сказано: «Лиха беда — почин: есть дыра, будет и прореха».

Второй перекос произошел уже в городе. Анукин киоск был закрыт. Грише хотелось думать, что ненадолго. Перейдя улицу, он уселся на садовой скамейке у музея. Пятнадцать минут, двадцать, полчаса, час. Одна сигарета, две, четыре, а Ануки все нет. «Ну, погоди!» — рассердился Гриша и пошел в кафе. Из кафе, если сесть у окна, тоже хорошо виден киоск Ануки. Гриша заказал двести граммов мороженого, но оно показалось ему невкусным и даже не холодным. Прошло еще полчаса, а рыжей все нет.

«Ну что ж, переживем!»

Гриша решил пойти в кино — скоро четырехчасовой. А потом в парк на танцы. Партнерша всегда найдется.

У городской библиотеки, что рядом с кино, стоял командирский вездеход с открытым верхом. А на переднем сиденье — сам водитель вездехода ефрейтор Макаров. Замечательный парень, жаль только, что скоро демобилизуется.

— Ждешь? — спросил Макаров и кивнул на Анукин семицветный киоск.

— Жду, — ответил Гриша.

Отпираться не имело смысла. Макаров все знает. От него ничего не укроется.

— Вернее, ждал, — поправился Гриша.

— А что так? Не договорились?

— С ней договоришься! — неожиданно для себя пожаловался на Ануку Гриша.

— Да, эта не из сговорчивых, — подтвердил всезнающий ефрейтор Макаров. — Одно слово — хевсурка. Это что такое — хевсурка?

— Это здешние горцы. Да ты видел, по телевизору показывали. Помнишь, как они на саблях рубились?

Гриша вспомнил: показывали какой-то горский праздник. Восемь парней — четыре против четырех — фехтовали настоящими саблями, прикрываясь от верных ударов небольшими круглыми щитами. А потом девушки в необычных платьях и головных уборах, красивые девушки, очень красивые девушки, стремглав неслись на конях вниз по горному склону. Потом они здорово танцевали, эти хевсурские парни и девушки. Но при чем тут Анука? Гриша никак не мог связать рыжую модницу из пластмассового модернового киоска с теми горцами и горянками в старинных костюмах.

— И что, она тоже на коне скачет? — спросил Гриша.

— Еще как! В прошлом году на скачках в праздник урожая Анука второй приз взяла.

— Чего же ты молчал, Макаров?

— О чем?

— Ну о скачках, и вообще. Я вот хожу тут вокруг нее, комплименты ей говорю, а у ней, может, жених есть... Да еще ревнивый, рубанет своей саблюкой, и нет головы у рядового Яранцева.

Макаров рассмеялся.

— Смеешься? Нехорошо, товарищ Макаров. Вы бы лучше предупредили товарища.

10

...Занятия на ипподроме либо уже кончились, либо еще не начинались, потому что на всем огромном поле Гриша увидел всего три человека и три лошади. Какой-то мальчик в оранжевом картузике и ярко-красной рубашке гарцевал на вороном коне посреди поля, две другие лошади — одна тоже вороная, а другая рыжеватая (Гриша потом узнал, что не рыжеватая, а гнедая) — стояли у коновязи. А чуть поодаль от них на траве сидели две девушки. Одна девушка была в хевсурском наряде, а другая — в кремовой кофточке, серых бриджах и тупоносых сапожках с короткими голенищами. Гриша не сразу признал в этой девушке Ануку, — наверное, потому, что она спрятала всю копну рыжих своих волос под белой вязаной шапкой.

— Здравствуй, Анука, — сказал Гриша.

— Здравствуй, — Анука наморщила лоб. «Конечно, она меня не ожидала, а может, я пришел не вовремя». — Садись, Гриша, отдохни, — сказала Анука. — Это моя подруга Нина. Ты ее не бойся, она только с виду злюка, а так ничего.

Девушки переглянулись и рассмеялись.

— Спасибо, я постою, — смущенно пробормотал Гриша и, чтобы как-то сгладить неловкость, сказал Нине: — А у тебя очень красивый наряд!

— Это не мой. Это я взяла у Ануки, чтобы примериться. А мой еще не готов.

— А ты тоже хевсурка?

— Да, я тоже горянка, — сказала Нина. — Но сейчас я живу в Тбилиси.

— Работаешь?

— Учусь в политехническом.

— Химия?

— Нет, электроника. Знакомо?

— Немного кумекаю, — сказал Гриша. Не мог же он признаться, что не «кумекает».

— Да, конечно, — сказала Нина. — У ракетчиков ведь все на электронике работает. Я вот окончу и тоже пойду в армию, и вы еще козырять мне будете. «Разрешите, товарищ лейтенант», — смеясь, добавила она.

— Да, пожалуй, придется козырять, — сказал Гриша. И опять не сказал правду. «Пусть думает, что я ракетчик, это ее дело. А я и не обязан ей докладывать. Во-первых, не имею права, а во-вторых...». А во-вторых, это его больное место. Не зажившая еще рана. Он ведь просился, да еще как просился в ракетные войска. Ему даже обещали, но когда с ним принялся беседовать полковник из ракетных войск — им обоим сразу стало ясно, что они разговаривают на разных языках. Полковник моментально потерял к нему интерес и, наверное, только из вежливости спросил: — А чем вы увлекались в школе? О математике и физике не спрашиваю, и так видно, что по этим предметам вы отличником не были.

— И даже хорошистом не был, — признался Гриша. Тут не соврешь. И нечестно. И бесполезно: этого полковника не проведешь.

— Так зачем же вы в ракетные войска проситесь? — спросил полковник. — Что вы у нас будете делать? Подумайте. Без математики и физики у нас, если хотите знать, и щей не сваришь. Ну, а вы — я вам прямо скажу, молодой человек, в ракетчики проситесь из моды. Боитесь прослыть отсталым. Вот поэтому я вас и не возьму.

Яранцев сильно обиделся на полковника-ракетчика (наверное, потому и обиделся, что тот угадал и сказал чистую правду) и написал новое заявление в военкомат. А пока его разбирали, ушла всякая возможность попасть в морскую пехоту (он и сейчас иногда снится самому себе в элегантной черной форме морского пехотинца: на ногах — начищенные до блеска сапоги с укороченными голенищами, на груди — треугольник полосатой тельняшки, а на голове — чуть сдвинутый набекрень черный берет с красным вымпелом и небольшим золотистым якорем. Красота, сам заглядишься), а также в авиадесантные или пограничные части, то есть в те рода войск, в которые он охотно пошел бы служить, и осталась одна лишь неукомплектованная команда. И Яранцев за милую душу «загудел» сюда, в это подразделение. Будь они неладны, и математика, и физика! Из-за них он не сможет с гордостью сказать ни сегодня, ни завтра, ни своим детям, ни внукам: я летчик, я ракетчик, я десантник, я пограничник. Словом, ни сказок о нем не расскажут, ни песен о нем не споют, потому что все песни, и романы, и пьесы, и кино сейчас, и надолго, наверное, — только о ракетчиках, только о летчиках, только о десантниках, только о пограничниках, только о подводниках... А о нашей службе кто скажет, кто споет? Правда, послушать замполита Антонова, так нас в живую легенду надо, потому что мы всегда на передовой и постоянно выполняем боевую задачу. Можно не сомневаться, что капитан Антонов ни чуточки не преувеличивает, — думает Яранцев. — Можно не сомневаться, что служба наша очень нужна и очень серьезна. Не зря же нам выдают боевые патроны, когда мы заступаем на пост, не зря держат в караульном помещении готовые к бою пулеметы и ящики с гранатами. Несомненно, в подземных хранилищах, которые мы охраняем, лежит что-то очень нужное для обороны, что-то очень важное. Картошку и бураки не стали бы так охранять. Нет, ничего не скажешь, служба у нас не шуточная... но скучноватая. Не то, что у моряков или десантников. Словом, служба есть, а шика никакого.

Да вот поди и скажи им всю правду о своей службе, этим смешливым девчонкам. Что они понимают! Нет, лучше уж поговорим о чем-нибудь другом.

— В армию тебя в мирное время не возьмут, — сказал Яранцев Нине.

— А в ракетчики ее вообще не возьмут, — сказала Анука. — Она лошадница, ее место в кавалерии. Она без лошади и жить не может.

— А ты? — спросила Нина.

— И я не могу. Но я же в электронику не лезу.

— Ладно, будет вам, девушки, не ссорьтесь, — сказал Гриша. — А что, если мне на коне прокатиться, а? Не возражаете?

— А ты умеешь? — спросила Нина.

— А чего тут уметь? Тпру да но — это всякий сумеет.

— Ты только посмотри на него! — сказала Анука. — Видели мы таких хвастунов.

— А я не хвастаюсь, — возразил Гриша.

— Да ты и коня не удержишь, — сказала Анука.

— Почему это не удержу? Конь — одна лошадиная сила. А я на мотоцикле гоняю по четырнадцать — восемнадцать лошадиных сил. Понимаешь? Восемнадцать таких вот коняг. Не веришь? Да вот тебе мои права. Чистенькие, незапятнанные.

— Спрячь! — сказала Анука.

Гриша спрятал.

— А теперь садись на моего Арабулу, и мы поглядим, как ты управишься с одним конем. Ну что ж стоишь? Мы сгораем от любопытства.

Анука отвязала Арабулу, взнуздала его и протянула поводья солдату.

...Арабуле явно не понравилось, как этот незнакомый человек плюхнулся в седло. Словно желая узнать, чего он хочет, конь повернул голову и посмотрел на незнакомца... И Яранцев прочитал — он потом уверял всех, что это не выдумка, — недоуменный вопрос в глазах коня. Но что мог ему ответить Яранцев? Он и сам толком не знал, чего он хочет.

— Поводья, поводья подбери! — крикнула Анука.

Яранцев подобрал поводья, и Арабула перешел на рысь. Яранцев понял, что погибает, — он никогда не думал, что ехать на рысях так ужасно. Сейчас этот чертов конь вытряхнет из него душу, селезенку, печенку, мозги... И еще понял Яранцев, что конь неуправляем. Мотоцикл что! Мотоцикл забава, игрушка. А этот тебя превратил в забаву. Мотоцикл машина, он своей воли не имеет, он покорен воле водителя. А этот живой, черт его побери. И он сам везет тебя, куда хочет, у него свой характер, свой норов, он может полюбить и возненавидеть, может пожелать и не пожелать, может послушаться и не послушаться... И совершенно неизвестно, как его остановить:

— Стой, дьявол. Тпру! — Не останавливается. Наверное, не понимает по-русски. — Да стой же, тебе говорят!

Гриша рассердился на непокорного Арабулу и ударил его в бок каблуком. И не очень сильно вроде ударил. Но конь, видно, тоже рассердился и понесся во весь дух.

В первый миг — ничего, кроме испуга. Гриша схватился обеими руками за луку седла. Только бы удержаться. Но оказывается — галоп это намного лучше, чем рысь: тебя не подбрасывает, не встряхивает, галоп — это, пожалуй, даже приятно.

— Э-гей! — крикнул Гриша, входя в азарт. — Э‑ге-ге-ге-гей! — А когда впереди, совсем близко впереди ощетинилось прутьями препятствие, Гриша пригнулся и крикнул почти в самое ухо Арабуле:

— Берем!

Но своенравный конь почему-то не захотел взять — почти у самого барьера Арабула свернул в сторону, вернее, шарахнулся, и Гриша Яранцев вылетел из седла.

Одна из девушек пронзительно вскрикнула, и Гриша успел подумать: «Интересно, кто это? Интересно...» Он тут же вскочил на ноги и обрадовался — ноги целы. И руки целы — в этом нетрудно убедиться, а что гудит в башке — пустяки, пройдет. Плохо только, что гимнастерку порвал, и, кажется, сразу в двух местах — на локте и у плеча. Обидно, совсем еще новая гимнастерка.

Прискакал на своем вороном паренек в оранжевом картузе.

— Ушибся? Ранен?

— Да нет как будто... Вот только гимнастерка...

— Тогда порядок, — сказал паренек. — А девчонкам все равно надо голову оторвать. И первой — моей сестрице Ануке.

— Она не виновата, — возразил Гриша. — Это я сам.

— Оба виноваты. Только Анука больше. Кто-кто, а она знает характер Арабулы.

Прибежали девушки, и повторился тот же диалог — те же вопросы и те же ответы, с той лишь разницей, что спрашивала на этот раз Нина и отвечал Резо — брат Ануки, а Гриша и Анука молчали, будто все, что произошло, вовсе их не касается. Но как только Резо и Нина заговорили о порванной гимнастерке, Гриша тут же решительно вмешался:

— Ну это оставьте! Это уж моя забота — я порвал, я и починю.

— Пальцем? — насмешливо спросил Резо.

— Почему пальцем? Я солдат — у меня иголка и нитки есть.

— А нитка какого цвета? — спросила Нина.

— Черная.

— Я так и думала, что черная, — сказала Нина. — Но это не беда, у портных в ателье есть всякие нитки.

— Интересно все-таки, чему учат людей в институтах? — сказал Резо. — Ну, ты сама подумай: как может солдат в таком виде пойти в центр города, в это самое твое ателье. А вдруг генерал навстречу. Ну и мысли приходят в голову девчонкам.

— Хватит! Мне надоели твои дерзости, — рассердилась Нина, и Гриша так и не понял — всерьез или это такая манера шутить. — Вы только посмотрите, Гриша, как это пятнадцатилетнее дитя разговаривает со взрослыми. Ну, как вам это нравится?

Гриша из вежливости промолчал, потому что ничего плохого в том, как разговаривает «пятнадцатилетнее дитя», не увидел. Во всяком случае, разумно человек говорит... В таком виде в городе, конечно, не покажешься. А в части тем более. Обязательно надо достать подходящие нитки. Да где их тут в поле достанешь? Ну и положеньице... Говорят, правда, что безвыходных положений не бывает, но это, наверно, относится к делам большим и серьезным, а в таких вот пустяках всегда почему-то безвылазно вязнешь.

— Стоп, нашел! — воскликнул Резо. — У нашей бабушки непременно должны быть такие нитки. У нее все про запас имеется, у нашей бабушки. А штопает она — в бинокль потом не разглядишь штопку...

...Гимнастерку бабушка Кето, а по-русски Екатерина Ивановна, заштопала великолепно. Это была просто художественная штопка: шва вовсе не было видно, и поврежденный и неповрежденный рукава, как и прежде, до «аварии», ничем не отличались друг от друга. Все это бабушка Кето сделала быстро, ловко, ни о чем не расспрашивая, а затем накормила всех вкуснейшим обедом. Гриша, конечно, от обеда вначале отказывался: во-первых, он уже пообедал дома, а во-вторых... Но об этом он ничего вслух не сказал... Дело в том, что Гриша немало уже был наслышан о грузинском гостеприимстве. Слышал он о том, что за грузинским столом пьют вино не из рюмок и даже не из стаканов, а из большущих рогов, что есть тосты, пить которые тамада просто-напросто может заставить.

Честно говоря, Грише даже и хотелось отведать хваленого местного вина. Резо так и сказал: «Другого такого, как наше, во всем мире нет». И конечно, хотелось выпить его из рога, пусть даже самого большого, чтоб потом было что вспомнить и что рассказать. Только мало ли чего тебе хочется! А если нельзя, если ты обязан отказаться? Вот именно — отказаться. Вежливо, но твердо отказаться, как посоветовал замполит Антонов, беседуя на эту тему с молодыми солдатами.

От обеда Грише отказаться не удалось — Андро Иосифович, дедушка Резо и Ануки, сухонький и, видимо, очень старый человек (потом Гриша узнал, что ему уже за восемьдесят), сказал, что смертельно обидится, если гость уйдет не пообедав. А от вина Грише и отказаться не пришлось, потому что здесь никто никого не заставлял пить. Гигантские роги — Гриша видел их, они висели на стене в столовой — тоже не были пущены в ход. Все было проще: девушки поставили посреди круглого стола графин с розовым вином, а у каждого прибора — небольшой граненый стаканчик из толстого, тяжелого стекла. Первый тост дедушка Андро предложил «за хозяйку дома, мою дорогую супругу Екатерину Ивановну, за ее золотое сердце и золотые руки». И все по очереди сказали свои добрые слова в адрес бабушки Кето. А вот Анука ничего не сказала, а только поцеловала бабушку в щеку — и все. И тут Гриша внезапно, и не по наитию, как говорится, а по выражению Анукиного лица понял, что ее молчание — это просто игра, которую рыжая капризница затеяла неизвестно для чего. А почему неизвестно? Известно: затеяла, чтобы подразнить меня.

Ну, а это ведь хорошо, значит, я ей не безразличен.

Второй тост дедушки Андро был за гостя, впервые переступившего порог их дома, — то есть за Гришу.

— И в его лице за всю нашу родную Красную Армию, — закончил дедушка Андро этот свой тост.

— Успеха тебе во всем, и чтобы одно за другим исполнились все твои желания, — сказал в дополнение к основному тосту Резо.

— Чтобы ты всегда радовал свою мать, — пожелала бабушка Кето.

— Желаю тебе большого личного счастья, — многозначительно (а возможно, это только показалось Грише) провозгласила Нина.

А вот голоса Ануки Гриша и на этот раз не услышал, она только приподняла стаканчик.

Но Грише и этого было сейчас достаточно. Он был рад, что сидит с Анукой за одним столом, и не где-нибудь, а в ее доме, он был рад вот просто так смотреть, как она ест и пьет, он был благодарен ей за то, что она хотя и безмолвно, но пожелала ему здоровья и успехов, он был рад, что видит, как все в этом доме любят Ануку, — значит, она хорошая, раз ее так любят, и он был рад видеть, с какой любовью и нежностью сама Анука относится к своим родным и близким... Ему, конечно, хотелось бы, чтобы эта любовь и нежность распространились и на него... «Но не торопись, Гриша, — приказал он самому себе. — Не торопись».

Мужчины — дедушка Андро и Резо — выпили за Гришу до дна, а женщины только пригубили.

Третий тост был провозглашен за отсутствующих за этим столом родителей Ануки и Резо.

— Мой сын Платон Андреевич и моя невестка Магдана Николаевна в командировке на летнем пастбище, они оба ветеринарные врачи, — пояснил дед Андро Грише. — Жаль, конечно, что ты пришел, когда их нет дома, но в такую пору они дома никогда не сидят. Да и к тому же им скоро диссертации защищать, вот и мотаются.

— Можно подумать, что в другую пору мы их когда-нибудь видим дома, наших детей, — сказала бабушка Кето. — То начинается перегон отар на летние пастбища, то на зимние, то окот идет, то какие-то прививки делают.

— Не гневи бога своими жалобами, дорогая Кето, — остановил жену Андро Иосифович. — Чабаны одиннадцать месяцев в году дома не живут, а наши ведь только в командировки ездят.

— Да вот все ездят и ездят, — снова пожаловалась бабушка Кето.

— Ну да, по-твоему, они должны безотлучно дома сидеть, возле твоей юбки. А что им тут делать, ты подумала? Кошку твою старую от ревматизма лечить? Или кур твоих? Нет, уж раз у них такое дело — пусть ездят. Правильно я говорю, многоуважаемый гость?

Обращение «многоуважаемый гость» было несколько неожиданным, и Гриша не сразу понял, что это его спрашивают, а поняв, пробормотал смущенно:

— Да, действительно, профессия у них такая...

— Профессия у моих родителей самая правильная, — прервал его Резо. — Я тоже буду ветеринарным врачом. Это наша фамильная профессия. У нас в роду почти все ветеринары, и дед Андро, и прадед Иосиф.

— Не совсем так, дорогой внук, не совсем так... Ты же знаешь, не был я ветеринарным врачом, я и на фельдшера еле-еле выучился. И то, можно сказать, на медные деньги. А прадед твой Иосиф и вовсе всю жизнь неграмотным прожил. Но кузнец он был знаменитый: всадники, бывало, хвастались друг перед другом: «А моего коня Иосиф подковал».

— Прадед, говорят, не только ковал лошадей, но и лечил, — сказал Резо.

— Да, помню, отец иногда и лечил. Если мог — лечил. А что было делать: у нас тут ветлечебниц тогда не было. И еще я помню...

— Ну вот, началось, — сказала бабушка Кето. — А по-моему, гостю неинтересно слушать твои ветеринарные воспоминания.

— А почему бы ему не послушать, — рассмеялся дед Андро. — Вот послушает и, может, сам захочет ветеринаром стать.

Гриша тоже рассмеялся и сказал:

— Извините, но ветеринаром я, пожалуй, не стану.

— А кем ты хочешь стать? — поинтересовался Резо.

— Это еще вопрос нерешенный, — ответил Гриша. — Мне еще служить немало, и вот я обдумаю все это не спеша. Зачем мне торопиться?

Когда встали из-за стола, Резо сказал:

— Если не возражаешь, я провожу тебя до автобуса.

— Какие могут быть возражения, — сказал Гриша и подумал: «Лучше бы, конечно, пошла твоя сестра... Мы бы погуляли с ней немного, может, и на танцы сходили бы. У меня в запасе целых два часа. Но раз нельзя так нельзя. И я хорошо сделал, что не пригласил ее. То-то бы удивились старики: пустили в дом человека, а он, оказывается, понятия не имеет, где находится».

— Послушай, Гриша, а тебе действительно не влетит за гимнастерку? — спросил Резо.

— Думаю, что нет, — сказал Гриша.

— Я ей, понимаешь, говорю: ничего ему не будет, а она, понимаешь, не верит.

— Кому говоришь? — почему-то шепотом спросил Гриша и даже остановился, так бешено заколотилось в груди сердце.

— Сестрице моей, Ануке. Она, понимаешь, очень жалеет, что так получилось. И вот все ахает и ахает: «Ах, человек разбился из-за меня, ах, человека из-за меня накажут!» А я ей говорю: «Глупая ты, ничуть он не разбился, и никто его не накажет». Ну, да ты сам понимаешь, девчонки, они все такие.

Гриша хотел сказать: «Нет, Анука не такая, как все...» И он еще многое в этом роде мог сказать ее брату. Но разве можно... И, чтобы как-то скрыть охватившее его волнение, Гриша вдруг заговорил совсем о другом.

— Послушай, Резо, что ты меня все время спрашиваешь: «Понимаешь, понимаешь?» Сомневаешься в моих мыслительных способностях, что ли?

— Да что ты, — смутился Резо. — Это просто слово такое противное. Вдруг прилипнет к языку — не оторвешь. Но это когда я по-русски говорю. А по-грузински я и вовсе без него не обхожусь. И знаешь что: придешь к нам в следующий раз — ни одного «понимаешь» не услышишь. Договорились?

— Договорились, — обрадовался Гриша, потому что не без тревоги ждал этого приглашения Резо.

11

Гриша просто не знал, что через это тоже надо пройти, что рано или поздно каждый человек подвергается подобному испытанию, и, по незнанию своему, впал в отчаяние, вообразив, будто он сейчас непременно умрет. Оглушенный грохотом уже почти протаранившего грудную клетку сердца, Гриша на мгновение прислонился левым, свободным, плечом к стене и ощутил нечто настолько непрочное, хлипкое, ускользающее, что сразу понял: стена падает, рушится, а вместе с ней сейчас обрушится на него и серый свод коридора, и черный свод августовского неба вместе со всеми звездами — миллионами холодных и горячих, сравнительно легких и ни с чем несравнимо тяжелых звезд обрушится на него, Гришу Яранцева, чтобы раздавить, испепелить, уничтожить. «А мне все равно, пусть рушится», — подумал Гриша и все же, чтобы не видеть, как это произойдет, закрыл и без того полуослепшие, залитые едким потом глаза. И тут сзади сказали Грише: «Спокойней!», что заставило его обернуться, потому что голос принадлежал не Попову, с которым он нес этот узкий, длинный ящик, а кому-то другому. Гриша с трудом открыл глаза и увидел подполковника Климашина.

— Вы все время ерзаете, сбиваетесь с шага и меня сбиваете, — сказал Климашин. Надо было что-то ответить командиру, но Гриша не смог. — Устали? — спросил командир. Надо было вымолвить только короткое «да», но и на это не было уже сил. — Ну, тогда отдохнем, — сказал Климашин. Они опустили тяжелый ящик и, присев на него, сразу оказались рядом. — А я тоже, признаться, выдохся, — продолжил разговор Климашин и пояснил: — Паскудный грипп, никак в себя не приду.

«А я еще больше вашего выдохся», — хотел сказать Гриша, но опять ничего не сказал, потому что и сам не понимал, что это с ним происходит. Откуда взялась такая постыдная слабость? Ведь еще час назад он чувствовал себя сильным и не просто сильным — могучим, способным горы свернуть — и вот на тебе...

...Когда их ночью подняли по тревоге, Грише в первые несколько минут хотелось лишь одного — спать. День перед этим выдался знойный, около сорока в тени, а вечер не принес облегчения — духота стояла такая, что после отбоя Гриша довольно долго не мог заснуть. Да и спал он, наверное, не более получаса. Когда одевались, разбирали оружие и вещевые мешки и строились, Гриша действовал, как лунатик, с отключенным сознанием, хотя последовательно и в общем-то сноровисто (а как же иначе — он уже многому научился и ко многому привык на военной службе), но уже через некоторое время после того как подполковник Климашин подал команду «За мной, бегом — марш!», сонливость как рукой сняло. На бегу не до сна — это ясно, но тут стало ясно и другое, что бегут они к хранилищам. Может, это и учебная тревога, но, возможно, что-то случилось там, на объекте. Но что? Пожар? Диверсанты? А может, война?

Гриша не слыхал, что приказал Климашину незнакомый генерал, но стоявший в первой шеренге старослужащий Янков сразу понял, что происходит, и, повернувшись к Яранцеву, сообщил шепотом:

— Ну, держись, великий аврал будет. Гляди, сколько машин понагнали. Таскать нам не перетаскать.

Машин действительно было много — огромные грузовые автомобили стояли на всем обширном плато перед хранилищами, но это не очень обеспокоило Гришу, потому что он ни разу еще не участвовал в подобных делах. Гриша, конечно, понимал, что их подняли по тревоге не для прогулки. И Янкову он верил, Янков — человек серьезный, и солдат он опытный, знает, что к чему. Но что бы ни было, а раз нужно, так сделаем, какие могут быть разговоры! А что дело предстоит нужное, очень даже нужное, об этом предельно ясно сказал подполковник Климашин: «Нам отпущено всего три часа, чтобы нагрузить все эти машины. Три часа — ни минуты больше. И я прошу вас понять, товарищи, что судьба чрезвычайно важного и срочного задания, которое выполняют сейчас войска округа, во многом зависит от нас. От каждого из нас». После этих слов подполковник подал команду: «Положить оружие!» И уже через минуту-другую солдаты не мешкая приступили к работе.

Когда оно пришло, это беспокойное и в то же время какое-то очень праздничное самочувствие, которое иные называют душевным взлетом, или воодушевлением, а другие проще — подъемом, Гриша определить бы не смог... Может, когда он слушал подполковника, а может, чуть позднее, когда все они дружно взялись за дело. Не смог бы он определить, и что его породило, это прекрасное самочувствие, потому что обычно оно возникает под воздействием многих обстоятельств, среди которых, пожалуй, одно из главных — молодость с ее неуемной жаждой действия. Хорошее боевое настроение не покинуло Гришу и тогда, когда выяснилось, что их отделение будет работать в хранилище, где транспортеры только вчера демонтировали для неотложного ремонта. И когда его напарник Володя Попов стал из-за этого жаловаться на невезение, Гриша спросил посмеиваясь: «Что, кишка тонка?» Над Володей посмеялся, а сам... у самого, выходит, кишка тонка. Сам опозорился. И еще как опозорился.

— Зря я поблажку даю, — сказал подполковник.

— Мне поблажку?

— Себе и вам. Зря, да и к тому же и вредно. Через усталость надо обязательно перешагнуть, а когда втянешься — ее уже и не почувствуешь.

Слова, конечно, правильные — через усталость надо перешагнуть, кто с этим спорит. Но что делать, если она сама перешагнула через тебя. А подполковник, похоже, уже отдышался. Он даже улыбнулся чему-то.

— Признайтесь-ка, клянете, должно быть, свою судьбу? — все еще улыбаясь, спросил Климашин. И, не дожидаясь ответа, сказал: — Ну да, конечно. Еще бы. Вторая половина двадцатого века, электроника, кибернетика, кто-то сидит у пультов и, слегка нажимая пальцами на кнопки, ворочает тоннами, сотнями и тысячами тонн груза, а ты, как троглодит пещерный, таскаешь эти грузы на своем горбу. Но для личных обид тут повода, конечно, нет. Тут надо смотреть шире, потому что это одно из серьезнейших противоречий нашего времени. И не только нашего, но и завтрашнего и послезавтрашнего. Мне думается, еще долго на нашей планете будут соседствовать электроника или что-то ей подобное и простой физический труд. Да, еще долго человеку нужна будет его физическая сила. А я лично никогда и ни за что добровольно с ней не расстался бы. Ни при каких обстоятельствах. Потому что знаю, сколько она доставляет радости человеку. А как вы, Яранцев? Разве вам она не нужна?

— Нужна, конечно, — сказал Гриша и смущенно улыбнулся, настолько неожиданно и странно прозвучал этот вопрос. — Еще как нужна. Да вот... — И он развел руками.

— Ну, это понятно. Сила сама по себе, без организующей и направляющей воли, — ничто. Сила без воли — кисель, ложкой и то не соберешь. Впрочем, воля во всем нужна. И когда сидишь у пульта, она нужна, и вот когда такие ящики таскаешь — без нее не обойтись. Ну, а раз она нужна — попробуем ее проявить, — сказал подполковник и тихо, видимо лишь самому себе, приказал: — Встать! — И тотчас же встал. И Гриша Яранцев, хотя команда эта вроде к нему не относилась, тоже встал, почти одновременно с подполковником. И подполковник рассмеялся, должно быть радуясь тому, что воля берет верх над безволием, и сказал, обращаясь уже к Яранцеву: — Взяли! — И они «взяли». Только на этот раз Климашин взялся за ящик спереди, и, когда они положили его на плечи и пошли нога в ногу, он уже ни разу не оглянулся, настолько был уверен, что рядовой Яранцев не подведет, не собьется с шага, не попросит о передышке. А Грише не раз хотелось крикнуть: «Пощадите!», потому что подполковник с первого же шага задал, казалось бы, немыслимый темп. Но, стиснув зубы, Гриша, подавил в себе этот крик. И когда он снова открыл рот, то уже для того, чтобы подзадорить товарищей: «Эй вы, слабаки, пошевеливайтесь». Но это он крикнул уже после того, как они с Климашиным перенесли в автомобиль ящиков пять, а то и больше и уже после того, как Климашин ушел в другое хранилище, а Гриша, распрощавшись с унизительной слабостью, обрел вдруг прежнюю силу. Нет, даже не прежнюю, а какую-то новую, более сильную. Каким это счастьем было — вновь почувствовать, что ноги — это ноги, а руки — это руки...

У Климашина Гриша был ведомым — понятливым, поистине синхронным ведомым, но вернулся Попов, и Гриша вновь стал ведущим, неустающим, неистовым ведущим. Когда, закончив погрузку, они, отдыхая, лежали на траве, Попов признался Яранцеву:

— Ну и жару ты мне задал. Навязал мне совершенно хоккейную скорость. Я уже к земле клонюсь, а ты все скорость прибавляешь. Ну, думаю, и двужильный этот Яранцев.

— У меня была, понимаешь, минута слабости, — сказал Гриша. — Была. Да спасибо командиру...

— Командир сегодня всем помогал, — сказал Селезнев.

— Про всех не знаю, не видел, — возразил Попов. — А мне он помог, это факт. И вот Яранцеву...

— Помог — не то слово, — сказал Яранцев. — Я думал — совсем раздавила меня усталость... А командир помог перешагнуть через нее. Помог обрести второе дыхание.

— Это здорово, когда приходит второе дыхание, — сказал Селезнев. — Вот у нас в боксе...

— А при чем тут бокс? — усмехнулся Гриша. — Мы разве о боксе говорим?

— Да вроде не о боксе. Но я подумал, что из тебя, Яранцев, хороший боксер выйдет. Чистую правду говорю — выйдет. И знаешь что, давай на пару будем тренироваться...

Некоторое время солдаты еще разговаривали, затем кто-то умолк на полуслове, за ним другой, и наступила та устойчивая неподвижная тишина, какая бывает тут, в горах, только в самом конце ночи. Гриша лежал на спине, смотрел, как догорают в предутреннем небе августовские звезды, и прислушивался к тому, как уходит усталость. А она не просто уходила, она бесшумно отваливалась тяжелыми черными глыбами, и было радостно ощущать, как, освобождаясь, все более и более легким становится тело, и вот наступил момент, когда оно стало каким-то совсем невесомым, может, даже легче воздуха... ну да, легче, потому что еще миг — и оно оторвется от земли и полетит.

Наверное, в это время Гриша и заснул.

...Сержант Сулаберидзе медлит и, прежде чем подать команду «Становись», задумчиво смотрит на спящих товарищей. Время перекура истекло, но ребята так устали... Крепко они поработали сегодня, ничего не скажешь, здорово поработали, и пусть поспят еще немного, ну хоть минуты две пусть еще поспят. А там придется их поднимать. Ничего не поделаешь — придется. Служба.

12

Облокотившись на парапет набережной, Зинаида Николаевна смотрит на заштормовавшее осеннее море и на то, как оно играет с идущим издалека танкером — он огромный, длиннющий, налитый по самое горло, а потому тяжелый и, должно быть, очень сильный. Но что его величина и сила по сравнению с силой и величиной моря?! Кажется, еще одно мгновение, еще один акробатический прыжок на гребень высоченной волны — и танкер разломится, обязательно разломится. Вон в том самом тонком месте, как раз посередине. И тотчас из двух его разъятых частей хлынет жирная, густая нефть. И море быстро успокоится, притихнет. Только нефтью, говорят, и можно усмирить разбушевавшееся море. Но пока что оно бушует, наше Черное, когда оно раскачается, попробуй усмирить. Стало как-то тревожно: а вдруг эта мутно-серая волна, которая, кажется, вот-вот сомкнется с такой же темно-серой тучей, перемахнет через каменный барьер и... «Просто отвыкла я уже от моря, — думает Зинаида Николаевна, — а ведь, можно сказать, прирожденная черноморка». И все-таки она была довольна, что увидела море и таким — заштормовавшим. Все дни стояла хорошая погода, море было спокойным, а сегодня оно вот как выдает. На прощание. Ну что ж, прощай.

Зинаида Николаевна вытирает платком мокрое от брызг лицо и направляется в санаторий. На процедуры. Хоть и надоели они, а пропускать напоследок негоже.

...Газета эта лежала на столе в холле перед процедурной. Наверное, ее забыл тут кто-то из отдыхающих, и Зинаида Николаевна, ожидая вызова, стала ее просматривать. Это была местная газета, и в ней кроме обычных для каждой газеты известий из Москвы и из-за рубежа печатались местные, преимущественно курортные новости, которые у Зинаиды Николаевны в нынешнем ее положении курортницы вызывали, надо сказать, несколько повышенный интерес. Новости эти обычно печатались на третьей странице. Но, раскрыв газету, Зинаида Николаевна сразу же забыла о том, что искала. Почти посередине третьей страницы был напечатан портрет Алексея Петровича Чугунова. Она не могла ошибиться, и не потому, что над портретом и статьей было напечатано его имя. А потому, что всем сердцем своим, каждой кровинкой своей узнала: ОН.

Ее всю обдало нестерпимым жаром.

— Яранцева! — позвали из процедурной. Но бог с ними, с процедурами. Зинаида Николаевна схватила газету и, не сразу найдя дверь, выбежала в парк.

В этой части санаторного парка по утрам всегда была тень, и каменная низкая скамья, на которую села Зинаида Николаевна, и узкий каменный стол, на который она положила обнаженные руки, еще сохраняли в себе ночную прохладу. У Зинаиды Николаевны вырвался вздох облегчения. Вероятно, так чувствует себя вырвавшийся из горящего дома человек, которому посчастливилось добежать до воды и броситься в ее спасительную прохладу.

Несколько успокоившись, Зинаида Николаевна снова раскрыла газету. Она не сразу стала читать статью, потому что о главном ей уже сказал портрет — жив! И это наполняло ее радостью: жив!

Что дало ей такую уверенность? Скорее всего, то, что Алексей Петрович был сфотографирован уже седовласым, старым, а рассталась она с ним, когда ему еще и сорока не было. И волосы у него были тогда без единой сединки, черные как смоль. Значит, дожил Алексей Петрович до седых волос, значит, не сгинул он в ту пору на своей смертельно опасной работе, не сгорел в огне войны.

Но спустя мгновение она все же начала сомневаться: может, эта статья — воспоминание об Алексее Петровиче? Так пишут иногда — умер человек, а его вспоминают добрым словом и портрет печатают. И она, ужаснувшись этой мысли, впилась глазами в газету. Но первые же строчки статьи успокоили ее. В них говорилось, что вчера (никогда так не радовалась она этому слову) в квартиру номер двадцать три дома пятнадцать, по улице Гагарина, как обычно, вошел почтальон: «На стол перед профессором Чугуновым легла целая груда писем...»

«Да он, оказывается, почти что рядом. Ну да, улица Гагарина, пятнадцать. За десять минут я могу добежать. Так почему же не бежишь? — спросила она себя. — Встань и беги. А то спряталась тут в уголке и ревешь в три ручья. Тогда, в сорок втором, небось побежала бы? Еще как, во всю прыть! Но тогда мне было двадцать два, — возразила она самой себе. — Тогда двадцать два, а сейчас сорок восемь». И прыть уж не та, и сердце — нет в нем уже прежнего жара, и чувство не то. То было молодое чувство, порывистое, а это... но оно есть. И хотя Зинаида Николаевна до этого дня не так уже часто вспоминала Алексея Петровича (жизнь есть жизнь), но она всегда знала, что он для нее стал единственной любовью и что он таким, единственным, неповторимым, будет до скончания века. До последнего вздоха. Покуда жива.

А вот пойти к Алексею Петровичу она все же не сразу решилась. Она плакала сейчас от радости, что Алексей Петрович жив, что она может увидеть его, как только захочет. Но она плакала и от горя, что должна предстать перед ним такой постаревшей, подурневшей. А о том, что время и Алексея Петровича не пощадило, она почему-то не думала, хотя на нее смотрел с портрета старик. Да — старик. Но Зинаида Николаевна поняла это только тогда, когда после долгих колебаний пришла на улицу Гагарина. Она сразу увидела, что Алексей Петрович очень болен, и с острой жалостью подумала: «Не жилец он уже на белом свете, не жилец». А вслед за этой мыслью пришла другая, полная отчаяния: «Как же я теперь уйду отсюда, как оставлю его такого?» Правда, десять минут спустя она подумала об этом проще и спокойнее: «Вот так и уйду, потому что не нужна ему».

Лучше всего было, пожалуй, в первые минуты встречи, пока были еще только восклицания, охи, вопросы, не требующие ответов, — словом всяческий шум и суета и даже растерянность, неизбежная, вероятно, когда вот так, через двадцать шесть лет вторгаешься в чужую жизнь.

Ну, а потом они как-то быстро выдохлись и притихли. Будто уже и говорить было не о чем.

Молчали они, наверное, всего несколько секунд, но Зинаиде Николаевне показалось, что они молчат вечность. И, не в силах перенести это, она спросила:

— Ну как вы жили все это время, Алексей Петрович?

— По-разному, Зинаида Николаевна. С переменным успехом. После того как отвоевался, пошел в науку. Точнее, вернулся, потому что в молодости отдал ей несколько трудных и светлых лет. Ну вот и тружусь по сей день. Правда, без особых успехов.

— Шутите, Алексей Петрович. Вы — и без успеха? В газете сказано, что вы профессор, доктор исторических наук.

— Сказано. Но сам я чувствую себя еще первокурсником, хотя уже три года на пенсии. Ох, эта пенсия. Она и вытолкала меня из столицы сюда, на юг, в этот вечнозеленый рай.

— Скучаете?

— Скучал бы, да работа не позволяет. И потом семья.

— Большая? — почти шепотом спросила она.

— Пока не очень, но ждем прибавления.

Она удивленно посмотрела на него, и Алексей Петрович, рассмеявшись, пояснил:

— Живу я здесь в семье моих друзей. Мне так повезло с обменом московской квартиры, что я оказался у них за стеной. («Стена, стена», — с тоской подумала Зинаида Николаевна, — и тогда была стена».) Это уже само по себе хорошо — когда за стеной друзья, это здорово. (И: это уже было. Это дядя Максим сказал тогда: «Когда за стеной живая душа — не так сумно».)

— Друзья, значит, — сказала Зинаида Николаевна. Сказала, чтобы не молчать. Молчание словно душило ее. А может, не молчание, а подступившие к горлу слезы.

— Да, друзья, — подтвердил Алексей Петрович. — Со старшим поколением — с Аркадием Кирилловичем и Руфиной Евсеевной я подружился еще в сорок четвертом, в партизанской бригаде имени Ленина. Аркадий Кириллович был там хирургом, а Руфина Евсеевна радисткой. А дочь их уже потом появилась на свет, после войны, зовут ее Верой Аркадьевной, она педагог, и муж ее Игорь Савельевич — тоже педагог, а их дочку зовут Шурочкой. Она вольнослушательница детского сада. И недельки через три появится у нашей Шурочки братец или сестричка. Точнее пока сказать нельзя. Но если братец, его нарекут моим именем — Алексеем, а если девочка, и ее не обидим — артель у нас дружная (после этих слов Зинаида Николаевна и подумала: «Вот так и уйду, потому что не нужна ему»).

Ей не хотелось слушать, как он все это говорит. Не потому, что она завидовала, а потому, что... Она вздохнула и решилась, прервала Алексея Петровича.

— Ну, а работа ваша как?

— Работаю, — сказал он. — Затеял я тут одну, как будто интересную книжицу, но боюсь, что не успею. Ухожу я, Зинаида Николаевна. На больших скоростях ухожу.

— Нет! — крикнула она и, поняв, как неуместен этот крик в чужом доме, сказала совсем тихо: — Нет!

— Один раз вы уже сказали «нет» моей смерти, Зинаида Николаевна. Я помню. И тогда она отступила. А сейчас, думаю, не отступит. Ее время пришло. Ну да что мы все обо мне да обо мне. Расскажите, как вы? Муж с войны вернулся?

— Вернулся, только ненадолго.

— Что же случилось?

Она могла сказать: «Выгнала», могла сказать: «Ушла от него». Или что-нибудь еще, не ущемляющее ее женской гордости. Но она не хотела лгать Алексею Петровичу.

— Ушел Сергей, — сказала она, — наговорили ему про меня милые люди...

— Какая нелепость!

Она покачала головой:

— Я ни разу не пожалела, что мы с ним разошлись.

— Значит, не любили.

— Про Сергея не скажу, может, в первое время он и вправду любил, а я... Одно время думала, что люблю. Уверена была, что люблю. Пока не узнала, что есть на свете другая, настоящая любовь...

Он знал, о какой любви она говорит, и, опустив голову, тихо спросил:

— Ну, а потом?

— Многое было потом, Алексей Петрович. Всего не упомнишь, обо всем не расскажешь. Когда нас развели, я за неделю продала отцовский дом и барахлишко, какое в нем было, взяла девочек и уехала на Волгу. Там до сих пор и живу. Словом, сразу все оборвала, одним махом, чтобы уже ни о чем не вспоминать, ни о чем не жалеть.

— То-то мне ответили: «Выбыла, неизвестно куда».

— Вы разве приезжали?

— Нет. Я писал.

— А обещали приехать... через неделю после победы обещали приехать. И даже часы в залог оставили, помните?

— Как же, конечно, помню.

— А часы я сберегла, Алексей Петрович.

— Спасибо. Я знал, что сбережете. И можете мне поверить — я не забыл ни о своем обещании, ни о залоге. Но я действительно далеко тогда уехал. И вернулся я на Родину не через неделю после победы, а через полтора года, уже в сорок седьмом. Но я вас искал... Я и в газете как-то про вас написал, и по радио говорил, и в одной небольшой книжице упомянул о нашей совместной работе. Как жаль, что не дошло все это до вас. Если бы я знал, что вы уехали на Волгу, я бы...

— Да, уехала, — перебила она Алексея Петровича, потому что не хотела выслушивать его сожалений. — Уехала и стала работать, растить дочерей. Ну, а потом сына родила, Гришу.

Она перехватила его недоуменный взгляд и покачала головой:

— Замуж я вышла, Алексей Петрович. Мы вместе работали, Владимир Львович был у нас в цехе слесарем-ремонтником. Его все уважали, хорошим он был человеком. И я его очень уважала. А он за мной ухаживал — трогательно ухаживал, и я не устояла — женщина. Конечно, это не так, чтобы сразу. Я долго думала и наконец решила: поживем, может, и я его полюблю. Да вот не успела полюбить. Через восемь месяцев он погиб. Жалко мне человека, мало хорошего я ему дала — и не успела, и... Такая уж я. А он мне радость подарил на всю. жизнь — сына. Конечно, дочерей я люблю, очень люблю. И внучек люблю, их у меня две. Но сын…

— И большой он уже у вас?

— В армию нынче пошел. А вы мне, когда прощались, сказали: «Когда сын ваш станет красноармейцем...» Помните? Вот я и отдала Грише ваши часы. Но теперь, раз вы нашлись... я напишу Грише... Мы вернем вам часы.

— Ни в коем случае. Считайте, что я подарил их вашему сыну.

— Да разве можно их так дарить? Это ведь награда. На них так и написано.

— Помню, помню, что на них написано, Зинаида Николаевна... Кажется, так. Ну да, так: «А. П. Чугунову, бойцу Первой Конной, за революционную сознательность и храбрость. Командарм С. Буденный». Да, вы верно сказали: это награда. Высокая награда. Всю жизнь помню день, когда мне ее вручили. Было мне тогда, Зинаида Николаевна, столько же, сколько сейчас вашему Грише. Но за плечами моими было уже столько дорог, столько боев...

— Вот видите! Вы эту награду в боях заслужили. А мой Гриша... он еще ничем не заслужил.

— Но ведь его служба только начинается. И я имею в виду не только армейскую службу. Я говорю о той, что на всю жизнь, — служба нашему общему делу.

— Понимаю, — сказала Зинаида Николаевна.

— Знаю, что вы понимаете. Вот и хочу, чтобы эти часы как-то связали меня с вашим сыном. Чтобы они стали связующим нас звеном. Звеном, а не наградой. Да и прав у меня нет награждать. Никаких. Хочется только, чтобы какая-то частица меня была в тех делах, которые предстоит свершить вашему сыну. И вы не должны мне в этом отказать, Зинаида Николаевна... Если позволите, я сам напишу вашему сыну, что оставляю ему эти часы.

— Да, если можно, сами напишите.

— Обязательно напишу. Вы только адрес его оставьте. Вот здесь, пожалуйста, запишите, — Чугунов протянул Зинаиде Николаевне карандаш и блокнот. Хотел попросить: «И, если можно, свой тоже оставьте». Только не решился. Но она сама это сделала.

— Я тут и свой записала. Может, понадобится.

...Она вышла на улицу и остановилась у книжного магазина, прижав руку к груди. «Все-таки сердце мое никуда уже не годится: лечила, лечила, а оно по-прежнему барахлит, — подумала она. — Ну что ж, нагрузка была для него не из легких. В мои годы не всякая женщина решилась бы на такую встречу. А я решилась. И рада, что решилась».

Да, она была счастлива, что увидела Алексея Петровича живым. И она была безмерно благодарна ему за его подарок Грише. Сын будет рад и, как должно, его оценит. В этом она не сомневается. Она потому и согласилась принять этот подарок, что он для Гриши. А для себя она ничего бы не взяла у Алексея Петровича, ни за что. Да и что он может дать ей? Он сегодня несколько раз повторял, что искал ее после войны, — Алексею Петровичу, наверное, показалось, что она не верит ему. Но она ничуть не сомневается, — конечно, искал. Вот только хорошо, что не нашел, когда она еще была молода. Хорошо, что тогда не нашел. Разве он искал для того, чтобы сказать «люблю»? Нет, конечно, Не любил он ее и не мог полюбить. В этом она сейчас еще раз убедилась. Окончательно. Значит, искал он ее для того только, чтобы сказать «спасибо». А ей это не нужно. Она сама тысячу раз сказала Алексею Петровичу «спасибо». Спасибо за то, что встретила его, что он внушил ей на всю жизнь такую любовь, за доверие, которое он ей тогда оказал, за то, что довелось ей, хоть, и недолго, шагать с ним нога в ногу, плечом к плечу. Словом, за счастье, которое он, сам того не ведая, подарил ей на многие годы.

«Спасибо тебе, Алексей Петрович. А твоего «спасибо» мне не надо».

13

Конечно, он мог бы получить увольнительную и отправиться в город. Но Ануку вызвал ее техникум, она в Тбилиси, а без Ануки куда в городе денешься — в кино один не пойдешь, а на танцы и подавно. С Анукой танцевать одно удовольствие, а с другими... Да ну их, других. Нет, в город сегодня Гриша не ходок, сегодня и здесь будет интересно — после обеда приедет волейбольная команда из соседней авиачасти, а Гриша, понятно, болеет за свою, а может даже так случиться, что и сам он будет играть. Правда, шансов на это немного. Вчера лейтенант Соснин, тренер и капитан команды, сказал Яранцеву, что лейтенант Корягин собирается в выходной поехать в Тбилиси. «Вот, если он уедет, то вы будете играть вместо него».

Но до волейбольного матча еще много времени. Надо пока чем-то заняться. А заниматься чем-нибудь серьезным, если по-честному, Грише сейчас неохота. Только торчать без дела у всех на виду тоже не резон. Хотя ты и выходной, но все «вышестоящие», начиная с дневального, всегда найдут для тебя какое-нибудь неотложное дело.

Прихватив книжку, Гриша решил укрыться в одной из дальних аллей парка: захочется — почитаю, а нет — подремлю немного на скамье.

Гриша обошел казарму с глухой, безоконной стороны и тут увидел у гаража старшего лейтенанта Цапренко. Он был в синем комбинезоне, со множеством карманов, набитых всяческим крупным и мелким слесарным инструментом. Присев на корточки, чуть-чуть склонив набок голову, Цапренко прислушивался к работе двигателя. Тут же возле мотоцикла стояли два надраенных, начищенных, наодеколоненных солдата из первого взвода, — видно, шли к автобусной остановке, чтобы поехать в город, да так и застряли у мотоцикла.

Мотоцикл такая штука — от него легко не оторвешься. Тем более что к этому мотоциклу многие ребята в подразделении были, так сказать, лично причастны и возлагали на него немалые надежды. Дело в том, что машина эта, отжившая свой век, подлежала списанию и сдаче в утиль. На иную роль она уже, судя по всему, не годилась. Но старший лейтенант Цапренко, посоветовавшись с членами комсомольского бюро, попросил оставить машину в строю, заверив командира, что комсомольцы отремонтируют ее во внеурочное время. «А потом во внеурочное время мы научим желающих водить машину», — обещал Цапренко подполковнику. Машину комсомольцам удалось поставить на колеса за какие-нибудь две недели, и Гриша принимал в этом самое деятельное участи. Он очень любил мотоциклы и, надо сказать, знал в них толк.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

Цаиренко посмотрел на Яранцева, кивнул в знак приветствия и спросил:

— Ну, как на твой просвещенный слух?

— Отлично наладили двигатель, товарищ старший лейтенант, — искренне похвалил Гриша.

— Хочешь прокатиться? — спросил Цапренко.

«Маг и волшебник», — с благожелательной иронией подумал Гриша. Но на вопрос старшего лейтенанта ответил сдержанно:

— Да, не отказался бы.

— Ладно, бери... Прокатись немного и ребят подбрось к шлагбауму. Но дальше ни-ни.

Когда за поворотом показался шлагбаум, Гриша дал предельную скорость, чтобы немного подразнить Володю Попова. Но Попов, который стоял у шлагбаума, даже не шевельнулся, даже глазом не моргнул. Ну и нервы у парня — железные.

Гриша остановил машину почти у самой будки. Из будки вышел Селезнев.

— Пропуск! — сказал он, и Гриша, продолжая свою игру, полез в карман. Только Селезнева не проведешь, он сам кого хочешь разыграет.

— Понятно, — сказал Селезнев. — И давай отъезжай в сторону, на дороге стоять не разрешается.

Гриша послушался. Шутки шутками, а это уже не шутка, а служба. Парни из первого взвода неохотно слезли с мотоцикла, но продолжать свой путь не спешили — оба они оказались заядлыми мотоциклистами и тут же завели с Яранцевым спор, который показался равнодушному к машинам Селезневу и не стоящим и не смешным.

— Ну, хватит вам, технические гении, — сказал Селезнев. — Давайте лучше поговорим о любви и ее особенностях.

Но Грише не хотелось говорить об особенностях любви.

— Много ты в ней понимаешь, — сказал он Селезневу.

— Чуть побольше, чем ты в торговле сувенирами! — сказал Селезнев.

— Ну-ну, ты потише, — остановил его Гриша. Ему всегда очень не нравилось, когда Селезнев заговаривал с ним об Ануке. Потому что Селезнев всегда будто на что-то намекает. Может, он ничего плохого и не думает, но все-таки это противно. Да и вообще, какое ему дело до Ануки?

— Бывайте! — сказал Гриша и развернул машину.

...У спортивной площадки Гриша затормозил. Подполковник Климашин в белой майке и синих гимнастических брюках тренировался на параллельных брусьях... «Ну и бицепсы себе накачал наш командир», — одобрительно подумал Гриша. Он сам когда-то мечтал иметь такие — это же красота, когда у тебя могучие бицепсы, но в один присест такие не приобретешь, а на большее тогда ни терпения, ни интереса не хватило.

— Может, разомнетесь со мной за компанию? — спросил у Яранцева командир.

— А мы уже сегодня разминались, товарищ подполковник. У нас все по норме.

— Все по норме, говорите? Ну-ну. Тогда, пожалуй, и мне хватит.

Подполковник обтер руки и шею полотенцем, натянул на себя синюю трикотажную рубаху и, присев на передок мотоциклетной коляски, спросил Яранцева:

— Бегает машина?

— Бегает, товарищ подполковник.

— Не думал, что будет тянуть старушка.

— Отлично тянет, товарищ подполковник.

— Из дому вам пишут, товарищ Яранцев? — спросил подполковник.

— Пишут. И мать пишет, и сестры, и даже племяшки. И они пишут, и я пишу.

— Это хорошо, — сказал подполковник. — Значит, дома все в порядке?

— Все в порядке, товарищ подполковник, — сказал Гриша и, почему-то решив, что подполковник сейчас обязательно спросит: «А у вас?», попытался опередить его.

— Я все время собираюсь поблагодарить вас, товарищ подполковник.

— Меня?! А разве вы не знаете, что у нас в армии другой порядок — старшие благодарят младших, а наоборот не принято.

— Я это знаю, товарищ подполковник, но тут случай особый... Я тогда на погрузке думал — упаду и уже не встану. А вы меня, можно сказать, из мертвых подняли.

— Так это ж, дорогой товарищ Яранцев, в порядке вещей. Я в своей жизни тоже не раз падал, и меня товарищи тоже не раз и не два из мертвых поднимали.

— Это, наверно, когда вы совсем молодым были, товарищ подполковник?

— И когда совсем молодым был, и когда постарше стал, — сказал подполковник. — Но чаще, конечно, когда я только службу начинал. Тогда многие мне помогали, а особенно крепко помог старшина Александр Хмара. Был он, надо сказать, человек строгий...

— И у нас старшина строгий. Спасу нет — такой строгий. Он, знаете, как за порядком следит...

Подполковник усмехнулся.

— Знаю, — сказал он Яранцеву. — Старшина у вас за порядком отлично следит. Но я сейчас о другом порядке говорю — не о том, что вокруг нас, а о том, что в нас самих... Старшина Хмара навел тогда порядок в моей душе... потому что я был тогда солдатом, если и не плохим, то... постойте, постойте, как вы однажды выразились? Ах да — растопыренный... Вот это верно, каким-то растопыренным я тогда был, нецелеустремленным. Помню, как-то вышли мы на учение... А это был первый для меня серьезный выход в горы. В настоящие горы — куда не каждый день люди ходят. Вот, если вы никуда не спешите, я могу рассказать.

— А куда мне спешить, товарищ подполковник?

...Разведчики лежали на обледенелой скале и смотрели вниз — на море, на сады, на вечнозеленый лес, над которым медленно плыло большое, позолоченное солнечными лучами облако.

Радист Егор Климашин впервые увидел с такой высоты этот раскинувшийся внизу прекрасный мир. И от этого Егор чувствовал, как всего его наполняет ранее неизведанная гордость. «А ведь дошел. Все-таки дошел».

Климашин включил рацию. И то, что станция его работала безотказно, и то, что удалось сразу отыскать в эфире рацию комбата, еще более увеличило ощущение гордости за себя. «Значит, могу».

— Пятнадцать часов тридцать пять минут, — диктовал Хмара. — Высота одна тысяча шестьсот. Держим под наблюдением тропу сержанта Алексеева.

— А кто он, этот сержант? — спросил радист.

— Был такой у нас в части герой, — ответил Хмара. — Но о нем позже. А сейчас нам нужно окопаться и замаскировать себя и рацию.

Сироткин наблюдал за тропой, а Хмара и Климашин ледорубами вырубали в обледеневшей скале окоп. У Егора сразу же пересохли губы, в горле появился жесткий и горький ком, стали слезиться глаза. В минуты отдыха он чувствовал, как неудержимо трясутся у него руки, но не в силах был преодолеть эту противную дрожь. А Хмара? Просто удивительно, что человек может так весело делать трудную и изнурительную работу. «Ведь вот шутит, смеется, — значит, есть таки люди, для которых, чем труднее, тем лучше. Такие умеют пересиливать трудности, а я...»

— Отдыхайте, отдыхайте, — говорил Хмара. — Я знаю, с непривычки эта работа — ух какая трудная. Вы на один взмах ледорубом затрачиваете силы столько, сколько я на двадцать. Вы сначала приглядитесь, как я это делаю. Вот смотрите: ударил легко, но ударил туда, куда нужно.

— Я понял, товарищ старшина, понял.

Климашин вскакивает. Ему кажется, что он проник наконец в тайну верного удара.

— Не так, товарищ Климашин. Еще раз поглядите, как я делаю.

...И еще вспомнилось Климашину. Вот идут они сквозь снежную бурю. Они идут, держась друг за друга: впереди, пригнувшись, упрямо шагает Хмара. «Куда он нас ведет? Куда он ведет, когда кругом этот дикий, злобный ветер и этот слепящий снег? Нету сил. Совсем нету сил. Тяжелая рация гнет к земле, и ветер гнет к земле. Но Хмара знает, куда ведет. Он сильный, он смелый, и я ему верю», — думал тогда Климашин.

Как сумел Хмара в такой кромешной тьме найти этот блиндаж? На то он и Хозяин гор — пришло в голову прозвище, которое дали Хмаре в части. За каменными стенами блиндажа завывает буря, но она уже теперь не страшна.

— По тропе Алексеева «противник» теперь не пройдет, — сказал Хмара товарищам. — Тропу завалило снегом, и капитан Иванов, командир роты «противника», конечно, поведет своих бойцов через перевал. Но перевал отсюда не виден. Тогда зачем же мы здесь? На что нашему комбату глаза, которые ничего не видят? Надо подняться выше, хотя бы еще метров на пятьсот. Но как подняться? Если в обход — нас обнаружит «противник». А отсюда — почти триста метров по отвесной обледеневшей скале. А с нами рация, — Хмара смотрит на Климашина и спрашивает прямо без обиняков:

— Сумеешь?

Климашин на мгновение представляет себе скалу, на которую надо подняться. У него перехватывает дыхание. Он силится что-то сказать, но не может. А Сироткин предлагает:

— Климашина оставим здесь, рацию возьму я. Мне и прежде приходилось работать на ней.

Климашин вспыхивает:

— Как тебе не стыдно, Сироткин! Я клянусь...

Хмара кладет руку на плечо радиста:

— Не надо клясться. Советский воин клянется всего один раз в жизни, но верен этой клятве до последнего вздоха. Вот так, как сержант Алексеев, чьим именем названа тропа... Тогда, в начале сорок третьего года, мы сражались здесь в горах.

— Вот почему вы так легко нашли этот блиндаж?

— Да, это старый блиндаж. Мы его сами строили, наше отделение. Командовал тогда им сержант Николай Алексеев. Тяжелое было то время. Фашисты по нескольку раз на день перли в атаки. Им тропа во как была нужна. Она, как вы знаете, ведет прямо к морю. А зима в тот год выдалась в горах лютая — жгучий мороз, снежные бури. И что ни день, что ни час — бой. Бойцов у нас становилось все меньше. И вот настал час — остались мы с сержантом Алексеевым вдвоем... А он в обе ноги ранен. Лежит в блиндаже, вот здесь, и молчит. А за стенами блиндажа — буря, в десять раз злее нынешней крутит. И стало мне так худо, так тоскливо, что не сдержался я и говорю Алексееву:

«Коля, родной мой, буран же сейчас. Немцы, сам знаешь, попрятались по блиндажам. Давай, друг, унесу я тебя отсюда, пока не поздно. Все одно — не удержать нам тропу....И никто нас не упрекнет. Ведь держались мы из последних сил. А сейчас мой долг спасти тебя». Только я сказал это, вижу: злой огонь разгорелся в глазах у сержанта, а они уж было и совсем потухли.

И шепчет он мне посиневшими губами:

«Не о том говоришь, Хмара. Не о том... Ты лучше к бою готовься... Готовься...»

К вечеру помер Николай. Просидел я над телом его до утра и все, как есть, все обдумал: всю жизнь свою с самого начала. Нет, думаю, никак нельзя мне оставить врагу эту тропу, за которую товарищи жизни свои положили. Пусть даже никто не упрекнул бы меня за это. Пусть даже сказали бы люди: «Ты, Хмара, выполнил свой долг, мы от тебя не требовали невозможного». Нет, все равно я эту тропу не оставлю».

— И вы держали ее один? — спросил Егор.

— Да, почти сутки. А потом наши подошли.

В старом блиндаже становилось все светлее. Буря стихала.

Когда выбрались из блиндажа, Климашин окинул взором вершину, которую им предстояло штурмовать. Где-то в глубине души снова шевельнулось: не одолею. Но Егор усмехнулся и сказал вслух:

— Возьмем!

— Я знаю, вы одолели ту скалу, — сказал подполковнику Гриша Яранцев.

— Угадали — одолел. А вы, Яранцев, разве не одолели бы?

Яранцев наморщил лоб, задумался: «Как ответить, чтобы не походило на бахвальство и было бы правдой?»

— Еще как одолели бы! — ответил за него подполковник.

— У меня с характером плоховато, — неожиданно пожаловался Гриша.

— Чепуха все это, — сказал подполковник. — Не люблю я этих дамских разговоров об отсутствии характера. У каждого настоящего мужчины есть характер. И у вас имеется, Яранцев, а то как же! Конечно, имеется, куда вы от него денетесь?

— Это верно, деться от него некуда, — рассмеялся Гриша и, подумав немного, уже серьезно спросил: — Трудно вам было стать офицером, товарищ подполковник?

— Нелегко. Но стать офицером все же легче, чем быть офицером. Тут уж трудностей вдосталь — только успевай поворачиваться.

— Да, нелегко вам, это я вижу.

— Приглядываетесь, Яранцев?

— Приглядываюсь, товарищ подполковник, — сказал Гриша.

14

Алексей Петрович уже давно собирался написать Яранцеву, но в последнее время болезнь частенько ломала его планы. Почти два месяца Алексей Петрович пролежал в постели, и сегодня вот впервые после такого долгого перерыва сел за письменный стол. Работы за это время накопилось — гора, но письмо сыну Зинаиды Николаевны прежде всего — откладывать его больше нельзя, да и не хочется.

А напишет он Грише Яранцеву о начале своего пути — это решено...

...Летом тысяча девятьсот восемнадцатого года кавалерийский отряд матроса-черноморца Андрея Синельникова, преследуя противника, наткнулся на разгромленную белогвардейцами степную кошару. Овец бандиты угнали, а чабана и его семью порубили шашками. Когда красноармейцы выносили из чабанской хаты убитых, вдруг обнаружилось, что хлопец лет шестнадцати еще дышит. Мертвых похоронили, раненого перевязали и уложили на санитарную тачанку, и отряд, не задерживаясь больше у навсегда опустевшей кошары, помчался по кровавому следу врага.

Отрядный фельдшер Парамонов, умеющий врачевать самые тяжелые раны, за неделю поставил чабанского сына на ноги, вернее, посадил его в седло. Так в кавалерийском отряде Синельникова появился новый боец — Алексей Петрович Чугунов. Тот же фельдшер научил Чугунова читать и писать, когда выяснилось, что хлопец совершенно неграмотный. Бумаги для этого дела не нашлось, но Парамонов, человек изобретательный, не растерялся: взял у своего ездового винтовку, снял трехгранный штык, присел на корточки, разровнял ладонью дорожную пыль и штыком начертил на ней первые буквы алфавита.

«Вот эта буква называется «А», а эта, значит, «Б». Повторяй за мной. Смелей повторяй. Наука робких не любит. Молодец. Ну, а теперь сам попробуй!»

Фельдшер стер рукой написанное и протянул Чугунову штык.

«А ты, я вижу, парень способный, — одобрительно улыбнулся Парамонов, наблюдая за тем, как, стиснув зубы и нахмурив белесые брови, Чугунов старательно выводит на дороге большие корявые буквы.

Парамонов не ошибся. Ученик ему попался способный, и недели через три хлопец умел довольно бойко читать и при случае смог бы собственноручно написать письмо. Только писать было некому.

В ночном бою отряд Синельникова захватил небольшую железнодорожную станцию Камышовку. Уже под утро, когда в поселке и на путях стало тихо, Алексей свалился на цементный настил перрона и мгновенно заснул. Но спал недолго. Тихое ржание Орлика сразу же разбудило его. Конь просил пить. Позевывая и поеживаясь от утреннего холодка, Чугунов повел Орлика к колодцу.

Осень шла на убыль: на железной крыше вокзала, на трухлявых шпалах и тронутых ржавчиной рельсах серебрился иней. Лужицы возле колодца были затянуты тонким, матовым, словно запотевшим, ледком. У колодца умывался какой-то паренек.

Чугунов накачал воду в позеленевшее деревянное корыто, разнуздал Орлика и, пока конь пил, разглядывал незнакомца: у того было обветренное, грубоватое лицо — обыкновенное лицо молодого солдата. Но шинель незнакомца насторожила Алексея — голубоватого праздничного цвета, с двумя рядами стальных пуговиц, она была вся в каких-то грязных пятнах, с обтрепанными полами, только все равно — солдаты таких не носят. Это была гимназическая шинель, но откуда это мог знать Чугунов — у себя в степи он никогда не видел гимназистов.

Алексей уже не сомневался: перед ним стоял чужак, контрик, и, выхватив из кобуры наган, он потребовал:

— Документы!

Услышав голос хозяина, Орлик перестал пить и повернул голову в сторону людей. Но незнакомец даже не посмотрел на Чугунова.

— А откуда у меня документы? Я несовершеннолетний, — ответил он глуховатым голосом.

— Не шуткуй, — рассердился Алексей. — Руки вверх.

Паренек усмехнулся и нехотя поднял руки. Чугунов обыскал его. Бумаг у незнакомца действительно не было. Алексей выгреб из его кармана горбушку черствого хлеба, завернутую в носовой платок, кожаный портсигар с махоркой, который еще хранил запах иного, барского табака, и маленький браунинг с замысловатой монограммой на рукоятке.

— Теперь я вижу, что ты за птица, — сказал Чугунов.

— Не птица я — человек.

— Поговоришь у нас еще. Иди!..

На вокзале Чугунов нашел дежурного по штабу, сдал ему задержанного и, уже больше не думая о нем, занялся своими обычными делами — у бойца-кавалериста всегда много забот: надо почистить и накормить коня, оружие после боя тоже требует чистки и смазки, и еще хорошо было бы раздобыть для Орлика подковы с шипами, потому что, того и жди, ударит гололедица. А с этим контриком начальство само разберется. Да и что тут разбираться: все и так ясно — к стенке и марш на небо.

Но оказалось, что не все так ясно, как думал Чугунов. В обед он увидел задержанного им паренька у полевой кухни. Тот подошел к Чугунову с котелком, над которым вился вкусный парок, и сказал просто, словно обращался к старому другу:

— Дай-ка мне твою ложку.

Алексей отвернулся.

— Ну, чего на парня окрысился? — укоризненно покачал головой фельдшер.

— А что цацкаться с ним!

— Зачем цацкаться. По-человечески надо. Сказывают, паренек важную разведку принес. Значит, нужный нам человек.

— Слепой сказал: побачим, — уклончиво ответил Чугунов.

Леня Борисов, так звали нового красноармейца, оказался парнем общительным, и через несколько дней в отряде уже многие знали историю его жизни. Отец его, адвокат, умер еще до революции, заразившись в камере своего подзащитного сыпняком. «Отец защищал в суде только бедных, и, когда он умер, нам не на что было его похоронить», — рассказывал Борисов. Через два года его мать вышла замуж за офицера, тот вначале прикинулся человеком, а оказался бешеным псом — он всячески измывался и над женой, и над пасынком. Леня долго терпел, но затем утащил у отчима браунинг. «Я хотел убить его, но, к сожалению, только ранил», — пожаловался своим новым товарищам Леня. Рассказывал он и о том, как скитался, убежав из дому, по охваченной пламенем Украине, и как пробился наконец к своим, к красным, к отряду Синельникова. Может, в мирное время и показалась бы людям удивительной история этой жизни, но тогда она, пожалуй, никого не поразила. В ту, гражданскую войну, расколовшую надвое мир, с людьми нередко случались и более удивительные истории.

Впрочем, видно было, что и Леня Борисов на исключительное внимание к своей личности не рассчитывал, держался он с товарищами скромно, службу нес исправно, грязной работы не чурался, а в боях вел себя, как подобает красноармейцу революционного отряда. Это и сблизило Леню с товарищами по оружию. Он быстро обзавелся друзьями, словом, стал для отряда вполне своим человеком. Только Чугунов этого не признавал. Но на войне всякое бывает.

Это случилось за три дня до пасхи. Чугунова вызвал командир и велел идти в местечко Раздольное, где, как сообщили крестьяне, появилась какая-то неизвестная белогвардейская часть.

— Ты пощупай там глазами, погляди, что они за вояки, — сказал Синельников, — а под пасху мы их клинками пощупаем. Понял?

— Так точно, понял, товарищ командир.

— Вот и хорошо. Ну, иди. Напарником я тебе даю Борисова.

— Борисова? Нет, с ним не пойду.

— Это почему? — нахмурился командир.

— Сердце мое к нему не лежит.

Синельников прикрикнул на Алексея и напомнил ему, что красноармеец обязан выполнять приказ командира без рассуждений. Что приказ есть приказ — Алексей это хорошо знал, а сердце...

Уже несколько часов спустя он впервые подумал о том, что и сердце иногда может ошибиться. Леня Борисов оказался неплохим напарником, во всяком случае вполне подходящим для разведки.

...Потолкавшись до полудня на предпраздничном местечковом базаре, среди солдат и раздольненских жителей, разведчики узнали все, чем интересовался их командир. Молчаливый, застенчивый Алексей подивился бойкости своего товарища. Тот смело шутил с базарными торговками и разговаривал с солдатами так, словно много лет служил с ними в одном взводе, а у одного толстого усатого каптенармуса выменял свою плохонькую зажигалку на хороший складной нож с двумя лезвиями.

Как это обычно бывает на людных базарах, где всегда много пришлых, незнакомых друг другу людей, никто не обратил внимания на двух хлопчиков в обычной крестьянской одежде, и наши разведчики, выполнив свое дело, могли бы незаметно уйти. Но вышло по-иному. Кто-то истошно крикнул: «Облава!», и весь базарный люд бросился врассыпную. Поддавшись на какой-то миг всеобщей панике, Алексей и Леня тоже побежали.

Это и подвело их.

В кривом узком переулке, у какой-то полуразвалившейся церквушки они напоролись на патруль. Они метнулись в сторону, перемахнули через какой-то невысокий каменный забор и побежали заброшенным, заросшим садом. Позади себя они слышали крики, топот солдатских сапог, затем загремели выстрелы. Садом разведчики добежали до глубокого оврага, на дне которого звонко журчала вода. Чугунов обернулся к Борисову и крикнул: «Прыгай!»

Но тот вдруг взмахнул руками и упал. Алексей склонился над ним.

— Ты что?

— Подбили... ногу...

Чугунов схватил Борисова за пояс и потащил за собой. Они свалились в овраг. Воды здесь было по колено — она еще совсем недавно была снегом и обожгла разведчиков зимним холодом. Чугунов сразу поднялся, а Борисов, отфыркиваясь, пополз на четвереньках и, когда выбрался на сухое место, скорчился и, уткнув голову в колени, сдавленно застонал.

— Замри, — шепотом приказал Чугунов. Он прислушался. Похоже, что преследователи потеряли их след, но все равно оставаться тут нельзя. Надо уходить.

— Пошли, Борисов.

— Оставь меня, — не поднимая головы, сказал Леня. — Я не смогу уйти.

— А ну поднимайся, говорят тебе!

Борисов встал, сделал несколько шагов и, вскрикнув от боли, упал. Чугунов подставил напарнику спину.

— Берись за шею, да не цепляйся так, задушишь.

... Приказом по отряду Синельников объявил благодарность Борисову и Чугунову. Особо был отмечен этим приказом красноармеец Борисов, потому что, выполняя боевое задание, он пролил свою кровь.

Выслушав это, Алексей нахмурился, но никому ничего не сказал. Приказ есть приказ, а сердце... Несколько раз Парамонов просил его навестить раненого: «Он все время тебя спрашивает». «Некогда мне», — отговаривался Алексей. Ему и в самом деле было некогда. Отряд вел бои за местечко Раздольное. Внезапный налет не удался, белогвардейцы подтянули силы и оказали упорное сопротивление. И все же при желании Чугунов мог бы на минутку забежать в лазарет. Но ему не хотелось видеть Борисова. Правда, он уже не чувствовал к нему той острой неприязни, которая возникла в нем тогда, у колодца. Она прошла как-то сама собой. Как-никак вместе в разведку ходили. «И все же чужой он мне. Чужой...» Только невозможно все время думать об одном человеке, когда каждый день ходишь в бой. И Чугунов временами просто забывал о Борисове, вроде и не встречал. Но после того как Раздольное очистили от противника, фельдшер снова напомнил ему: «Зайди к человеку, нельзя же так». — «А чего я пойду, не нравится мне ваш Борисов». — «Зря. Сердечный он паренек. Ласковый». — «Барчук», — презрительно усмехнулся Чугунов. Фельдшер огорченно покачал головой: «Смотрю я на тебя, Алексей, и жалею — до чего же ожесточилось твое сердце. Как ты с ним при коммунизме жить будешь? Вот это мне скажи». Чугунов упрямо насупился. «Не знаешь? То-то же. А ты все-таки подумай».

Больше фельдшер о Борисове не заговаривал, но Чугунов, искренне уважая Парамонова, уже не мог не исполнить его желания. Он просидел у койки Борисова минут десять, не больше, ответил на два-три вопроса Борисова и заторопился: «Конь меня ждет, некормленный». Борисов понимающе усмехнулся: «Ты иди и, если хочешь, возьми эту книгу. Мне медсестра ее подарила. Интересная книга».

Книга была растрепанная, замусоленная, без названия, без начала и конца, и Алексею большого труда стоило прочитать ее: буквы были мелкие-премелкие. И все норовили ускользнуть. Но Алексей упрямо начинал все сначала, и буквы покорялись, становились на свои места, соединялись в слова. Хуже, что и слова нередко попадались непонятные. Написано по-русски, а не поймешь. Ну что такое рангоут? Или бом-брам-рей? Даже не выговоришь. Борисов, наверное, знает. Жаль только, что, продвинувшись вперед, отряд оставил своих раненых в Раздольном. Жаль. Они встретились спустя месяц, когда Борисов уже вернулся в строй.

— Большое спасибо тебе, товарищ, — сказал Чугунов, возвращая книгу.

— Прочитал?

— Да, выучил, — ответил Чугунов. Он и вправду мог сейчас наизусть прочитать всю книгу, от первой до последней странички. Почему-то смутившись и покраснев, он невнятно, скороговоркой, пропуская запятые и точки, залпом выпалил почти три страницы.

— Ну и память у тебя, просто гигантская, — похвалил Борисов. — Значит, понравилась тебе книга?

Нет, не все ему понравилось. Люди в ней какие-то пустые, ненастоящие. То и дело стреляют друг в друга, пыряют кинжалами, рубятся шашками. А спроси их, за что воюют, не ответят.

— Ну и чудак же ты, — расхохотался Борисов. — Они смелые!

Чем-чем, а смелостью Чугунова не удивишь.

— Подумаешь, — пожал он плечами. — У нас в отряде все смелые. Но наши за что воюют? За мировой коммунизм. А эти? Эти за баб да за водку. Паразиты они, вот что я тебе скажу, махновцы.

Зато Чугунову понравилось море, щедро описанное в книге. Оно теперь уже часто снилось ему по ночам, смутно тревожило и разжигало неутолимое любопытство. Моря он никогда еще не видел.

— Ты видел его? — спросил он Борисова.

— Кого? Море? Я же одессит. У нас его там сколько хочешь.

— А ты расскажи.

Здорово рассказывал Борисов о море. Заслушаешься! Должно быть, оно ему самому очень нравилось, и он не жалел красок, описывая штормы и штили, паруса на далеком горизонте, золотистые пляжи Одесщины, пароходы, в которых можно разместить весь отряд, да еще место останется, турецкие фелюги, от которых за версту заманчиво пахнет дальними странами, и рыбачьи шаланды, доверху наполненные серебристой, еще живой рыбой.

— Море я с детства люблю, — признавался Борисов. — И как только кончим войну, пойду учиться на капитана. Это я твердо решил.

— Зачем тебе учиться, ты и так ученый, — уважительно сказал Чугунов.

— Конечно, я кое-что знаю, — согласился Борисов. — Но капитану в сто раз больше надо знать: высшую математику, навигацию. И еще массу всяких вещей.

После этого разговора Чугунов заметно приуныл.

Несколько дней он о чем-то мучительно раздумывал и однажды на привале отозвал Борисова в сторону:

— Дело есть. Если не убьют меня на войне, я тоже стану капитаном. Иначе мне теперь никак нельзя. Кровь из носу, а капитаном стану. А ты, если настоящий товарищ, помоги. Математику эту... Географию и еще что там нужно.

Борисов внимательно посмотрел на товарища:

— А ты, однако, силен, — сказал он одобрительно. — Ну что ж. Все, что имею, все, что знаю, — твое.

...С того дня они старались не разлучаться — ни в бою, ни на отдыхе. Ели из одного котелка, последний сухарь делили поровну, коней своих приучили ходить рядышком — ухо к уху. Спать хлопцы тоже теперь всегда укладывались вместе — спина к спине. Впрочем, спать им приходилось мало. Чугуновым овладела неутомимая жажда знаний. И он мог среди ночи разбудить Борисова: «Хватит дрыхать, давай заниматься». Он иногда даже на марше умудрялся заглянуть в учебник. Некоторым это казалось смешным: боец в седле с книгой в руках и что-то шепчет про себя обветренными губами. Будто умом тронулся. Стали подтрунивать над Чугуновым, но фельдшер сразу оборвал насмешников: «Цыц, дурни, человек святое дело делает, а вы... Башку оторву, кто смеяться будет...»

Неутолимая пытливость Чугунова часто приводила Борисова в смятение. Ученик задавал такие вопросы, на которые учитель при всем желании не мог ответить.

— Спешишь ты, Алексей, — недовольно ворчал Борисов. — И куда ты только торопишься, не пойму.

— Тебя догоняю.

— А что, пожалуй, догонишь. И знаешь, как это будет здорово, если мы в одно время станем капитанами. Представь себе, иду я в море на своем корабле, а навстречу ты на своем. Я командую: «Стоп, машина!», и ты командуешь: «Стоп!» Или еще лучше: прихожу в какой-нибудь далекий порт, ну, например, в Сурабаю.

— Это где Сурабая?

— На острове Ява. Огромный такой порт... И вот прихожу я туда и вижу — стоит на рейде знакомый корабль. Ба! Да это же мой друг, Чугунов. Немедленно приказываю спустить шлюпку и вручаю матросу коротенькое письмецо. «Дорогой сэр», пишу я по-английски...

— Мне письмо?

— Тебе. Приглашение прибыть на мой корабль.

— А зачем по-английски?! — удивился Чугунов. — Ты лучше по-русски.

— Нельзя, — возразил Борисов. — Капитаны всегда переписываются между собой по-английски.

— Вот черт, — вздохнул Чугунов. — Не имела баба хлопот, так купила порося. Видать, придется и этот английский учить.

В августе девятнадцатого года отряд Синельникова был пополнен людьми, вооружением, строевыми и обозными конями и переименован в кавбригаду особого назначения. Назначение же состояло в том, чтобы в наикратчайший срок ликвидировать бандитские шайки, разбойничавшие в тылу Красной Армии. Борьба с этими бандами была трудной и кровавой и потребовала немало жертв. Как-то одна из банд захватила уездный город. И, как бывало уже неоднократно, Леню Борисова послали туда в разведку. Только на этот раз одного — Алексей Чугунов тоже было попросился, но Синельников ответил коротко: «Отвяжись!», и Чугунов понял, — значит, так нужно, чтобы Борисов пошел один.

— Через недельку увидимся, — весело сказал Борисов, прощаясь с Чугуновым. — А почитать без меня захочешь — сундучок мой с книгами в обозе. Бери, какая понравится. И вообще, в случае чего, они твои.

Чугунов нахмурился. Борисов рассмеялся и хлопнул его по плечу:

— Ну и суеверный же ты, Алеша. Ладно, вношу поправку: считай, что книги в сундучке мои и твои, что это наши общие книги.

Из этой разведки красноармеец Борисов не вернулся. Когда после ожесточенного боя красные эскадроны ворвались на рассвете в город, Чугунов один из первых увидел Леню Борисова: бандиты повесили его на фонарном столбе у вокзала, прикрепив на груди дощечку с надписью: «Большевистский шпион». Чугунов саблей разрубил веревку, подхватил уже остывшее тело Борисова, положил поперек седла и, глотая слезы, сказал:

— Прощай, товарищ!

Леню Борисова похоронили вместе с другими его товарищами, павшими в бою за освобождение этого города, на центральной его площади, в братской могиле.

После похорон Чугунов сходил в обоз и взял у повозочного Фокина сундучок Борисова. В казарме, отведенной эскадрону, шла чистка и уборка. Чугунов нашел полупустую каптерку и принялся разбирать оставленные ему в наследство книги. Их было не очень много. Некоторые Чугунов уже прочитал, другие решил прочитать, когда чуть посвободнее станет, но одну отложил в сторону. «Этой займусь в первую очередь, — подумал он. — Без нее морским капитаном не станешь».

Книга эта была самоучителем английского языка. Чугунов раскрыл ее на первой странице и зажал ладонями уши — в казарме вовсю шумела братва. Прочитав первую страницу, Чугунов вздохнул — ему сразу стало ясно, за какое неимоверно трудное дело он взялся.

Слух о красноармейце Чугунове, который еще недавно не умел читать по-русски, а сейчас и по-английски шпарит вовсю, дошел до самого командарма Буденного. Командарм выразил желание повидать талантливого самоучку, но тут начались жаркие бои за Крым, и встреча тогда так и не состоялась.

Однако вскоре после того, как черного барона Врангеля вышвырнули из Крыма, Семен Михайлович вспомнил о Чугунове и велел политотдельцам, если парень жив и здоров, вызвать его.

— Проэкзаменуйте его, — сказал командарм, — и коли слух о талантах бойца — не сказка, тогда подумаем, как с ним быть дальше.

Экзаменовал Чугунова уже немолодой инструктор политотдела Перфильев.

На другой день Чугунова вызвали к командарму. Первым вошел к нему Перфильев, минут через десять позвали Чугунова. Он громко и отчетливо, как учил его перед отъездом комэск Лебеденко, доложил о себе командарму.

— Вот это голосок! — сказал командарм. — И что-то он мне знаком, твой голос. — Командарм лукаво усмехнулся. Одними глазами. — Это не ты, часом, громче всех кричал в последней атаке «Даешь Крым!»?

Чугунов понял, что командарм шутит, но ответил серьезно:

— Никак нет, товарищ командарм. Я, когда в атаку хожу, молчу. Зубы стисну и молчу. Потому что у меня от злости на контриков скулы сводит.

— Ясно, — понимающе сказал командарм. — А может, и кричишь, да сам не слышишь — в бою такое бывает. Ну, а как тебе Крым показался?

— Хорошее место, товарищ командарм, жить можно.

— Море тут очень красивое, — сказал командарм. — Глядишь и не наглядишься.

Конечно, Алеше хотелось рассказать командарму о море и о том, как мечтали они с Борисовым стать капитанами. И много еще он мог бы рассказать командарму. Но его предупредили, чтобы он поменьше болтал, чтоб только отвечал на вопросы, потому что у командарма дел невпроворот и каждая секунда на счету, и Алеша сказал только о том, что, когда наступит окончательный мир, он пойдет учиться на капитана. Для того он и английский выучил.

— Еще не выучил, а только учишь, — поправил его Перфильев.

Чугунов сразу поскучнел.

— Еще учу, — нехотя согласился он.

— Вот и замечательно, что учишь, — одобрил командарм. — Правда, товарищ Перфильев считает, что тебя пока ни один англичанин не поймет.

— Это почему же?

— Объясните ему, товарищ Перфильев.

— Я уже докладывал товарищу командарму, что в английском языке крайне важно правильное произношение.

— А у меня правильное, — рассердился Чугунов. — Я все, как в книге сказано, заучиваю!

— По самоучителю трудно, почти невозможно научиться правильному произношению. Самоучитель только для начала хорош. А сейчас нужен тебе настоящий учитель.

— Вот мы и решили послать тебя учиться, товарищ Чугунов, — сказал командарм. — Поедешь в Москву, а мы напишем наркомпросу товарищу Луначарскому, пусть он определит тебя куда следует.

— А когда ехать, товарищ командарм?

— А хоть завтра.

— Нет, завтра не могу, товарищ командарм! Ни завтра, ни послезавтра. Ребята сказывают, что война еще не кончилась, что скоро еще новый фронт будет.

— Ребята сказывают, — рассмеялся командарм. — Ребята у нас молодцы — все на свете знают. Но я тебе вот что скажу, Чугунов, будет еще фронт или не будет, мы с войной уже как-нибудь без тебя управимся. А для тебя сейчас важнее фронта нет как учение. И это не я, Буденный, тебе говорю. Это сам товарищ Ленин тебе говорит. Ты ведь комсомолец?

— Так точно, товарищ командарм, комсомолец.

— Так вот, товарищ Ленин и поставил перед вами, комсомольцами, задачу: учиться, учиться и еще раз учиться. Новое общество, говорит он, можно создать только на основе современного образования. А без этого коммунизм остается только пожеланием. Понял, Чугунов? Только пожеланием. А что это значит? Это значит, что вся наша борьба, вся кровь наших товарищей пойдет насмарку, если вы, молодые, не захотите учиться. Так никакого отступления с этого нового фронта, товарищ Чугунов. Назад ни шагу. Биться насмерть. И как ты сам сказал: стиснуть зубы — и только вперед. Ясно?

— Ясно, товарищ командарм.

— Вот и отлично. Значит, решили, поедешь в Москву. В политотделе тебе все оформят как надо. А чтобы ты не думал, что мы про твои боевые дела забыли, вот тебе в награду именные часы. За революционную сознательность и храбрость. За то, что вместе с нами Врангеля в море сбросил. Бери и пользуйся на здоровье. Ты не смотри, что они вроде неказистые. Это хорошие часы, я по этим часам почти год провоевал. И ничего, ни разу не подвели.

15

Голос Зинаиды Николаевны неожиданно исчез, и Гриша встревожился: а вдруг где-то оборвался провод, где-то буря повалила столбы, где-то кому-то срочно, сверхсрочно понадобилась линия, и телефонистки, сразу все телефонистки, на всем пространстве от Куры до Волги, не задумываясь, разъединили его с матерью... А ведь он ничего еще не успел сказать ей и ни о чем не успел спросить — и сразу молчание.

— Что ты молчишь, мам, что же ты молчишь? — отчаянно закричал он в трубку.

— А я не молчу, сынок. Я просто еще не отдышалась. Вот слышишь, как дышу?

— Слышу.

За тысячи с лишним километров Гриша услышал, как тяжело, прерывисто она дышит, и сказал с мягкой укоризной, как прежде, пожалуй, и не говорил:

— Ну как же так, мама! Наверно, лифта не дождалась?

— Не дождалась, сынок, это верно, не дождалась. Стучит Надежда Андреевна, говорит — тебя к телефону. Междугородная! Еще что-то говорит, а я ничего не соображаю, и по лестнице. Бегу, и соседка за мной бежит. Так и отмахали вперегонки четыре этажа в гору... А как голос твой услышала — даже не поверила... Обомлела как-то и ушам своим не верю.

— И мне еще не верится, что я слышу тебя... А ведь это, оказывается, совсем несложно. Как это я раньше не сообразил, что так просто могу поговорить с тобой... Ты говори, мама, говори... Скажи какую-нибудь длинную-предлинную фразу... Ну, самую длинную-предлинную.

Зинаида Николаевна рассмеялась. Когда это сын так открыто говорил, что любит ее, что скучает? Лет до восьми еще говорил, до восьми мальчишки еще говорят об этом матерям, а потом — ни разу, нет, ни разу она не слышала от него ничего подобного.

— Почему ты смеешься, мама?

— От радости, сынок. Испугалась я поначалу-то, а теперь вот радуюсь. Значит, у тебя все в порядке, Гришенька? Ты, смотри, от матери ничего не скрывай.

— А что скрывать, мама? У меня все в порядке. И даже две благодарности имею: одну — за караульную службу, другую — за стрельбу. И вообще настроение у меня отличное, а вчера, когда письмо от Алексея Петровича получил...

— Значит, написал все-таки?

— А ты как думала... Он же обещал тебе, что напишет, вот и написал.

— Да-да, конечно, и я не сомневалась, что он напишет. И что же он написал тебе?

— Очень хорошее письмо, мама... Умное, душевное такое. Как товарищу мне написал. Ну так, будто мы с ним однополчане.

— А он по-другому и не мог написать, Гриша. Он ведь такой человек... такой человек, — вдруг задохнувшись, сказала Зинаида Николаевна, и, хотя она и на этот раз ни словом не обмолвилась о своем чувстве к Алексею Петровичу, ее взрослый, ее мужающий сын неожиданно сам отчетливо понял, что мать говорит ему о любви.

Если бы Зинаида Николаевна знала, какой высокий образец чувства явила она сыну, она все бы ему рассказала, все без утайки, потому что сыну своему она желала только добра. А любовь ее к Алексею Петровичу, даже неразделенная, безответная, безнадежная, была добром. Добром и счастьем. Только матери редко говорят о таком с сыновьями.

— Спасибо тебе, мама, — сказал Гриша.

— За что, сынок?

— За все... За то, что ты у меня такая.

— И тебе спасибо, сынок... Но может, тебе все-таки что-нибудь требуется? Ты скажи, не стесняйся, а то прервут, и я так и не узнаю.

— Не прервут. И мне ничего не надо, мама, у меня тут все есть, что нужно. Вот только учебники — я тебе на днях список послал. Ты по этому списку отбери их в шкафу и пошли мне. И прежде всего математику, физику, химию, — сказал Гриша, и Зинаида Николаевна повторила вслед за ним — математика, физика, химия, — это то, чем Гриша пренебрегал в школе. И мать доводил до слез, и себе немало попортил нервов.

— Готовиться будешь? — спросила мать.

— Попробую горку одолеть, — сказал Гриша.

— В политехнический?

— Нет, мама, в военное училище.

— Ты это твердо решил? — спросила мать.

— Твердо. И самому хочется. И надо. Ты же видишь, что кругом происходит.

— Вижу. И все-таки еще подумай. Твой отец слесарем был. И отец твоего отца тоже слесарничал. И другой твой дед, отец мой, тоже с металлом имел дело. Вот я и думала, что ты по металлической части пойдешь.

— А как же иначе, мама. Обязательно по металлической части пойду. Металла теперь в армии сколько угодно. Всякого металла. Но что ты молчишь, мама, разве я неправильно решил?

Он чувствовал, что мать колеблется. И по тому, как она молчит в этот миг, он понял, что ей страшно отпустить его навсегда в грозный мир оружия. Страшно, потому что она мать.

— Я тебя очень прошу, мама, не отговаривай меня. У нас же с тобой совесть есть. И я все по совести решил.

— Хорошо, сынок, тебе жить — тебе и решать, как жить, — сказала Зинаида Николаевна. — Учебники я тебе завтра же пошлю... Но боюсь, трудно тебе будет сейчас заниматься... Все-таки не дома, и служба.

— Об этом не беспокойся, мама, с этим я справлюсь. У нас многие ребята служат и занимаются. И не только ребята — у меня тут знакомая девушка есть, так она работает и учится. И представь себе, на «отлично» учится.

— Вот ты какой, — сказала Зинаида Николаевна. — Уже успел девушкой обзавестись, а матери — ни слова.

— Так нечего еще говорить, мама... Правда, мы с ней славно дружим, она очень хороший товарищ.

— Понимаю, понимаю, — сказала Зинаида Николаевна. — А как ее зовут, твою знакомую?

— Анукой, а по-нашему — Аннушкой.

— Аннушкой? Хорошее имя Аннушка, — сказала Зинаида Николаевна. — Ну, раз так, передай ей привет от меня.

— Спасибо, мама, передам.

...На улице дождь вперемешку со снегом, и сквозь мокрые стекла Аннушкиного киоска ничего нельзя разглядеть. Гриша постучал в окошко.

— Выгляни, красавица!

— Заходи, погрейся, — сказала Анука.

В киоске почти как на улице, но на электрической плитке чайник.

— Чаем угостишь?

— Угощу.

— А я хотел тебя сегодня в кино пригласить, да не выйдет. Весь свой капитал на междугородной оставил. Неожиданно удалось с матерью поговорить. И представь себе, сразу дали — минут десять ждал, не больше.

— Мама твоя, надеюсь, здорова?

— Да, здорова. И просила тебе привет передать.

— Мне?!

Он еще не видел Ануку такой. Она будто вспыхнула вся, и казалось, что щеки ее вот-вот сгорят дотла.

«Ну что ты, что ты», — хотел успокоить ее Гриша, но ничего не сказал, потому что неожиданно обрадовался ее смущению.

* * *

Настил наблюдательной вышки поскрипывает под ногами. А если ступать тверже, то кажется, что это звенят сухие, насквозь пронизанные свирепым январским морозом доски. «Вот тебе и солнечный юг, — думает часовой Григорий Яранцев, — внизу, наверное, потеплее, а здесь, на высоте тысяча сто метров, морозище, какой и на Волге у нас нечасто бывает. А снегу навалило! Куда ни глянешь — снег. И, должно быть, поэтому такая тишина стоит вокруг. И если не шагать по настилу, если остановиться — то слышно, как стучат часы. И не только новенькие, наручные, знаменитой московской фирмы, но и те, что лежат в нагрудном кармане под шинелью и овчинным тулупом. Да, они хорошо слышны, те старые часы. И голос у них, несмотря на годы, еще молодой, отчетливый и чистый. Хороший голос».

...Позавчера на открытом комсомольском собрании старший лейтенант Цапренко с разрешения Яранцева прочитал вслух письмо Чугунова. А после этого ребята попросили Гришу показать им часы.

Грише надолго запомнилось, как смотрели его товарищи, его сверстники на эти часы — сам он, надо признаться, прежде так на них не смотрел... Знал, что это реликвия, уважал как реликвию, но, поскольку он сам никогда с реликвиями дела не имел, он как-то не представлял себе, что они могут существовать вне музея, что они способны оказать влияние на судьбу, на жизнь какого-нибудь отдельного человека. «А вот, оказывается, могут. Еще как могут», — подумал Гриша, и ему вдруг захотелось как-то по-новому, теми и уже не теми глазами, спокойно, ни от кого не таясь, разглядеть необычайный подарок.

Гриша снял варежку и, немного согрев дыханием пальцы, достал из нагрудного кармана часы командарма.

Теперь их голос зазвучал еще громче, еще моложе и отчетливее. Григорий Яранцев открыл крышку и в который уже раз прочитал надпись на ней: «За революционную сознательность и храбрость». А затем сверил часы командарма со своими наручными.

Они шли стрелка к стрелке, шаг в шаг, минута в минуту, секунда в секунду, старые часы командарма, по которым полвека назад начинались атаки его прославленных на весь мир полков, и новые, только-только начавшие свою службу Времени часы Григория Яранцева, солдата одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года призыва.

Тбилиси, 1969 г.

Content

Эммануил Фейгин
СОЛДАТ, СЫН СОЛДАТА
ЧАСЫ КОМАНДАРМА
Повести

СОЛДАТ, СЫН СОЛДАТА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСЫ КОМАНДАРМА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15