Андрей Геласимов

Чистый кайф

Автор «благодарочки» – Борис Геласимов

Чистый кайф / Андрей Геласимов. – М.: ИД «Городец», 2020.

© Геласимов А., 2020

© ИД «Городец», 2020

* * *

Треушников Антон, тебе спасибо за то, Что вдохновил на создание этого всего.

За диалог о здоровье – Треушниковой Наталье.

Теперь эта тема в романе Звучит действительно реально.

Вадику QП Карпенко и Грузу Олегу – За то, что помогли создать Ростов будто из лего.

Майку – за образ Майкла, С которого в романе начался весь лайф.

Вникай, Мой самый чистый кайф.

Седому – за помощь по теме зависимости И за поездку в Святогорский монастырь.

О том, как жгли мосты и как бывало жестко.

Виталию Буслаеву – за его воспоминания О лихих девяностых.

За помощь в работе во время тура – Мите Миловзорову, Спасибо, было здорово.

Николаю Дуксину – за все подробности, За сложности, за тонкости концерта в Олимпийской плоскости.

За монастырскую часть, за вдохновение на написание – Спасибо отцу Макарию.

Gazgolder – респект за крутизну, Басте – за «Чистый кайф», «Сансару» и «Мою игру».

За непотопляемый позитив – Ноггано.

Василию Вакуленко – за то, что он такой как есть, Другого нам не надо.

Ростову-папе – за всех его детей.

Рэпу – за то, что он по-лютому продолжает переть!

Часть первая

Пистолетто

Ноябрь 2016, Дортмунд, Германия

На саундчек заявилась полиция с большой собакой. Митя пытался протестовать, но немцы его не слушали.

Овчарка нюхала наши колонки и кофры. Леша Джей нервно хихикал и предлагал показать ей голый зад. Саша лупил по своим барабанам. Аня распевалась. Немцы ждали, когда псина что-нибудь найдет.

Овчарка, конечно, мне нравилась. Я в детстве сам хотел такую. Но сейчас это был беспредел.

– Вы охуели? – задал я невинный вопрос начальнику этой прекрасной собаки. – У нас концерт через два часа. Последний концерт в туре.

Щуплый Джей, всегда готовый умереть за свободу, выкрикнул что-то злое и радостное из-за своего пульта. В шестидесятые он бы точно мутил где-нибудь в Боливии с Че Геварой и его братвой, однако припоздал родиться и стоял теперь против мировой тирании в одного.

– Дословно переводить? – вежливо спросила у Мити нанятая им девушка из местных русских.

– Нет, – сказал он. – В общих чертах.

Оказалось, что полицию вызвала хозяйка зала.

– Как так? Зачем?

– Имеет право, – пояснил через переводчицу герр полицист. – Это ее собственность.

– Митя, – с чувством сказал я. – Мы ее чем-то обидели? Или она видела у музыкантов дурь?

– Если бы видела, – резонно ответил он, – собака бы уже чего-нибудь нашла.

С этим нельзя было не согласиться. Псина спокойно сидела посреди сцены и улыбалась во весь свой овчаркин рот.

– Тогда пойдем к этой фрау, – объявил я. – Пусть объяснит за кипиш.

Фрау сидела посреди огромного офиса, который больше походил на гараж. Во всяком случае, рядом с ее столом был припаркован зачетный спортбайк. Еще один мотоцикл стоял у нее за спиной. По ходу, она сюда прямо на них и въезжала. Половину стены слева от фрау занимала широченная гаражная дверь. Повсюду висели фотки боксеров и бойцов ММА с разбитыми рожами. Одна такая фотка стояла перед хозяйкой на столе. С нее улыбался пацан лет восемнадцати, державший над головой чемпионский пояс.

– Митя, мы что, в боксерском клубе выступаем?

Он заторопился:

– Ты знаешь, она сама на нас вышла. Мы начали подбирать залы, позвонили паре владельцев, но тут она предложила свой.

– И чего?

– По цене было пиздец как круто.

– Стопэ, братан, – сказал я. – То есть фрау хотела, чтобы я читал у нее свой рэп, сделала большой скидос по аренде, а потом сама же пригласила ментов?

– Толян, я понимаю – нестыковочка получается, но давай, может, у нее спросим.

Я посмотрел на фрау, которая, скрестив на груди руки, спокойно дожидалась, когда мы заткнемся и поговорим с ней на ее языке.

– Давай, – сказал я.

– Госпожа Штайнбах, – начал Митя, глянув на переводчицу. – У нас, кажется, возникло недопонимание…

– Попроси их уйти, – сказала вдруг немочка по-русски, глядя на меня сквозь огромные темные очки и не дав нашей переводчице даже приоткрыть рот.

Мы с Митей переглянулись, и я кивнул. Когда они вышли, русская фрау за столом закурила и молча уставилась на меня.

– Ну? – спросил я через пару секунд этого молчания.

– Что «ну»?

– Может, объясните свои непонятки?

Она усмехнулась, выпуская дым:

– А я-то с чего буду объяснять? Это же ты ко мне пришел. Сам и говори.

Я хмыкнул и плюхнулся в широкое кресло напротив нее.

– Хорошо. Вы так со всеми музыкантами поступаете?

– Как?

– Полицию вызываете для обыска перед концертом.

Она подумала секунду и помотала головой.

– Нет, только с тобой.

– Да? Это почему, интересно?

Она пожала плечами:

– Потому что ты первый музыкант, который здесь выступает. У меня, вообще-то, боксерский клуб, если ты не заметил.

Она обвела рукой фотки на стенах.

– Послушайте, – начал я. – Митя мне только что сказал, что вы сами предложили…

– Я слышала, что он сказал, – перебила она меня. – Толик, я не глухая. А вот ты, похоже, слепой.

Фрау сняла свои темные очки, закрывавшие половину лица, и слегка наклонила голову набок.

На меня смотрел человек из такого далекого и такого невозможного прошлого, что поверить в это мог бы, наверное, только вконец обдолбанный нарик.

– Не употребляешь больше? – спросила она. – Я ведь из-за тебя одного полицию вызвала. Мне тут проблемы ни к чему.

– Майка… – выдавил я. – Ты как это?.. Ты откуда?..

* * *

Тогда в Ростове, больше двадцати лет назад, из-за Майки замутилась реальная жесть. Память о ней вытравливал годами. Теперь все это, конечно, нахлынуло.

В отжившем, сука, сердце ожило.

Поэтому концерт пролетел как в тумане. Мы работали четко, все шло своим порядком, но перед глазами мелькали не только руки всех этих ребят из фан-зоны.

Я снова видел дебильного Майкиного брата Дёму, перепачканного в чужой крови Вадика, ростовскую братву девяностых, рыбок пираний в городском бассейне и маму со шприцем в руке.

Все это перемежалось образом новой немецкой Майки – с мотоциклами, боксерами и фоткой ее сына на столе. Она им очень гордилась. Это я понял. Майкин сын – чемпион. Этого она и хотела от жизни. Чемпионства.

А нас держала за лохов.

Но ментов местных вызвала, конечно, чтобы отомстить.

Того, что я с ней тогда сделал, не прощают. Никто бы не простил.

– Бля! Держи его! – заорал вдруг из левой кулисы Майкл.

Вот тут я вернулся в реальность. По сцене ко мне бежал толстый немец в белой футболке, а наперерез ему летел Миха. У немца рожа счастливая, он чует – сейчас будет тачдаун.

Но нихуя. От Майкла не убежишь. Он не таких ловил.

Бум! Столкнулись как два хороших регбиста. Зал заревел.

Надо бы спецом время от времени выпускать такого кабанчика. Народ любит махач. И Майклу тут равных просто нет. Сколько он их отпиздил, пока не присел за случайное убийство?

– Толян, прости, больше не повторится!

Да нормально все. Я читаю. Даже не сбился с дыхания. Главное – про Майку и про Ростов перестал думать.

Фан-зона поняла, что трек последний, и завела свое:

– Бу-стер! Бу-стер! Бу-стер!

Это значит – пора валить. Стартовый ускоритель свою задачу выполнил.

По пути со сцены заплутали чутка. Митя какой-то поворот перепутал, и мы залетели в тупик с огромными кофрами.

– Митя! Сусанин, бля!

Снаружи оказалось прохладно – почти декабрь. Воздуху на пороге маханул с духоты – как водочки уебал.

– Успеем?

– Конечно, Толян! Я водителю сказал, чтобы пёр под двести.

– А камеры на дорогах?

– Заплатим все штрафы, не проблема. Вылет через полтора часа. Должен успеть.

Я упал на заднее сиденье. Литовец наш за рулем смотрит на меня в зеркало.

– Ну что, Шумахер? – Я ему подмигнул. – Давай, братишка, жми на свою педальку. Меня дома ждут.

И он нажал. Минут через пять этой гонки по ночным улицам у меня в кармане ожил телефон.

– Привет, папа! – с экрана засветилось лицо дочки. – Как дела?

– Нормально, родная. Ты почему не спишь?

– Я уже легла, но потом придумала для тебя новое имя. Захотела сказать.

– Да? Ну, говори.

– Ты Папа-скайп.

– Ух ты…

– А еще Папа-фейстайм.

– Ничего себе…

– И Папа-вацап!

У нее лицо счастливое, как на днюху. Конечно… Сама такое придумала.

– По-моему, отличные имена.

– Правда? Тебе нравятся?

– Просто огонь.

– Я тоже сочиняю! Как ты!

– Нет, родная, ты намного круче. Мне такое не придумать ни в жизнь. Я тупой, ты же знаешь.

Она засмеялась, поцеловала ладошку и ткнула ею в экран.

– Пока, папа! Мы тебя ждем.

– Спокойной ночи. Утром приеду.

Я убрал телефон, отвернулся к окну и снова стал думать про Майку. Теперь про нее уже невозможно было не думать.

И про Ростов.

* * *

Май 1996, Ростов-на-Дону

В Чечне дело к тому времени шло на спад, но пацанов битых по ростовским госпиталям было еще навалом. Когда мы вышли из перевязочной, у двери их толпилось человек пятнадцать. Ждали своей очереди. У кого рука, у кого нога, у кого что. Перед отцом расступились молча, никто по уставу не приветствовал. На районе рассказывали, как офицеры в Чечне лютуют с солдатами. Понятно, что особой любви к звездам на погонах тут не наблюдалось.

– Ты куда? – буркнул он, увидев, что я повернул направо. – Выход не там.

– К Тагиру в палату зайду. Я обещал.

– Я тебе зайду! – Он схватил меня за рукав и потащил влево по коридору. – Я тебе так зайду – вторую руку лечить придется! Ты меня понял?!

Пацаны у перевязочной покосились на нас, однако ни зависти, ни сочувствия в их взглядах я не заметил. Офицерский сынок для них был такая же мерзота, как сам офицер, если не хуже. Капитана РВСН в отцы себе точно здесь никто не хотел. Генерала, наверное, еще можно было, но и генеральских детей, начиная с девяносто четвертого, в Чечне тоже побило немало.

За воротами госпиталя нас с товарищем капитаном терпеливо ожидал целый табор солдатских мамок. Кое-кто из них был с детьми. Мелких они притащили с собой со всех концов необъятной, видимо, чтобы разжалобить выходящих из госпиталя офицеров. А может, просто дома оставить не с кем было. Неизвестно ведь насчет папашек всех этих битых пацанов – мамка, она и есть мамка, она по-любому ждать и рваться к тебе будет, из Тюмени в Ростов пешком по шпалам пойдет. А папашка морду пузырем надул – и в сторону. Ему – что есть сын, что нету. Призвали его там защищать конституционный строй, не призвали – это его проблема. Не в то время родился, надо было головой думать.

Так что мужичков среди этого табора особо не замечалось.

Но моему товарищу капитану вся эта компания была абсолютно до звезды. Он к ним привык уже, к этим мамкам, за годы долгой и суровой службы. У какого КПП их нет?

– Слышь, – говорит он мне и резко так за рукав останавливает. – Я не понял – у тебя кто отец?

Я стою перед ним и думаю: «Та-ак, у нас теперь еще и с памятью проблемы».

В соседней палатке с пивом Юру Шевчука включили про осень.

– Ты бы завязывал пить, – говорю, – товарищ капитан. А то гнать уже начал даже не по синьке.

– Рот закрой, – это он мне. – Ты, если что, помни – кто отец твой.

Я говорю:

– Я помню. У нас тут у всех Ростов – папа. Если что.

Он мне на это хотел по уху зарядить, но тут его настигли мамки. Они, в принципе, сразу к нему двинулись, когда мы из ворот вышли, однако товарищ капитан был так увлечен вопросами выяснения родства, что подхода женских вооруженных сил не заметил.

Вооружены они были чумазыми детишками, пакетами с едой и фотками своих пацанов, которых не выпускали к ним из госпиталя. Шевчук невдалеке продолжал лирическую тему про осень.

– Товарищ офицер! Товарищ офицер! – загомонила эта не большая, но сплоченная бедой армия.

Если бы Николаевна не грузила меня с детства уроками музыки и своим дебильным аккордеоном, я бы точно заделался в художники. Особенно если бы еще рисовать умел. Потому что здесь перед госпиталем нас окружили такие мамочки, такие лица, что бедный Рембрандт, или кто там, удавился бы от зависти в своей Голландии.

Деревенские перемешались с городскими, молодые со старыми, красивые со страшными, и все оказались такими молодцами, что товарищу капитану не то что слинять – ему продохнуть не осталось мазы. Они реально были самых разных возрастов. У одних в этом госпитале парился уже третий или, может, четвертый пацан, у других, по ходу, первенца загребли. Да не просто загребли, а сразу на войну пристроили. Пока он детство еще не забыл – когда автомат был деревянный, штаб – здоровский, враги – немцы, а «войнушка» означало совсем не то, что теперь. И от нее было весело. Во всяком случае, ни зачисток, ни отрезанных голов, ни раскатанных танками в лепешку человеческих тел. На такое у пацанов за гаражами никакой фантазии бы не хватило. Жизнь, как выяснилось, игры складывает намного круче.

Мамки попроще вели себя гораздо бойчей. Они осадили моего товарища капитана плотным кольцом, и дамам поинтеллигентней оставалось только тянуть свои фотки через их головы и плечи. Это не всегда нравилось передним мамкам, поэтому пацаны на снимках из второй линии время от времени летели в ростовскую пыль.

Товарищу капитану надо было радоваться, что его окружили одни приезжие. Если бы у госпиталя собралась такая же толпа местных женщин, явившихся к своим битым ребятишкам, тут не только одинокому офицеру – тут и целому КПП досталось бы на всю оставшуюся жизнь. Снести бы, может, его не снесли, но помяли бы тех, кто внутри, основательно. Хорошо хоть больничка рядом – подлечили бы сразу, если что. Это еще не учитывая подмоги ростовских бабуль. Это если они дома останутся. За внучком не придут. Потому что, если придут – тогда точно всем геройская смерть.

– Товарищ офицер! Володя Синичкин, Майкопская бригада! Скажите – как он?!

– Сеня Смирнов! Петроковский полк!

– Леша Потапенко! Можно к нему?!

– Толик!.. Толик!.. Толик!..

Мамки кричали так громко, что фамилия Толика никак не долетала из задних рядов, и от пацана оставалось одно имя.

– Женщины!!! – заорал наконец в ответ мой товарищ капитан. – Не наседаем, женщины! Базар прекращаем!

Они смолкли.

– Объясняю: к этому госпиталю я не имею ни малейшего отношения! Про ваших сыновей ничего не знаю, но могу вас уверить, что об их здоровье заботятся лучшие специалисты. – Он обвел командирским взглядом мгновенно притихшую толпу. – Все понятно?

Одна из них как школьница подняла руку и смотрит на него испуганно – боится, что накричит.

– Слушаю вас, – разрешил он.

– Нам ведь не говорят ничего, – заторопилась она. – И к ребятам никого не пускают. Мы не знаем, что там и как. Спасибо хоть от ворот не гонят. А на вас – погоны…

Этим она его проняла. Тон вдруг сменил на человеческий.

– Поймите, женщина, я зашел в госпиталь по личному делу. Семейные обстоятельства…

– У нас тут у всех семейные обстоятельства, товарищ офицер. Семейные – дальше некуда. Вы посмотрите на сына моего, может, узнаете? Может, видели сейчас там? Мне бы знать – ходит он или нет хотя бы.

Она протянула ему фотку, и все остальные как по команде протянули свои.

– Нет, – он покачал головой и снял фуражку. – Вашего я не видел, простите.

Когда отошли чуть подальше, он фуражку снова себе на башку приспособил. А так порядочно шел с ней в руке, репу поглаживал. Видно было, что западло ему стало перед мамками. Хоть и капитан. И вроде как фасон держать должен.

Тут я, конечно, не удержался.

– Вот видишь, – говорю ему. – Ты насчет отцовства кипишил, сына хотел, а там у них вон сколько сыновей в больничке бесхозных. Выбирай – не хочу. Покоцанные, правда, чутка.

Он остановился и смотрит на меня.

– Ты дурак, нет?

Я говорю:

– Конечно, дурак. Интересно – в кого только.

Он усмехнулся так криво и головой покачал:

– Ну, уж по-всякому не в Тагира.

После этого до самого дома мы с ним уже не разговаривали.

* * *

Отца я впервые увидел, когда мне исполнилось семь. До этого был чеченец Тагир. Как так получилось и откуда он возник между отцом и отцом – мама никогда не говорила. Мы с братом тоже особо не спрашивали. Тагиром нельзя было не восхищаться, невозможно было не любить его, а когда кого-нибудь любишь, разве будешь спрашивать – откуда ты взялся?

Когда вернулся отец, Тагир, не сказав ни слова, просто встал и ушел. Он всегда так поступал. Твердо и ясно. И бесповоротно. Сколько я его потом ни искал – бесполезно. Никакой ниндзя так не исчезает. Хоть обычный ниндзя, хоть черепашка. У нас с братом их игрушечных три штуки было. Тоже пропадали время от времени. То Рафаэль, то Микеланджело. Но потом обязательно находились. А тут – ни в какую.

И вот сегодня в госпитале вдруг Тагир. Идет по коридору навстречу такой, улыбается. Я думал – это мне от боли показалось. Или от их колес. Но нет, ни фига. Обнял меня осторожно и даже отцу руку пожал. Сказал: «После перевязки зайди ко мне в палату».

А я не зашел. Товарищ капитан не пустил.

– Ты это, – заговорил он на подходе к дому. – Мне-то ладно про свой огнестрел пургу гонишь, а вот с Николаевной как разойдешься? Думаешь, она поведется на твой прогон насчет ружья у друга на даче?

Здесь он был прав. Меня и самого это напрягало по дороге из госпиталя. Потому что с Николаевной лучше было не шутить. Правда о том, что произошло, разумеется, исключалась, а любой развод она выкупала на раз. Серьезные дяди из фильмов про ЦРУ должны были толкаться не у себя в Лэнгли, а у нас на лестничной клетке, чтобы заманить ее на работу. Никакой детектор лжи им больше бы не понадобился. Датчики, психологи, аналитики – все это детский лепет по сравнению с ней. У Николаевны был нюх. Она отличала вранье по запаху. Так что здесь получалась испанская вилка. Правду сказать было нельзя, а соврать невозможно.

– Намутим чего-нибудь, – сказал я товарищу капитану, входя в подъезд. – Ты главное веди себя поестественней.

Отец кивнул и зашагал следом за мной по ступеням. Первым в квартиру он заходить не хотел.

После семилетнего своего отсутствия и безраздельного царствования Николаевны в нашей с братом жизни он не то чтобы опасался ее, но предпочитал избегать спорных моментов. С ней считались не только у нас во дворе. В принципе, весь Рабочий городок знал, что ее лучше не тревожить.

Николаевна, Бабуля, Большая Ба – званий на районе у нее хватало, и каждое из них она несла с гораздо большим достоинством, чем товарищ капитан свои звездочки. Габаритов она была самых минимальных, чуть более полутора метров от пола, но «Большую Ба» никогда не принимала за насмешку. Во-первых, легкая ирония в Ростове – это признак настоящей любви и всеобщего уважения, а во‐вторых, там внутри своего крошечного тела она была настоящий гигант. Геракл старушечьего царства. Разница между видимым и невидимым в ней легко могла ввести в заблуждение неосторожного бедолагу, и тогда участь его становилась плачевной.

Лет пять или шесть назад Николаевна увидела однажды с балкона, как троица местных упырьков потащила за гаражи свою четырнадцатилетнюю ровесницу из соседнего дома. При этом намерения у них были явно не детские. Бабуля с ходу прихватила толкушку для пюре и уже через пару минут расколотила ею лицо одного из любознательных сластолюбцев в кровавое месиво. Ее метод заключался в отказе от всяких прелюдий. Она никогда не кричала, не угрожала, не предупреждала и не пыталась удержать злодея от того, что он задумал. Она просто появлялась из ниоткуда, а затем сильно и точно била в лицо. Как Бэтмен, но только с толкушкой. И это производило впечатление.

Когда тем же вечером мамаша бедолаги нагрянула к нам с жесткой предъявой, Николаевна, успевшая настряпать блинов для нас с братом и для обиженной девчонки, сначала приняла ее всем сердцем. Она не сразу поняла, кто это. А когда разобралась, прихватила за обесцвеченную химку обеими руками в муке и стала тягать по прихожей из стороны в сторону, приговаривая: «Это ты, значит, сучка, такую тварь на свет родила».

Тем и закончилось. Посрамленная защитница упырька забыла о своих предъявах и думала, как бы самой отойти без потерь, а мы втроем стояли на пороге кухни, глазели на этих титанов рестлинга, и в руках у каждого из нас был самый вкусный в Ростове блин – у меня с медом, у брата с маслом, а у девчонки с малиновым вареньем. От масла и меда, она сказала, ее пучит.

Короче, правду насчет моего простреленного плеча Николаевне говорить было нельзя. Она бы немедленно отправилась восстанавливать справедливость, и это кончилось бы неизвестно чем. Вернее, известно чем, но от этого на сердце становилось совсем тревожно. Врать тоже не имело смысла. Тупняк с Большой Ба не прокатывал. Оставалось одно.

Надо было сделать, как она любит.

* * *

Ноябрь 2016, Дортмунд

Аэропорт оказался почти пустым. То ли Шумахер мой перестарался, и мы приехали слишком рано, то ли немцы по ночам очкуют летать. В любом случае до посадки на рейс особо занять себя было нечем, и я снова соскочил мыслями на Майку. Если бы не она, плечо мне тогда в девяностых скорее всего бы не прострелили.

В кафе негромко играла песенка «Мэкки-нож» на немецком. Забавно, как американцы отжимают по всему миру зачетные ништяки и присваивают их себе – будто там и лежало. Изначально-то эта вещь действительно звучала по-немецки. Ее, сука, придумали на немецком языке. А вот теперь – нет. Сплошной Луи Армстронг.

И немчура в пролете.

– С вас восемь евро пятьдесят центов, – по-русски сказал мне официант почти без акцента.

Умеют они нашего брата определить.

Николаевна эту музыку очень любила. Когда вручила мне дедовский аккордеон, хотела, чтобы я непременно зонги из «Трехгрошовой» научился играть. А на улице – лето. И занавеска на балконной двери пузырем. И мне десять лет. Пацаны под балконом орут: «Толян! Выходи!» Но я, сука, разучиваю Курта Вайля. Бабуля со своим недреманным оком сидит рядом, и ее нисколько не парит, что там за жизнь происходит во дворе. Все правильно – это ведь не ей кричат. Я жму на клавиши с надеждой, что они отвалятся, и думаю: «Блин, когда же ты помрешь?» А она в ответ на мои мысли: «Толик, у тебя всегда будет в жизни кусок хлеба».

Натерпелась в Киеве во время войны. Наголодалась.

Ну и повидала, конечно, там всякого. Но меня все равно немецкую музыку заставляла разучивать. Простила, видимо, немцам. Хотя, может быть, «Трехгрошовую» она любила именно из-за того, чего навидалась под ними в Киеве. Понятно, что бандитам и жульбанам в тот момент было самое раздолье. Прессануть немчуру и тех, кто вокруг них терся, получалось вроде как доброе дело. Хочешь не хочешь, а вот ты уже и герой для Родины. Отсюда романтический ореол, блатная романтика. Да тут еще и музыку про бандитов знатную этот самый Курт Вайль написал. Хоть и немец. Вот и попал Толик.

Сиди разучивай «Мэкки-нож».

Большая Ба, вообще, могла стать зачетным эмси. И на районе она была не одна такая. Если кто хоть раз бывал на ростовском рынке, тот знает, что здесь у каждой бабушки свой флоу. Эминем – не Эминем, Тупак – не Ту-пак, но нынешний рэперский молодняк любая бабуля с Ростова легко может задвинуть. У них, в отличие от этих глупых пацанчиков, есть вполне конкретная цель – продать тебе не жменю семян, за которыми ты заскочил, а ведро яблок, да мешок капусты в придачу. И поэтому у них такой флоу, что только в путь.

Очарованная бандитами своей лихой киевской юности, моя эмси Бабуля придумала для меня отморозка Пистолетто. Те ее жульбаны, прессовавшие в свои времена фашистов, ходили только с карманными стволами, и эти волыны крепко засели у нее в памяти. Так или иначе, но любой мой трек от лица балбеса Пистолетто Большая Ба всегда ждала и слушала с особым вниманием. Он ей нравился, этот дуралей. Особенно если у меня получалось круто. В этом смысле Пистолетто меня выручал не раз. Суровое сердце Николаевны таяло от его бандитских историй.

* * *

Май 1996, Ростов-на-Дону

Короче, в подъезд мой товарищ капитан вошел с подстреленным Бустером – и даже не с Бустером, а с Бустером Хрю, потому что в комнате у меня круглый год был настоящий свинарник, – но вот на площадку нашего этажа он поднялся уже с комментатором Пистолетто. Во всей его, сука, красе. И красавчик Пистолетто готов был все откомментировать. Мутация ломанула быстрее, чем у сэнсэя Хамато Йоши, когда он превратился в могучую и мудрую крысу по имени Сплинтер. И никаких мутагенов не понадобилось. Жаль только, что товарищ капитан не стал черепашкой-ниндзя. Так бы мы вообще зажгли.

Хотя и без этого получилось нехило. Пистолетто умный, Пистолетто все грамотно изложил. Разложил как в магазине по полочкам. Начал тонко, сделал тактический заход. Рассказал про белый «мерс», из-за которого на районе уже не одного крутого пацана положили. Потому что какому решале не захочется решать свои вопросы в такой тачке? Ясно же – всем захочется. Вот и везут на кладбище этих решал одного за другим. А на «мерсе» дырки латают. Но тачила от этого еще круче в цене. Хочешь уважения на районе – поимей белый «мерс». Вот и носится смерть по Ростову – белая, красивая, как океанский пароход. Сядь в нее – и умчит, куда белый кит не уносил капитана Ахава. При этом среди пацанов помельче тоже волнение. Стволов пока нет, чтобы принять участие, но на минутку присесть хотя бы в это белое чудо желание сильное имеется.

И Пистолетто присел.

Потому что вся компания – и Жора, и Банкок, и даже Купэ – в один голос кричала, будто у «мерса» имеется особая сила. Кунг-фу, может, и не овладеешь, но попроще задачи вполне могут решиться. Лавэшка, к примеру, валом пойдет. Или недотрога Полина из музыкалки даст наконец.

Кричать-то они кричали, но присесть в «мерс» у них, сука, яиц не хватило. А Пистолетто – крутой. Пистолетто надо думать о своем положении. И о Полине. Поскольку кто Полину завалит, у того на районе особый статус. Отсюда и возникло движение. Отсюда и пошел замес.

Пистолетто утречком вышел прогуляться, потому что он заботится о своем здоровье, – и гля, что у нас тут стоит. Прямо у пивной палатки. Как ни в чем не бывало. Как будто оно так и надо. Правильно – это ростовский Моби Дик. Белый кит Рабочего городка. А в нем у нас кто? А в нем у нас никого. Экипаж покинул судно по своим срочным экипажным делам. Ну и на здоровье. Нам надо-то всего пять минут. Нам даже четыре хватит.

Пистолетто тянет за ручку – и шо? Задняя дверь открывается. Прямо как в сказке про ту девчушку, которой дали погонять тыкву заместо кареты, а до этого случая масть ей совсем не шла. Пистолетто садится на роскошную кожу. Пистолетто вдыхает запах правильной жизни. Пистолетто доволен. Сейчас он зарядится нужной энергией, как те банки с водой, что заряжает из телевизора добрый доктор Алан Чумак. И тогда – держись, Полина.

Но что мы имеем вместо хорошей и полезной энергии? Двух симпатичных крепких братков, залитых в тугой «Адидас». И по их виду понятно, что Пистолетто на заднем сиденье в их планы не входит. У них другие задумки.

Они садятся в «мерс» и начинают тереть за какие-то стрелки. Им надо проехать через пост ГАИ, при этом не спалиться со стволами. Пистолетто лежит на полу, покрытом отличным немецким ковриком, и хладнокровно прикидывает свои шансы. Пистолетто умный. Его так просто не возьмешь.

– Братва, – говорит он, появляясь у них за спиной. – Не надо так напрягаться. Пистолетто поможет вам с «плетками». Он пронесет их мимо поста через лес.

Братки слегка бьют Пистолетто, перегибаясь через спинки своих сидений, но это не суть. Главное, что они находят его мысль интересной. И вот Пистолетто мчит в белом «мерсе». И это вовсе не та прокачанная тыква, которая в самый важный момент окажется вдруг голимым бутором. Это гордость немецкого автопрома и всего Рабочего городка. Пистолетто наливается положительными флюидами, как тот сочный фингал, что сияет у него под глазом.

За полкилометра до поста братва высаживает его. С двумя стволами в большом, как портфель, царском барсетосе Пистолетто пробирается через лесополосу. Все идет по плану.

Но вдруг какие-то мрази на убитой «шестерке» вылетают из-за кустов и таранят Пистолетто, как тот бык – несчастного матадора. Пистолетто расстроен. Мрази свалили. Он даже не может ни в кого пострелять. Ему плохо. Лесополоса куда-то плывет. Но Пистолетто – ровный пацан. Он должен дойти по-любому. Даже если не соображает совсем ничего. Пистолетто теперь боксер, которому прилетело. Как наковальней долбанули по тыкве. Не той тыкве, что прокачали для девчушки-лузера, а той, что у Пистолетто обычно работает как часы. Но сейчас почти не работает. Еле-еле соображает. И все же Пистолетто идет.

Он выходит на пост ГАИ, где менты вовсю шмонают братву на «мерсе». Братки делают ему сигналы бровями, что он, мол, напрасно сюда пришел. Но тыква у Пистолетто теперь совсем плохая. Он улыбается. Он доволен, что нашел своих.

Ментам не нравится внешний вид Пистолетто. Им кажется – он вот-вот помрет. А у себя на посту им жмура не надо. Никто не хочет такой геморрой. Они вызывают «скорую» – пусть лучше двинет кони у них. Врачи забирают Пистолетто. Братва с тоской смотрит на свой барсетос.

Но «скорая» тоже, оказывается, непростая. Никто ее, конечно, как тыкву, не заколдовал, однако шмали в салон напихали достаточно. То есть она только выглядит как «скорая». Ну, пациентов иногда везет для прикрытия. А так – служит средством наживы для главного врача и его поделов. Время-то сложное. Кризис в стране.

И в этот раз, видимо, много везли. Потому что через два или три километра из леса выскакивает та самая убитая «шестерка». А в ней те самые мрази. И хотят они то, что везут алчные медработники. Но на борту – Пистолетто с барсетосом братвы. И у него свои вопросы к мразям.

«Шестерка» начинает прижимать «скорую» к обочине. Мрази показывают в окошко стволы. Медицина перепугалась и готова отдать товар. Но Пистолетто – ровный пацанчик. Он вынимает обе «плетки» из барсетоса и просит доктора приоткрыть заднюю дверь.

– Только не сильно открывай. А то у меня голова кружится.

И как залудил с обеих рук в лобовуху.

«Шестерку» кидает влево, потом вправо. Потом они начинают шмалять в ответ. Пистолетто лупит, пока не кончаются обе обоймы, и тут прямо позади «шестерки» как белое чудо всплывает «мерс». Волны от него раскачивают «жигуль». Тот болтается из стороны в сторону на этих волнах как щепка. Мрази тушуются, машина им очень знакома. К тому же они не в курсе, что братва без стволов. «Шестерка» ныряет в кусты. Пистолетто опять доволен. А простреленное плечо – это ерунда. Заживет как на собаке.

Пока я все это излагал, отец по-тихому свалил на кухню. Ему были непонятны наши с Бабулей приколы. Он не врубался ни в рэп, ни в придуманных людей. Но Николаевна заценила мой фристайл. Причем настолько, что правда ее уже не волновала.

– Запишешь все это? – спросила она, когда я выдохнул «раунд» и замолчал.

– Конечно, Ба. Только поесть дай. Блинчиков охота.

* * *

Ноябрь 2016, Дортмунд

Юля позвонила, когда объявили посадку на рейс.

– Ты знаешь, я все посчитала, – сказала она. – Получилось четыре.

Официант мельком глянул на мою озадаченную рожу и тут же поставил свою тарелочку с деньгами на место.

– Нет, нет, забирайте, – кивнул я ему. – Что четыре?

– Четыре дня. За этот месяц ты провел дома целых четыре дня. Это рекорд.

– Слушай, тут на посадку зовут. Давай утром переговорим. Я прилечу, выспимся – и поговорим… Ну, или не поговорим. Просто забудем об этом.

– Даже когда у твоих музыкантов выходной, ты все равно сидишь на студии.

– Родная, ну вот сейчас реально некогда.

Я шел уже к выходу на посадку. У стойки толпились маленькие пожилые китайцы в ярких панамах. На хрена им панамы, когда на дворе почти зима, – это была китайская военная тайна.

– Тебе всегда некогда. Дети и вправду скоро будут узнавать тебя только по аватарке в вацапе.

– Слушала наш разговор с Лизой?

– Нет. Она после твоего звонка пришла ко мне в спальню. Очень грустная, между прочим. Никак не могла уснуть.

– А сейчас?

– Сейчас спит.

– Ну и ты ложись. Я к утру буду.

Девушка за стойкой взяла мой посадочный, ловко оторвала корешок и пожелала счастливого пути. В трубе к самолету плотной стеной стояли китайцы.

– Ну что, братва? – сказал я им. – Поехали заселим Россию?

Настроение хотел слегонца подправить. А то приуныл что-то.

Они заулыбались, вежливо закивали, откуда-то спереди донеслась русская речь: «Толя – красавчик!»

Слава Богу, не одни китайцы в Москву летели.

На экране телефона беззвучно засветилось: «Митя».

– Я успел, всё в поряде. Не могу сейчас говорить. Китайские шпионы кругом.

– Толян, у нас тут это… Майкла в полицию увезли.

– Да ты гонишь! За что?!

Я остановился, не дойдя метров пяти до распахнутого самолетного люка.

– Тот чувак кони двинул.

– Какой чувак? При чем здесь Майкл?!

– Чувак, который на сцену запрыгнул в самом конце. Майкл его прижал немного, пока вниз тащил, ну и тот, короче, помер.

– Блин!

– Может, инфаркт… Или еще что. Ты, в общем, лети домой – мы разберемся.

– Да какой лети!

Я развернулся и ломанул против течения к выходу. Китайцы только успевали отскакивать.

* * *

По жизни иногда задумываешься о странных вещах. Причем в самый неподходящий момент. Я возвращался на такси из аэропорта и пытался вспомнить лицо этого заскочившего на сцену немца. Какой он был? Молодой? Старый? На фига его понесло через ограждения? Скорее, все-таки молодой. Старик на сцену не прыгнет.

Под мелькание уличных огней за окном припомнил своих покойничков – тех, кто ушел рано. Не дотянул, не долетел, не допел. К тридцатничку я уже многих подрастерял. Они одно время как сговорились. Чуть не в стаю собрались и двинули куда-то в теплые края. Так-то понятно, конечно, почему это происходит, только жалко, что рано. Работает человек, живет, копошится чего-то, результатов ждет, но насчет плодов зрелого возраста ему говорят – извини, обломись. Урожай вроде поспел, и всё собрали, столы даже накрыли для всех, а вот этих не приглашают. Вам, говорят, на выход.

А хочется ведь всегда пожить. Не завтра, не еще пару дней, не годок – всегда. И желание это кто оспорит?

Желания…

Откуда они вообще берутся? Кто их мутит? Зачем направляет сюда?

Откуда ребенок знает, что на руках ему лучше? Почему он орет, когда его кладут обратно в кровать? Почему нам хочется вечеринок, выпивки, симпатичных людей? Почему нам хочется «Эскалейд»? Кто нам это сказал? Отчего внутри все поет, когда тебе улыбается красотка? Что за фигня? Как это все устроено? Может, вся хитрость в той ломке, которая прижимает, если ты не получаешь желаемого? Может, мы заранее предчувствуем этот кумар? И пытаемся всеми силами избежать его. А в результате – бесконечная гонка за недостижимым.

Сука, как белочки в колесе.

А иногда бывают такие желания, что лучше про них вообще сопеть в тряпочку. Я как-то проговорился с утра на студии:

– В понедельник, – говорю, – очень хочется кого-нибудь убить.

А Майкл такой, ни на секунду не задумавшись:

– Мне всегда хочется кого-нибудь убить. Не только в понедельник.

Ну что тут скажешь? Главное – себе не врет. Как не любить такого?

То есть Майкл хотел не «Кадиллак Эскалейд», не вечеринок, не выпивки, не симпатичных людей. Он хотел убить кого-нибудь.

И, по ходу, у него это опять получилось.

Первым человеком, которого я увидел, войдя в полицейский участок, оказалась Майка. Она сидела в тесном коридорчике и смотрела на меня с таким видом, будто с самого начала знала, чем должен был кончиться мой концерт.

– Прикинь, – сказал я и развел руками. – Вот такая байда… Рейс даже пришлось пропустить.

– Толя, – покачала она головой. – С тобой по-другому и не бывает. У меня этот клуб больше десяти лет. И пока ты не приехал, все было нормально. Даже профессиональные бойцы с тяжелыми травмами выживали.

Но стоило тебе появиться – у меня на балансе труп. Полиция теперь всю печень выест.

– Я, вообще-то, не напрашивался у тебя выступать.

Я даже не знал…

– Что я жива? – закончила за меня Майка. – Ну, уж прости.

Она скрестила на груди руки и отвернулась к серой стене. Из соседнего кабинета вышел Митя. Он хотел что-то сказать, но потом понял по нашим рожам – лучше не надо.

– Весь вечер про тебя думаю, – сказал я, когда он скрылся за дверью, ведущей на улицу. – Ростов вспоминаю.

– А я забыла, – сказала она и посмотрела так, будто ствол на меня навела.

О том, что не позвонил домой, я спохватился гораздо позже. Юля все еще ждала меня с самолета. Или не ждала – не знаю. Может, уже спала. В любом случае я не летел. И об этом надо было сообщить. Звонить я не стал – не хотел будить ее. Решил обойтись вацапом.

«Папа, я придумала тебе новое имя!» Стоило вынуть телефон, и полицейский, сидевший за стеклом в конце тесного коридорчика, погрозил мне пальцем. Я такого не видел уже лет тридцать. Разные бывали угрозы, но вот с этими закончилось лет, наверное, в семь.

Тем не менее, сработало.

– На улицу выйду, – сказал я Мите, который дремал на соседнем стуле.

«Юля, сегодня не прилечу. У нас тут серьезный косяк.

Утром позвоню, все расскажу».

Она не была в сети, когда я начал набирать текст. Однако стоило его отправить, как под ним засветились две синие галочки. Не спала.

– Как не прилетишь? Ты чего? – у нее в голосе действительно никаких следов сна.

– По телефону не могу. Ты почему не спишь?

– Не знаю… Как-то тревожно… Слушай, ты детям обещал. Они тебя утром ждут. Сюрприз приготовили.

– Сюрприз? Какой?

Она помолчала, потом вздохнула:

– Теперь уже неважно.

– Да ладно тебе. Ну, расскажи.

– Обойдешься.

Она отключилась, а я еще с минуту стоял на крыльце полицейского участка, не убирая телефон в карман.

Убрал, когда вышел сонный Митя.

– Короче, сказали, что задерживают на двое суток. До выяснения.

– Вскрытия будут ждать?

– Типа того. Обвинение в убийстве пока не предъявляют.

Я хлопнул его по плечу:

– Ладно, погнали в гостишку. На ментов смотреть уже не могу.

* * *

Май 1996, Ростов-на-Дону

Брат нашел меня в гараже у Вадоса. Брат всегда меня находил. Мы с братом были идеальные братаны. Дополняли друг друга так, что инь и ян от зависти корчились у себя в Китае.

Он – хороший, я – плохой. Он – мамина радость, я – головная боль. Он – опора надежная родителям в старости, я – камень им обоим на шею. Он готовился поступать в институт, меня только что выперли из музыкалки.

Ну, то есть как выперли? Технически я, конечно, сам ушел, но если бы не ушел, они бы накатали заяву в ментовку.

Короче, братишка меня нашел. И я был рад этому, потому что Вадик меня уже задолбал. Выдумал какую-то дурацкую теорию про флоу и стучал в стену гаража баскетбольным мячом.

– Смотри! – орал Купэ. – Вот почему у черных пацанов получается! Я все понял! Правильный рэп – это как баскетбол! Баскетбол и рэп – главные темы у негров. У них флоу плавный как ведение мяча. Смотри – вот так! Они как будто плывут по площадке. И все движения у них – чистый рэп. Понимаешь, Толян? Баскетбол – это реально тема.

– Только у тебя ни хера не плавно выходит, – отвечал я ему. – Ты как урод на костылях. Только с мячом.

– Я подучусь, Толян! Я подучусь – и мы с тобой так зачитаем! Флоу будет козырный!

Он долбанул этим резиновым яйцом в железную стену еще пару раз. Грохнуло как из пушки.

– И штаны, Толян! Глянь!

Он махнул рукой в сторону плаката с пацанами из N.W.A., который висел на гаражной двери:

– У черных рэперов штаны широкие, как трусы у баскетболистов! Говорю тебе – это все связано. Одна тема!

К счастью, тут меня нашел брат. Он всегда меня находит. Мы с ним идеальные братаны.

Купэ сразу пошел курить. Он знает, что мы с братом – как инь и ян. То есть рядом лучше не быть, когда мы вот так не случайно пересекаемся.

Я, кстати, задумывался разок-другой на эту тему и все никак не пойму – с чего китайская братва решила, что инь и ян – это круто? Потому что в один кружок легко вписываются? А кто-нибудь прикидывал – каково им там? Может, они и слиплись там так четко от того, что деваться некуда? Кружок-то, сука, малюсенький.

Короче, от брата я услышал, что если я не говно, то где-то очень рядом. Дома и без моих косяков хватало депресняка. Капитану в части зарплату давно не платили. Все, что он набарыжил ракетным топливом в прошлый раз, мы проели две недели назад. Хорошо, никто не взорвался, заправив его горючкой свою тачилу. Хотя, может быть, и взорвался. В любом случае на бандосов подумают – кто еще будет тачки взрывать? Мама давно забросила диплом МГУ под шкаф и торговала йогуртами на рынке «Темерник». Тащилась туда каждое утро с улицы Мечникова через полгорода со своей коробкой, чтобы хоть как-то прокормить нас всех. Совокупная пенсия Николаевны с дедом уходила на оплату жилья. И только мы с братом ничего в дом не приносили. Но он собирался поступать в институт. И не приходил домой с простреленным плечом.

– Ты совсем охренел? – спрашивал меня брат.

Справедливый, конечно, гнев – не спорю. Однако и у меня была своя правда.

– Я вписался за пацана.

Аргумент в Ростове сильнейший. Даже брат мой против ничего сказать не сумел.

– За кого?

– За Дёму. Он реально попал.

– За Дёму?! – брат аж присел от возмущения. – Значит, ты все-таки охренел. Это же наркоман конченый. У него по жизни сплошные косяки. Он сам – один большой косяк. А ты за него вписался?!

– Да. И еще раз впишусь, если понадобится. Он мне друг с четвертого класса. Для меня это важно. Мне без разницы, что у него косяки. Я никого не сужу. Кто я такой, чтоб судить? Я, может, сам – чмо последнее. Но помочь могу, когда надо.

Вадос колотит мячом по гаражу снаружи, а мы смотрим друг на друга под этот грохот, пока я не включаю музло, и грохот перекрывается наконец жестким рэпом.

В любой непонятной ситуации врубай Slam от веселых негров из Onyx, и настроение поднимется. Пацаны знают, как надо.

Но брату похер на хорошее настроение. Он хочет знать все. А не только как надо.

И я рассказал.

Дёма называется Дёмой, потому что фамилия его Дёмин. Это не суть. Дёма действительно торчит уже давно, и это тоже не суть. У Дёмы есть сестра Майка – вот тут мы уже на пути к сути. Я с ней гонял в прошлом году недолго, потом разбежались. Она бешеная. Дёма тогда уже торчал. Он рано присел на это дело. В Ростове с самого начала девяностых эта тема зазвучала по-жесткому. Башкирский один пацан приезжал недавно, сказал, что у него в городе Салават народ тоже торчит, но не так убивается, как в Ростове. У нас бахаются без башки. Чтоб она сразу за Дон отлетела. И чтоб не найти. Потому что без башки лучше. И без тела. И без паршивого мира вокруг. Все развлечения внутри, как сказал тот башкирский товарищ. Хотя он совсем не башкир, а скорее армянин. Просто живет в Салавате. Семья из Карабаха уехала, когда там все начали друг дружку мочить. Спасибо Горбачеву – давно собирались свалить, но все как-то повода не было. Теперь к нам в Ростов перебраться задумал – поэт, беспредельщик и армянин. Ну и торчок до кучи. Таким у нас место.

Короче, Дёма закумарил. И хорошо, видимо, так закумарил, что жить ему стало невмоготу. Но и помирать неохота. И вот он – к барыге. А лавэшечки нет. Была бы – Дёму бы не кумарило. Дёма с лавэшечкой был бы король – слюни, понос, блевота – чистая красота. И никакого кумара. Один кайф.

Но лавандос – по нулям. А кумарит его уже так, что в петлю. Только он сам даже на шею себе ее натянуть не сможет. Не попадет. И барыга ему говорит – а ты сестру приводи. Дема даже не спросил – зачем. Потому что ему похер – зачем. Главное, он чек получит. В смысле – много чеков.

Майка же не лавэ. Майка покруче будет. На месяц-другой растянуть можно.

В общем, привел. Потом вмазался и загрустил. Сестру жалко стало. Живой все-таки человек. Вот она есть – а вот уже куда-то делась. Хоть и дурная совсем. Фляга свистит, так что в путь. Короче, попёр ко мне. Я ему втащил сперва, а потом задумался. Надо было деваху выручать.

Она, конечно, тот еще подарок, но Дёма – друг, впрягаться по-любому надо.

Погнали к барыге. Сеструху, говорим, давай назад. Мы передумали. А он в ответ – чеки тогда обратно гоните.

Я Дёме говорю – отдай. Он ни в какую. Тем более что один уже себе вкатил. От этого у него настроение, кстати, поправилось. Шутить начал. Девятнадцать, говорит, чеков можем вернуть, если чо. Но Майку обратно целиком подгоняйте. Если не полный комплект, то не надо. За инвалидом уход нужен, туда-сюда, гемор один.

Я ему еще раз вломил. И потом еще немного. Ты, говорю, торчок сраный. Работорговец хренов. Ты понимаешь, сука, чего натворил? Увезут в Чечню – концов не найдем. По-быстрому искать надо. Пока она здесь.

Потому что в Ростове только глухой не слышал про ментовские уазики на городских площадях. Подсадят вечерком человека в машину, а утром он уже в Чечне. Или она. Так что булками надо было шевелить срочно.

Короче, барыгу слегка прессанули, он сказал, куда ехать. Они не любят водопроводных труб. Особенно если внутри те свинцом залиты. Барыги любят лавэ и торчков.

Ехать оказалось недалеко. Хуторок небольшой в сорока минутах езды от Нахичевани. Самый обычный хуторок, ничего примечательного. Это если не сказать хуже. Домишко, сарайчик, пустой загон для скота. По двору старые инструменты разбросаны – лопаты там, грабли, чего еще. Хуторок-зомби. Все вроде повымерли, но нет-нет что-нибудь шевельнется. После Горбачева таких дохлых местечек в донской степи стало немерено.

Дёма сразу к хате пошел, а я ему – погоди-ка, надо бы оглядеться. Странно все это.

Он мне – чего тут странного? Обычный колхоз.

Я говорю – ты много колхозников знаешь, которые с барыгами мутят? Да еще девчонок у них забирают, полученных за наркоту.

Дёма говорит – нет, не много. Вообще, если честно, не знаю таких. У меня с колхозниками мало общего. В детстве только. Когда к бабушке ездил.

Вот – я ему говорю – тогда и заткнись.

Дёма заткнулся, и мы минут пять смотрели из-за сарайчика на хату. Никто не входил, не выходил. Окна занавешены. Барыга, конечно, мог назло нам дать первый попавшийся адрес. Но, с другой стороны, мы ведь знали точку, где он барыжит. Куда бы он от нас делся? И он про это отлично знал. А терять поставленный бизнес из-за двадцати жалких чеков – он же не дебил совсем. Где торчки потом будут его искать? К другим барыгам уйдут. Свободный рынок. Всё, как толкует Чубайс.

Короче, Дёма соскучился и стал заявлять, что ему надо срочно вмазаться. Я задумал ему втащить, но тут из хаты показался колхозник. Поссать вышел. Весь такой в «Адидасе» белом и с «плеткой» под мышкой. Знатная кобура у его «тэтэхи» была. Как у цэрэушников из тех фильмов, на которых мы лет пять назад в видеосалонах залипали. Настоящий колхозник. Ни дать ни взять.

Я говорю Дёме – надо маневр отвлекающий предпринять. А когда из хаты все выбегут – Майку хватаем и бежим на шоссе. Там машин много, эти упыри на людях убивать не станут.

Дёма мой план в общих чертах одобрил, только насчет маневра засомневался.

Я – говорит – свою жопу подставлять опасаюсь. Насчет Майки – это надо еще понять, насколько она ценна.

Я ему отвечаю – не ссы. Ничего подставлять не придется. Дед мой зря, что ли, воевал?

Он говорит – а при чем здесь дед?

Я говорю – да при том.

Дед мой Великую Отечественную прошел в артиллерийском дивизионе. Поэтому я вырос под рассказы об артподготовках, дивизионных гаубицах и прочем огне по площадям. Сейчас пригодилась история про специальных солдат, которым перед стрельбой выдавали по бутылке бензина и приказывали отползти подальше в кусты. Одновременно с выстрелом орудия каждый из этих пацанов набирал в рот немножко топлива и прыскал им в воздух, поджигая свой плевок – типа факир в цирке. Немцы думали, что стрельнула пушка, и лупили соответственно по этим местам. Важно было свалить сразу.

В детстве я часто представлял себя на месте этих солдат – как чешу со всех ног из-под вражеского огня. Вот теперь можно было замутить похожую тему.

Поэтому говорю Дёме – давай сарай подожжем. Возражений с его стороны не последовало.

Бензинчик там же нашелся. В канистре прямо у сарая стоял. «Колхозники», по ходу, для своих «тракторов» его под рукой держали. Хотя тачки во дворе ни одной не было. Разъехались по «колхозным» делам.

Братва выбежала из хаты, когда занялась крыша. Горело красиво. Внутри, видимо, хранили сено.

Пока они метались по двору, я по-тихому зашел за дом и стал заглядывать в окна. Дёма пыхтел за спиной.

Во втором окне увидели Майку. На заложницу она не тянула. Смотрела видик, развалившись на огромном диване, и лупила сникерс. Пожар был ей до лампочки.

Нормально – говорю Дёме – устроилась. Ты в следующий раз меня к барыге веди. Если тут сникерсами кормят.

Короче, в окно затарабанили, начали ей махать. Открой, мол, разговор есть.

Майка открывает.

Чего – говорит – лохи, колотите? Я «Греческую смоковницу» смотрю.

Мы ей объяснили, что надо валить и что плен ее закончен. А она ни в какую. Говорит – мне досмотреть надо. Там самое интересное место.

Пока спорили с ней, браток в комнату зашел. Огнетушитель искал, наверно. Мы подорвались как черти валить оттуда, но он из «плетки» своей в открытое окошко начал шмалять и с третьего раза в меня попал. Прострелил руку.

На стрельбу товарищи его собрались. Причем так быстро, что мы с Дёмой не только до шоссе – мы до кустов ближайших добежать не успели. Спортсменами были эти «колхозники» – сто пудов.

Слово за слово, пришлось им все рассказать. Жить-то хочется. А тут еще дым этот странный. От него вообще на душе так легко стало. Говорливо так, весело. Знакомый, короче, дым. Который и сладок, и приятен.

Они нас выслушали и говорят – вы нам шмали целый сарай сожгли. Чуете, чем пахнет? То есть отвечать надо. Кто конкретно поджег? Чья была такая идея?

Я уж хотел признаться и со страху думал затереть им про гаубичных пацанов, надеялся, что хоть как-то поможет, но Дёма вдруг вписался и взял весь косяк на себя. Они сказали – хорошо, а потом два раза ударили его по голове битой. Сильно ударили, так что у Дёмы там что-то хлюпнуло. Сначала звонкий такой получился звук, как по деревяшке, а на второй раз уже хлюпнуло. Ну и Дёма затих. Кровь там вокруг, все дела. Лежит посреди двора, руки худющие.

Я думаю – вот и пиздец. А они говорят – расклад, короче, такой. Товара там было на двадцать штук зеленью. Плюс помещение кое-что стоило. Еще куртку там кожаную один из них утром забыл. И кроссовки. Плюс моральный ущерб. В общем, бухгалтерия вышла на полтинник зелени. С выплатой через три месяца.

Я говорю – а чо сразу не стольник? Или дом на Канарах? У меня их до фига по всему миру. Вы бы лучше тогда и меня по башке своей дубиной стукнули.

Они говорят – будешь дерзить, стукнем. После этого пригнали с соседнего хутора тачку и повезли Дёму к врачам. Меня не повезли. Руку перемотали и говорят – у тебя огнестрел, сам разбирайся. Нам терки с ментами ни к чему.

Майка с братом в больничку поехала. Она, по ходу, освоилась там с этими спортсменами. А я вернулся в город на попутке, и товарищ капитан отвел меня в военный госпиталь. У него там знакомые оказались. В ментовку насчет огнестрела сообщать не стали. Им похуй.

В общем, брат хотел узнать правду, и я ему рассказал. Было так-то, так-то. Там-то, там-то. Ничего не скрыл. Потому что мы с братом – идеальные братаны.

– А Дёма попал серьезно. Врач сказал – дурачком скорее всего останется. Будет слюни пускать.

– Да-а, – покачал головой брат. – Лютый замес… Мне единственно непонятно – зачем ты вписался?

– Как зачем? – Я удивился даже. – Была же проблема.

– Так это его проблема. Он сам ее создал. Сам во всем виноват.

– И что? Значит, помогать не надо?

– Нет.

– Пиздец у тебя философия! – Я вынул сигарету и закурил.

– Он же конченый наркоман! А ты вон «Моби Дика» читаешь… – Брат схватил со старого кресла толстенную книгу. – На хера тебе этот урод?

– Уродам тоже помогать не надо?

– Пошел в жопу.

– Брат, – я ему сказал. – Ты мне список потом напиши.

– Какой список?

– Ну, список… – Я руками в воздухе показал лист бумаги. – Кому, типа, не помогать. Начало уже есть – уроды и кто виноват. Чо там у тебя дальше?

Он на меня посмотрел, как на последнего долбоеба.

– Дёма сам себе приключений на жопу нашел.

– А ты с понтом такой, что каждый по заслугам от жизни получает?

– Конечно! – он чуть не заорал. – А как, блядь, иначе?! Я, например, строю свою жизнь. Делаю все ровно.

И складывается! Жизнь, брат, отвечает. А этот придурок сам все разъебашил. Своими руками. Ну кто заставлял его колоться? Он сам упал ниже плинтуса.

– И чо? Простить ему эту хуйню ты не можешь?

– Да не в этом, блядь, дело!

– А в чем?! Думаю – как раз в этом.

Я докурил, потом выглянул из гаража. Вадика нигде не было. Минут пятнадцать уже не слышно было, как он колотит резиновой херней по стене.

– Ты знаешь, братан, – повернулся я к брату. – Скорее всего, ты прав. Но по мне так, наверное, стоит самому ебнуться ниже плинтуса и даже заделаться последним чмом, лишь бы ты мог простить человека… Каким бы говном он при этом ни был… Вот что я думаю, брат.

Мы помолчали немного, послушали тошнотный «Модерн Токинг», блеявший откуда-то из соседних гаражей, и брат собрался домой.

– Ладно, пойду я.

– Давай.

У выхода он задержался:

– Ты бабки-то собираешься возвращать бандитам?

– А куда я денусь?

– Где возьмешь?

– Вообще без понятия.

– Дома таких денег нет.

– Я в курсе, брат. Ты за семью не напрягайся. Я один отвечу.

– Охренеть! – Он покачал головой. – Пятьдесят штук…

– Я помню.

После его ухода почти сразу появился Вадос. Видимо, ждал, когда брат свалит.

– Ну чего там? – спросил я. – У кого есть чо?

– Ни у кого нет, – Вадик пожал плечами и жахнул мячом о стену.

– Хорош! – сказал я ему. – Не кипишуй. Все ништяк. У меня Дёмины чеки остались. Ему они теперь не по приколу.

Вадос обрадовался и полез в ящик за инструментом.

* * *

Ноябрь 2016, Дортмунд

В гостишке меня явно не ждали. Митя затер со смуглой девчулей на ресепшене, а я присел на диванчик. Время ушло уже далеко за полночь, поэтому наша троица напоминала полусонных рыбин в аквариуме круглосуточного супермаркета.

Никто нас не купил.

За стеклянной стеной на ветру курила местная шмара. Дым с ее губ срывался резко, будто отказ. Может, она была и не шмара. Просто устала очень. Когда ткнула окурком в решетку на урне, в темноту по ветру полетели злые искры.

Девчуля за стойкой не хотела давать мой старый номер, но Митя стоял на своем. Он знал мои заморочки, поэтому выхода у девчули не осталось. Иначе им обоим пришлось бы ночевать на улице. И всей администрации отеля в придачу, если она не свалила на ночь домой.

– Все в порядке, – бодро сказал Митя, подходя к диванчику и протягивая мне ключ.

– Да какой, бля, в порядке, – буркнул я и поднялся на ноги.

Митин позитивчик мог слегка заебывать иногда.

Из лифта в дальнем углу фойе выкатилась багажная тележка с чемоданами, которую толкал высокий черный парень. Посмотрев на мою кепку, а потом на толстовку, он улыбнулся и подмигнул. Снаружи тем временем к докурившей шмаре подкатил дорогой лимузин. Она дождалась, пока водитель выйдет и откроет перед ней заднюю дверцу, а черный парень начал закидывать ее баулы в багажник. По ходу, шмара все-таки была не совсем шмара. Но меня это уже никак не парило. Я очень, очень – я, сука, смертельно устал.

Проснулся наутро под душем. Не в том смысле, что там и спал, а просто ночь проскочила как в детстве. Пролетела как лютый невидимый экспресс. Когда носом в подушку, и не успеешь глаза прикрыть – в комнате уже солнце. Причем так прилично херачит. Прямо в бубен. Штору-то задернуть никому в голову не пришло.

Короче, проснулся в душе. Или в душе́. Потому что тело просыпаться не собиралось. Вяло шевелило ручонками, нащупывало шампунь. Пока оно косило под живой организм, я стал думать о брате. Николаевна загружала нас в ванну всегда сразу двоих. Экономила дорогущее по тем временам импортное мыло и свое время. Шоркала нас одной мочалкой, пела чего-нибудь, смеялась, когда мы ныли, что глаза щиплет. Потом перестала. Не то чтобы это мы вдруг выросли – просто товарищ капитан объявился.

И он сказал, что мужикам в одной ванне сидеть западло.

Я немного поспорил, а брат не стал. Хотя спорщик он знатный. Помню, первый раз мы с ним по-настоящему сцепились, когда я у нас в комнате плакат Wu-Tang на дверь повесил. Брат всегда топил за русский рок. «Мы вместе», «Скованные одной цепью», «Требуют наши сердца» – вот эта вся тема. А тут негрилы страшные, с бандитскими рожами. Если и скованы цепью, то полюбак – золотой, причем толщиной в два пальца. Ни тебе социальной ответственности, ни гражданской позиции.

Один голимый нагляк, борзота и уличные понты.

Брат на них тогда посмотрел и говорит – в топку негров. Я ему отвечаю – чо за расизм? И пошло у нас слово за слово. Чуть не подрались. Для меня по тем временам черная гангста-тема стояла весьма актуально. Пацаны, терки, держим ответ за себя. Я же видел, как все вокруг загибаются, как родители наши загибаются, и как это государство кинуло разом всех. Но брат во всю эту пургу насчет того, что «мы вместе», почему-то верил. Ему не казалось, что каждый должен быть за себя. Чего-то он ждал от общества. А я быстро понял – рассчитывать можно только на свои силы. На себя и на самых близких друзей. Пацаны не кинут, чего бы там ни случилось. Каких бы косяков ты ни сотворил. А государство тебе только погоны может нацепить и в мясорубку засунуть, в которой что офицер, что чеченец с ножом – один для парнишки конец. Печальный.

– Играть надо только в свою игру, – сказал я тогда брату. – В свою. Во всех остальных раскладах посторонний дядя тобой играет. Услышь меня, брат. Моя игра – вот что важно.

В голове у меня сам собой зазвучал старый трек. Чтобы приглушить его, я открыл душ на полную, и ровный напористый шум воды слегка растворил родной биток. Впрочем, уже через пару секунд бит усилился. Но теперь он звучал не только в голове.

Я закрыл воду и прислушался. У меня в номере кто-то долбил годный битбокс. И даже не просто годный. Битбокс был топчик.

Я открыл дверь и высунул голову. Рядом с кроватью спиной ко мне стоял какой-то черный парень. Судя по прикиду, работник рум-сервиса. Он отбивал ритм ладонями по своей тележке с гостиничными ништяками, делал битбокс, пританцовывал и временами давал нехилую такую партию духовых. Труба у него получалась просто сказочная. Я такой трубы не слышал даже у Артур Семеныча, который в нашей ростовской музыкалке уверял всех учеников, что дудит не хуже Луи Армстронга. Причем у этого парня из немецкой гостишки никакой трубы в руках не было. Ну и хип-хопчик он давал будь здоров.

Чем он был занят у меня в номере – мне как-то сразу стало по барабану. Может, прибраться зашел или не в курсе был, что я вчера не съехал. А может, спиздить надумал чего – я хэзэ, какие у них правила. Но годнота, которую он прогонял, была, сука, очень годной. Я не удержался и подхватил.

«А теперь гульбарим всем оркестром!»

Парень обернулся. Это был тот самый братишка, что вчера ночью подмигнул мне в фойе. Он светанул широкой улыбкой, а я показал ему большой палец. По ходу, у него каждый день в пустых номерах вылезали из ванной комнаты голые люди в полотенце, чтобы подолбить с ним битбокс. Во всяком случае, он не удивился. Или просто не хотел потерять свой фантастический ритм. На самом деле это была бомба. Мы сделали с ним такую штуку, от какой у любого зала, у любой толпы унесло бы башню. Это было от души.

Он засмеялся, когда закончил свой бой, потом чуть присел, раскинул руки и показал ими обеими на меня.

– Нет, это ты крутой, – сказал я ему. – Братуха, реально можешь.

Он залопотал что-то на немецком, полез в карман своей курточки и протянул мне таблетку. Самым ценным поделился, что у него было. На сияющей роже написано – от сердца, братан.

Я смотрю на его огромную розовую ладонь, на таблетку, и она там лежит вся такая белая. Уютная, как девчуля спросонья.

Вкусняшка.

– Не, брат. Я уже не по этой теме.

* * *

– Ты чего такой веселый? – спросил Митя за завтраком.

– Настроение хорошее. Сегодня по городу погуляем, а завтра Майкла вытаскивать будем. Жалко, конечно, что выходной, но хотя бы город посмотрим. А то никогда ведь не получается. Ни Гамбурга, ни Ганновера не помню. Одни только залы видел да гостишки. Ты как? Метнулся уже по окрестностям? Есть чего посмотреть? День изломать – как говаривал Достоевский.

Митя покачал головой:

– Я из отеля не выходил.

– А чего?.. М-м-м, вот эту шнягу попробуй. Дико вкусная тема.

– Я свинину не ем.

– А, ну да… – Я не удержался и подмигнул ему. – Шолом тебе, братка. Где все остальные?

– Домой улетели. Я с утра уже всех отправил. Тебе тоже новый билет купил.

– На какое число?

– Сегодня вечером рейс.

Я перестал жевать. Митя усиленно делал вид, что режет омлет и поэтому не может смотреть на меня. Очень занят.

– В смысле – сегодня вечером? Нам же с Майклом надо вопрос решать. Я специально остался.

– Слушай, Толя… – Митя вдруг как-то засуетился. – Давай я сам тут один все решу. Завтра найду юристов, с местными адвокатами свяжусь. Я разрулю. Ты возвращайся домой. У тебя через два дня переговоры… Насчет «Олимпийского».

– Да какой «Олимпийский»?! Ты совсем попутал? У меня человек в беду попал – а я сяду в самолет и улечу?

– Толя… – Митя собрался с духом. – Так будет лучше. Пока шум не поднялся. Ни блогеры, ни журналисты еще ничего не знают. А если ты останешься, по-любому причина всплывет. Им только дай повод… Толя, пожалуйста…

Он смотрел на меня так умильно, как будто Смешарику задумал вдуть. Явно чего-то недоговаривал.

– Митя, ты кончай свои еврейские штучки. Говори прямо.

– Толя, я прямо говорю – это плохой пиар.

Я отодвинул свою тарелку, отнял у него нож с вилкой и крепко так взял за локоть.

– Тебе Юля звонила?

Он как на стену налетел. Тык-мык, а ехать-то дальше некуда.

Но все же попробовал обрулить:

– Толя, ты здесь не нужен. Твое присутствие ничего не решает.

– Я говорю – тебе Юля звонила?

Тоном ниже сказал. Чтоб дошло.

– Ну да… – Он обмяк. – Звонила.

– И чего говорит?

Митя поерзал.

– Она беспокоится.

– Да ладно. А почему не мне звонит, а тебе?

– Ну… Видимо, не хотела тревожить. Чтобы ты выспался.

– Не гони.

– Толя! Я не знаю, почему она тебе не звонила.

– Да ты чо?

– Серьезно!

– И сколько раз она тебя набрала?

– Три.

– Харэ врать.

– Семь.

– Всю ночь кошмарила?

– Нет, только утром.

– Митя!

– Ну… и еще пару раз ночью… Или четыре.

Я отпустил его локоть. Догадка моя была из самых неприятных.

– Она решила, что у меня срыв?

– Толя, это абсолютно ваши дела…

– Хорош, Митя!

Он помолчал, снова взял со стола свою вилку и поковырялся в остывшем омлете.

– Ну, типа, да.

– Блин…

В принципе, я его понимал. Оказаться меж двух огней – то еще удовольствие. Он ведь и с Юлей не хотел портить отношения. А от меня полностью зависел.

– Ладно, я полечу.

– Толя, ты за Майкла не беспокойся, – оживился он. – Я уже сделал пару-тройку звонков. Выдернем под залог. Мне кажется, у них тут как в Штатах. А судиться будем из дома, если что. Наймем представителей, они будут ходить по судам.

– Значит, она решила, что это срыв…

Митя промолчал и налег на еду.

– Ты знаешь, – сказал я через минуту этого нашего молчания. – Иногда бывает обидно.

– Толя, я все понимаю…

– Да погоди ты, не кипишуй.

Митя с готовностью вернулся к трапезе. Быстро допёр, что лучше помалкивать.

– Историю одну хочу рассказать. Поучительную. Со мной лично произошла.

Я сходил за новым беконом и продолжил:

– У меня в детстве чеченец отцом был, а потом исчез. И вместо него появился натуральный отец. Который от природы. Но мы с братом любили чеченца. Поэтому начали кипиш. Батя в ответку с нами завоевал. Он же военный. Пару раз досталось нам от души. Ну, и мы впряглись по полной. Короче, бабуля решила этот шалман прекратить и отвела нас в церковь – на службе помогать, то да сё. Батюшка, говорит, там добрый. Ну, и покормит. Оказался действительно добрый. Яблоки нам давал, орехи. Слова про отцов говорил хорошие. Работой не загружал. Кормили нас там при церкви. По тем временам – большое дело. Жрать, Митя, иногда хотелось очень сильно. Я помню, чуть позже, когда мне уже десять лет исполнилось, мечтал на Новый год похавать жареной картошки с мясом. Реально мечтал. Даже письмо Деду Морозу накатал. Но он, по ходу, их не читает. Или проебал мое письмецо, старый, где-то в своей Лапландии. Короче, вписались мы с братом в этой церкви в движуху. Одежду церковную нам выдали – помогаем. И тут в какой-то момент прибился к храму старый рецидивист. Душегуб – не душегуб, но вор конкретный. Не одна ходка у него была. Синим забит от плеч до пяток. Мы по его татухам не только живопись – мы философию изучали. Столько там красивых мыслей кто-то набил. Царские вензеля. А дядька он добрый. Попросишь его эту красоту показать – он сразу рубаху задирает. Ну и рассказывал хорошо. В общем, сдружились. Но тут вдруг в церкви утварь пропала. Серебряное кое-что и золотишко по мелочи. Никто этому мужику особых предъяв не кинул, а вот отношение изменилось. Недоверие возникло. И, короче, мужик запереживал. То с батюшкой пытался поговорить, то с дьяконом. Они-то еще отвечали, а старушки при церкви – те просто шипели в ответ. В общем, терпел он, терпел, а потом как-то раз ушел со службы домой, привязал на балконе веревку и повесился.

Слушавший до этого совершенно спокойно Митя перестал жевать и уставился на меня с раскрытым ртом.

– Да ладно, – выдавил наконец он. – Прямо повесился?

Я захохотал и хлопнул рукой по столу.

– Нет, конечно. Просто отправил всех на хуй и ушел. Обидно иногда бывает, я ж тебе говорю. Когда не верят.

Вернувшись в номер, я покидал вещи в сумку, чтобы вечером не собираться, и на всякий случай проверил паспорт. В кармане куртки его не оказалось. Не было и в других местах. Паспорт, сука, пропал.

Я хотел сразу набрать Юлю, но, открыв контакты, остановился.

Она не поверит.

Я бы сам не поверил, если уж на то пошло.

* * *

Май 1996, Ростов-на-Дону

План был простой, как пионерская песня, и такой же задорный. В короткие сроки предстояло собрать пятьдесят тысяч долларов для бандосов, у которых мы с Дёмой пожгли шмаль. Единственное, что оставалось непонятным, – как.

Жора предлагал кого-нибудь развести, Банкок – ограбить, а Майка продвигала тему с клофелином. У каждого из них был свой подход к жизни, поэтому в итоге все просто переругались. Жора любил мутить мутки. Силовое решение казалось ему проявлением тупости. Банкок без конца смотрел азиатские боевики про Триаду, якудзу и Шаолинь. Ему хотелось кого-нибудь отметелить. Майка считала свой метод разумным компромиссом между насилием и аферой. Все сходились на том, что надо кинуть лоха, но где его искать и как с ним работать – тут каждый отстаивал свое решение.

Один Вадик Купэ ничего не отстаивал. Он опять колотил баскетбольным мячом в стену гаража и сочинял новый трек, подбирая рифмы на удары.

– Слушай, хорош, а! – заорала на него в конце концов Майка. – Ты задолбал уже! Мы тут делом заняты, между прочим.

Вадик остановился.

– Это вам только кажется.

– В смысле? – возмутился Жора, который очень ценил свой интеллект и свое время.

– Я вчера хорошо дунул, и мне тоже кое-что показалось, – пояснил Купэ, садясь на свой мяч и покачиваясь на нем как неваляшка. – А сегодня выяснилось, что все туфта. Бутор голимый. Так и у вас. Орете много, а толку никакого не будет. Потому что все чепуха. Вообще все на свете.

– Гонит, – кратко подытожил Банкок.

– Может, и гоню. Тока у меня доказательство есть.

Вадос вытащил из кармана какую-то мятую бумажку и помахал ею, чуть не свалившись со своего мяча.

– Вот оно. Тут все написано.

Я подошел к нему и взял бумажку. Там было всего два слова.

– Ну? – сказал я.

– Чего «ну»? – откликнулся Вадик. – Я ж тебе говорю, дунул вчера солидно, и мне такое вдруг открылось, что я офигел. Я все про жизнь понял. В одну секунду вообще все. Как чего устроено, как все вертится, почему что происходит. И главное – все было так ясно, отчетливо так. Весь мир у меня на ладони, прикинь. И я такой, типа, бог.

– Я понял. Ты к чему клонишь?

– Да к тому, что я решил это все записать. Штоб не забыть, когда отпустит. И записал.

Купэ уныло махнул рукой на свою бумажку.

– Чо у него там? – вытянула шею Майка, сидевшая в кресле у дальней стены. – Засвети.

Я протянул ей послание Вадоса. Там было два слова: «Снег – белый».

– Пипец, – помотала головой она. – Философ, блин. Лучше бы насчет лавэ подсказал.

– Насчет бабосиков – это надо было вчера суетиться, – вздохнул Купэ.

– А чего вчера было?

– Не в курсе, что ли?

– Нет.

– Сметану порезали. И бабла с него немерено сняли.

– Да ладно!

Сметана был тот еще отморозок и поц, но когда режут – любого человека жалко. А тут еще откуда-то бабки.

– Чо за лавэ на нем было? – спросил Банкок. – Скока?

– До фига, – ответил Вадик. – Он тачку хотел брать.

– Тачку?! Сметана?! Да где он столько бабла поднимет?

Почему Сметану звали Сметаной, я не помнил. Клички вообще странным образом прилипают. Вроде есть имя у человека, родители дали, ну, казалось бы, и харэ – и так уже от всех остальных отличить можно. Этот Андрюша, этот Петя, та вон Танюша. Но нет, все как будто ждут чего-то еще – чтобы человек себя конкретно уже проявил, в конкретном поступке. И вот тут рождается его настоящее имя. Которое он сам. Которое он и есть. Без родителей.

Поэтому погоняло, конечно, важней. Лопата из соседнего двора, например, стал Лопатой, когда проявил себя по-мужски. Его тогда почему-то Майка к себе подпустила, хотя на районе он рассматривался всеми как чмо. Ответить никому не мог, всех боялся. А тут он сидел у нее дома, и как раз приперся Сметана. Но Сметане лень было подниматься, и он стал орать снизу: «Майка, выходи! Засажу тебе!» Повыебываться захотел.

Лопата, который тогда не был еще Лопатой, вышел на балкон – хотя, конечно, боялся, – и отправил Сметану по-жесткому. Тот даже не рассердился, потому что Лопата был полное чмо. Просто крикнул: «И ты выходи! Тебе засажу тоже!»

Лопата спустился во двор, взял стоявшую у подъезда лопату – дворник ее там, по ходу, забыл. Потом подошел к Сметане и со всей дури влупил ему плашмя по ухмыляющемуся еблу. Так он заслужил себе уважение и новое имя. А у Сметаны ебальничек стал слегка плоским.

И вот теперь его кто-то порезал. Да еще с бабками, которых у него не могло быть ни при каком раскладе. Короче, мы насторожились.

– Деньги он у бати своего забрал, – продолжал Вадик. – Тот ему по синьке тачку пообещал подогнать.

– Да ладно! – засмеялась Майка. – За что?

– За хорошие оценки. Сметаниного батю учителя за-долбали. Говорят – сынок-то у вас дебил. А ему, по ходу, обидно стало. Дебила на свет произвел. Ну, и решил Сметану маленько промотивировать. Сказал – тачку куплю. Сдуру сказал. Хотя, может, уверен был, что Сметана не затащит. А Сметана вдруг затащил. Учебники там, конспекты, формулы всякие. Тачку сильно хотел. Ну, и поверил. Учителя хвалить стали. Говорят – а не такой, оказывается, и дебил. Может, когда захочет. В общем, пришел Сметана к отцу. А тот над ним поржал. Как был, говорит, тупой – так тупым и остался. Ну кто тебе тачку подарит? Совсем охуел? Короче, тот еще мастер задней передачи оказался. А бабосы у него реально заныканы были. И Сметана знал, где они лежат. Батя его, беспредельщик, бабкин дом на Нахаловке продал за неделю до этого. Померла недавно. И бабосы дома лежали. Все одно к одному сошлось. В общем, батя его сел телик смотреть, а Сметана взял пневматический молоток, зашел со спины и прихерачил ему ноги к полу гвоздями-сотками.

– Бли-и-и-ин… – протянула Майка и зашипела, как будто это ей гвоздеметом прошили ступни. – На хера?!!

– Чтоб не встал, – спокойно пояснил Вадик. – Думаешь, он отдал бы свои бабосы Сметане? Да хуй-то. Он бы ему башку оторвал. Ты его видела? Полтора центнера веса и ростом почти два метра. Супертяж. Он боксом полжизни занимался.

– Ну? – поторопил его заинтересованный Банкок, всячески обожавший такую жесть. – И чего там дальше? Как он Сметану порезал?

– Да не резал он его. Он же к полу прибит был.

– А кто тогда?

– Какие-то упырьки на Чкаловском. Сметана отцовские бабки прямо за пазуху загрузил, под куртку. Сумки, по ходу, никакой не нашел. Бабла было много. Торчало из-под куртки, на тротуар падало. А на Чкаловском ночью, сука, как в океане страшно. Сметана, конечно, сдуру туда зашел. Но ему кто-то раньше сказал, что там один кент свою тачку продает. Вот он к нему и держал путь. А тут эти упыри – стоять, бояться! Сделали харакири Сметане. Говорят, аккуратно так разрезали ему живот – от одной до другой бочины.

– Жестка-а-а-ач… – то ли восхищенно, то ли испуганно протянула Майка.

– Ну, – кивнул ей Вадик. – А я вам за что толкую? Короче, насчет бабла – это надо было вчера суетиться. Перехватили бы Сметану до упырьков и просто ему пизды дали. Живой бы сейчас был по крайней мере. И мы при деньгах. А так – ни Сметаны, ни денег.

После того, как Вадик зажестил со своей историей про Сметану, все силовые варианты, предлагаемые Бан-коком, отвалились как-то сами собой. Ненасильственный метод отжима всем показался симпатичней. Жора сиял оттого, что его наконец услышали, и через пару часов мы уже сидели на подоконнике в каком-то левом подъезде.

Когда лох сам тащит тебе бабло, это, конечно, в разы приятней, чем беготня за ним по всему Ростову. Лошки входили время от времени в подъезд, немного шифровались, потом спрашивали «чо, есть чо?», Жора чинно кивал, мы с Вадиком принимали от них лавэшку, а Майка с умным видом уходила «за товаром» на пару этажей вверх. Там она соскребала чутка известки со стен и засыпала ее в пакетики. Угрюмый Банкок придавал веса нашему предприятию, изображая жесткого типа́. Без него было бы несолидно.

В перерывах Жора, который придумал всю схему, приставал к Майке, чтобы она заранее наскоблила известки в свои кулечки, но ей было лень. К тому же она считала, что так прикольней.

– Отвянь, – говорила она Жоре, передавая дымящийся косячок Вадику. – Мы же мафия, а не какой-то паршивый кооператив. Ты бы еще тут кассу поставил.

Мы ржали до слез то ли от ее слов, то ли от зачетной дряни, которую Вадик уже сбегал намутил на лоховские бабки, а лошки все шли и шли один за другим, желая хапнуть недорогой известки со стенок в нашем подъезде. Рядом стояла путяга, а хитрожопый Жора цены на наш «товар» установил самые человеческие. По сравнению с реальными барыгами мы брали сущее ничего. Так что все по-честному, без обмана – у волшебника Сулеймана.

Правда, через полчаса Жора посчитал общий доход и прикинул, сколько надо продать известки, чтобы закрыть мой долг бандосам за спаленную шмаль. Выходило, что даже при такой бойкой торговле мы должны были простоять в подъезде около двухсот лет.

– Двести четырнадцать, если совсем точно, – сказал он, заканчивая царапать свои вычисления на стене выше филенки.

– Не успеем, – вздохнул Банкок. – Толяну раньше надо.

– По-любому, – подтвердил я.

– А если только на дурь, то нормально, – блаженно улыбнулся Вадик.

Свое погоняло Купэ он получил за компактные габариты, спортивный вид и добродушный настрой по жизни. Вадик умел располагать к себе.

Финансовый диспут был прерван огромным армянином, который, тяжело отдуваясь, поднимался по лестнице и уже с площадки нижнего этажа стал приглядываться к Банкоку. На нас он тоже поглядывал, но Банкок его интересовал конкретно.

– Палево, – шепнул Вадик. – Сперва его отоварит, потом и всех нас.

– Валим, – так же шепотом ответил я.

Однако свалить мы не успели. Армянин остановился посреди лестничного пролета и закупорил его надежней, чем плотина на Цимлянской ГЭС.

– Эй, – сказал он, глядя на нашего «охранника». – Ты ведь Банкок?

И Банкок не стал отпираться. Он привык вывозить за базар.

– А шо за тема к Банкоку? – с некоторой даже дерзостью поинтересовался он.

– Тема такая, шо надо договориться.

Армяне в Ростове, хоть и говорят многие с армянским акцентом, «хэкать» и «шокать» стараются наподобие коренных ростовчан. Лютый замес. Этот не был исключением.

– С мамой своей договоришься, – продолжал буровить Банкок. – А мне сейчас некогда. Я на работе.

– Эй, ты погоди, – настаивал армянин. – Возьми перерыв. Мне с тобой дело обсудить надо. Вот тебе.

Он протянул Банкоку десять баксов.

– Теперь у тебя оплаченный перерыв.

Банкок взял десятку и уставился на армянина.

– Подымемся в квартиру ко мне, – предложил тот. – Один в один потолкуем.

– Один в один ты со своим поцом потолкуешь, – отрезал Банкок. – И то, если он у тебя разговорчивый.

– Ну, не хочешь в квартиру – давай во двор спустимся, – развел руками армянин.

Ему явно не хотелось общаться при нас. А нам-то как раз хотелось. Майка от любопытства спрыгнула с подоконника и, перегнувшись, уже повисла на перилах, чтобы ничего не пропустить.

Банкок молча смотрел на армянина.

– Ну хорошо, – наконец уступил тот. – Здесь так здесь… Ты ведь знаешь моего сына?

– Нет.

– Сева Амбарцумян зовут.

– Нет.

Армянин вздохнул и слегка закатил большие глаза, как бы соглашаясь и на это.

– Вы его называете Хаттаб.

– А-а, Хаттаб… Знаю. Поцеватый такой. – Банкок даже не думал считаться с отцовскими чувствами собеседника.

– Слушай, он не виноват, что не может за себя постоять! – возмутился армянин. – Ему всего двенадцать. Он просто хороший мальчик. Музыку любит.

– Мы все музыку любим, – спокойно ответил Бан-кок. – Ты шо хотел? Говори свою тему, а то у меня перерыв заканчивается.

Армянин кивнул и вытер блестевший на лбу пот.

– Короче, у меня к тебе вопрос – сколько примерно ты сшибаешь с моего сына за неделю?

Банкок пожал плечами:

– Ну, я не знаю… Их таких много на райончике. Это надо на всех терпил поделить.

– Ну, хотя бы приблизительно.

– Баксов десять… А шо такое?

– Я предлагаю устроить все по-другому.

– Это как?

– Ты получаешь от меня напрямую двадцатку в неделю. Твердая ставка! – Он поднял свой толстый армянский палец как восклицательный знак. – И за эту оплату крышуешь моего сына.

Банкок впервые за весь разговор слегка растерялся и даже обернулся на нас. Подобные предложения ему еще не поступали.

– Крышую… то есть как?.. Типа, по-настоящему?

– Вот именно! Как настоящий взрослый бандит. А я тебе за это отстегиваю. Каждую пятницу. Только чтобы все чинно – никто на районе его больше не трогает. Ходит, где хочет. Денег при себе носит, сколько ему надо. Дополнительная плата с него никем не взимается. Если кто другой решит его прессануть – ты за него вписываешься. Хорошо? Как думаешь – договоримся?

Банкок вопросительно посмотрел на Жору, признавая его первенство в тонких материях, и тот уверенно кивнул.

– Забились, дорогой, – Банкок протянул руку счастливому отцу Хаттаба, и тот с готовностью ее пожал. – Считай, есть у твоего пацана крыша. Аванс можно сразу за две недели вперед?

Пересчитав связанные со счастливым подъездом доходы, Жора сообщил нам, что с учетом армянской мзды общий срок сбора необходимой суммы сокращается.

– Теперь это двести тринадцать лет.

– Э, погоди, – вмешался Банкок. – Мне вообще-то самому бабки нужны. Я видик хочу купить. Коллекцию Брюса Ли почти всю собрал, а смотреть не на чем. Ты же сам ноешь про то, что я тебя запарил приходить со своими кассетами.

– Это да, – согласился Жора. – После тебя нужно долго проветривать.

– Носки всегда постираны.

– Спорное утверждение.

– Кажись, в ебальничек захотел?

Жора хитро улыбнулся и принял неизбежное:

– Ну, значит, опять двести четырнадцать. Хотя, подожди-ка…

Он уставился на свои вычисления над филенкой, а потом начал царапать что-то поверх них. Тем временем желающих двинуться вполне доступной по цене качественной ростовской известкой становилось все больше.

В маркетинге Жора знал толк. Шепнув о нашем форпосте нужным пацанам, он обеспечил устойчивый приток клиентуры. Оставалось только понять, когда надо будет свернуться, чтобы не огрести люлей. В принципе, этот момент уже приближался. Пока Жора считал заново, Майка успела сходить наверх два раза.

– Все-таки я ошибся, – отлип, наконец, Жора от стены. – Запятую не там поставил. Поэтому в итоге получилось так много.

– А сколько должно быть в натуре? – спросил Банкок.

– Две целых четырнадцать сотых года.

Банкок на пару сек завис. Моргнув несколько раз, он спросил:

– А четырнадцать сотых года – это сколько?

– В любом случае долго, – махнул испачканной в известке рукой Жора. – Толяну надо быстрее.

– Точняк, – снова согласился я.

Тем более, дурь уже кончилась, и надо было предпринимать что-то еще.

Но тут нас накрыли менты. Входя в подъезд, они, видимо, придержали дверь, и привычного хлопка снизу не долетело. К тому же Банкок отвлекся на Жорину бухгалтерию и позабыл о своих прямых обязанностях – стоять на стрёме. Короче, примерно через минуту после Жориного озарения нас уже приемисто шмонала пара недружелюбных сотрудников. По ходу, Жора все-таки перестарался с маркетингом. Кто-то из его пиар-агентов про нас настучал.

Сам он решил не выяснять причин провала и немедленно сделал вид, что он не с нами. Деловито насвистывая, Жора двинулся навстречу поднимающимся по лестнице ментам, с понтом он живет в этом подъезде, а к этим упырькам между этажами не имеет никакого отношения.

Но утечка, видимо, была мощной. Менты оказались осведомлены не только по месту расположения, но и по количеству «барыг».

– Их пятеро должно быть, – сказал один сотрудник другому, и торопливый Жора был принят первым из нас.

«Поспешишь – людей насмешишь», – любила повторять нам с братом мудрая Николаевна, а я, когда был совсем мелким, ломал голову над ее словами, не улавливая связи между спешкой и юмором.

Теперь стало понятней. Майка хохотала над перебздевшим Жорой так долго, что у нее заболел живот. Трава держала еще будь здоров. Майка то хваталась за пузо, то отталкивала ментов, которые пытались ее пошмонать, а те, конечно, догадывались, почему она не может остановиться. В итоге она чуть не задохнулась от этой ржаки, но зато у нас ничего не нашли. Шмаль мы, к счастью, всю выкурили, а известка в карманах – ну мало ли какая блажь придет в голову придуркам. Короче, предъявить нам они могли только исцарапанную Жорой стенку. Да и то он напирал на то, что мы тут занимаемся самообразованием.

– Я товарищей подтягиваю по алгебре. У меня общественная нагрузка.

Жора умел любую ситуацию обернуть себе в плюс. Даже самую палевную.

Хорошо, что менты не поднялись на пару этажей выше. Майка успела там обскоблить полстены до бетонной панели. Вот это нам уже трудней было бы объяснить. Действительно – на фига нам известка в таких объемах?

Так или иначе, торговлю пришлось свернуть. Сотрудники стояли у подъезда, пока мы не ушли из двора. Банкок предложил занять новый подъезд, чтобы не прерывать развитие бизнеса, но Жора резонно указал на то, что сначала необходима маркетинговая работа.

– Надо же сперва тему по райончику запустить – стоим там-то и там-то. Доза тянет на столько-то. Мы живем в информационную эпоху, май френд.

На «френда» Банкок рассердился и хотел Жоре втащить за все разом – в том числе и за поведение в момент шухера, но Вадик его отговорил.

– Я же предупреждал, – сказал он. – Толку никакого не будет. Все тлен и суета. Надо пойти новой травой затариться. Лавэшки еще до фига. Всем – мир.

Обозначив свою философскую позицию, Вадик ушел, и Жора, опасавшийся в его отсутствие огрести все-таки от Банкока, внес предложение о приостановке коммерческих операций.

– Давайте завтра продолжим. У меня сегодня еще пара важных дел.

Глядя ему в спину, которая удалялась намного быстрей, чем спина Вадика, Банкок задумчиво сказал:

– Может, тогда на Сквозняк? Там уже стопудово народ собрался. Пыхнем, посмотрим, чо к чему.

– Не, братка, – ответил я. – Мне в больничку надо.

– На перевязку?

– Повидаться с одним человеком.

– Ну, давай.

К Тагиру в госпиталь я хотел поехать еще с утра, но отвлекло все вот это. Теперь было самое время. Майка зачем-то увязалась со мной.

* * *

Всю дорогу по Мечникова до Комсомольской она помалкивала, хмурила лоб, а когда проходили мимо памятника на площади, вдруг заговорила о нем.

– Приколись, мне в детстве он казался похожим на огромную шоколадку. Тебе нет? Все время мечтала, чтобы такой вот кусок шоколада подарили.

Пока мы банчили известкой в подъезде, на город пролился отличный дождь, и обелиск теперь блестел как плита из черного льда.

– Ты бы столько не съела, – сказал я.

Она, как всегда, торопилась и шла уже чуть впереди, оборачиваясь время от времени на ходу, чтобы подмигнуть или показать язык. У нее раньше при ходьбе за плечами мотался из стороны в сторону длинный хвост. Рыжий такой был. Как маятник фигачил. Потому что она шла всегда спортивной походкой – быстрой, решительной, дерзкой. Будто атаковала. Но вот теперь почти лысая. Как те пацаны в госпитале. Хотя походка все та же. Только за спиной уже ничего не мотается.

– А еще этот солдат золотой меня реально прикалывал, – не унималась Майка. – Я все думала – ну с хуя ли он в небо смотрит? Вставала рядом и тоже туда смотрела. Надеялась – может, увижу чего… А сейчас такое ощущение, что его тупо прёт. Тебе не кажется, будто он лишку хапнул?

Она даже остановилась и показала на обелиск обеими руками.

– Он умирает, – ответил я. – Это же солдат. Его убили. Видишь, у него автомат в руке.

– Да вижу я. Жалко, что не полностью нарисовали. Золота им не хватило, что ли?.. Жмотье. Ствол, кстати, зачетный. Хотел бы себе такой?

– Так а то ж, – хмыкнул я. – ППШ кто не хочет? В нем патронов в два раза больше, чем в «калаше». Такую машинку раздобыл – и только в путь. Голодным точняк не останешься. Любые мутки мутить можно.

– Насчет муток, – сказала Майка, когда мы сели на 27-й и поехали вдоль сквера. – Меня эта тема с полтосом для бандюганов уже не греет.

– Соскакиваешь? – усмехнулся я.

– Да мы никогда его не соберем, Толян! Сам посуди. Ну, прикинь чо к чему.

– Короче, сливаешься.

– Да сам ты сливаешься! – она заорала чуть не на весь автобус.

Хорошо, там кроме нас только четверо гопарей на задней площадке терлось, да пара старушек впереди. Гопники до этого над чем-то ржали, а услышав Майку, стали поглядывать в нашу сторону. Бабушки осуждающе завздыхали.

– Ты не ори, – сказал я Майке. – Гопота вон напряглась.

– Да в жопу их! – Она отвернулась к окну.

Автобус уже повернул, и водила втопил по прямой. Молчали мы до самого РИЖТа. Только там, глядя на это странное здание, похожее на Мойдодыра с круглым корытом, она снова заговорила:

– Толик, ну это реально не моя проблема.

– Да?.. Вообще-то, из-за тебя все затеялось.

– С какого перепугу из-за меня?

– С такого.

– Не гони. Это все Дёма виноват.

– Сама не гони. Ежу понятно, что если б ты не захотела, то никогда бы и не поехала к этим бандосам. Дёма тут ни при чем. Он бы тебя в жизни заставить не смог. А если б ты не поехала, ничего бы и не было. Во-первых, мне не пришлось бы вписываться. Во-вторых, сарай со шмалью бы не сгорел. Так что мне-то втирать не надо. Свою тему какую-то, по ходу, мутила.

Поняв, что ее раскололи, Майка скорчила дурацкую рожу. Она всегда так делала, когда чуяла за собой косяк. Мы как раз поворачивали, и она привалилась ко мне, как будто это не автобус на ростовской улице повернул, а феррари на гоночном треке.

– Хорош, Майка, – сказал я. – Рука болит.

– Не, ну а чо? – Она ткнула меня кулаком под ребра. – Реально круто могло получиться. Бандиты, заложница – как в кино. Вдруг бы я там нормального пацана встретила. Не такого лошка, как вы все. Взрослого, крутого, серьезного.

– Ага, – кивнул я. – С тачкой, бабками и стволом.

– Вот именно, – Майка вызывающе вздернула подбородок. – У вас-то, лохов, что есть? Ну чем ты можешь себя показать? Кому нужен твой рэп?! Все эти твои негры?!

– Бандиты круче?

– В сто миллионов раз.

– Ты на себя посмотри, – я улыбнулся и покачал головой.

На ней был конкретный рэперский прикид. Широкие штаны, безразмерная футболка. С новой стрижкой она легко канала за парня.

– Да пошел ты… Короче, если бы вы не припёрлись и не спалили тупой сарай…

– Ты бы нашла своего принца, – засмеялся я.

Майка, вообще, была клевая. Трудная, чокнутая, но клевая. Пацаны с Рабочего городка признавали ее прикольней обычных девчонок, и на районе она ходила в уважении. Если кто в этом сомневался, она легко могла и вломить. Лет с пяти, наверное, начала заниматься самбо, а потом – каратэ. Удар у нее был хорош. Я сам пару раз испытал. Хотя с виду, конечно, не скажешь. Николаевна всегда называла ее «дохлятинкой». С любовью называла – не ради чтоб посмеяться. А «дохлятинка» могла так приветить в солнечное сплетение, что приседай не приседай, хер отдышишься.

До своего нового этого прикида с широкими штанами и стриженой головой она гоняла по району в черной косухе с шипами и клепками, в красной мини-юбке и драных колготках в сеточку. Плюс рыжий хвост, который в случае непоняток, разборок и терок летал из стороны в сторону, как нунчаки. Майка могла зарядить этим хвостом как хорошей плеткой. Больно – не больно, но когда тебе в драке прилетает с разворота в рожу такой метлой, да еще хлестко, с оттяжечкой, поневоле задумаешься – а за правое ли дело ты стоишь.

– Рэп когда-нибудь будет круче бандитов.

Услышав это, она засмеялась, будто я прогнал уже самые тупые порожняки. Но мне было пофиг.

– По-любому. Сама увидишь.

– Ну, а чего тогда паришься с этим полтосом? – Она продолжала меня жестко выстебывать. – Заделайся по-быстрому в звезды, собери бабла. Отличный план, по-моему. Расплатишься с бандюками. Потом продюсеры набегут, от фанатов отбоя не будет. Еще Дёме на лечение подкинешь. Ему теперь долго лекарства будут нужны.

Все сходится, бро. Нужно-то всего пару-тройку суперхитов забабахать. Чтобы весь Ростов подохуел. Ну и Москва до кучи.

– Я забабахаю.

– Чо-то не слышала от тебя их пока. Третесь на Сквозняке с понтом крутые, а сколько народу вас слушает?

Пара дебилов в «Дуньке» и столько же в «Парадоксе»?

Не нужен никому твой рэп.

По факту она, конечно, была права. Если и появлялся рядом кто-нибудь, хотя бы отдаленно похожий на продюсера, то ограничивалось все в итоге одним-двумя выступлениями за сотку баксов или никчемной работой на радио. Но мы не сдавались. Пока не нашли свой комп, Вадик ходил к друзьям типа рубиться в Doom и, дождавшись положенного ему часа, загружал не игру, а музыкальные программы, которые приносил с собой на дискетах. Этой зимой компьютер у нас появился, и мы сутками сидели за ним у Вадика на Нахаловке, не снимая курток, потому что электричества у него в халупе хватало либо на комп, либо на обогреватель. Когда включали то и другое, выбивало пробки. Но рэпчик писался, и хиты были на подходе – мы это чувствовали. Оставалось совсем немного.

– Все будет, – сказал я Майке. – Не ссы.

– Да я особо-то и не ссу, – ответила она мне.

Я еще продолжал убеждать ее рассказами о том, как это круто, когда стоишь на сцене перед толпой, но Майка уже не слушала. На площади 2-й пятилетки она толкнула меня и кивнула в сторону гопников на задней площадке.

– Видал?

– Что? – не понял я, раззадоренный, как павлин-чик, историями о собственной крутизне.

– Они только что вышли и потом снова зашли.

– На хера?

– Тупишь? Они все время на нас смотрят.

Гопота действительно активно шушукалась, кучкуясь и косясь в нашу сторону. За такой прикид, как у нас, на ростовских улицах легко можно было выхватить по самое не балуй. Город у нас широко мыслящий, однако чтущий традиции. Вся эта негритянская тема с рэпом на Дону приживалась непросто.

Когда мы сошли, упырьки выпрыгнули за нами. Сначала они еще держали дистанцию, так что до нас почти не долетали их гнусавые голоса, но стоило свернуть в проулок – и расстояние между нами начало быстро сокращаться. Скоро их смех, сильно напоминавший вопли гиен из передачи «В мире животных», звучал уже практически за спиной.

– С тремя не справлюсь, – предупредил я Майку. – Плечо болит. Можем не вывезти.

– Не ссы, – ответила она негромко. – Ща будет весело.

Она резко остановилась и, прищурив глаза, уставилась на гопников.

– Малой, – пискляво сказал один из них. – Ты можешь валить, а длинный пусть остается. Побазарить надо.

Они явно приняли Майку за мелкого пацана. Это было нам на руку.

– Ты поаккуратней, – начал я тянуть время в ожидании, пока она зайдет им со спины. – Приспусти колеса. Вы с кем, вообще?

– Мы с кем надо, – ответил мне тот, что был толще всех.

Майка уже была позади них, а я нагнулся и подхватил здоровой рукой с обочины кусок битого кирпича.

– Обратно положь, – сказал мне толстый.

– Позднячком, братишка, – весело оскалился я. – Что взято, обратно уже не ло́жится. Чего хотели, граждане упыри?

– Ты за базаром следи, – пригрозил мне тот, что заговорил первым.

– А чо ты такой угрюмый? – я держался спиной к забору, чтобы не обошли сзади. – Поменяйся как-нибудь по-веселому.

– Я вижу, ты борзый, – снова подал голос жирдяй. – Побазарить любишь.

– Так вы же сами хотели общаться, – я засмеялся и подкинул кирпич в руке. – Смотри, он прямо под тебя отлитый. Пуховичок-то снимаешь из-под майки хоть иногда?

Жиробас, осатаневший от моей борзоты, потерял всякую осторожность и неуклюже кинулся вперед. Это был именно тот момент, которого ждала Майка. Про нее гопари уже забыли, и она могла атаковать, как ей удобно. Толстяка она свалила хлестким ударом по ногам сзади, а обернувшемуся его дружку технично провела двоечку. Потом она подпрыгнула как пружинка и зарядила ему с ноги по куполу. Тот рухнул на жиробаса. Третий гопник на секунду застыл, а когда понял, что остался вдруг в одного против нас, развернулся и почесал назад.

Майка склонилась к поверженным и стащила с худого кроссовки.

– Осторожней будь, – сказала она ему. – А то мало ли на кого так нарвешься.

– На фига тебе его кроссы? – спросил я, когда мы подошли на КПП, рядом с которым опять толпились солдатские мамки.

– Дёме подарю. Жалко его.

Она потом так и гоняла по госпиталю с этими кроссовками в руках, и все там, наверное, думали, что вот умная девочка – сменку с собой принесла. Или умный пацан. Я не в курсе, короче, о чем они думали. Но это было потом. А сначала требовалось пройти за КПП. Товарища капитана-то мы с собой не прихватили.

Я сперва прикинул – может, с мамками как-нибудь затесаться. С теми, кого по спискам впускали по десять-пятнадцать человек. Пристроился к одной такой группе, чинно себе иду. Майка рядом, со своей новой обувкой. К братику, типа, с мамой пришли. Вот она сбоку.

Проведать там, то да сё, раненного защитника Отечества. Но прапор дежурный нас у шлагбаума сразу, сука, спалил.

– Сюда, – говорит, – идем. Расположение быстро покинули.

Пришлось искать другую мазу. Справа от ворот кучковались на корточках несколько каличей. Сами по себе тусовались. Покуривали в своих пижамках, на тапки себе поплевывали. Мамка ни одна к ним не подходила.

То есть выход за КПП у них имелся самостоятельный и свободный. Оттого, по ходу, и рожи были такие хитрые.

– Привет, пацаны! – Я к ним подошел. – Чо, как оно?

Все ништяк?

– Нормасики, – отвечают. – Чего хотел?

Я говорю:

– Дырку в заборе покажете?

Они говорят:

– Какую дырку?

Я им:

– Такую.

И вынимаю чуток лавэшки, которую мы в подъезде набанчили.

Потому что я знаю – дырка есть где-то наверняка. Ее не может не быть. А у этих такие хитрые рожи, что они-то как раз ее скорее всего и расковыряли.

– За мной иди, – один из них поднялся с корточек.

Я говорю:

– И пару халатов еще.

Он только хмыкнул.

Халаты, правда, оказались говно – драные, короткие, да еще все в каких-то пятнах. Даже Майка свой натянула с трудом. У меня так сразу на спине лопнул.

– Детские, что ли? – смеялась она. – Или для карликов.

Пока шли до лечебного корпуса, она всю дорогу прикалывалась:

– А бывают врачи-лилипуты? Или дети-врачи?

Но зато мы с ней могли проканать за студентов из мединститута. Хотя бы издали.

– С понтом, на практике, – сказал я, когда она спросила, как будем отмазываться, если что.

Тагира в палате не оказалось. Там вообще никого не было, кроме медсестры в синих очках. И воняло чем-то по-жесткому.

– Кварцевание, – сказала она. – В курилке ищите. Там они все.

– Тагир не курит.

– В курилке он.

Тагира мы действительно нашли в курилке на заднем дворе. В руке у него была сигарета.

– О! Здорово, Толян! – он крепко обнял меня. – Ты чего в тот раз не зашел? Я тебя ждал в палате.

– Привет… Извини, отец торопился.

– А! – Лицо у Тагира стало серьезным и даже немного торжественным. – Важный человек. Офицер.

– Да брось ты.

– Нет, зачем брось? Я тебе говорю – хорошо, когда отец вот такой.

– Какой?

Он прищурился, чуть отстранился, как будто хотел получше меня рассмотреть, а потом широко улыбнулся.

– Молодец, что пришел. Вот, знакомься – это мои друзья.

Пожав руки всем, кто курил в беседке, и объяснив, что Майка – не пацан, я кивнул Тагиру в сторону белых яблонек у забора.

– Отойдем. Поговорить надо.

Майка двинулась за нами, но я покачал головой. Она как-то сразу все поняла, развернулась и уверенно втопила к лечебному корпусу. Будто сто раз тут была. И будто у нее там дело.

– Хорошая, – сказал Тагир, глядя ей вслед. – Прическа вот только странная.

– И не только прическа, – подтвердил я.

– Она – твоя девушка?

– Нет, – я даже засмеялся. – С такой девушкой сразу вешайся.

– Да? Почему?

Он смотрел на меня, ожидая ответа, с таким выражением, какое я помнил с детства. Этот взгляд возникал у него, когда мы с братом ставили его в тупик какой-нибудь выходкой, за которую следовало бы наказать, но он никогда не наказывал, а только пытался понять, почему мы так поступили, и мне лично в такие моменты было не совсем ясно, кто из нас взрослый – он или мы.

– Мы тебя искали несколько лет.

Он улыбнулся и махнул рукой:

– Зачем искали? Не надо было.

Тагир изменился. Он будто оброс новой оболочкой, вплавился в нее, как жук в смолу, и теперь проглядывал оттуда, вызывая странное чувство – он, не он. В прошлый раз из-за всего этого кипиша с огнестрелом и проблем с отмазками я, видимо, не особо заметил накатившие перемены, но сейчас это немного обламывало.

– Мог же хотя бы не исчезать. Адрес оставить, телефон.

– Зачем? – Он развел руками. – Если уходишь – уходи.

– Да блин! А про меня с братом ты подумал?

– Конечно, подумал. Так было правильно.

– Правильно?! – Я, по ходу, переволновался и заорал уже так, что мужики в беседке все обернулись. – Кинуть нас было правильно?!

Тагир невозмутимо кивнул:

– Я хотел, чтобы вы сразу всё поняли. Надо знать правду о жизни.

– Какую правду?! Что мы, по-твоему, должны были понять?

Он вздохнул и на пару мгновений задумался. Потом снова посмотрел на меня, как будто решаясь на что-то.

– Хорошо, сейчас объясню… Вот скажи – что для тебя самое вкусное на свете?

– Тагир, я о другом сейчас…

– Нет, ты ответь. – Он пытливо смотрел мне в лицо, словно решал важную задачу.

– Ну, сникерсы, – сдался я.

– Сколько съесть можешь?

– Блин, да при чем здесь это?!

– Сколько штук за один раз?

– Три.

– А четыре можешь?

– Могу.

– А пять?

– Ты достал!

– Пять можешь?

– За один раз – нет.

– Вот видишь! – Он засмеялся с таким видом, будто доказал научную истину. – Тебя вырвет. А представь, если у тебя их гора. Сможешь все съесть? За один раз. Нет! Тебе три надо. Всего три!

Он растопырил пальцы на правой руке и протянул их мне чуть не под нос.

– И к чему ты все это?

– Так и не понял? – Тагир продолжал улыбаться. – Человеку мало надо. Когда много – это неправильно. Надо уметь останавливаться.

– Ты поэтому, что ли, исчез? – наконец догадался я.

– Зачем тебе гора сникерсов? – вместо ответа сказал он.

Мы стояли под белым деревцем, вдыхая всю эту майскую сладость. За высоким забором слышались голоса солдатских мамок и дежурного прапора. Мужики в беседке уже сменились на каких-то пацанов, перепачканных йодом, в бинтах и в гипсе. А Тагир все смотрел на меня и улыбался.

– Я этой зимой друга похоронил, – снова заговорил он, когда понял, что я ничего не отвечу. – Хорошего друга, Анатолий, настоящего. На кладбище много людей пришло. Холодно было, но люди пришли. И батюшка был хороший. Рыжий такой, высокий. На твоего отца, кстати, похож. Слова сказал важные.

– Какие слова?

– Про смирение. Сказал, что все умрем, поэтому сильно расстраиваться не надо. Все имеет конец.

– Сам пусть смиряется.

– Он сказал, что ты уже смирился.

– Я? Откуда он про меня знает?

– Знает. Сам подумай: ты же родился когда-то, но семью, родину не выбирал. Даже пол свой не выбирал. Значит, еще до рождения смирился. Судьбу свою принял. Так что нечего бунтовать. Когда хватит – значит, хватит. Всякий уход – вовремя. Гора сникерсов никому не нужна. Это просто кажется, что нужна. А на самом деле ты от нее сдохнешь.

Он задрал мой рукав и показал на след от укола.

– Вот твоя гора сникерсов. Я тебе все сказал. Дальше сам думай.

От лечебного корпуса к нам подбежал солдатик с левой рукой на «вертолете».

– Тагир! Тебя медсестра в процедурной ждет.

– Сердитая?

– Ага, – кивнул запыхавшийся солдатик. – Сказала, чтоб пулей туда летел.

– Нет, пуль нам больше не надо.

Я подумал, что так и не выяснил у него, почему он лежит в военном госпитале, но кричать сейчас было глупо. Тагир ушел, не оборачиваясь. Некоторые вещи никогда не меняются.

Майку я нашел рядом с процедурной. Она вертелась у приоткрытой двери, то и дело заглядывая в кабинет.

– Ты чего тут? – сказал я. – Погнали домой.

– Ща, погоди, – ответила она и снова сунула свою стриженую башку в дверной проем.

– Тебе Тагир, что ли, нужен? – Я неслабо так удивился.

– Да пошел он в жопу, твой Тагир. Тема одна есть…

– Какая тема?

В этот момент где-то внизу загудели сразу несколько машин, и вокруг нас поднялся натуральный кипиш. Из ординаторской, которая была напротив, выскочили несколько врачей. По коридору побежали медсестры. Все они спешили к центральной лестнице. Дверь в процедурную распахнулась, и сестра, делавшая перевязку Тагиру, промчалась мимо нас. На бегу она обернулась и крикнула:

– Ребята, посмотрите, чтобы никто в процедурную не заходил, пока меня нет!

– Опа, – подмигнула мне Майка. – Вот и пригодились халатики.

Медсестра, очевидно, решила, что мы практиканты.

Полуголый Тагир сидел на кушетке. Грудь его обхватывала широкая, наполовину распущенная повязка из каких-то серых бинтов.

– Я думал, вы ушли, – улыбнулся он, увидев нас с Майкой.

Из раскрытого окна с улицы долетали громкие крики, многочисленные команды и шум моторов.

– А чо это там? – вытянула шею Майка. – Чо за движуха?

– Борта с ранеными прилетели, – ответил Тагир. – Серьезная заварушка, видимо, какая-то была. Много привезли.

Я выглянул в окно и слегка даже подофигел. Вся дорожка от лечебного корпуса до КПП была забита армейскими «Уралами». В открытом кузове каждого плотно стояли носилки. Вокруг машин копошились медики. Разбитых, покалеченных, изодранных в клочья пацанов стаскивали с грузовиков и укладывали прямо на газон рядом с корпусом. Несколько офицеров громко командовали разгрузкой. Матерился какой-то врач. Кричали раненые. Местные каличи молча следили за происходящим, сгрудившись у курилки. Солдатские мамки у шлагбаума застыли небольшой каменной группой.

– А говорили – у них там вроде на спад идет, – сказал Тагир, опираясь рядом со мной на разогретый солнцем подоконник. – Мир обещали.

Я обернулся, чтобы позвать Майку посмотреть на все это, но она была занята. Пользуясь тем, что Тагир смотрит во двор, она присела перед сейфом, который процедурная сестра в спешке забыла запереть, и активно рылась в его содержимом. Выдернув оттуда огромную упаковку, она торжествующе показала ее мне. Затем вытащила еще одну, потом еще, и стала распихивать все это по карманам своих широченных штанов. То, что не влезло в карманы, она толкала за пазуху.

Тагир продолжал смотреть в окно.

* * *

Ноябрь 2016, Дортмунд

Она ответила после первого же сигнала. Будто ждала моего звонка. Или не моего – я хэзэ на самом-то деле.

– Привет, Майка, это я.

– Ты?! – Слышно было, как она удивилась. – Откуда у тебя мой номер?

– Мы вообще-то зал у тебя снимали. Митя по этому номеру звонил из Москвы. Тупишь?

Она негромко хмыкнула:

– Видимо, есть чутка. Ты уже дома?

– Да какое там! Застрял в твоей Германии. Но я не на эту тему. Вспомнил тут, как ты тогда в госпитале препараты из сейфа попёрла. Крутая была.

– Я и сейчас ничего. А к чему вспомнил-то? На ностальгию пробило?

– Да не сказал бы. Просто у меня тут паспорт в гостишке дернули. Ну вот и навеяло.

– Паспорт – это не я, – засмеялась Майка.

– Да я в курсе. Это черт тут один из местных по номерам лазит. Меня битбоксом развел. Других просто так пощипал. Кипиш стоит уже часа два, наверное.

Немцы беснуются. Он человек десять обнес. Работал тут коридорным. Присмотрел, кого пощипать, – и ходу.

Классика. Только я вот теперь домой улететь не могу.

– На фига ему твой паспорт?

– До кучи, видимо, прихватил. У меня все в лопат-нике лежало.

– Понятно. И чего будешь делать?

– В консульство поеду, во Франкфурт. Справку временную дадут. Не хочешь со мной?

– Зачем?

– Личность мою подтвердить.

Она помолчала, раздумывая, потом ответила сухо:

– Я не гражданка России. Да и некогда мне. Из-за твоего охранника такой геморрой приключился, что я еще две недели буду по разным кабинетам ходить.

– Ну, как знаешь. А то бы поехали, поболтали бы по дороге.

Она снова замолчала на пару секунд.

– Когда уезжаешь?

– Завтра с утра. Сегодня уже поздновато. Они там до пяти всего работают.

– Можем пообедать вместе. Если хочешь.

– Конечно, хочу. Проголодался как черт.

* * *

Лето 1996, Ростов-на-Дону

Те коробки с ампулами Майка украла в госпитале на продажу. Она заявила, что на этом ее долг в общак для бандосов считается закрытым и что дальше мы уже сами.

Однако торговля у нас не пошла. Препарат оказался на масле и был желтого цвета. Знающие люди шепнули, что это вещь. Мы попробовали его с теми чеками, которые остались после Дёминой работорговли, и остановиться уже не смогли. Никто бы не смог.

Так или иначе, торговля накрылась. Зато Майка протусила с нами все лето. Мутить с другими ей было уже не в кайф.

Она всегда сама решала, с кем быть. Одни девчонки ждут, пока на них обратят внимание, другие – те, что посимпатичней, – выбирают из толпы жужжащих вокруг них шмелей, а Майка просто назначала себе того, с кем будет «чирикаться». Вот такое любила она словцо. Меняла парней довольно часто, и всегда только по своей прихоти. Забриться под ноль, одеться как пацан, резко сменить парня – такие у нее были фишки. Бывших обламывала резко и без сожалений. Особенно когда они начинали ныть. Если кто-то из них ее доставал, мог легко огрести под горячую руку. А рука у Майки в принципе никогда не остывала.

– Бешеная, – стала говорить про нее Николаевна после того, как Майке исполнилось четырнадцать.

Старое словечко «дохлятинка» быстро забылось.

За частые броски от одного парня к другому любую девчулю у нас на районе давно бы определили в шмары, но с Майкой такое, во‐первых, было опасно, а во‐вторых, это она решала – когда и с кем. Если кто-то и шел тут по рукам, то уж точно не Майка.

Этим летом она вдруг назначила в свои парни меня. Заметно, правда, стало не сразу. Она изменила привычную тактику и не сообщила о своем решении обычным порядком. То есть не было пинка в дверь, внезапного заезда с вещами в мою комнату или другого захвата новой добычи, а вместе с ней – территории. В этот раз она, как опытная уже пантера, зашла с подветренной стороны. Чтобы никто не почуял ее приближения.

Поняв, что с ворованными ампулами расстаться нам не судьба, мы, как дедушка Ленин, погнали другим путем. Решили по Майкиной же наводке забабахаться в звезды. Она-то, конечно, прикалывалась надо мной, когда по дороге в госпиталь предложила поднять бабла для бандитов, сочиняя рэпчик, но мое сердце тогда превратилось в ухо. Чуткий, сука, по факту оказался орган, надо признать. Мы замутили больше выступлений в клубах, больше дискотек, больше песенок на заказ. Постепенно и в «Дункане», и в «Парадоксе» на наших выступлениях стал прибавляться народ. Движуха была еще не глобальной, и продюсеры с чемоданами лавэшек не полезли из всех щелей, зато на райончике к середине лета круче нас никого не было. Девчушки закрутились вокруг такие славные, что только в путь. Вот по ним-то я и заметил Майкин заход на добычу.

Где-то к июлю я уже запомнил трех или четырех из них, самых активных – из тех, которые постоянно трутся у сцены, и взгляды у них такие особенные. А потом они как-то исчезли. Вместо них появились другие, но и эти долго не продержались. Два-три выступления, не больше. Я даже приуныл слегка. Подумал – короткая моя слава. И тут вышел покурить на минутку из клуба, смотрю – Майка урабатывает в темноте милаху, которая мне только что улыбалась. Да так ловко херачит – как грушу на тренировке. Короче, не задалось у меня с фанатками.

Мелькнула, правда, одна девчуля, которую она не тронула. Не из наших, не ростовская. К сцене проталкиваться не стала, но такая себе была, что и в середке фан-зоны хрен ее не заметишь. Вадик таких называет – самая, самая заебательская. С нами они обычно даже не разговаривают. Мы для них мусор. Но эта почему-то пришла. И не только пришла. Она под мой трек от души качала. И я не мог это не заценить.

Майка своим радаром быстро засекла мой интерес и уже через пять минут оказалась с ней рядом. Я запереживал, но впереди еще было два трека. За это время Майка могла уделать ее как бог нашу Нахаловку. Ей только требовалось вытащить ее из зала. И она ее потащила. Та даже особо не сопротивлялась. Пошла как овечка на убой.

Короче, я дочитал телегу и тормознул. Надо было срочно спасать девчулю. Но оказалось, что спасать никого не надо. Снаружи царил мир. Они спокойно курили на лавочке, а Майка, увидев меня, даже приобняла эту неместную слегонца. Я подошел, принцесса поднялась, Майка подмигнула мне, и на этом все кончилось. Девчушка растаяла в темноте, а я выслушал новую правду о жизни.

– Никогда, Толик, – сказала мне Майка, – никогда ты не будешь с такими девушками, как она. Просто забудь. Это не твой уровень. Для тебя это примерно… как космос для таракана.

И я запомнил про космос.

– Как ее хоть зовут?

– А тебе на фига?

Короче, через пару дней Майка заявилась в клуб в своем старом прикиде – косуха, юбчонка дерзкая, колготки в сеточку. Вся такая ростовская Кармен. Вопросов у меня не осталось. Я, правда, не успел особо всему этому удивиться, потому что в тот же вечер чуть в больничку не загремел.

По дороге домой трагически пересекся с теми ментами, которые шмонали нас месяц назад в подъезде. Машина вдруг рядом остановилась, а в ней эти типы. Говорят мне:

– Садись.

Я дверцу открыл заднюю и хотел сесть, потому что Пистолетто – умный, Пистолетто знает, что с ментами кипиш поднимать – это себе дороже, смотрю – а там еще одна знакомая рожа сидит. Тот самый гопничек, что с Дёмой кроссами поделился. Хотя на фига Дёме кроссы, если он ласты еще полгода переставлять не сможет? Но за эту историю с обувью Майке было видней.

В общем, Пистолетто решительно собрал руки в ноги, а жопу в горсть – и оперативно двинул оттуда. Летел по проулочку как тот олень из любимых песен Николаевны – в свою страну оленью. Но у ментов был «жигуль».

Пиздили долго и обстоятельно. Если бы не прохожая старушка, то, наверно, вообще бы убили. Неясно, кстати, чего так взъелись. По ходу тот гопник был им не просто так. Братуха, возможно. Или племянник. Пистолетто особенно не вдавался. Занят был тем, как бы съебаться не по частям. Чтобы максимальное количество органов при нем осталось.

В итоге вырвался, убежал, но ощущения были такие, словно попал под поезд. Николаевне очень не понравился мой внешний вид. Она вынула из кухонного шкафа свою картофельную толкушку и собралась устроить немедленную вендетту. На Корсике ее бы, конечно, одобрили, но Ростов – не Корсика. Тут надо тоньше.

– Да, может, он пиздулу гоняет туда-сюда, – возражал дед, напирая на то, что меня и раньше уличали во лжи. – Может, милиционеры-то ни при чем.

– А ты за них не вытягувай! – пылко парировала Николаевна.

Она не любила, когда с ней спорили. Особенно в таких важных вопросах.

– Я и не вытягуваю, – ответил дед и пошел надевать ордена.

Он знал, что Николаевну по-другому не остановить.

Явившись при полном параде в районный отдел милиции, дед потребовал, чтобы у сотрудников при нем проверили руки на предмет ссадин. Вел себя чинно, вежливо отвечал на все вопросы. Когда нашел тех двоих ментов, что чуть не захлестнули меня в проулке, попросил возможности побеседовать с ними в отдельном кабинете. Ему разрешили. Видимо, старший подумал, что если ветерана уважить, тому хватит простых извинений, и дело дальше не пойдет. Но меньше всего дед хотел извинений. Подперев изнутри дверь стулом, он успел двумя ударами свалить расслабившихся ментов на пол, а затем еще добавил ногами, и только после этого остальные прочухали, что происходит, выломали дверь и скрутили его.

Дома поднялся кипиш – теперь надо было вызволять деда. Срок – не срок, но кто его знает, чем это могло кончиться. Не каждый день ветеран Великой Отечественной в боевых орденах метелит сотрудников при исполнении. Да к тому же прямо у них на рабочем месте.

– Иди к своему генералу! – требовала Николаевна от мрачного отца, который засел с пузырем на кухне и всем своим видом демонстрировал, что не выйдет оттуда, пока пузырь не будет добит.

– К какому генералу? – огрызался отец.

– Да мне-то откуда знать?! Я, что ли, в армии твоей командую?! К самому главному! Деда пускай мне вернут!

– Видал, чего из-за тебя получилось, – говорил мне отец, пока дверь на кухню, грохнув подобно майской грозе, оставалась ненадолго в покое до следующего появления Большой Ба. – Говорил тебе, завязывай с этим.

С чем конкретно завязывать, он не уточнил, потому что в бутылке оставалось уже меньше половины, и сам себя в этой дозе он понимал без проблем.

– Допрыгаешься, – нестрашно грозил он мне кулаком. – С брата бы лучше брал пример. Ведь вот обоих вас этот чечен воспитывал… А черт почему-то получился из тебя одного… Его, кстати, тоже закрыли.

Он так резко сменил тему, что я даже не успел удивиться.

– Кого?

– Кого-кого… Чечена этого вашего.

– Тагира?! – Я вскочил с табурета, и где-то под ребрами от этого движения загудел колокол.

– Ну а кого еще? У тебя другие чечены есть? Блин… Все одно к одному. Подряд закрывать народ начали… Беспредел творится, просрали страну. Ладно бы одних чеченов – они ветеранов уже в кутузку тащат…

Он плеснул себе водки, продолжая бормотать, а я смотрел на его руку, на стакан и растекающуюся вокруг этого стакана по старой клеенке лужицу. Новость была лютая.

– Подожди, – остановил я отца. – За что его взяли? Он же в больничке лежал.

Я очень надеялся услышать о каких-то прошлых делах Тагира, пускай даже о том, что он воевал на чужой стороне.

Но я услышал другое.

– Допрыгался твой чечен. Вором оказался… Вором и к тому же барыгой. Лекарства какие-то в госпитале украл. Степаныч говорит, что за ними наркоманы охотятся. Любые деньги готовы отдать. На продажу украл, видно. Сейчас все воруют… Твари… А с другой стороны – ну как не украсть у государства? Оно-то, родное, как следует нас всех наебало…

Степаныч – так называл отец того военного врача, который обработал мой огнестрел. В одной части служили до этого в Белоруссии.

* * *

В ментовку сдаваться я решил идти следующим утром. Про Майку, конечно, говорить не собирался. Все хотел взять на себя. Главная тема состояла в том, чтобы они отпустили Тагира. Он был не при делах.

Но утром не получилось. Эти двое в погонах ушатали меня так, что я и по дому-то ползал с трудом.

«Наша служба и опасна, и трудна». В натуре.

Сил хватило только на дорогу до гаража. Думал – обезболюсь там у Вадоса и пойду в мусарню. Пока дер-банили один из Дёминых чеков и бодяжили его ампулой из больнички, подтянулась Майка. Ей точно нельзя было говорить про мой план. Одного она бы меня ни за что не пустила. Поэтому пришлось остаться. К тому же обезболивание как-то не задалось. Притупило только слегка.

– Может, по второму кругу двинемся? – предложил Вадик.

– А почему нет? – сказал я.

И мы двинулись. Одна Майка не захотела ужалиться.

– Вы тупые? – удивилась она. – Еще даже половину денег не собрали, а вам – пофиг. Шевелить надо поршнями.

– Ну так шевели, – засмеялся Вадос. – А мы дождемся крупного заказа. Надо, чтобы какой-то серьезный чел нас профинансировал. Влил сразу много бабла. По мелочи мы запаримся собирать. Выступления по клубам – не тот уровень. КПД, детка! Вот что необходимо повышать. А ты пока повышаешь только голос.

Я заценил красноречие Вадоса, и мы снова начали готовить.

– Покоцают вас бандиты, – подвела итог Майка.

Короче, до ментов я в тот день не дошел.

Зато на следующее утро первым делом попрощался со всей родней и попёр выручать Тагира. Ну, то есть как попрощался – постоял на кухне за спиной у Николаевны, пока она жарила яичницу, помог маме на лестнице с ее коробкой, в которой йогурты на продажу, брату подмигнул, когда он пошел на консультацию в свой институт, отцовскую фуражку подержал полминуты. С дедом попрощаться не мог, но рассчитывал на встречу с ним в ментовке. В общем, собрался мотать срок, сколько бы мне ни впаяли. Думал сходить в гараж и забрать оставшиеся ампулы, чтобы не с пустыми руками к мусорам приходить, но потом решил – обойдутся.

А внизу меня перехватил Жора. Я только вышел из подъезда, полный благородной решимости сидеть не меньше, чем граф Монте-Кристо, как из-за кустов вынырнула эта «акула бизнеса».

– Здорово, Толян! А я за тобой!

– Давай потом, Жора, – сказал я на ходу. – У меня дело.

– Да какое там у тебя дело! – не отставал он. – Ты послушай, чего скажу!

Судя по Жориному лицу и по тому, как от нетерпения он слегка даже подпрыгивал, ему где-то сильно фартануло.

– Ну? Чего у тебя там?

– Крутая тема! Разрывная тема, Толян! Бабла можно снять за раз просто немерено.

– Я сейчас не за тем.

– Да погоди! Дай я тебе развалю немного. Сам же потом спасибо скажешь.

– Ну, развали. – Я остановился и сел на лавочку в ожидании Жориных пояснений. – А то тебя сейчас кондратий прихватит.

Жора действительно уже чуть не приплясывал от нетерпения.

– Короче, десять косарей, – выдохнул он.

– Что «десять косарей»?

– Зелеными. За один вечер.

– Нормально насыпаешь, – сказал я и поднялся с лавочки. – С утра уже рисинку дернул?

– Да ни в одном глазу, Толя! Даже в руках косяка не держал! У человека скоро днюха. Его друзья хотят праздник хороший ему замутить. Просили тебя привести для разговора. Они по городу справки навели – им сказали, что ты лучший.

Я снова остановился.

– Десять косарей?

– В натуре! – Жора сиял как новогодняя елка на Площади Советов.

– Это что за человек такой?

– Да не знаю! Какая тебе разница? Поиграешь один вечер – у тебя пятая часть долга бандосам закрыта. Может, свой рэп зачитаешь… Если попросят.

Про долг свой я, конечно, думал сейчас меньше всего. На какой бы срок меня ни закрыли – это в любом случае была отсрочка по выплате бандитам. К тому же, будут ли они вообще живы, когда я откинусь, – такого точно никто не мог сказать. Работа у них вредная. А вот оставить деньжат маме с Николаевной – это была тема. Ради такого стоило денек-другой подышать воздухом свободы.

– Когда у тебя с ними встреча?

Жора возрадовался, как алтарник при виде запивки.

– Прямо сейчас, Толя! Я ж говорю – я за тобой. Погнали! Они в «Волне» нас ждут.

– В бассейне?

– Ну да, сказали туда подойти. Хорошо, здесь рядом.

– Они что – пловцы?

– Да не один ли тебе пень? Может, и пловцы, я-то откуда знаю?

– В принципе, мне без разницы, – согласился я. – Просто подумал домой за плавками метнуться.

Жора на секунду решил, что я говорю серьезно, потом взмахнул руками и скукожился от смеха.

– Толя, капец у тебя шуточки.

Но в бассейне шутить как-то очень быстро расхотелось. Там только Пистолетто-придурок смог бы прикалываться, потому что он отморозок.

И вот они с Жорой, бодрые такие, заходят, готовы обсуждать бабло, а бабло никто с ними обсуждать не спешит. Все заняты рыбалкой. Прямо с бортика закидывают удочки в розовую такую всю воду и пытаются рыбешку поймать. Только она не клюет. Рыбеха занята тем, что дербанит огромную говяжью ногу. Пистолетто – дерзкий, поэтому не ждет никаких объяснений. Он говорит – приветствую, граждане, интересный у вас тут движ. Кто здесь хотел праздник? Пистолетто устроит вам любое веселье.

На что ему отвечают – поддувало пока прикрой. Не видишь – у нас тут решается важный спор. Кто быстрее поймает рыбку-пиранью. Пистолетто – понятливый, но ему интересно, как в бассейне потом будут плавать женщины, старики и разные дети.

На что ему предлагают проверить самому. Однако Пистолетто – умный, он вежливо отвечает, что не захватил с собой купальный костюм. Прикормка тем временем заканчивается, от коровьей ноги остается большая унылая кость. Рыбки замечают наконец крючки с мясом, и вот уже спор закончен. Победа за толстым челом, на котором цепей и прочего рыжья больше, чем на цыганской невесте.

Толстый очень доволен, он гулко смеется, показывает всем пойманную пиранью, похожую на большого карася, а потом начинает расспрашивать Пистолетто про его внешний вид. Потому что вид Пистолетто вызывает вопросы. Почему он побит? Что случилось? К чему на нем все эти ссадины и синяки? Пистолетто обстоятельно отвечает, но не может при этом избавиться от ощущения, будто отвечает он какой-то говорящей пещере. Все остальные на бортике бассейна в два раза меньше этого Джаббы Хатта. А некоторые даже в три.

Когда толстый слышит, что Пистолетто ушатали менты, он говорит своим людям проводить из бассейна всех прочих кандидатов на вакантную должность. Пистолетто теперь в уважении у толстяка.

Пистолетто получает работу. Как только мусора в следующий раз возьмутся тебя пиздить, говорит ему Джабба Хатт, скажи им, что ты со мной, должно хватить.

Жора, который до этого слегка подмораживался от страха, начинает вести себя более естественно. Он ходит вдоль бортика, интересуется устройством бассейна и жизнью рыб. Пистолетто готов получить аванс, ему хорошо, но тут ситуация меняется. Из раздевалки выходит тот самый браток в белом «Адидасе», что караулил Майку на брошенном хуторе после того, как Дёма обменял ее на чеки. Только сейчас у него нет кобуры под мышкой. Он не сразу замечает Пистолетто, потому что обнимается со своими друзьями, но когда последний браток обнят, этому в «Адидасе» уже нечем заняться, кроме как узнать Пистолетто. И тогда он подходит к доброму толстяку, говорит ему что-то на ухо, и вот толстяк уже не такой добрый.

Жора еще нежится в предвкушении аванса, он ничего не подозревает, а Пистолетто тихо говорит ему, что надо было все-таки брать плавки. Потому что, скорее всего, сейчас запустят купаться к пираньям. Жоре не нравится эта тема, но свалить по-тихому, кажется, уже нет мазы. Человек размером с небольшой террикон зовет Пистолетто к себе. И, судя по всему, не для того, чтобы вручить аванс.

Пистолетто не дрейфит, Пистолетто бывал в переплетах, Пистолетто знает в них толк. Мы все разрулили, говорит он толстому человеку в золотых цепях. Я работаю над этой проблемой. Средства будут возвращены. С ним соглашаются, но с небольшой поправкой. Он выступит на днюхе уважаемого человека бесплатно. В счет долга? – спрашивает Пистолетто. Бесплатно – повторяют ему. Через три недели.

– Слушай, а может, не так все плохо, – сказал Жора, когда мы вышли из бассейна. – У них, получается, связи с ментами, раз он предложил тебя прикрывать.

– Жора, ты дебил?! – Я чуть не втащил ему сгоряча. – На хера мне их связи? Менты, что ли, помогут мне полста косарей собрать? И потом – я не могу ждать так долго! Нет у меня трех недель.

– Но, может, они дело закроют на твоего деда? Кто знает, какие у этих там подвязки.

Он мотнул головой в сторону трех «мерсов» у входа в бассейн.

– Вдруг они реально крутые.

К одному из «мерсов» подошел браток в белом «Адидасе». Увидев нас, он показал большой палец и подмигнул. Костюм у него был что надо. Разрывной костюмчик, базара ноль.

– Ну? – легонько толкнул меня в плечо Жора. – Будешь играть для них? Слушай, давай. Деду поможешь. Он же из-за тебя вписался. На хера ему судимость под старость лет?

«А Тагир? – думал я. – Что с ним будет, если я в эти три недели ментам не сдамся?»

* * *

Странно устроена у человека башня. Или не башня – не знаю, где там у нас все расположено. Ну, то есть паришься о чем-то всерьезку, ночей не спишь, места себе не находишь, думаешь – как же так, что теперь делать, а потом вдруг раз – и приходит другая заморочка, на фоне которой первая уже не але – вообще ни о чем, как будто ее и не было. И ты такой паришься теперь по новому кругу. А он еще круче, виражи такие, что уши закладывает. И вот хочется иногда спросить – перерыв, вообще, будет? Переменка, как в школе. Хотя бы малюсенькая. Ну там, чтобы за гаражи сбегать покурить.

Короче, не успел я донять себя темой с Тагиром, как подтянулась темка пожестче. Со звериным уже оскалом. Нашел нас у Вадика в гараже браток в белом костюме «Адидас». Причем на следующий же день после нашего захода в бассейн. Проверить, очевидно, хотел, как там да чо. Ну, и проверил.

– Малой, ты торчишь, что ли?

И, главное, так удивился, как будто «баян» никогда не видел.

Я говорю:

– Да ни в коем случае. Это у друга пневмония, вот мы на дому антибиотики ему колем. В гараже, то есть.

Он говорит:

– Ты в курсе, как меня называют?

Я отвечаю:

– Нет.

А он:

– Меня все зовут Клеем.

Я говорю:

– Ух ты. Как БФ? Или типа канцелярский?

Этот Клей в «Адидасе» башкой мотает:

– Нет, малой. Как Мохаммеда Али. Боксер такой – знаешь? Его раньше звали Кассиус Клей.

Я ему:

– Конечно, знаю. Кто ж про него не слышал. Только зря ты его старое имя взял. Надо было новое. Помодней. Говорил бы всем, что ты – Али. А может, даже Мохаммед.

– Не, – он мне отвечает. – Мохаммед как-то не так.

– Стрёмно?

– Да нет, я со всем уважением. Просто Клей… как-то ближе.

– Понятно, – говорю я. – А ты к чему всю эту бодягу про имена, вообще, начал?

Он спохватился, вспомнил, с чего затеялся разговор, и снова подпустил понту:

– А к тому, малой, что я одним ударом могу быка склеить. Не то что такого дрища, как ты.

– Круто. И тогда я склею ласты?

Он одобрительно кивнул:

– Типа того. Так что завязывай с наркотой. Жить будешь веселей, интересней, а главное – дольше. Ну, и у меня меньше геморроя.

Оказалось – тот человек, у которого мы должны были выступать на юбилее, люто ненавидел торчков. Помимо обычных своих трудов и обязанностей, Клей отвечал и за то, чтобы рядом с ним даже случайно не оказался вдруг наркоман.

– А чо будет? – поинтересовался я.

– Да ничо. Умрешь просто очень быстро. А мне объяснять придется, как я тебя проморгал. Дорого станет. Штуки две баксов.

– Так, может, отменим?

– Не прокатит. Слон уже за тебя слово сказал. Там обратно слова не берутся.

– А Слон… это?..

– Он в бассейне вчера с тобой говорил. Жирный такой… Только ты не говори ему, что он жирный.

– Тоже умру очень быстро?

– Ну, типа того. Только, наверное, не совсем быстро. У него с головой не в порядке. Разные штуки любит придумывать.

– Какие штуки?

– Тебе лучше не знать.

– Пираньям скормит?

– Слышь, малой, ты достал. Хули ты разговорчивый такой? Тебе сказали – завязывай с наркотой, значит, завязывай.

Позже я узнал, что дочь того серьезного человека плотно сидела на белом. Это и было причиной его ненависти к торчкам.

– Короче, я у тебя все это забираю, – сказал Клей, выгребая наши чеки и ампулы из ящика с инструментами. – А когда перестанешь кумарить, пойдешь со мной в спортзал. На турничках подергаешься, по прессику немного возьмешь. Я помогу. Человеком станешь.

Перед уходом он присел рядом со мной на корточки и доверительным тоном сказал:

– А новое говно не покупай. Вообще, не ходи к барыгам. Руку сломаю. Будет хорошая отмазка, чтобы другого диджея найти.

И к барыгам я не пошел. Через пару дней даже если бы захотел, не смог бы дойти. Меня как плитой накрыло от крупнопанельного дома. Я даже и не предполагал, что такое бывает. Придавило как лягушонка – глаза выпучились, но, сука, не лопнули. Ощущения были такие, будто смертушка – вот она, у дивана стоит. И, главное, в какой-то момент уже захотелось, чтобы она поближе присела. Потому что ну совсем было невмоготу. Я не то что про Тагира и про свои угрызения совести – я вообще про свет белый забыл. Нету его в таком состоянии, белого света.

Николаевна сначала предлагала врача вызвать, но я ни в какую. Нельзя мне было врача. Потом просто к Майке уполз. У нее родители на дачу переехали за картошкой следить. На одну ночь оставить посадки было нельзя. С голодухи не соседи, так проезжий народ все выкопает. Пофиг, что семенная. А Николаевна к этому времени уже начала задумываться, поглядывая на меня. Так что надо было валить.

И стали мы кумарить с Майкой вдвоем. В одно ведерко поблевываем, одного света белого не видим. Нормально так. Во мне сил даже на злобу не осталось. Про Клея ни разу не вспомнил. Ну, забрал – и забрал. Его дело.

Средневековые инквизиторы, конечно, были лохи. Какой там «испанский сапог»?! Какая «железная дева»? Если человек в убеждении, похуй ему, что его гвоздями хуячат. Не в кайф – это ясно, но по большому счету он знал, на что шел. И главное – он в полных понятках. Он в курсе, почему терпит. Он верит в эту свою хуйню. И тут вы его хоть на части режьте. А вот подсадили бы еретика на герыч – и все. Никаких костров, никаких пыток не нужно. От убеждений ничего не останется. Само место, где в нем живет вера, исчезнет. Стирается это место. За дозу он вам не только в святую инквизицию – он в святую жопу поверит. В святой кусок говна. Просто обозначьте – во что ему верить. За дозу.

Короче, я думал – сдохну.

Майке тоже было не лучше, но однажды она куда-то пропала. Я на кухню – ее нет. Через час добрался до родительской спальни – тоже никого. Блеванул там горестно и двинул в сторону ванной. Не дошел. Пока полз, она сама появилась. Лицо разбито, но улыбается. Показывает мне кулак. Я смотрю на него и думаю – хорошо кому-то досталось. Костяшки сбиты, все в ссадинах, как будто она по стене лупила. Майка разжимает кулак, а там, сука, – чек.

Она мне его принесла.

Не скажу, что пытался отказываться. Не скажу, что поделился. Все себе двинул. Вкатил в вену вместе с благодарностью и чувством вины. Мощный коктейль. Хотя, вру. Не было ни вины, ни благодарности. Был только приход. И Майкино разбитое лицо уплывало куда-то вбок.

Дня через три нас нашел Клей. Он, по ходу, мог найти меня где угодно. Я еще немного кумарил, поэтому понял его не сразу. Дошло, когда он несколько раз мне повторил:

– Мечта у тебя какая? Эй, малой! Есть у тебя мечта?

Я говорю:

– Ты ебнулся, что ли, дружище? Какая, на хер, мечта. Мне бы дристать пореже.

Клей объяснил, что его начальство навело обо мне справки, послушало мои треки, и, в общем, я им приглянулся. Зацепило серьезных людей.

– За жизнь поешь. Велели спросить, какая у тебя мечта.

– Блядь, ты что, золотая рыбка?

– Ну, типа того.

– Тогда хочу тысячу чеков.

– Нет, кроме этого.

– Кроме этого пошел на хуй.

– Я тебя склею. – Он поднес мне к носу убедительный такой кулак. – Чуешь, чем пахнет?

– Селедкой.

– Больничкой пахнет, малой. Уложу сразу на пару недель.

– Про мечту сказать можно?

– Давай.

– У меня деда менты закрыли. Вытащить сможете?

За Тагира я решил не просить. Его я все еще мог спасти явкой с повинной.

– За что закрыли?

– Пришел в райотдел и отпиздил двух мусоров.

Клей восхитился:

– Боевой дед. Конечно, поможем. Всё?

Я подумал немного и сказал:

– Еще хочу студию. Настоящую. Со всем фаршем – с аппаратурой, с компами, и чтобы микрофоны были просто пиздец.

На следующий день Клей пришел с «котлетой» денег. Бабки были мятые, коцаные, перепачканные. Видимо, прямо с рынка. Но много.

– Сколько здесь?

– До хуя. На любую студию хватит. Потом будет к тебе еще особое пожелание насчет репертуара.

– Я блатняк не пою.

– Да знаем мы, чо ты поешь. Девка твоя где?

– За сигаретами вышла.

– Скажи ей, чтобы барыг больше не долбила. Еще раз такое случится, я ее сам порву. И вот что… Надо объяснять, что будет, если ты хоть копейку из этих бабок потратишь на наркоту?

– Нет.

– Молодец. Давай, короче, малой, арендуй студию. Чтобы к празднику у тебя все было по-четкому. Большие люди тебе доверяют.

Он толкнул ко мне лежащую на кухонном столе пухлую пачку разномастных купюр, поднялся с табурета и пошел к выходу.

– А дед? – спросил я его.

– Дома уже твой дед. Иди поздравляй с освобождением. Хули ты, вообще, тут сидишь? Перекумарил уже.

* * *

Но дома оказалась одна мама. Дед, вернувшись, как он сказал, «после отсидки», тут же умотал к своим товарищам по домино – надо было срочно изложить подробности героического приключения. Николаевна пошла с ним, чтобы дело не закончилось пьянкой. Отец был на службе. Брат – в универе на консультации.

– Толя? – Мама подняла на меня усталый взгляд, когда я вошел в комнату. – А ты где был?

– У друзей. Мы альбом писали. Я у Вадика ночевал.

– Папу из милиции отпустили.

– Я в курсе.

– Дело решили закрыть.

В голосе ее не слышно было никакой радости.

– Мам, ты чего? Еще что-то случилось?

– Нет… – Она отстраненно покачала головой. – Просто устала… Сейчас посижу и пойду на рынок. Вчера не весь йогурт продала. А сегодня с утра еще две коробки подвезли. Хозяин сказал – пока не продам, домой не уйду. На полчаса всего отпустил, чтобы с папой посидеть.

Она кивнула на чашки с недопитым чаем на столе и любимую вазочку Николаевны с баранками.

Хромого Левона, который держал на рынке палатку с йогуртами и прочей чепухой, она почему-то никогда не называла по имени. Всегда только – хозяин. Хотя тот был нереальное чмо. Но он давал ей хоть что-то заработать. А может, ей важно было, что вот теперь появились хозяева. Раньше все было общее, народное, а значит – ничье. И раз оно было ничье – вот оно все куда-то взяло и пропало. Исчезло, растворилось, и доверять можно только тому, у чего есть хозяин. Пусть это даже всего лишь хромой Левон.

– Почем у тебя коробка с йогуртом, – спросил я у него через полчаса.

Левон сидел на корточках в тени двух больших деревьев у входа на рынок и кушал изюм.

– На йогурты перешел? – широко улыбнулся он мне. – Молодец. Полезная штука.

– Сколько? – повторил я.

– У тебя столько не-е-ет, – протянул Левон и скушал еще немного изюма.

– Вот тебе на четыре коробки, – я вынул «котлету» Клея и оторвал от нее приличный кусок. – Маму отпусти с работы на три дня. Пусть отдохнет. А йогурты им раздай.

Я показал на чумазых пацанят лет семи-восьми, которые вертелись как воробьи под ногами у входящих на рынок в надежде перехватить что-нибудь из еды.

– Э! – сделал рукой Левон. – Они с четырех коробок лопнут.

– Пусть лопнут хотя бы раз.

Деда я нашел за его любимым столом в соседнем дворе. У них там давно сложилась веселая банда. Старики лихо колотили костяшками домино по темным от времени доскам, попивали из-под стола, чтобы не нарушать приличий, теплую водочку, хрустели огурцами и еще успевали пошучивать над местными красавицами. Те отвечали не менее остро, деды одобрительно смеялись и продолжали лупить по столу.

С моим дедом можно было говорить напрямую, поэтому я не стал мудрить.

– Коляску купи Семену, – ответил он мне на вопрос о том, чего бы ему хотелось от жизни. – Инсульт его, вишь, стукнул. Сидит там теперь скучает.

Он указал на один из балконов четвертого этажа, откуда вниз на игроков за столом страдальчески смотрел давний его друг и партнер по дворовой игре.

– Говорит пока так себе, но играть, я думаю, сможет. Если коляска будет.

– Будет, – сказал я.

Выделив Николаевне денег на хозяйство, я подогнал еще чутка брату на репетитора, и по итогу, чтобы снять студию, у меня остался совсем децл. Соваться к профессиональным звуковикам с таким баблом уже не имело смысла.

– А тебе большое помещение нужно? – спросил брат.

– Да нет. На аппаратуру все равно уже денег не хватит. Лишь бы компьютер было куда приткнуть. Ну и будочку внутри, может, построить. Поролоном изнутри обклеим, нормально будет.

– Просто я в универе объявление видел. Они там аудитории сдают под офисы. Вроде недорого. Можно сказать, что у тебя турфирма. Там уже две есть.

– В универе? – повторил я. – А чо, прикольно.

Так я попал в свой первый вуз.

* * *

Документов на фирму у нас никаких не спросили.

В принципе, я мог сказать этой тетке с огромной прической, что мы представляем корпорацию, которая готовит экспедицию на Марс. В сотрудничестве с правительством Гондураса. Ей было абсолютно насрать.

– Деньги за первый месяц аренды при вас?

Вадик шлепнул перед ней на стол то, что осталось от бандитской «котлеты».

– И список сотрудников, пожалуйста.

– Список сотрудников? – Мы переглянулись.

Круто, конечно, но как ей было сказать, что все сотрудники здесь? Могло прозвучать несолидно. Особенно учитывая наш вид – широченные штаны, бейсболки, мятые майки. Ну и возраст, естественно. Мы с Вадосом тянули максимум на посыльных.

– Нам нужен список людей, которые будут проходить через вахту. Это университет, а не какая-нибудь шарашкина контора.

– Секундочку.

Мы вышли в коридор, и Вадик быстро переписал с пыльной Доски почета фамилии двух доцентов, одного заведующего кафедрой и пожилого профессора с лицом алкаша.

– Зато теперь точно без проблем будут проходить, – сказал Вадик.

Он любил заботиться о людях.

– Вот этого еще добавь, – попросил я, указывая на фотографию мужичка в свитере. – На Ван Дамма похож.

– В натуре похож, – согласился Вадик и дописал фамилию «Воробейко».

– Род деятельности? – спросила нас тетка с прической, даже не взглянув на наш список.

– Туристический.

И через пару дней «турист» пошел косяком. Я сначала даже подумал, что Клей и его начальство спецом дали денег, чтобы я открыл для них такое хитрое место, где они могли ныкать свои ништяки. Но потом все оказалось гораздо хуже.

На третий день, после того как мы притащили в универ комп Вадоса, Клей принес огромную сумку с двумя «калашами» и четырьмя «плетками».

– Пусть пока тут полежат. К вам никто не сунется.

Кто, кроме него, мог сунуться за стволами, он не пояснил.

– Завтра еще человечек от меня подскочит. Заныкайте то, что он принесет.

Человечек принес туго замотанный черной лентой увесистый пакет.

– Не расковыряйте ненароком, – предупредил он. – Клей перед Слоном за это говно отвечает.

Естественно, мы расковыряли.

– А-ху-еть… – негромко и по слогам констатировал Вадос, глядя на содержимое пакета.

По ходу, Слон и его бригада не разделяли взглядов своего руководства на торговлю наркотиками.

Столько сразу ни я, ни Вадик никогда в жизни не видели. Там было реально до хуя.

– Не заметят ведь, – предложил он.

– По-любому, – согласился я.

Но на этом дело со странными подгонами не закончилось. Клей, видимо, решил притащить к нам все, что у него имелось. Камера хранения – вот кто мы были для него в те дни.

– Выдь-ка со мной по-бырому, – сказал он, застав меня назавтра одного в студии. – Поможешь.

Груз, который надо было заныкать в этот раз, оказался человеком. Живым человеком с простреленным животом.

– Вы совсем охуели? – сказал я, когда понял, зачем они вытаскивают из машины громко стонавшего мужика. – Это же университет. Храм науки.

– И хули? – буркнул в ответ Клей. – «Калаши» здесь держать можно, а раненого братку нельзя?

С этой логикой трудно было не согласиться.

– Не в больничку же его, – прибавил он. – Перекантуется недельку, потом найдем другое место, где его не смогут найти.

– А его ищут?

– Хорош балаболить. Подхвати под крыло.

Я пристроился раненому под мышку, он обнял меня, и мы, будто двое неразлучных приятелей, так в обнимочку и подошли к вахте. Рану свою он прикрыл курткой Клея. На ней не было дырок от пуль.

– Куда? – строго спросила нас пожилая вахтерша.

– Турфирма «Альбатрос», – ответил я, а мужик, висевший у меня на плече, даже нашел в себе силы улыбнуться. – Второй этаж, кабинет двести девять.

– Тебя знаю, – сказала она, показывая на меня. – А этот?

– Это наш коллега. Николай Воробейко.

Вахтерша надела очки и стала перебирать листы с фамилиями, лежавшие перед ней на столе. Я чуть наклонился к ней, чтобы показать наш список. Мужик у меня на плече застонал.

– Это чего это? – Она сняла свои перевязанные шерстяной ниткой очки и уставилась на него. – Пьяный, что ли? Пьяным нельзя.

– Ну какой пьяный, баба Нина? – заторопился я. – У человека живот прихватило. В поезде пока ехал, чего-то не то съел. Он издалека, из Москвы.

– Ладно, проходи, – махнула она рукой. – А то обсеретесь тут.

Обосраться – не обосрались, но кровищей университетскую аудиторию уделали будь здоров. Из мужика прилично так набежало, пока я пытался устроить его на постой. Ну, то есть как пытался устроить – то на один, то на другой стул его перетаскивал, но отпустить все никак не мог. Он вырубался и тут же валился на пол. Приходилось держать.

Кто-то уже успел перевязать ему пузо, но дырка там, по ходу, была знатная. Сифонило оттуда – только в путь.

Вадос, когда заявился, просто остолбенел.

– Кто это?

– Понятия не имею.

– Это ты его замочил? – Он оглянулся на сумку со стволами.

– Вадик, иди на хуй. Видишь, мне надо его устроить по-человечески. Принеси каких-нибудь тряпок. Матрас, блядь, найди!

– Матрас?! В универе?!

– Да мне похуй где! Тащи что-нибудь. Его положить надо. Я вечно, что ли, буду его на руках держать?

Мы уже оба с подбитым товарищем были прилично перемазаны его кровью, и Вадоса эта картина впечатлила наконец нужным образом. Во всяком случае, глупых вопросов он больше не задавал. Сам же ныл без конца, что любит фильмы Квентина Тарантино. Ну вот наслаждайся.

Через пять минут он притащил два белых халата.

– Вадик, мы не больничку тут открываем. На хера ты это принес?

– Чо было, то и взял. Химическая лаборатория стояла открытая… Вот, на пол постелю, – он бросил халаты себе под ноги. – А ты его, типа, на них положи.

Я посмотрел на его отчасти виноватое лицо, он покачал головой и развел руками:

– Не, ну хоть чо-то.

Уложив страдальца на пол, мы уселись на перепачканные кровью стулья. Минуту стояла полная тишина. Потом в коридоре поднялся какой-то шум.

– Чо это? – спросил я.

– Абитуру на консультацию запустили, – ответил Вадик. – У них завтра сочинение.

Мы еще помолчали, прислушиваясь к веселой школоте за дверью.

– Может, надо было все-таки доучиться? – сказал я. – У меня даже выпускного не было.

– Да на хуй он нужен, – ответил Вадос, глядя на бандита в крови, лежащего на полу между нами.

– В принципе да, – согласился я. – Знаешь чо?

– Чо?

– А я думал, ты в доктора решил поиграть…

– В смысле?

– Ну, когда халаты припёр. Типа, я врач, а ты – сестричка.

Вадик посмотрел на меня и вдруг засмеялся.

– С хуя ли я сестричка?

Я тоже заржал:

– Вот и я смотрю на тебя такой и думаю: на хера ты принес халаты?

Раненый на полу застонал и открыл глаза. Поймав меня взглядом, он попытался что-то сказать, но получилось у него только шевельнуть белыми губами.

– Чего? – Я опустился рядом с ним на колени.

– Ты охуел, – прошептал он мне. – Воробейкой меня на входе назвал… Сука, ответишь.

Через пару часов Клей завез обезболивающее и шприцы.

– Будешь колоть ему, – сказал он мне, переступая через своего дружбана и ни о чем нас не спрашивая. – Чтоб не орал тут во всю консерваторию.

Шприцы его в дальнейшем очень сгодились. Вообще, стафф, принесенный Клеем, оказался как нельзя кстати. Мы бахались им, когда подстреленный засыпал или просто вырубался, и это хоть как-то отвлекало от проблем. Потому что затяги возникали один за другим. Этот в пузо раненный напрягал постоянно – то стонал, то шумно бредил, то материл нас последними словами. И все это делалось громко, на весь этаж. Приходилось врубать музло на полную катушку, чтобы хоть как-то его заглушить. Любопытная абитура на эти звуки шла как лосось на нерест, и мы с Вадиком по очереди дежурили у двери. Замок был херовый, заедал, и дверь могла открыться в самый неподходящий момент.

При этом юбилей, для которого мы изначально были наняты, неумолимо приближался, а годных треков у меня все еще было кот насрал. Тут еще Жора добавил перцу.

– Скоро во Дворце спорта будет глобальный движняк! – заорал он как-то утром с порога. – А вы тут всякой херней маетесь.

Как будто не он втравил нас во все это.

Имел он в виду под херней наши сырые треки для бандитской днюхи или возню с раненым – осталось неясно, Жора не уточнил, но тон у него был самый вызывающий.

– Это реальный шанс, пацаны! – продолжал он. – Говорят, продюсер Ву Танг Клана приедет.

– Не гони, – откликнулся Вадик. – Ву Танг? В Ростове? Совсем охуел?!

Три вопроса, поставленные один за другим, выскочили из Вадика по восходящей, и в последнем прозвучала даже как будто надежда.

– Самогон гонят! – парировал Жора. – А я за плотную тему вам говорю. Такой шанс упускать нельзя. Крутой нью-йоркский рэпчик сам в гости едет. И кого надо он с собой заберет. Прямо на Манхэттен, братан!

– Врет он, Толя, – повернулся ко мне Вадик, однако по голосу его было слышно, что он хочет быть опровергнут. – Скажи ведь.

Так или иначе, но я задумался. Ву Танг, не Ву Танг – была у меня одна демка, которая могла выстрелить на большой аудитории. Не скажу, что рассчитывал собирать с ней стадионы, однако качнуть ростовский народ она могла не на шутку.

Поэтому уже к вечеру стал работать над ней.

– «Моя игра»? – удивился Вадос. – Чо за название? Давай «Наша игра».

– Не, братан. Без обид, но «наша» не катит.

– А чо так?

– Потом сам поймешь.

Короче, треки для бандосов отошли на второй план. Сил на всё не хватало. Меня пёрло от «Моей игры» так, что Вадику приходилось все чаще стоять у двери. Я не хотел работать в наушниках и шумел прилично. Тут еще Майка заехала жить к нам в студию. С родителями поцапалась или типа того. Я не вдавался. Просто сказала, что домой не вернется. Заебали, мол, родаки, сидели бы лучше на своей даче. И Дёму туда из больницы бы увезли.

Мне было похуй. Главное, что трек звучал все круче и круче. Наркота Клея тут была кстати. Пару раз, правда, переборщил, но в итоге все обошлось. Там на стене над входом висели большие круглые часы, так вот я умудрился однажды взглядом остановить стрелки. А потом опять запустил. Силы невъебенные во мне проснулись. Однако потом было не до смеха. Во второй раз откусил от солнца большой кусок. Оно, сука, достало висеть за окном. Штор никаких, и в комнате из-за него жара, хоть вешайся. Комп дико перегревался и гудел, тварь, так, что я сам себя не слышал. В общем, разинул пошире хлебало и отхватил жирный кусман. Получилось вроде как месяц, только не из луны. И не ночью.

Употребляли, когда впузораненный отрубался. Так что он особо не досаждал. Правда, скоро вонять начал, и Майка на эту тему напряглась. Она с нами не бахалась, поэтому вонь ей была не в кайф. Не знаю, почему она не хотела колоться. Наверно, кумара боялась. Мы до этого с ней реально по-жесткому переломались, когда я зашкерился у нее. Короче, вонь ее парила. А нам было пох. К тому же мы с Вадосом там на ночь не оставались. Майке одной приходилось целые сутки этой херней дышать.

– Он, блядь, чо, уже разлагается? – спросил Клей, появившись наконец после трех или четырех дней отсутствия. – Вы куда смотрите-то?

– А мы тебе кто? Врачи?!

Он посмотрел на Майку, которая так борзо вдруг на него наехала, и перевел взгляд на меня.

– Малой, это кто?

– Коллега, – ответил я. – По туристическому бизнесу.

– Где-то видал я твою коллегу.

В общем, Майка с него не соскочила, пока он не увез бедолагу. Видимо, ночевать с ним в одной комнате ей действительно было уже полный тухляк. И так-то спала на сдвинутых стульях, а тут еще гнилью несет – хоть вешайся. И мухи такие жирные, фиолетовые.

Клей согласился, что на запах кто-нибудь из университетских обязательно придет. А там и ментов приведут по-любому. Поэтому в итоге страдалец наш съехал. Я даже имя его узнать не успел. Мало общались. Так и остался он для меня «Воробейко».

Не знаю, куда Клей его уволок. И не хочу знать.

Я, кстати, не ожидал, что он Майку послушает. Он вообще стал какой-то другой. Уверенность из него ушла. Не то что зашуганный, но такой – будто к чему-то прислушивается. Слышит чего-то.

– У тебя как с матерью? – спросил меня вдруг перед тем, как уйти.

Я говорю:

– Все путем.

Он говорит:

– Не забывай про нее.

Я говорю:

– Да уж как-нибудь.

Он помолчал так немного и потом кивнул:

– Ты держись, малой. Но, главное, про мать думай. А то знаешь… Всякое ведь бывает.

Через день Клей завез толстый конверт.

– Вот здесь адрес написан. Зайдешь, передашь на следующей неделе. Я сам не могу. Там по-любому пасут. Отдашь Анастасии Федотовне. Понял?

– Понял, чо непонятного.

Он крепко потянул меня за футболку.

– Только Анастасии Федотовне! Если ее не будет, через других не передавай. Просто уходишь, потом через неделю еще придешь.

– Да понял я. Отпусти. Шею больно.

В конверте были деньги. Прилично так бабок. Нам с Вадиком даже дербанить этот конверт не пришлось. Они и так прощупывались легко.

После этого Клей больше не приходил. Ни за стволы, ни за наркотики никто не спрашивал. Я спокойно доделывал трек, Майка болталась по универу, приводила каких-то типов из абитуры, они чо-то ржали у окна, мы с Вадиком бахались на халяву – жизнь вошла в свою колею и, в общем, наладилась. Даже про юбилей серьезного человека никто больше не напоминал. Тишина.

Потом выяснилось, что спонсоры наши затаились не просто так. У них вышли непонятки за какой-то большой завод с краснодарскими. Те считали его своим, а наши попытались отжать. Завод был не в Краснодарском крае, а в Ростовской области, и с берегов Дона ситуация показалась несправедливой. По итогу они все здорово постреляли друг дружку, и до нас уже никому не было дела. Все, что произошло за последнюю неделю – сумка со стволами, пакет с товаром, наш впузораненный, странная перемена в поведении Клея, его разговоры о матери и, в конце концов, его исчезновение, – все это были отзвуки больших разборок между нашими и кубанцами. Краснодарские оказались более живучими и злыми, ростовские прилегли на дно. Однако я узнал об этом позже. Гораздо позже. А тогда все просто затихло.

* * *

Мои личные тучи начали сгущаться, когда вдруг пропал товар. Не чуток кто-то отсыпал, а весь пакет ушел – будто его и не было.

– Чо за хуйня? – сказал Вадик.

И я не мог с ним не согласиться.

Мы хотели задать этот же вопрос Майке, но ее нигде не было – ни в студии, ни в универе, ни дома. Я решил, что она замутила с кем-то из своих типочков, которые любили поржать. Где искать их, а главное, зачем – на фоне нашей эпической потери меня уже совершенно не волновало. Надо было срочно что-то решать. Впереди маячил жесткий кумар.

– Может, сами переломаемся? – предложил Вадик. – Я в прошлый раз вроде по-легкому прошел.

– А я по-тяжелому. Надо двигать к барыгам. У нас после аренды за студию что-нибудь осталось?

Вадик открыл ящик стола, где лежали деньги, но спонсорскую «котлету» мы давно подъели.

– Значит, Анастасия Федотовна получит свой конверт позже, – сказал я, глядя в пустой ящик.

– Толян, ты уверен? Клей – жесткий чувак.

– У нас у всех мамки. И лучше всего они умеют ждать.

Я не стал больше ничего говорить Вадосу, но дело было не только в кумаре. Вернее, не в том, что я так уж ссал переламываться сам на сам. Работа над треком подходила к концу, и я чувствовал, что это будет разрыв. Ничего даже близко к этой вещи мы до сих пор не делали. С таким треком, я знал теперь это наверняка, мы порвем стадионы. Народ ждал этот кач. Остановиться сейчас, когда не хватало всего пары дней, заблевать студию, исходить на говно, корчиться как последняя мразь, сутками мечтая о дозе, – это было бы полным и окончательным пиздецом. До выступления во Дворце спорта оставалось всего несколько дней. Надо было закончить трек и потом уже спокойно кумарить.

Так что Анастасия Федотовна своего конверта пока не дождалась.

Впрочем, это «пока» продлилось минут пятнадцать. Стоило мне выйти за вахту университета, и оно закончилось навсегда. Какие-то типы, маячившие у красной «восьмерки», увидев меня, оживились, и уже в следующую секунду я сидел у них в тачке. Приняли они меня так жестко, что менты, которые недавно отвесили мне добрых люлей, на их фоне показались просто сердитыми воспитателями из детского сада. Интересно, что у входа в универ толпилось человек тридцать, и никто из них слова не сказал. По ходу, всех волновали только оценки за экзамен.

Пока я очухивался на заднем сиденье, чьи-то ловкие руки обшмонали меня с головы до ног.

– Сколько здесь? – поинтересовался у меня пожилой дядя, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем, открывая конверт Анастасии Федотовны.

– Не знаю, – выдавил я и тут же получил в бочину короткий, но мощный удар справа.

С обеих сторон от меня сидели крепкие молчаливые парни. От того, что мне врезал, хорошо так несло чесноком.

– Неважно, – отрезал пожилой. – Все равно уже не твои. Лучше скажи, где Клей?

– В канцтоварах, наверное, – успел выдохнуть я до следующего удара по ребрам.

– Он тебе так все кости сломает, – предупредил меня пожилой.

– Я не знаю, где Клей. Давно не заходил.

Пожилой повернулся ко мне всем телом, посмотрел внимательно и потом кивнул.

– Хорошо, я поверю. Скажи тогда, что у вас там внутри?

Он показал кривым пальцем на университет.

– Студия.

– Какая студия?

– Звукозаписывающая.

Видно было, что мой ответ его удивил.

– Зачем?

– К юбилею готовимся.

– Поясни за слова.

Я обрисовал ему ситуацию с нашим необычным проектом, и он даже слегка рассмеялся. Если это можно было назвать смехом. У дедушки-инвалида Амбарцумяна из соседнего двора с таким звуком заводилась его тарантайка.

– Значит, Аркаша праздника захотел? Нет. – Он сочувственно покачал головой. – Не будет у него праздника.

Я не знал, кого он называет Аркашей, но предположил, что это мог быть тот самый заказчик, которого мы так ни разу и не видели.

– Правильно думаешь, – кивнул пожилой. – Но теперь он только место на кладбище себе заказать сможет. Вышло его время заказчика на этой земле. А твое, может, не вышло. Отведи моего человека по-тихому в свою студию. Эта баба злющая на вахте его пускать не хочет. А мне надо знать – кто у тебя там. Вдруг ты кого-нибудь из Аркашиных людей от меня прячешь. Место-то правда хорошее. Ни за что бы не догадался, если бы этот с дыркой в животе перед смертью не рассказал.

Я понял, что, прогнав нашего страдальца, мы тем самым его обрекли. Хотя, могло статься, – не его одного. Хорошо хоть Майка вовремя куда-то пропала. Краснодарские приехали по-жесткачу.

Вадик сначала обрадовался моему скорому возвращению:

– Передумал?

– Типа того, – ответил я и посторонился, чтобы впустить пришедшего со мной человека.

Тот молча вошел в студию, быстро и умело ее обыскал, нашел сумку Клея со стволами и кивнул мне в сторону двери:

– На выход.

– Мне, вообще-то, работать надо.

– На выход, – повторил он с той же интонацией.

В машине на этот раз меня посадили рядом с водителем. Пожилой развалился на заднем сиденье, а его подчиненные сели в стоявший неподалеку «шестисотый мерин». Почему они ездили в крутой тачке, а пожилой на «восьмерке» – я понял не сразу.

– Смирение, – усмехнулся он, заметив мой удивленный взгляд, задержавшийся на «мерседесе», – это ключ к успеху. Ну, и киллер не знает, куда свой подарок вешать.

Они взяли меня с собой, чтобы я показал на районе все точки, где мог появиться Клей. Поэтому и посадили спереди – для хорошего обзора. Сначала мы заехали в бассейн «Волна», где, разумеется, никого не нашли, а потом кружили по городу. Я пару раз на улицах заметил ребят Клея, но пожилому о них не сказал. В конце концов он что-то почувствовал.

– Послушай, лабух, – сказал он мне своим как будто треснувшим голосом. – Ты, может, не все понимаешь касаемо своего будущего. Давай-ка я тебе кое-что покажу.

«Восьмерка» заехала в глухое местечко за гаражами, мне было сказано выйти, «мерин» остановился рядом, и я подумал – вот он, пиздец. Пожилой кивнул одному из своих подчиненных, стоявших рядом с «мерседесом».

– Сюда иди, – махнул мне рукой тот.

Я подошел к нему и почему-то сощурился. Мне показалось, что так умирать будет не страшно.

– Чо ты рожи корчишь? – спросил он.

– Я не корчу.

– Нормально стой. Сюда смотри.

Он открыл багажник «мерса» и подтолкнул меня к нему.

Там лежал Слон. Очевидно, чтобы он туда поместился, его основательно подрубили со всех сторон. И завернули эти куски в целлофан.

Меня вырвало.

– Ты осторожней! – крикнул краснодарский, отскакивая от меня подальше. – Кроссовки, бляха, забрызгал.

– Тебя кумарит, что ли? – подошел ко мне пожилой. – На чем сидишь? На черном?

В его голосе я вдруг услышал заинтересованность. По ходу, он знал теперь, как меня дожать.

– Я правда не видел Клея, – отплевываясь, выдавил я. – Давно… Не убивайте, пожалуйста.

– Да кому ты нужен, – усмехнулся он. – Сам всех сдашь. Кто они тебе? Никто.

После этого мы поехали на Нахаловку. Краснодарские шкерились там в большом старом доме с гнилыми полами. Тот, что любил чеснок, провел меня через двор, заросший полынью, и втолкнул в темный прохладный коридор.

У стены, скрестив на груди руки, стояла Майка.

– Это не я тебя сдала, – сказала она, как только я проморгался после яркого солнца.

– Не врет, – подтвердил пожилой, входя за мной следом. – Подстреленный про вашу нычку в университете напел.

– А чо тогда здесь делаешь? – спросил я Майку.

– Нравится ей с нами, – вместо нее ответил пожилой. – Да ты проходи, не загораживай проезд. У меня для тебя подарочек.

– Чо ты здесь делаешь? – повторил я, не двигаясь с места.

– Они меня от универа забрали, – сказала Майка. – Я за сигаретами вышла, а там уже эти – на своей «восьмерке».

– Но заметь, – поднял свой кривой палец пожилой из Краснодара, – никто ее здесь не держит. Сама осталась. Огонь, а не девка. Жалко, что не знает, где нам Клея с его братвой поискать. Так бы мы давно уж домой поехали.

Он усмехнулся и посмотрел на Майку.

– Точно ведь не знаешь?

– Не знаю, – сказала она.

– А то смотри. Прогоню.

Он засмеялся своим странным смехом и ушел в комнату, откуда в коридор падал сияющий квадрат солнца.

– Вы где там? – раздался его голос через минуту. – Чего притихли? Идите сюда.

Мы вошли. Я первым, а следом за мной – Майка. Встали у двери.

– Она с тобой раньше была? – спросил пожилой, посмотрев на нас пару секунд.

– Да.

– Чирикались с ней?

– Типа того.

Я не сразу сообразил, что он использовал Майкино слово. Никто кроме нее не говорил о сексе – «чирикаться».

– И кто кому разбил мотор?

Я пожал плечами:

– Не знаю.

Пожилой усмехнулся и почесал кривым пальцем лоб.

– С чего разбежались-то?

Приглядевшись теперь, я увидел, что ему не больше сорока. Просто он вел себя как старик.

– Хотя, можешь не говорить. Раз ты до сих пор не в курсе – понятно, кто в доме хозяин, – он одобрительно покивал. – Огонь девка.

Он махнул рукой стоявшему у окна мужику со стволом в кобуре под мышкой, и тот бросил на стол несколько чеков.

– Бери сразу все, – сказал мне пожилой. – Ты хочешь, я знаю.

Я не то что хотел – мне было пиздец как надо.

– Бери, бери, – пожилой сделал щедрый жест, будто угощал ребенка конфетами. – У меня много.

– Я не знаю, где искать Клея, – выдавил я.

Он уставился на меня, а потом улыбнулся всем черепом:

– Зна-а-ешь.

– Нет.

Мы помолчали. За окном кто-то рассмеялся и крикнул: «Кинь мячик».

– Ну, тогда сегодня без сладкого, – пожилой развел руками, а мужик со стволом одним движением смел со стола все чеки. – Пошел вон.

Я посмотрел на Майку, но она отвернулась.

– Пошел отсюда, – повторил пожилой. – Надумаешь если чего, дорогу знаешь.

Он махнул своему стрелку:

– Гони его. Надоел.

Мужик со стволом толкнул меня к двери.

– Майка, – сказал я. – Ты чего?

Мужик стукнул меня кулаком между лопаток.

– Майка!

– Убрал его отсюда, – жестко приказал мужику со стволом пожилой.

Во дворе, заросшем полынью, четверо краснодарских гоняли в футбол. Жестко слетев с крыльца, я упал одному из них под ноги.

– Зато живой! – засмеялся он.

– Ты осторожней, – предупредил его второй. – Мяч от него убери подальше, а то заблюет. Мне кроссовки чуть не испортил.

– Встал быстро! – скомандовал тот, что вытолкнул меня из дома. – Наркоша долбаный.

– Зря отпустили, – сказал третий. – Надо было его тоже в багажник.

– Пригодится еще, – ответил мой конвоир.

Рывком подняв меня на ноги, он протащил мою тушку через двор, открыл калитку и вышвырнул на улицу, как ненужное, зачуханное тряпье.

– Про девчонку забудь. Она теперь с нами.

Через два дня я снова был в этом доме. Честно говоря, думал, выдержу дольше. Но кумарил я в этот раз так сильно, что ни о чем, кроме чеков на столе в комнате у пожилого, думать просто не мог. Если вообще мог о чем-то думать. Оправдывал себя, конечно, тем, что надо доделать трек и что работать в таком состоянии невозможно, но это были не мысли. Это был жалкий писк, издаваемый тем, что осталось от моего мозга. Блядское дребезжание извилин, охуевших без дозы. Какой на хуй трек? Какой на хуй Ву Танг?! Я понимал – если не пойду, то просто, блядь, сдохну.

– Поздновато пришел, – сказал пожилой, показывая мне конверт с деньгами от Клея. – Про этот адрес хотел стукануть? Так я сам догадался. Ребята немного там подежурили, теперь все в порядке. Забавно, что я без тебя не допёр его мамку пробить… Эй, ты меня слышишь?

– Н-н-нет… – выдавил я.

Меня колотило, как рыбу, выброшенную на камни.

– О, да ты совсем никакой. Дозу хочешь?

Я попытался сказать «да», но вышло лишь постучать зубами.

– Прижало тебя, гаденыша. Ладно, дадим, а то перекинешься.

Он кивнул своему помощнику со стволом, и тот вышел из комнаты. Майки в доме я не увидел.

– Позвать девчулю твою? – спросил пожилой. – Соскучился?

Я помотал головой.

– Ну и зря. Хорошая девка.

Все его слова про Майку, попытки меня подколоть, да, в общем, и сама она в этот момент были мне до звезды.

Я ждал, когда вернется мужик со стволом. И с моими чеками.

– Только один, – остановил его пожилой, увидев, как тот швырнул на стол передо мной сразу несколько. – Чтобы жизнь сказкой не показалась.

Я зажал чек в мокром от пота, трясущемся кулаке.

– Хотя знаешь что? – сказал пожилой. – Если хорошо так подумать… Наверное, обойдешься.

Он разжал мои пальцы и забрал чек.

– Пришел ты ко мне слишком поздно, про адресок на конверте до этого даже не намекнул. По-хорошему, тебя надо в мешок – и в речку… Но вроде как без тебя мы бы этот конвертик не получили. Так что иди живой. А про наркотики забудь. От них один вред. Думаешь, просто так у тебя их девчуля твоя утащила?

Он издевательски улыбнулся.

– Да-да, это она их забрала. Причем не просто так.

Она о тебе заботилась. Вот и я позабочусь. А то что? Она забрала, а я отдам? Чепуха получается.

Вечером Майка нашла меня в гараже у Вадоса. Я заныкался там, понимая, что в универ в таком состоянии соваться не вариант. Дома тоже появляться было нельзя.

В этот раз я кумарил намного жестче, чем в предыдущий. Вадик залег на даче у кого-то из старых кентов. Проходить через такое лучше в одного.

– Я с тобой потусуюсь, – поставила меня в известность Майка. – Здесь он меня не найдет.

В своем тумане я на мгновение удивился – почему ее должен искать какой-то «он», и кто это, но уже через две секунды мне было все равно.

– Они совсем отмороженные, – продолжала Майка. – Клея молотками убили.

– Ты зачем его товар им отдала?

– Я не отдавала.

– Клоун ты долбаный, – сказал отец.

– Они меня возле универа приняли, – говорила Майка. – А пакет был со мной.

– Зачем?

– Клоун, – повторил отец.

Я не знаю, откуда он взялся там в гараже. Может, с Майкой пришел. Или до нее.

А может, они вообще были в разное время.

– С хуя ли я клоун?

– А кто ты? Работать не хочешь, кривляешься перед народом, паясничаешь.

– Меня люди знают.

– Я хотела, чтобы ты соскочил с иглы.

– Да им жопу покажи – они счастливы будут. Тоже мне – нашел чему радоваться. Кому это важно, что они тебя знают?

– Мне.

– А тех ребят, которые в Сибири нефть искали в сороковых, в пятидесятых, – их они знают? Хоть одного из них помнят? А солдат в Чечне?

– Товарищ капитан, ты совсем охуел.

– Нет, это ты охуел. Вы все охуели.

– Майка, где тот пакет? Он мне нужен. Я сдохну сейчас.

– Его Слава забрал.

– Слава? Какой Слава?

– Краснодарский. Который Клея убил.

– Клоун долбаный, – повторил отец. – Как и твой Тагир. Правильно ему срок впаяли.

– Как впаяли? Когда?!

– Позавчера. За кражу в военном госпитале.

– Майка! Майка, блядь!!!

Потом я оказался в доме с гнилыми полами. Как туда попал – не помню. Помню, что пожилой орал насчет Майки, а я с ним торговался.

– За двадцать чеков покажу, где она. Нет, за двадцать пять.

Помню, как потом она от них отбивалась. Одного даже свалила с ног, но после этого ей прилетело от того мужика со стволом. Помню ее глаза, когда они тащили ее к «восьмерке». И потом, когда машина уже поехала от гаража. Майка все смотрела на меня, прижатая к окошку, беспомощная. Никогда не видел ее такой. Ни злости в глазах, ни обиды. Только удивление. Как будто она сама не верила, что такая хуйня может произойти.

– Двадцать чеков же обещал, – сказал я пожилому.

– Радуйся, что живой.

Он швырнул мне один пакетик и сел в поджидавший его «шестисотый мерс». Ростовских, видимо, больше не боялся.

Чек упал в лужицу вонючей жижи, подтекавшей из помойного бака. Пока я нащупал его, извозился в каком-то говне. Руки слушались плохо. Бахнуться этими руками было невозможно. Порвал бы все вены. Тут срочно требовался медик. Ну, или просто чел, у которого руки не тряслись, как у работяги с отбойным молотком. Своими руками я мог бахнуть эту дозу только гиппопотаму. Там бы я, наверно, попал. Но все равно бы не стал. Чек был один. Я бы за него удавился.

– Мам, ну ты же училась на медсестру.

У нее в глазах ужас. Я однажды вот так пересрался от Фредди Крюгера. Когда он своими лезвиями скрежетал. И эта его считалочка… «Пять, шесть, хуй уснешь, по-любак тебя найду», или как там. Бля, это было пиздец как страшно. А тут я сам для нее – Фредди Крюгер. Еще и руки в крови. Иголкой-то все равно от души потыкал, прежде чем домой приползти.

– Мне надо выступить, мам. Это важно. Во Дворце спорта сегодня… Я без этого не смогу.

То есть, на что она в тот момент смотрела – на то, что родила, нянчила, мыла, щипала нежно, гладила, чему улыбалась, молилась, ерошила волосы, чмокала, вдыхала сладкий запах своего молока, – все это теперь стояло перед ней. Все то же самое, но только в виде мрази со шприцем.

– Мам… Я подохну.

И потом ты идешь, спотыкаясь, в комнату к деду, берешь у него в комоде опасную бритву и приставляешь лезвие к своему горлу. Потому что иначе ее не заставить. И потому что ты Фредди Крюгер. Ты король, сука, лезвий.

– Толик… Не надо.

И ты превращаешь ее жизнь в последний круг ада.

– Мам, ну пожалуйста.

Как будто до этой минуты у нее жизнь была сахар. Но тебе похуй. Ты – последняя тварь.

– Мама!

Она плачет, плечи ее содрогаются от рыданий, но все, что тебя волнует, – это чтобы она попала.

И она попадает. В это истыканное иглами месиво.

И вы оба замираете там – мать и сын. Теперь снова единое целое. Вы вместе.

Зал закачался почти с первых тактов. Они как будто уже знали текст. Выхватили его из моей головы. «Со мною все нормально, ну и что, что кровь из носа. Со мною все нормально, просто я стал очень взрослым». Руки, тысячи рук взмыли над морем голов, и все они выдохнули вместе – «Со мной все хорошо, просто я забыл, как дышать. Я начал игру, но забыл, как играть».

Рэпчина раскачивал нас, крепкий, как все, что произошло со мной за последний месяц. Терпкий, как все, что я проебал. Дышать действительно было невозможно. Я мог только качать. И я качал, ворочал это яростное, ликующее море, не в силах остановиться, и море в ответ раскачивало меня, как будто знало, что остановка будет смертельной, что если я перестану читать – сразу все пойму, и это убьет окончательно ту малость, которая осталась от меня. Пойму, к чему я пришел. Что я теперь имею. Передо мной, как в клипе, мелькали то Майкины глаза, то улыбка Тагира, то мамино лицо, из которого вдруг ушел свет.

Жора не спиздел. Это был успех. Мой трек раскачал город.

* * *

Ноябрь 2016, Дортмунд

Я ждал Майку в полупустом ресторане, глазел на официанток и на немецких детей с их родителями и думал о том, что жизнь сама по себе не стоит того, чтобы за нее рвать жопу. Реальную цену она обретает только тогда, когда ты начинаешь врубаться. Когда просекаешь – отчего ты счастлив, до чего тебе нет никакого дела, что тебе важно, и почему конкретно – прямо по списку – тебе иногда хочется лезть в петлю. Одни эти штуки, если ты их просёк, делают весомой твою жизнь. Только они пишут ей ценник. И чтобы в них врубиться, имеет, наверное, смысл рискнуть всем, что у тебя есть. В том числе и самой жизнью. А иначе ты просто животное, которое выкормили на убой. Может, и эти божьи твари необходимы для всеобщей гармонии, но хочется думать, что ты лично был рожден не затем, чтобы стать котлетой на столе вон у того толстого немца.

За окном проревел мотор мощного байка, и я отвлекся от жующего толстяка. Это была она. Майка заглушила своего зверя, сняла шлем с непроницаемо темным стеклом и подняла руку, увидев меня в окне. Я махнул в ответ. Ко мне приехал человек, из-за которого много лет назад я начал потихоньку врубаться.

– Заказал уже что-нибудь? – спросила она, снимая куртку из тонкой кожи.

– Нет, решил тебя дождаться. У них меню только на немецком.

– Понятно. – Она повесила куртку на стул и села напротив меня. – Из полиции звонили?

– Насчет Майкла? Да, все в поряде. Он уже домой летит. У того бедолаги аневризма была. Он по-любому бы кони двинул. Не в клубе, так по дороге домой.

– Везучий ты, – хмыкнула она. – Опять выкрутился. Но обрати внимание – чтобы нам с тобой сейчас вот за этим столом сидеть, должен был умереть человек.

Я пожал плечами:

– Ну, судьба у него такая.

– Да какая судьба, Толик? Это ты такой. Все слишком дорого в твоей жизни.

Пока ждали рульку, говорили про Майкиного сына, про немецкого мужа, про успехи, про ее мотоциклы, про боксерский клуб и как-то незаметно вырулили на вопрос – откуда все это взялось.

– Как откуда? – сказала она. – От Славы из Краснодара. Помнишь его? Он главный был в той кубанской бригаде.

– Еще бы не помнить. Этот волчара мне десять лет снился.

– Да, крутой был мужик.

– А-а-а! – подколол я Майку. – Значит, нашла все-таки себе крутого. Мечты сбываются.

– Их всех потом ростовские положили. Года через полтора нагрянули в Краснодар и перебили до одного.

Я развел руками:

– Ответка, чо ты хотела. Они тоже по беспределу шерстили у нас. А тебя, значит, не тронули?

– Я в Германию улетела. Где-то за неделю до всего этого. Он дал реквизиты счета в Дрезденском банке и сказал, чтоб я ждала. Но никто так и не появился.

– А счет?

– Счет был на мое имя.

– Понятно, – вздохнул я. – Выходит, нормальный мужик был этот твой Слава… Чего тогда свалила от него?

– Я ж тебе говорю – он сам меня сюда отправил.

– Да я не про то. Я про наши с тобой дела. Когда ты меня в гараже нашла у Вадоса.

Она молча уставилась на меня, как на дебила.

– Чего? – сказал я.

– Ничего. Ты прикалываешься сейчас?

– Нет, – я помотал башкой. – С чего мне прикалываться?

– Да с того, что я тебе уже об этом рассказывала.

– Когда?

– Да тогда же! Ты задолбал.

Тут подошел официант с нашей огромной рулькой, и пока он с ней возился, жара между нами прошла.

– Правда не помнишь, почему я от него сбежала? – спросила Майка, едва официант отошел.

– Вот те крест.

– Я маму тогда твою встретила.

– Маму? – Я перестал жевать.

– Ну да. Краснодарские себе еду на рынке у хромого Левона заказывали, боялись выходить, и один раз он приехал с ней. Чтобы она приготовила. Блин, я же тебе тогда все это и рассказала.

– Да не помню я!

– Крепко ты, похоже, сидел.

Я отодвинул тарелку.

– Расскажи еще раз. Пожалуйста.

Майка просверлила меня темным взглядом и потом едва заметно кивнула.

– Она очень беспокоилась из-за тебя. Чувствовала, что ты в полной жопе. К тому же этот Тагир… Твоя мама сказала – ты любил его сильно. А тут его закрыли. И, в общем-то, из-за меня.

– Ты поэтому дерганула оттуда? Виноватой себя посчитала?

– Не только поэтому. Твоя мама боялась, что ты натворишь чего-нибудь. Она сказала – тебя не остановить, если башню сорвет.

– Бывает такое.

– Она историю рассказала.

– Какую историю?

– Про вашу поездку на лодке. Когда ты от них уплыл.

– А-а, это… Да, тот еще трэшак.

Майка имела в виду случай, который произошел, когда мне было семь. Отец тогда только появился, и мы с братом принимали его с трудом. Мы хотели Тагира. Но отец настаивал, что теперь будет он. Делал все, чтобы мы его полюбили. Повез однажды нас на рыбалку, а я уже в лодке сдуру сказал, что Тагир на моторе не ходит – только на веслах. Ну и получил тут же по щам. От обиды прыгнул за борт. Отец развернул лодку, догнал меня и протянул руку. А я продолжал плыть. Так и уплыл. Он еще пару раз ко мне подплывал, потом дал газу и свалил со всем табором. Мама что-то кричала, но ему было похуй. Как и мне.

Я тогда доплыл до какого-то острова и просидел там целый день. К берегу плыть боялся – вокруг острова туча воронок и течение сильное. Выебон выебоном, но очко играло не на шутку. К вечеру приплыли наши. Я в лодку опять не сел. Отец рванул стартер мотора, а мама успела выпрыгнуть. Она уже там, где глубоко было, прыгнула. Прямо в платье. Неуклюже так, еще ногой стукнулась о бортик. Отец даже не обернулся. А ей тяжело было плыть. Там еще и воронки эти. Я, короче, за ней бросился, и вдвоем мы как-то выбрались. Всю ночь там и просидели. Маму из-за мокрого платья трясло очень. А может, не из-за платья. Я не знаю. Она молчала. Утром за нами приплыл дед.

– И зачем она тебе рассказала про это? – спросил я Майку.

– Хотела, чтоб я тебе помогла… Наверное.

– И ты подорвалась от своих бандитов?

– Ну да.

– А я, получается, тебя им обратно за дозу сдал.

Майка на это ничего не сказала. Взяв нож с вилкой, она отрезала приличный кусок мяса и принялась есть.

– Вкусно? – спросил я.

– Да пиздец как, – промычала она с полным ртом, улыбаясь от удовольствия.

Часть вторая

Толя

Лето 1998, Псковская область

– Откуда, говоришь, пришел? – Наместник монастыря смотрел на меня неприветливо.

– Из рехаба.

– Откуда? – удивился он.

– Из реабилитационного центра, – сказал я. – Тут недалеко. Километров пятнадцать.

– Пешком шел?

– Да.

– А зачем?

– Машина в Псков уехала. Вчера еще. Корма нужны для телят.

– Я не про то. Зачем к нам пришел?

– Трудником хочу быть.

Он тяжело вздохнул, и наперсный крест съехал чуть набок по его круглому животу.

– Морока от вас одна. Шведы-спонсоры бензопилу хорошую подарили, так ваши-то украли ее. Тоже в труд-ники напросились.

– Я не украду.

– Конечно, не украдешь. Ее же до тебя утащили. Справки все есть?

– Да.

– Из наркологического?

– Вот… – Я вынул из кармана куртки главную свою бумагу.

– Ладно, убери, – наместник мотнул большой головой. – Благословение на трудничество кто давал?

– Отец Даниил.

– Часто он к вам туда приезжает?

– Храм достроим, будет чаще.

– Ну хорошо. – Он разгладил бороду у себя на груди и повернулся к приоткрытой двери. – Эй, кто там есть! Сергей!

Из коридора никто не откликнулся.

– Сергей! – громче повторил наместник. – Слышишь меня?

Ответа не было.

– Вот упрямый же, прости Господи… Шнырик!

На пороге возник щуплый тип.

– Покажи новому труднику место, где старые жили.

Щуплый кивнул.

– Как устроишься, – повернулся ко мне наместник, – снова сюда приходи. Послушание твое обсудим. Работы в монастыре непочатый край. Вещи твои где?

– Вот, – я кивнул на пакет из универсама, с которым почти год назад приехал еще из Питера.

– Ну, и с Богом, – сказал игумен.

Вечером после работы я сел на свою новую кровать и открыл «Дневник чувств». За год привык его заполнять каждый день. В рехабе говорили, что это поможет. У торчков, типа, отмирают эмоции. Поэтому надо записывать все подряд и определять свои чувства. А иначе как камень. По барабану все. Кроме одного.

Короче, в графе «События» написал: «По дороге в монастырь увидел мелких пацанов. Они убивали палками змею».

Графу «Что почувствовал?» заполнил не сразу. Хотел написать «ничего», но потом копнул еще раз. Понял, что это была злость.

В графе «Реакция тела» написал «учащенное сердцебиение». Графу «Как я поступил? Что подумал? Что сделал?» пока пропустил. В последней графе под названием «Что мог бы сделать иначе» записал: «Мог пройти мимо».

Закрыв дневник, я склонился к пакету со своими вещами, вынул оттуда мертвую змею и положил ее на подоконник. Пацаны размозжили ей голову в кровавую лепешку, но я видел, что это не уж. Николаевна с детства научила меня отличать ужа от гадюки не только по пятнам на голове. Гадюка была намного красивей. Распрямив змею на всю длину подоконника, я еще немного посмотрел на нее и лег спать.

За день так умотался, что спал без единого сна. Когда утром проснулся, змеи на подоконнике не оказалось.

Искать ее было некогда. В трапезной уже стучали бидонами и кастрюлями. Трудники в монастыре питались отдельно от послушников и монахов, но молитву перед едой нам прочитал один из них. Потом сели и под чтение книги об истории православных монастырей застучали ложками. Миски были железные, народ голодный – перестук стоял как на репетиционной базе. Я думал о том, куда делась моя дохлая гадюка, и старался не попадать в ритм. Но рэпчик в голове складывался сам собой. Чтобы избавиться от него, я пошел на послушание, не доев кашу.

С рэпом я завязал.

– А может, лучше, как вчера? – спросил я послушника. – Мне на огороде привычней.

Мы стояли у груды битых кирпичей, сваленных по краям большой ямы. Яма была заполнена мутной зацветшей водой.

– Отец Михаил сказал – надо закончить часовню.

– А где она?

– Вот, – послушник показал на яму и кирпичи.

– Так ее вроде не начинали.

– Начинали. Но потом бросили.

– А раньше здесь что было?

– Часовня и была. В тридцатые годы снесли по какому-то приказу, а теперь отец Михаил сказал – пора восстанавливать. Храм разрушенным быть не должен. Ни храм, ни отдельные части его.

– Ну хорошо, – кивнул я. – А где остальные?

– Какие остальные?

– Ну, те, с кем я буду послушание тут нести.

– А нет никого. Один будешь.

– В смысле один?

– Один – значит один. Отец Михаил так сказал.

После моего отказа меня определили к немощному монаху. Из кельи своей он уже не выходил, с постели почти не поднимался. На мне был уход – кормление, подмывание, смена подгузников. Ко всему дед еще дрался. Кулаком неожиданно мог заехать в самый неловкий момент. Короче, моего смирения хватило на два часа. После обеда я оказался в бане.

Там заправлял молчаливый трудник, пришедший, как мне шепнули, откуда-то из Сибири. Я должен был наколоть для него дров. Сибиряк, увидев меня, бросил топор и долго смотрел, как я с ним управляюсь. Когда я понес дрова к поленнице, он пошел за мной. Когда я заглянул в баню, он тоже двинулся следом. Не доверял, может быть, не знаю.

В бане рядом с горой веников лежала покоцанная гадюка. Тут же стояло маленькое блюдечко. Я, честно говоря, был не в курсе, что они питаются молоком.

– Это моя змея, – сказал я и показал на гадюку.

Сибиряк взял ее с полка, а потом молча протянул мне. Куда ее положить, я не знал, поэтому затолкал под куртку. Пригрел змею на груди.

Пока шел к монастырской гостинице, думал – укусит или нет, но ей, видимо, было не до меня. Своих проблем хватало с этой разбитой напрочь башкой.

В келье приспособил ее в старую коробку. Обувь до этого в ней была чья-то. А теперь – моя змея.

Потом пришел сибиряк. Ну, то есть как пришел – я не удержался и зачитал рэпчик про разбитую тварь, а дверь открытой была. И пока я в окошко зачитывал про змею, он стоял на пороге. А когда я закончил, он попросил его научить. Напугал меня, черт. Я же не знал, что у меня за спиной кто-то.

А он говорит вдруг:

– Научи меня так.

Я вздрогнул и говорю:

– Ты, мужик, предупреждай в следующий раз.

Он отвечает:

– Я тоже хочу.

– Да не вопрос, – я ему говорю. – Только я с этим завязал как бы.

– Почему?

– Долгая история.

– А ты расскажи.

– Давай не сейчас.

Он спокойно кивнул:

– Хорошо. Значит, не научишь?

– Видимо, нет.

Он повернулся и хотел выйти, но потом вспомнил что-то.

– Ты змею свою не бойся. Она не укусит.

– Откуда знаешь?

– У нее ядовитых зубов нет. Я посмотрел. Досталось ей.

После чего вышел.

Утром сибиряк меня из бани прогнал. Я подумал – это из-за вчерашнего разговора, но он сказал мне, что я дурак.

– Не хочешь учить – не надо, твое дело, я сам научусь. А вот в бане тебе делать нечего.

– Почему?

Он опустил колун на траву и вытер пот со лба.

– Ты про город Калязин слыхал?

– Нет.

– Это на Волге. Раньше большой город был, потом затопили.

– Зачем?

– Плотину построили. Электричество вырабатывать.

– Понятно. И чего?

– Там колокольня на воде осталась. Прямо посреди водохранилища стоит. А храм взорвали. Красивый был.

Я решил пошутить:

– Ты поэтому не хочешь со мной работать? Если что, я ничего не взрывал.

– Да погоди… – Он не улыбнулся. – Под водой еще целая площадь осталась. Народ торговал там. Важня стояла.

– Кто стоял?

– Важня.

– Это чего?

– Место такое с весами. Для всех. Любой зайти может.

– Зачем?

– Ну, там купил если что-то, а сам не уверен – может, обвешали. Приходишь – и взвешиваешь. И все понятно.

Сибиряк замолчал.

Через полминуты где-то я ему говорю:

– Так я не понял – ты почему гонишь-то меня?

Он снова взялся за колун и качнул головой:

– Я тебя не гоню. Просто должно быть такое место, куда приходишь и взвешиваешь то, что тебе отпущено, и то, в чем, может быть, ты сомневаешься. Взвешиваешь и устанавливаешь точный вес того, что у тебя есть. Для этого тебе необходима важня. И это не баня.

– А где моя важня?

Он вздохнул:

– Я ж тебе сказал про разбитый храм. Это как душа в руинах. Обратно все надо строить.

От сибиряка я пошел к наместнику, чтобы он снова благословил на послушание с часовней, но разговор не заладился.

– Ты зачем змею в монастырь принес? – Отец Михаил смотрел строго, и я подумал, что выгонит.

– Ее мальчишки чуть не убили.

– Ты умом слабый?

Я пожал плечами:

– Наверное.

Насчет змеи моей наместнику скорее всего стукнул Шнырик. Только он слышал наш с сибиряком разговор про нее.

– Гадюка эта ребенка укусила, – сказал отец Михаил, и от глубокого вздоха крест его покатился вбок по обширному животу. – Мальчик умер. Сердцем страдал с рождения. Я его и крестил. Сегодня вот отпевать буду. Родители теперь убиваются. А в деревне говорят, что змею кто-то спас.

– Я не знал.

– А что лукавый облик змея принял, ты тоже не знал?

– Знал.

– Ну, так зачем же в монастырь-то?

Он смотрел на меня и ждал ответа, но мне нечего было ему сказать.

– Унеси ее от греха, – снова вздохнул наместник.

– Она больше не ядовитая.

– Ты точно слабый умом. Говорят тебе – унеси!

Я встал со стула и пошел к двери.

– Постой.

Я остановился.

– Шнырик еще сказал, что сибиряк с тобой разговаривал.

– Да.

– Он год почти не говорил ни с кем.

Я пожал плечами.

– Почему с тобой заговорил? – Лицо наместника засветилось интересом.

– Не знаю, – сказал я.

Отец Михаил задумчиво погладил бороду.

– Ну, иди. Унеси этого аспида в лес подальше.

На выходе из монастыря пришлось отступить в широкую лужу. В узкие ворота въезжал «шестисотый мерседес». Я подумал, что местная братва приехала каяться, но человек за рулем на братка совершенно не походил.

Скорее, на иностранца.

Рядом с ним сидела девушка. Славная, насколько успел заметить. Я стоял со своей коробкой в луже, «мерин» вползал в монастырский двор, а она, завернув голову, не отрывала от меня взгляда.

Через час, когда я вернулся, она бродила рядом с моей важней. Мужик из «мерса» нервно бубнил что-то, не отставая от нее ни на шаг, спотыкаясь о битые кирпичи, а у нее было такое лицо, как будто все это ее не касается – ни мужик, ни его слова, ни весь монастырь, куда ее, похоже, привезли не по доброй воле.

Только увидев меня, она остановилась и что-то негромко сказала. Я разобрал три слова – «папа» и «ты достал».

Она продолжала выедать ему мозг, но я прошел дальше к церкви и больше ничего не услышал.

В храме отец Михаил читал молитву из «Последования по исходе души». Народа у гроба было немного.

Рабочий день. Хотя какая у них тут работа. Совхоз накрылся больше двух лет назад. Сельским хозяйством на полсотни километров вокруг занимались одни бывшие торчки в рехабе.

Или не бывшие.

«…остави и прости вся вольная его согрешения и невольная…» – наместник чуть раскачивался у гроба с пяточки на носочек.

За спиной у него две старушки поддерживали плачущую, всю в черном, женщину. Слева от них стоял, видимо, отец погибшего пацана. Лицо у него подрагивало, будто от тика, но слез на нем не было. Еще двое деревенских мужиков застыли позади родителей. Рядом с ними сутулился сибиряк. Все, кроме матери, смотрели в пол. Детское лицо в гробу было только для нее и для отца Михаила. Время от времени он мимолетно касался то белесой безжизненной головы, то покрывала, то краешка детского гроба.

Я встал рядом с сибиряком и нащупал в кармане сухарь. Из-за похода в лес пропустил обед. Очень хотелось есть.

«Но змея же не виновата, – думал я, глядя на мертвого пацана. – Она тупо сидела в траве. Или ползла по своим делам. Никаких темных дел не мутила. На нее наступили – она укусила в ответ. Это просто реакция. Так устроено».

Машинально я вытащил свой сухарь и захрустел им. Вкусно было неимоверно. Сибиряк покосился на меня, но ничего не сказал. Я приостановился с этим хрустом. Решил дождаться, когда сухарь во рту размякнет. Через полминуты жамкнул второй кусок. Опять громко. Сибиряк покачал головой и взглядом показал на мать пацаненка. Ее уже колотило во всю губернию. Даже старушек трясло, на которых она опиралась. Кто-то из них начал подвывать, поэтому отец Михаил стал читать громче.

Я подумал, что теперь меня точно никто не услышит, и захрустел снова. Мать у гроба вдруг обернулась. Из ее белого бесформенного лица на меня уставились два красных пятна. Все это вздрагивало, плыло и будто грозило распасться – как рыхлые остатки снежной бабы весной. Когда уже лужи вокруг и все такое.

Отец Михаил замолчал. Все смотрели на меня. Сибиряк ссутулился еще больше.

Я перестал жевать, а потом протянул свой сухарь в эту бледную пустоту. Она перевела на него взгляд, освободила руку из цепкой хватки левой старушки и взяла сухарь. Тело ее сотрясалось.

Огоньки свечей, ровно горевших на кануне рядом с распятием, задрожали, я обернулся и увидел, что в храм вошла та приехавшая девушка. При виде гроба она замерла. Мать мертвого пацана секунду смотрела на сухарь у себя в руке, потом сунула его в рот и начала хрустеть на всю церковь. Чем громче она хрустела, тем меньше ее била дрожь. Когда сухарь закончился, она стояла уже ровно.

– У людей горе, – сказал сибиряк, догнав меня после службы, – а ты еду на отпевание притащил.

– Пообедать не успел, – ответил я.

– Ты, вообще, понимаешь, как им сейчас тяжело? Стой!

Я остановился.

– Понимаешь?

Он смотрел на меня, требуя ответа.

– Наверное, – пожал плечами я.

– Наверное?!

– Это богооставленность, – сказал отец Михаил, останавливаясь рядом с нами. – У них у всех такое после употребления. Им все равно.

– Мне не все равно, – сказал я.

– Может, оттает, – продолжал наместник. – Может, Господь потом даст свою Благодать.

В этот момент с нами поравнялись родители погибшего пацана. Отец его положил мне на плечо руку и сказал:

– Спасибо, парень. Она не ела ничего уже два дня. Любую еду отталкивает.

– Здравствуйте, отец Михаил, – сказал приехавший на «мерсе» мужик, подходя к нам.

Дочь его стояла чуть поодаль и смотрела на меня.

– Я привез то, что обещал в прошлый раз, – улыбнулся мужик наместнику.

– Вы поднимайтесь ко мне, – махнул отец Михаил в сторону корпуса, где был его кабинет. – Я сейчас на кладбище и потом сразу к вам. Чаю на кухне там попросите. Найдете?

– Да, – кивнул мужик. – Я помню, где кухня.

Со стороны монастырских ворот кто-то свистнул. Я обернулся и увидел тех пацанов, которые убивали гадюку. Один из них наклонился за камнем, а затем швырнул им в меня.

– Шалунов прогоните, – сказал отец Михаил то ли мне, то ли сибиряку.

Мальчишка потряс кулаком, но его тут же скрыл от меня бортовой грузовик с гробом, выезжавший из монастыря.

– Юля! – крикнул с крыльца игуменского корпуса богатый гость отца Михаила. – Ты чего там? Идем пить чай!

– Не хочу, – отозвалась она прямо за моей спиной.

Обернувшись, я увидел, что посреди двора никого, кроме нас с ней, уже не осталось. Ее отец раздраженно махнул рукой и скрылся за дверью.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – ответил я.

Несколько секунд мы молчали. Она вглядывалась мне в лицо, словно искала подтверждения чему-то, а я думал, что она не славная, как показалось вначале, а красивая. Не такая, как Майка. Совсем другая. Прикид у нее был мажорский. На фоне нашей деревенской серости она смотрелась, конечно, странно.

– Скажи, это ты выступал в Ростове во Дворце спорта два года назад?

– Нет, – быстро ответил я.

– Ну, похож очень.

– Нет.

Она помолчала, а потом зашла еще раз:

– Очень похож на одного парня. Он рэп там читал.

– Это не я.

– Жалко. А я подумала – ты. Он очень круто читал. Там все просто с ума сошли. Я такого никогда не видела. Даже в Америке.

– Ты в Америке была?

– Да, хай-скул там заканчивала.

– Круто. А сама с Ростова?

– Нет, из Москвы. Папа там открывал сеть магазинов. А я случайно на этот концерт попала. Папин партнер был одним из организаторов. Я потом просила его познакомить меня с этим парнем, но его нигде не нашли.

Она замолчала.

– А здесь чего делаешь? – Мне надо было отвлечь ее от ростовской темы.

– Папа икону старинную привез. Выкупил у одного коллекционера в Париже. Она из этого монастыря.

– Круто. И ты тоже решила двинуть к святым местам? Только зря. Тоска здесь. Ничего интересного.

– Нет, меня просто дома нельзя одну оставлять. Папа сказал – или на цепь посадит, или с собой возьмет.

– Опа. Это почему так?

Она пожала плечами и отвернулась.

– Долгая история, – сказала в сторону моей важни.

– Сидишь на чем-то?

Она усмехнулась:

– Лучше бы, наверно, сидела… Скажи, а что у тебя в руках было такое странное, когда ты из монастыря выходил?

– Ничо не странное. Змея просто.

– Прикол! – Она удивилась. – Ты со змеями ходишь?

– Ну да. Сказали вот унести.

– А что за змея?

– Ну, моя змея. Унес. Гадюка.

* * *

Утром сибиряк пришел смотреть, как я убираю битый кирпич. Ему, наверное, Шнырик сказал. Или кто-то другой. А он, видимо, не поверил. Они тут такой картины еще не видели.

– Ты, паря, совсем дурак, – сказал он, присаживаясь на корточки. – Ну кто же так делает?

– Я.

– Это я вижу, что ты. Но зачем?

– Ты же сам сказал – моя важня тут.

На разговор с ним ушли последние силы, и тачка с кирпичами вывернулась из руки.

– Да я не про то. Одной-то рукой зачем?

Я склонился над опрокинувшейся тачкой. С одной рукой поставить ее на колеса действительно оказалось непросто. Получилось только с третьего раза. Кирпича вывалилось еще больше. Пока собирал, веревка моя развязалась.

– Ты где ее взял?

– Где белье сушат.

– А как же люди теперь? Кому постирать надо.

– Я вечером на место привяжу. Помоги! Не видишь – запутался.

Он поднялся с корточек и стал обматывать меня бельевой веревкой. Правую руку, которую надо было зафиксировать, я убрал совсем за спину.

– Так? – спросил он меня через минуту.

– Подергай.

Сибиряк потянул за веревку.

– Вроде крепко.

– Спасибо, – сказал я и покатил тачку дальше.

Она опять норовила перевернуться, но я больше не отвлекался.

Привязывать руку надоумила после дурки умный доктор Наташа. Она сказала – так я физически осознаю то, что творится у меня в душе.

«Без наркотиков над тобою довлеет ощущение потери. Ты должен сделать его осязаемым. Ты должен привыкнуть к нему, и тогда оно отступит. Тебя ведь грызет чувство, будто ты потерял часть себя?»

Часть – это было мягко сказано. Если по чесноку – я больше половины, наверное, не досчитывался.

«Привязывай руку, когда накатывает это чувство. Реально поможет. Сам увидишь – ты справляешься даже когда не в полном комплекте».

Короче, сегодня как раз накатило. Девчонка эта вчерашняя из Москвы не вовремя меня здесь нашла. Полночи потом ворочался, койкой скрипел. К утру уже точно знал – половина меня опять куда-то делась.

– Давай помогу хотя бы, – сказал сибиряк. – Тяжелая ведь.

– Я сам.

Со стороны игуменского корпуса подбежал Шнырик.

– Тебя отец Михаил зовет! – выдохнул он мне в лицо.

От него сильно несло луком.

Я остановился:

– Достали вы с этой веревкой.

Но игумен про веревку даже не заикнулся. Только в самом конце.

– …И развяжись. Не пугай людей.

Он хотел, чтобы я сходил в деревню. К тем родителям, которые схоронили пацана.

– Ты же сумел вчера до нее достучаться. Вот, иди – поговори с ней.

– О чем?

– Да откуда я знаю, о чем? Плохо ей.

– Может, мне тоже плохо.

– Ну, вот и обсудите. Она одного тебя увидела. Не разговаривает ни с кем.

– Может, тогда лучше сибиряк?

– Это почему?

– Он тоже долго не разговаривал. По скорбям в монастырь пришел. Найдут общие темы.

– Слушай, у тебя сердце есть?

– Не знаю.

До деревни было недалеко. Пешком – минут двадцать. Чуть отойдешь от монастыря, и леса уже почти нет. Клочки какие-то на пригорках. То деревце с кустиком, то полынь. А так – сплошные проплешины. Полями тоже не назовешь. Короче, природа жидкая.

Но идти все равно лучше. Шагаешь такой, ни о чем не думаешь. Птица над головой кричит. У крайних домов – пацаны.

Я сначала не понял, что они делают, – в кучу слепились над чем-то. Звуки странные издают. А потом разглядел. Они дербанили старый аккордеон. Тот пацан, что вчера в меня камнем кинул, сидел на земле и дергал за ремень левый полукорпус, растягивая и сжимая мех. Остальные, стоя на коленках, лупили с другой стороны по клавишам. Инструмент стонал, как торчок в кума-ре.

– Эй, малые, хорош!

Они подняли головенки и стали похожи на зверят. Вот иногда бывает – пробьет такая любовь к жизни, что прямо из лужи бы пил. Но не в этот раз.

Пацаны меня сразу узнали.

– Козел! Вали отсюда!

При этом на всякий случай отбежали подальше. Главный их тут же стал озираться. Камень, по ходу, искал.

– Эй! – говорю им. – Кончайте. Я с миром пришел. Давай побазарим.

Они как тушканчики насторожились.

– Зачем инструмент терзаете? Он для другого.

Аккордеон был хороший. Настоящий трофейный Weltmeister – 41 клавиша и 120 басов. Николаевна как раз на таком меня к высокому приучала. Дед его с войны привез. А эти его дербанят.

Я говорю:

– Забираю машину. Вам она ни к чему.

Они в ответ:

– Только попробуй. Наш баян! Нам его отдали.

И вот тут я не утерпел.

– Еще раз, упыри, скажете слово «баян» – в лепестки всех порву! Это аккордеон! Запомнили?!

Они перепугались.

– Это нам его дали! – кричат уже совсем издалека. – Не тебе!

– Кто дал?

– Лешкина мама.

– А Лешка из вас кто?

– Никто. Лешка помер. Его змея укусила.

И камень опять прилетел.

Я кричу им:

– Хорош кидаться! Играть-то на нем хоть кто-нибудь из вас умеет?

– Нет, – отвечают. – Один Лешка умел.

– Тогда забираю.

Они помолчали, потом главный их мне кричит:

– Ты, что ли, умеешь?

Я говорю:

– Могу.

Они пошептались и потихоньку подходят.

– Покажь.

Я думаю – чего бы им такого сыграть – и потом шарашу «Ламбаду». Пацанчики примиряются с жизнью.

– О! Научишь, дятел?

Я улыбаюсь:

– Сам ты дятел. А научить можно. Только не сейчас. Покажите дом этого Лешки.

Во двор они со мной не вошли. Столпились у калитки, будто черту невидимую переступить не могли. Притихли.

Я захожу с аккордеоном – рядом с поленницей стоит эта женщина. Взгляд такой же, как вчера в церкви. То есть нет взгляда.

Я говорю:

– Здравствуйте.

Она не смотрит. И делать вроде ничего не делает. Просто стоит. Из дома муж ее выглянул.

– Чего тебе?

– Меня отец Михаил прислал.

– Зачем?

– Не знаю.

Он покосился на инструмент, потом на пацанов, которые у меня за спиной в калитку заглядывали, и молча ушел в дом. Дверь открытой оставил.

В сенях было темно. Я примостил аккордеон на какую-то чурку, и с нее с грохотом свалилась пустая кастрюля. Мужик в доме ничего не сказал.

На кухне рядом с печкой стояло несколько табуретов. Все разные. Соседи, видимо, не разобрали. Я сел на один. Просидел минут пять или десять. Слушал мух – как они в окно бьются. Потом с кастрюлей в руке вошла женщина. На меня снова не посмотрела, молча прошла в комнату.

– Не надо снимать, Катя, – сказал оттуда мужик.

Потом тишина, и опять:

– Не надо. Я тебе говорю – отойди от зеркала. Стой, куда понесла?

Она вышла из комнаты с черной тряпкой в руках и уронила ее на пол. Мужик появился, поднял тряпку и посмотрел на меня.

– Тебе чего здесь надо? Зачем змею спас?

Я молчал. Женщина стояла посреди кухни.

– Аккордеон зачем притащил? Думаешь, просто так отдали? – продолжал мужик. – Иди отсюда.

Я встал с табурета.

– И попу своему скажи – пусть никого не присылает.

Нет вам веры больше.

На дворе было яркое солнце. Будто не умирал никто.

* * *

Весна 1997, Ростов-на-Дону

Психотерапевтическая беседа № 1

Она так и сказала, когда я вошел:

– Приступаем к психотерапевтической беседе номер один.

А я подумал – значит, будет номер два и номер три.

– Мне бы лучше укольчик. А то чо-то совсем плоховато.

– Все уколы строго по врачебному плану.

Это и была умный доктор Наташа. Только я тогда не знал, что она умная. Думал – просто доктор. Как все в этой дурке.

– Вы почему санитару угрожали? – спросила она.

– Я не угрожал. Вежливо напомнил, что когда-нибудь отсюда выйду и потом обязательно его найду.

– А это не угроза?

– Нет. Люди имеют право общаться друг с другом вне стен этого больничного заведения. Можно таблеточку мне тогда, раз укольчик не разрешаете? Пятый день уже здесь, а таблеток почти не дают. Меня конкретно колбасит.

– Нельзя. Что сделал вам санитар?

Она смотрит на меня, а я думаю – проверяет или правда не в курсе?

– Вы по выходным здесь бываете? – спрашиваю.

– Нет. По выходным люди на работу не ходят.

– Нас тут обкалывают всех в овощи, чтобы санитарам отдыхать не мешали. Кто сопротивляется – того на вязки.

По лицу ее вижу – не знала. Решаю развить успех. Пока она в непонятках.

– Выпишите хороший укольчик, а? Ну, пожалуйста. Медсестры ваши по субботам не под запись галоперидолом народ бахают. А мне от него муторно. Судороги у меня от него.

Но она уже себя законтролила. Не прокатил мой заход.

– Садитесь, – голос поменяла со строгого на совсем строгий. – Нет, не туда.

Я хотел на кушетку упасть, она показала на стул.

– А почему там нельзя? – спрашиваю.

– Доктор должен видеть окно, дверь и пациента. Правой рукой я пишу, поэтому вы сидите от меня слева.

Обстоятельно так излагает. Как дурачку. Хотя, ну да, кто я еще? Мы же в дурке.

И начала записывать на листочке. Пишет, сама тут же вслух объясняет.

– Итак, наркомания – это хроническое психическое заболевание. Хроническое, значит – неизлечимое.

А дальше выкладывает мне все по пунктам. Как в аптеке. Первый этап – выбор наркотиков. Второй – формирование психической зависимости. На этой стадии в психике наркомана образуется дыра. На третьем этапе дыра увеличивается, и возникает физическая зависимость. Проявляется абстиненция.

– Что проявляется?

– Ломки.

Четвертый этап – терминальная стадия. Характеризуется отсутствием критики, почечной и сердечной недостаточностью, перепадами артериального давления, инсультами, смертью.

– Про отсутствие критики можно чуть поподробней?

– Конечно. В терминальной стадии наркоману кажется, что он все еще в порядке. Что он заново социализируется, найдет работу, женится, вернется с четвертого этапа этой таблицы на третий.

– А он не вернется?

– Нет. У этих стадий строго векторное развитие.

– Типа… поезд идет только в одну сторону?

– Именно.

– Ни с одного этапа нельзя вернуться на предыдущий?

Она слегка пожала плечами:

– Такова особенность этой болезни. Я же сказала в самом начале – она неизлечима.

– А чего делать, если оказался, к примеру, на третьем этапе?

– Не переходить на четвертый. Заморозить прогресс.

– На всю жизнь таким останешься?

Она молча смотрела на меня. Потом протянула исписанный лист.

– Возьмите. Почитайте, подумайте.

Я взял бумагу.

– То есть вы меня, как судья, к пожизненному приговорили?

Она покачала головой:

– Вы сами себя приговорили. Так что судья – это вы. Как и приговоренный. А еще вы тот, кто будет следить за исполнением приговора. Вы и преступник, и жертва, и судья, и палач. Все в одном.

Я усмехнулся:

– Как многоликий бог.

– Нет. – Она даже не улыбнулась. – Как заурядный наркоман.

* * *

Лето 1998, Псковская область

– Да не хотят они, чтобы к ним приходили, – сказал я утром наместнику. – Тем более, у меня работа.

– Работа у тебя там, где я скажу, – ответил отец Михаил. – Поможешь сибиряку донести его инструмент до деревни, а потом зайдешь к ним. И не спорь. На сегодня такое твое послушание.

Помимо работы истопника в монастырской бане сибиряк иногда помогал деревенским по строительству. В Сибири своей до этого он был прорабом.

– Вот люди смерти боятся, – заговорил он, как только мы вышли из монастырских ворот. – А почему? Да потому что не знают. Даже про себя самих ничего не знают, куда уж про смерть. Один родился, чтобы им восхищались, другой – чтоб боялись, третьим гордятся, четвертый – просто на радость людям живет, пятого жалеют, шестой нужен, чтобы всех остальных жаба от зависти душила, а седьмой – для всеобщего осмеяния. У всех своя линия, все разные, и все Богу зачем-то годны. Но нет, у нас тут у каждого вопросы возникают – почему этому больше досталось, этому меньше, а я вообще весь плюгавенький получился. Ну и злоба на мир от этого. Потому с жизнью примирения нет. А раз к жизни ключей не нашлось, то к смерти-то и подавно. Жить муторно, обидно, тяжело, но умирать все равно неохота. От того и воют, если вдруг помер кто.

Я шел рядом по заросшей, нехоженой дороге и слушал его голос. Смысл до меня доходил, но я больше прислушивался к тону и ритму. Судя по флоу, у чувака накипело.

– Нет, ну понятно – когда у людей горе, тут и не захочешь, а взвоешь, но пока жизнь сама по себе идет – чего печалиться-то? Чего грустить, что она закончится? Дети вон, представь себе, придут на свою площадку – ну, вот где у них карусельки разные, качельки, – и вдруг задумаются, что в конце-то концов по-всякому придется уйти вот из этого ихнего рая. И вместо того, чтоб играть, чтоб со своих горок кататься, бегать, прыгать и… я не знаю там… радоваться – сядут они в углу и начнут выть оттого, что скоро их отсюдова заберут. И так и проплачут все свое время вместо того, чтобы веселиться. Вот он, страх-то, с людьми чего делает. Непонятная вещь.

– Ты, по ходу, действительно долго молчал, – сказал я, когда он наконец перевел дух.

Сибиряк ответил не сразу. Минуту или две мы шагали, позвякивая его инструментами в ящиках, а потом он вздохнул.

– У меня сын в Чечне погиб. В девяносто пятом призвали, а через полгода запаянный гроб привезли… Такой вот, как ты, был. Рэпом тоже этим вашим… увлекался.

Дальше до деревни шли молча.

Заговорил он только у первых огородов:

– В общем, я до вечера тут проковыряюсь. Ты меня не жди. Сделаешь, как отец Михаил велел, и возвращайся.

– Хорошо, – сказал я.

У дома, где жили родители погибшего пацана, стояла та девушка из Москвы. В руках у нее был аккордеон. Зачем он ей, она явно не знала.

– Я думал – ты уехала.

– На твоем месте я бы туда не ходила.

– Да? – Я остановился, приоткрыв калитку. – А чего там? Совсем?

– Да не то слово. Я им еды принесла, вещи кое-какие, а им пофиг. Выгнали меня. Вот эту штуку еще зачем-то дали. А она тяжелая.

– Давай помогу.

Она с радостью избавилась от инструмента.

– Меня Юля зовут.

– Круто. Тебе куда его отнести?

– Вообще-то он мне не нужен. Имя свое не хочешь назвать?

– Нет.

– Тогда неси в самый конец улицы. Я там остановилась.

Отца она убедила оставить ее здесь, пообещав на обратной дороге выпрыгнуть из машины. Он решил, что снять у местной бабушки жилье будет безопаснее. Сам тут же свалил. В принципе, правильно. Головняки в любом случае рассосутся. А так – вроде и не поссорились.

– По ходу, кризис у вас, – сказал я, входя следом за ней в просторную комнату с очень низеньким потолком. – Куда ставить?

– Да куда хочешь.

Я опустил аккордеон на табуретку рядом с трюмо, из которого торчало с десяток древних новогодних открыток.

– А почему решила остаться?

– Ты же остался.

– При чем здесь я?

– Ни при чем. Но Шемякин тоже какое-то время жил в монастыре. И тоже недалеко от Пскова. Настоящий художник должен… Ему необходимо… Понимаешь, он никому…

Она задохнулась, как от порыва ветра, и беспомощно посмотрела на меня. Я не понимал, отчего ее вдруг накрыло.

– Шемякин – это кто?

Она подавила улыбку.

– Известный скульптор. Он с Высоцким дружил.

– С Высоцким? Круто. А ты как в этой теме? Тоже лепишь чего-нибудь? Или поешь?

– Нет… Я ничего не делаю. Мама дружит с Шемякиным. Она в Париже живет.

– Понятно. Не остался, выходит, твой скульптор в монастыре? Париж покруче будет.

– Нет, нет, ты не понял…

– Да ладно, забей. У тебя веревка есть?

Она опешила.

– Какая веревка?

– Ну такая, обыкновенная. Чтоб подлинней. Надо руку за спину привязать. Вот так, – я показал.

– Зачем?

– Долго рассказывать. Есть?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Наверное, есть. Мы же в деревне.

Пока искали веревку, пока обматывали меня, этой Юле позвонил отец. Я сначала не понял, что за звук. В местной глуши НЛО с пришельцами, наверное, чаще встретишь, чем сотик. Но она вытащила из-под подушки такую изогнутую трубу и говорит в нее:

– Не надо меня проверять, я в полном порядке.

А сама руку мне сзади к спине приматывает веревкой. Трубу держит плечом и щекой. От этого лицо сбоку сплющилось.

– Папа, – она продолжает. – Ты немного достал…

Нет… Нет… Я сейчас занята… Что?.. Учусь вязать снопы…

Смотрит мне в глаза, улыбается и подмигивает.

– Ну, какие, какие?! Обыкновенные. Какие снопы бывают? Я же теперь обычный человек. Самый ординарный.

Поэтому занятия у меня самые скучные… Я не ерничаю…

Нет, все в порядке. Пока. Да, конечно.

Уронила телефон на кровать.

– Говорит, что любит.

Подергала за веревку.

– Не слишком туго? Рука не затечет?

– В самый раз. Ты ему верь.

– Насчет чего? Что любит? – Она усмехнулась. – Он же обязан любить. Он папа.

– Не обязан, – сказал я.

Короче, в таком виде и пришел к этой горестной Кате. Послушание есть послушание. Раз уж вписался, надо за базар вывозить.

Мужа, как выяснилось, зовут Колей. Он поорал для приличия, чтобы я уходил, а, когда понял, что бесполезно, спросил, чего там с рукой. Я объяснил. После Юлиных заходов на всяких скульпторов и музыкантов мне было надо. Причем по-жесткому.

– Коля, я тоже хочу, – сказала его жена.

Так я узнал Колино имя.

– Ты совсем сдурела? Я без того по дому один кручусь! Ты как столб – то в огороде, то посреди кухни. А теперь еще руки себе привяжешь?! Да пошли вы оба!

Он швырнул в тазик с картошкой ножик и убежал. Так и не дочистил свою картоху.

Через десять минут мы с Катей были уже двое подвязанных. Однорукие бандиты по-псковски.

– Ну как? – спросил я. – Легче?

Она кивнула. Походила немного по кухне, будто приспосабливалась, потом остановилась и вздохнула всей грудью.

– Может, это… картошку дочистим? – сказал я.

Она усмехнулась, хотя горечь в глазах такая, что ой, мама.

Я говорю:

– Не, в натуре, давай попробуем.

Она подошла к тазику, постояла, потом присела на корточки рядом с ним, взяла ножик и посмотрела на меня.

– Резать будешь? – говорю. – Тогда я держу. Только смотри, пальцы не отфигачь мне.

Взял из таза картофелину и протянул к ней.

Она говорит:

– Крепче держи.

Голос у нее оказался красивый.

* * *

За деревней слегка прихватило дождем. Зашелестело по кустам, по деревьям, стукнуло по макушке, но скоро стихло. Минут через десять меня догнал мужичок на раздолбанном мотоцикле «Урал» с коляской. Остановился, объяснил, что сибиряк отправил его в монастырь за уровнем. Утром мы почему-то не взяли его с собой. Я сел к мужичку за спину, и мы затряслись по ухабам. Наносило то бражечкой, то бензином. Далеко не уехали. «Урал» пару раз крепко подбросило, что-то в нем скрежетнуло, мотор заглох.

Пока этот гонщик возился со своей развалюхой, хвастаясь баней, которую отгрохает ему сибиряк, небо стало совсем больным. Со стороны деревни проворчал дальний гром. Мужичок сказал, чтобы я забирался в коляску. Когда полило всерьез, я уже сидел под негнущейся черной клеенкой и смотрел то на пацанов, скачущих невдалеке у заброшенного сарая, то на мокрого насквозь мужичка, и слушал, как барабанит по старому мотику проливной дождь. Мужик чему-то смеялся, пацаны орали, а я думал про девушку Юлю со странным телефоном в руке, про несчастную Катю, не понимающую, как дальше жить, оттого, что слишком резко перестала быть мамой, и про свою маму, которую не видел уже целый год. Я пытался представить ее лицо, но видел только склоненную голову. И вздрагивающие плечи. И то, как она изо всех сил старается не вздрагивать, чтобы попасть мне в вену.

Утром проснулся с твердым ощущением чего-то важного. Такого, что не происходило уже давно и могло вот-вот случиться. Посмотрел на пакет с вещами, где раньше лежала змея, но это было не оно. Открыл окошко, прислушался. В кухне стучали бидонами. После вчерашнего дождя все монастырские постройки окутывал туман. Стелился по двору, висел клочьями на кустах и перилах у входа в игуменский корпус. До рассвета оставалось чуть-чуть. В дальнем углу за баней копошился Шнырик. Мутил чего-то – из окна я не мог разглядеть, чего. Этот неспокойный типок уже подкатывал раз-другой с какими-то бредовыми предложениями, но я не слушал его. Ту бензопилу от спонсоров, скорее всего, подрезал именно он, а не торчки, на которых катил бочку наместник. Я пригляделся. Шнырик будто почувствовал и тут же затих.

Нет, и это было не оно.

Важное что-то ощутимо витало в этой тишине, полутьме и тумане, но я никак не мог понять – что. Из кухни с негромким говором вышли три человека. Послушники несли кастрюли с завтраком для трудников. Монах, шедший позади них, рассказывал им что-то, и в ответ те смеялись. Из храма донеслись голоса певчих. Они распевались перед заутреней. Отец Михаил вчера что-то ворчал на них, и вот решили прийти пораньше. За воротами залаяли бродячие псы. Эти прибегали сюда из деревни каждое утро, рассчитывая на остатки от завтрака. Видимо, те, кто трудничал тут до нас, не все доедали. Голод их не так донимал. Потому и ушли. А мы здесь. Нам надо. И собакам с нами не светит.

Весь день потом я жил с этим чувством. Все было важно, и все было не то. Каждый кирпич, который я подобрал и положил в тачку, каждая куча мусора. Я работал, возился вокруг ямы с водой на месте бывшей часовни, прислушивался к себе, и мне нравилось, как я работаю, и как прислушиваюсь, и как я устал. Единственное, что не нравилось, – я никак не мог нащупать то важное. Оно ускользало, хотя сама работа меня успокаивала. Труд уже давно стал необходимой частью меня. Не так, как в рехабе. Особенно поначалу, год примерно назад. Любое послушание тогда казалось невозможным. Любая работа – отвратной. Доходило до мордобоя. Бывало так жестко, что потом хоть в больничку. Но со временем втянулся. Телята, наверное, помогли. А может, земля. Телята точно отвратными не казались. Говно любое в любых количествах из их сараюшки таскал легко. И в земле ковыряться тоже покатило. Не сразу, но понемногу зашло. Смысл появился. Так что в монастыре уже, в общем, было по кайфу – кирпич битый, строительный мусор, все это хорошо.

А к вечеру и тема с важняком сама собой разрулилась.

– Но я же видела, как ты на него смотрел! – Она шла за мной и протягивала свой сотик. – Тебе надо позвонить! Я знаю!

– Просто труба крутая, – не останавливался я. – Не видел еще таких. Даже у бандитов таких нет. Мажор у тебя папаша.

– Бандиты тоже домой звонить предлагали?

– Нет. – Я остановился. – Они на другую тему.

– Ну вот… – Она слегка запыхалась. – А я – на эту.

Сотовый чуть подрагивал в ее вытянутой руке. Она измученно улыбалась.

– Позвони. Ты же хочешь.

– Я много чего хочу.

Мама ответила не сразу. Трубку взяла после второго гудка, но заговорила не сразу. Молчала долго после моего «мама, привет». Будто этим «мама, привет» я ее заколдовал. А мне хотелось услышать ее голос. Усталый, мамин, родной. Больше года уже прошло. Я его вспоминал часто. А тут – молчание. И потом слышу – плачет. Я говорю – мам, ты чего, это я, Толя.

От Юли этой пришлось отвернуться. Но она добрая душа, слышу – отошла в сторону.

– Чего там у вас? Как?

Мама дальше молчит.

– Как Николаевна? Дед?.. Как отец?

– Он… к тебе хочет приехать.

Вот и услышал наконец ее голос.

– Мам! Харэ плакать. Все хорошо. Я работаю. Важню строю.

– Что строишь?

– Важню. Ну, то есть, это… часовню.

– А ты где?

Голос у нее далекий, потерянный, словно не в Ростове она, а на другой планете. И планету эту еще поискать. Непонятно в каких галактиках.

– Мам, я в монастыре побыть решил немного.

– В монастыре? А что ты там делаешь?

– Трудничаю. Послушание несу.

Она помолчала, а потом голос у нее снова дрогнул:

– Толик, родной, а когда ты вернешься?

– Пока не знаю, мам. Но не сейчас. Мне еще рано.

Она вздохнула, и вздох ее перебился тройным тактом, как у детей бывает после слез. С таким затуханием.

– Отец к тебе собирается. Все уши мне прожужжал. Пришли, пожалуйста, адрес.

– Хорошо.

– Завтра же, телеграммой.

– Да, понял.

Она, видимо, уловила холод.

– Ты разговаривай с ним, когда он приедет… Пожалуйста.

– Я буду.

– Он переживает очень. Себя винит.

– Не виноват он ни в чем.

– Толя, мне это важно. Чтоб вы поговорили. Ничего нет важней.

– Мам, я сделаю. Пусть приезжает.

– Спасибо. – Она снова глубоко вздохнула, но потом спохватилась: – Слушай, тебе, наверно, говорить очень дорого, а я рассказать ничего не успела. У нас тут…

– Мам, мам, подожди, – прервал я.

– Что, Толя? – Она насторожилась.

Привыкла, что я делаю больно.

– Прости меня… Я последняя тварь. Мне очень стыдно… И я очень тебя люблю.

– Толик…

Больше она уже ничего не сказала. Ждать было бесполезно. Да и не нужно.

Я повернулся к Юле, чтобы отдать телефон.

Она его взяла и начала говорить что-то, но я не слышал. Я даже видел ее с трудом. Застилало чутка. Ну, то есть Шнырика видел, как он мечется у ворот, кирпичи свои видел – целую груду, сибиряк у бани возился, а Юлю пока не видел. Не вписывалась она. Услышал, наверное, через минуту.

– …так нельзя, понимаешь? Я ведь узнала тебя сразу. У тебя дар, а ты его решил закопать – в эти кирпичи, в эту грязь. И даже если брать христианский момент, вспомни притчу о рабах и подаренных им талантах. Это же монета была – талант. И один ее закопал…

– Стой, стой, – я взялся руками за голову. – Ты о чем вообще? Какие рабы? Какие монеты?

– У тебя настоящий огромный дар. Я была на твоем выступлении в Ростове. Это был ты, можешь врать мне сколько угодно.

Тут до меня начало доходить.

– Ты из-за меня, что ли, тут осталась?

– Из-за твоего дара. Ты сам не понимаешь, сколько тебе дано!

– Блин, да тебе-то какое дело? – Я снова взялся за тачку. – Ты это… Езжай, короче, в свой Париж, или куда там. Мне работать надо.

На это она вдруг обиделась. Я лица не видел ее, потому что уже опять со строительным мусором возился, но голос у меня за спиной по-хорошему так зазвенел. Как хрусталь, который вот-вот разобьется.

– Другие, может, удавиться готовы за твой талант! А ты выкаблучиваешься.

Такое вот слово сказала – «выкаблучиваешься». Даже насмешила слегонца.

– Пусть давятся, – ответил я и толкнул тачку.

Тяжело пошла. Перегрузил малость.

Вечером никак не мог уснуть от жары. Хотя, наверное, не только от жары. На ум лезло всякое. Поднялся с кровати и открыл окно. Жаль, в башке такого окошка нет – приоткрыл бы, проветрил, и спать.

Через пару минут стало прохладней, но с улицы набились комары. Прилезли, твари, с ноющими такими минусами. Как будто у меня в голове своих не хватало. Я опять подошел к окну, чтобы теперь закрыть. Внизу стоял Шнырик. Задрав башку, он смотрел прямо на меня, словно знал, что я сейчас появлюсь. Хотя, конечно, знал. Окно, скорее всего, только у меня одного, придурка неместного, было открыто.

Шнырик начал махать рукой. Слов не производил.

У нас во дворе так махали, когда хотели втихую от жен прибухнуть слегка. Или не слегка – смотря как пойдет.

– Сам поднимайся, – негромко сказал я.

Он сделал руками крест, и я вспомнил, что после отбоя в чужие кельи по монастырскому уставу заходить нельзя. В каких-то пунктах Шнырик все-таки чтил устав.

– Чего тебе? – спросил я его, усаживаясь на скамейку.

– Тема одна есть, – зашептал он.

– Ты опять за свое?

– В натуре тебе говорю. Тема железная. Мойку давай откроем.

– Какую еще мойку? Ты совсем с дуба рухнул?

Шнырик заторопился:

– Машины мыть будем. Паломники богатые приезжают. Видал, на какой тачке недавно мужик подъехал?

Бабла нарубим.

Я встал со скамеечки.

– Да погоди ты, – суетился он. – Поговори с отцом Михаилом. А то меня он не слушает. Ты у него в уважении. Причем неизвестно за какие заслуги. А я тебя в долю возьму. По-братски.

– Ты знаешь, чего… – начал я, но тут подошел сибиряк.

Видимо, со сном тут не у меня одного были проблемы.

– Иди, Шнырик, с Богом, – просто сказал он, и тот его как-то сразу послушался.

Даже не возмущался. Растаял в темноте аки бестелесный дух.

– Вот верхонки тебе принес, – сибиряк протянул мне огромные рукавицы из брезента. – Руки, поди, уже совсем сбил.

Я посмотрел на свои ладони. Ободрался за эти дни в самом деле порядком.

– Спасибо.

Мы молча посидели, прислушиваясь к звону комариных минусов. Рэпчик они выдавали знатный.

– Валера сегодня приходил, – вздохнул сибиряк.

– Валера? Это кто?

– Наркоман бывший. До меня еще здесь трудничал.

– Наркоманов бывших не бывает.

– Не знаю я, как там у вас положено, – помотал головой сибиряк. – Только Валера больше десяти лет не употребляет.

– Без разницы, – сказал я. – Он все равно каждый день хочет. От этого не уйдешь… А чего приходил-то?

Сибиряк помолчал, нащупывая ответ, потом едва заметно кивнул:

– Опору ищет. Испытывает его Господь.

– Срыва боится?

– Про это мне неизвестно. Дом у него сгорел. Два года строился, а тут в одну ночь все пропало… Позавчера, я так понял.

Он замолчал, и с полминуты мы просто сидели в темноте. Окна в гостиничном корпусе давно погасли. Я думал об этом незнакомом Валере, о маме и, странно, о том, что ночи тут на севере тоже бывают красивые.

– Вот все правильно делает человек, а у него все равно валится, – подал голос сибиряк. – В Москву свою решил не возвращаться, от соблазна подальше. Женился, две девочки родились. Трудится. Пасеку монастырскую поднял. Сбитень теперь вот наладил. Даже в Ленобласти продают. А тут бах – все сгорело.

– Может, он не то чего-нибудь делает?

– Да нет, все то. Просто жизнь такая. Рай себе горбом не заработаешь.

– А как же тогда?

– Никак. Валера и сам все понимает. Посидел, покурил, потом говорит: «Ладно, мы от жизни не бегаем – мы ее живем». И дальше работать уехал.

– А жить где теперь будет? Дом-то сгорел.

– Сказал, что новый построит.

Мы посидели молча еще минут пять. Думали каждый про свое. Потом сибиряк поднялся и сообщил о своей части нашего общего молчания.

– Несчастье ведь как болезнь. В нем тоже не одна только горечь.

– В смысле?

– Болезнь человеку дается, чтобы он стал лучше. Шанс это, понимаешь?.. Если по результату не умер, конечно. Так и несчастье. Меняет оно нас. Кого в лучшую сторону, кого в худшую – это уж нам выбирать, но шанс на перемену дается огромный. Потому что иначе костенеет человек, твердый становится, неподъемный. А тут вроде как все сбросил – нужное, ненужное, потом поймешь. Причем не только болящему этот шанс посылается. Люди же вокруг нас. Близкие, далекие – всем так или иначе меняться надо. Раздражение там на больного, усталость, злость даже – все это сильно меняет. Либо справишься с этим, либо нет… Вот у тебя, например, семья есть?

– Есть.

– Много народу?

– Хватает.

– Думаешь, небось, что им жизнь испоганил. Спать не можешь от этого. На лавочке вон по ночам сидишь.

Я молчал.

– А зря, – качнул головой сибиряк. – Твоя беда – это и для них испытание. Они должны его сами пройти. И тебя это не касается. Так что виной себя не трави. Стыд – хорошее дело, но ты свой труд и свое послушание исполняй. А у родных не отнимай шанса.

– Какого шанса?

– Лучше стать. Или ты один хочешь?

– Я один во всем виноват.

– А жирно тебе не будет?

* * *

Весна 1997, Ростов-на-Дону

Психотерапевтическая беседа № 2

Умный доктор Наташа на этот раз писать ничего не стала. Положила передо мной на стол несколько фотографий.

– Помнишь, когда это снято?

Я, конечно, подофигел, но держаться старался ровно.

– У вас откуда они?

– Мама твоя принесла. Помнишь или нет?

На фотках был я в мелком возрасте, были Николаевна, брат, мама, отец. С Тагиром ни одного снимка я не увидел.

– Вы толпу под окнами можете разогнать? – спросил ее вместо ответа. – И так спать не могу, а тут еще эти орут.

– Я думала – тебе приятно. Они же твои поклонники.

– Мне неприятно.

Она внимательно на меня посмотрела. Психиатры знают, как надо смотреть.

– Ты связываешь свою проблему с успехом? Решил от него отказаться?

– Ничего я не связываю. Скажите санитарам, чтоб их уняли. Спать не дают.

Она кивнула:

– Хорошо, обсудим это чуть позже. А теперь давай о твоей семье. Сколько тебе лет на этом снимке?

Странная штука, но в близких мы отражаемся сильнее, чем в зеркале. Я, например, не думал, что я наркоман, пока мама не стала так думать. Вернее, пока не узнала об этом. То есть я жил себе, треки писал, кололся, и ничего меня особо не парило. А потом посмотрел на маму и такой – опа, оказывается, я наркоман. В натуре покруче зеркала.

– Лет пять-шесть, не знаю.

– А что за ящик у тебя в руках?

– Обычный ящик. Для посылок. У нас в нем игрушки хранились новогодние.

– Значит, это Новый год?

– По ходу, так.

– Расскажи мне про них.

– Про игрушки? – Я подумал, что она уже совсем загоняет.

– Ну да. У тебя же была любимая. Ты всегда помогал елку наряжать?

Я кивнул.

– Было такое дело.

– Какое украшение помнишь лучше всего?

– Звезду на макушку.

– Отлично. Она из картона была?

– Нет… Из таких стеклянных трубочек… Красные и синие. Шарики еще блестящие на концах. Внутри проволока.

– Но тебе, наверно, не позволяли ее самому на елку надевать?

– Нет, конечно. У нас высокая всегда была. Я бы не достал.

– И что ты тогда делал?

– Игрушки вынимал из ящика. Они там под ватой лежали. Потом маме с бабушкой подавал. На нижние ветки сам вешал.

– А брат?

– Чего брат?

– Он чем занимался? Это ведь он рядом с тобой на снимке?

– Да, он.

– Что ему нравилось делать больше всего?

– Когда елку наряжали?

– Да.

Я подумал и вспомнил.

– Дождь развешивать.

* * *

Лето 1998, Псковская область

А Шнырик был из детдомовских. Я и сам это видел, и потом отец Михаил подтвердил. Когда живешь, зная, что не нужен своим родителям, – это заметно. Человек в три, в четыре года, ну в пять начинает врубаться не только в то, чтоб поесть и чтоб по голове не били. Он же задумывается – а с кем я? Но тут раз, и выходит – ни с кем. Тебя даже мамка твоя не захотела. Получается – ты на свет народился таким мерзким, что та, которая тебя родила, тут же тебя и кинула. Только бы не видеть эту мразь. Ну и пошло-поехало. Это насчет любви к себе. И насчет уважения там, до кучи.

А тут вас, уебышков, еще всех вот таких собрали и в один большой дом привезли. Чтоб, сука, не скучно было. И чтоб найти кого-нибудь слабее себя. И на нем оторваться. Да пару-тройку взрослых теть к вам за все про все прилепили. Которых пожестче. Потому что им тоже есть за что у жизни спросить. В общем, у этих теть не задержится. И ты такой – опа, вот это пошел замес. А тебе лет-то – четыре.

Короче, детдомовских потом видно.

Когда немного подрос, бабка левая в псковской деревне обнаружилась, седьмая вода на киселе. Он у нее повытаскал, чего мог, а затем в монастыре по соседству притулился. Там кормили. Опять же всегда можно чего-нибудь намутить. Бабка – слабый ресурс. С нее много не вымутишь.

Через три дня после моего звонка домой Шнырик вынырнул с новой схемой. Их у него, похоже, было немерено.

– Братан, ты же по музыке тащишь? Помощь нужна старому человеку.

Я продолжал копать, но Шнырик не уходил.

– Ну помоги, трудно, что ли? А я тебе с канавой – того… Денек-другой тоже поковыряюсь.

Рукав, который я копал, чтобы отвести воду из переполненной ямы, у двоих отнял бы времени, конечно, меньше, чем у одного.

Я выпрямился и оперся на черенок лопаты.

– Концерт кому-то решил устроить?

– Да какой там концерт, – заспешил Шнырик. – У бабули моей на днях пацанва аккордеон поломала. Починить надо. Он ведь хороших денег, наверно, стоит. Наладим, загоним кому-нибудь – бабуля полгода спокойно жить будет. А то и год. Ей надо-то – кроху. Благое дело, братан, божеское.

Он ткнул пальцем в небо, будто призывая в свидетели Того, Кто посылает бедным старушкам дорогие аккордеоны.

– А девушка Юля из Москвы случайно не у твоей бабули остановилась?

– Брата-а-ан… – Шнырик от удовольствия расплылся как блин на сковороде. – Это отдельная песня. Она же тут полный кирдык устроила своему папаше, когда малого отпевали. Не поеду, орет, хоть убей. Ну, я тут такой нарисовался – с понтом знаю одно местечко, где можно на время поселиться, старушка тихая, чистая, домик уютный. И ты знаешь, чего? Этот лошара московский мне с ходу две сотни грина отвалил. Прикинь?!

Шнырик в полном восторге от своих деловых способностей хлопнул в корявые ладоши и потер ими друг о дружку, словно втирал в кожу долгожданный успех.

Я посмотрел на него секунду-другую, а потом стал снова копать.

– Эй, ты чего? – опешил Шнырик. – Бросай свою шухлю. Бабуле надо помочь.

– Без меня, – сказал я.

– Да я поделюсь с ней! Я из тех двухсот баксов целую половину ей отдал.

Я продолжал копать.

– Ну, ладно, отдам! Блин, ну куда ей сто баксов?!

– Пошел в жопу.

– В монастыре нельзя так выражаться.

– Тогда иди куда хочешь.

Он присел на корточки, чтобы заглядывать мне в лицо.

– Братан, я все деньги за этот баян ей отдам. Мамой клянусь.

– Это не баян, – выдохнул я. – Это аккордеон. А мамы у тебя нет.

Он скуксился:

– Слушай, ну ты чего такой неконструктивный. Вас чо, в дурке не учили сдерживать агрессию?

– Слышь, – я выпрямился и перехватил лопату по-другому. – Может, тебя переебать слегка? Чтоб ты успокоился.

Он вскочил на ноги и на всякий случай отбежал подальше.

– Я отцу Михаилу пожалуюсь, что ты в обители материшься! И что старым людям не помогаешь. Он тебя выгонит.

Я несколько раз ткнул лопатой в землю. Лезвие упиралось в какие-то толстые корни, хотя больших деревьев поблизости не было.

– Пока Юля там, я туда не пойду.

Шнырик на секунду задумался и потом просветлел.

– Так нет ее. Уехала. Позавчера еще вещи собрала и на автобусе укатила. То ли в Псков, то ли сразу в Питер.

Я изо всех сил пытался перерубить лопатой корни деревьев, которые здесь уже давно не росли, и думал о том, как сильно обидел человека.

* * *

– Вот сюда проходи, – бормотал у меня за спиной Шнырик. – На ведра не обращай внимания. Просто перешагни. Голову осторожней! Корыто висит.

Мы с ним толкались в темных сенях и все никак не могли нащупать дверную ручку. Из дома доносились протяжные жалобные звуки, как будто там кто-то мучал козу.

– Ты же сказал – сломан аккордеон, – обернулся я к пыхтевшему позади Шнырику.

– Видать, снова пацаны до него добрались. Щас разгоним. Щас, щас!

Он протиснулся вперед, заколотил по двери кулаком, и через секунду она открылась.

На пороге стояла Юля.

Я повернулся, чтобы уйти, но влетел в пустое ведро.

Оно с грохотом долбанулось в соседние. Юля засмеялась.

– Уже назад приехала? – заспешил Шнырик. – Понравилось, значит, у нас! А я говорил твоему папаше – места расчудесные. Захочете уехать – а ни в какую!

Юля продолжала смеяться, я громыхал ведрами, инструмент в доме жалобно стонал.

Через минуту мы стояли посреди большой комнаты с низким потолком.

– Ты сказал – они его раскурочили, – я перевел взгляд с пацана, сидевшего с аккордеоном в углу, на Шнырика. – На фига опять разрешаете?

– Это были другие мальчишки, – возразила вошедшая следом за нами в комнату Юля. – Вадик не балуется. Ему действительно интересно.

– Научишь? – Этот Вадик уставился на меня, будто я ему должен.

– Жизнь научит. Дергай отсюда. Мне надо инструмент починить.

– Сам дергай, – отозвался малец и тут же получил от Шнырика по затылку.

– Хорош, – остановил я детдомовский самосуд, склоняясь к привычно согнувшемуся от удара пацану. – Тебе зачем?

Пацан покосился на меня, потирая затылок, подумал чутка, а потом все же раскрыл свой план:

– В город уеду. Буду на улицах играть. Мамке на свадьбу насобираю.

Шнырик заржал.

Я выпрямился, и он тут же смолк.

– Замуж решил ее выдать? Грамотная тема. А жених есть?

– Нету пока. Но как деньги соберу, появится.

– Это скорее всего, – согласился я.

– Мне кажется, у него талант, – подала голос Юля.

– Талант? А ну-ка, малой, дай инструмент. Вот это повторить сможешь?

Я сыграл начало «Мэкки-нож».

– Да легко, – хмыкнул он.

– Апломб есть. Уже что-то. Но сначала надо инструмент посмотреть – чего с ним твои дружбаны сотворили.

В итоге серьезный ремонт не потребовался. Я кое-что поправил по мелочи и отдал аккордеон пацану. Тот начал подбирать, а я пошел искать Шнырика. Он уже сообразил, что за базар придется ответить, и по-тихому куда-то свалил. Ни во дворе, ни в огороде, ни в старом сарае с выломанной дверью я его не нашел. Лучше детдомовских ныкаются, наверно, только суслики в донской степи. Там жизнь еще не тому обучит. Но здесь на Псковщине Шнырик был лучшим.

– Уходишь? – спросила Юля с крыльца, когда я понял, что искать бесполезно.

Я вышел за калитку и уже с улицы ответил:

– Работы в монастыре много. И так времени вагон потерял.

– А Вадик?

– Что Вадик?

– Он же старается. Ему надо маму замуж выдавать… Ты ему задание дал.

Я почесал репу:

– Ну, раз маму… Тогда ладно.

Пацан действительно оказался способный. Или упрямый. Иногда трудно бывает отличить. Когда мы вернулись в дом, у него уже почти получалось.

– Допекло тебя, по ходу, без отца жить.

– Не, мне нормально, – сказал он, не отрывая глаз от клавиш. – Кувякушки дохнут.

– Кто?

– Ну, по-вашему – куры.

– А-а… И чего они дохнут?

– Так за ними уход нужен. Глаз женский. У меня с ними не того. Я ей говорю, она меня не слушает. А мужа послушает. Забоится.

– То есть ты из-за куриц все это замутил?

– Ну да, – он кивнул. – А еще мамку жалко.

– Славный, – сказала Юля, выходя за мной в соседнюю комнату.

Чай попить предложила. А чего еще делать? Малой никак не мог подобрать последние ноты.

Здесь у Шныриковской бабули, видимо, располагался штаб. Рядом с кроватью на землистой мешковине был разложен лук. У стены напротив тосковало проржавевшее ведро с картохой. С телевизора годов, наверное, семидесятых уголком свисала замызганная вязаная салфетка. Пол накрест пересекали длинные, не самые чистые на свете половики. По центру стоял круглый стол, застеленный древними, еще советскими газетами. На газетах посреди пятен от чая, комбайнов и космонавтов громоздились целлофановые пакеты с мутной какой-то едой. В обоих окнах, которые и в жару оставались наглухо закрыты, между рамами темнели пролежни старой ваты. Воздух был спертый. При этом воняло чем-то таким, чего бы я совсем не хотел даже в своей кривой жизни. Чем это пахло? Ветхостью? Нищетой? Но в монастыре мы тоже особо не жировали. Нет, здесь было другое.

– Не доверяет тебе хозяйка, – показал я Юле на ведро с картошкой. – Опасается, что объешь?

– Да нет, у нее и до меня все продукты в этой комнате почему-то хранились. – Юля махнула в сторону обшарпанной хлебницы на комоде. – Вон там, например, внутри до фига всего, кроме хлеба. Она чего там только не прячет.

– Ну, значит, бабушка готова к самым неожиданным поворотам. Где она, кстати?

– Не знаю. Уходит куда-то на целый день.

Мы помолчали, прислушиваясь к пассажам Вадика из соседней комнаты. У него получалось все лучше.

– Так ты почему не уехала? – спросил наконец я.

Юля как-то очень невесело усмехнулась:

– Куда?

Я пожал плечами:

– Домой, куда еще?

– У меня сейчас вот дом, – она обвела рукой все это старушечье убожество, весь этот запах. – Другого я не хочу.

Я посмотрел ей в глаза и понял, что она говорит правду.

– С отцом непонятки?

– Да там… – Она вздохнула и отвернулась. – Запутанная, короче, история.

– Расскажешь?

– Тебе не понять.

Я хмыкнул.

– Думаешь, настолько тупой?

Она повернула ко мне голову.

– Нет, по другой причине. Но именно ты понять не сможешь.

– Если не расскажешь, тогда точно никогда не пойму.

Юля несколько секунд молча смотрела на меня, а затем начала говорить. Лицо ее менялось, голос менялся, она сама менялась, как будто история, осевшая в ней, делала из нее другого человека, и вот теперь этот чужой человек уходил, а передо мной с каждым ее словом проступала она сама – взволнованная, обиженная, одинокая.

От нее многого ждали – способная, красивая, денег немерено у отца. Отправили еще маленькой девочкой в Штаты. Фигурное катание, тренеры вокруг – одни чемпионы, мальчика Петю снарядили с ней из Москвы. Папа платил за все. Дома под его бабки специалисты дружно пропели ему об огромном таланте. И посоветовали дочь увозить – там условия, там лед, там наука, там лучшее в мире все. Папа повелся. Он же не знал, что эти ребята исполняют упражнение «соскок». Чтобы с них не спросили потом за низкие результаты. А в Америке постепенно все прояснилось. У Пети получалось как надо, а у Юли – нет. Но папа платил за обоих, поэтому Юля продолжала кататься. Хотя тренер, добрая душа, прямо ей говорил, что с другой партнершей Петя взлетит до небес. А Юля знала – если будет другая партнерша, папа платить перестанет, и максимум, до чего Петя взлетит, – это место официанта в дайнере недалеко от катка. Потому постепенно привыкала к тому, что она чмо. Остальные детишки не особо стеснялись. Она в их глазах была той тварью, которая топит настоящий талант. Ну и травили соответственно. Даже не исподтишка. В общем, натерпелась. Когда, наконец, этому Пете предложили гражданство и финансовую поддержку, она отнесла свои конечки на ближайшую американскую помойку, села в самолет и полетела через океан в сторону дома. Дальше Петя мог без нее.

Но сама она, как я понял, терпилой себя считать не перестала.

– А он что сказал, когда ты решила уехать?

– Сказал, что любит и хотел бы жениться.

Я хмыкнул:

– «Хотел бы»?

– Ну… он как-то так выразился, я точно не помню. Но звучало немного странно.

– Крутой. А партнершу новую взял?

– Да. Очень перспективная девочка. Они наверняка станут чемпионами.

– Ну, молодцы. Рад за них.

– Да, я тоже.

Мы помолчали. Пацан в соседней комнате давно притих.

– А ты к нему как?

– Не знаю. Нравился, может, немножко. Самую чуточку.

– Я это… – показал башку в дверном проеме малой. – Подобрал все. Слушать будете?

– Конечно, – сказала Юля.

Пацан протопал к столу, выдернул из-под него табуретку, сел, набычился и сыграл идеально.

– Красавчик, – кивнул я.

Он расплылся, а я вдруг понял, чем тут воняло, в этой комнате. Не близостью смерти, не бедностью, не одиночеством, нет. Это был запах окончательного поражения. После которого в жизни уже не бывает вообще ничего.

– Давай-ка еще раз. Может, случайно получилось.

– Да какой случайно?! – возмутился пацан. – Сюда слушай.

Он сыграл еще раз, потом еще, и мы даже не заметили, как на пороге комнаты появилась старуха.

Она засмеялась, всплеснула руками, глядя на пацана, и сказала:

– Ах-ти, тошненько!

Я посмотрел на Юлю, она в ответ улыбнулась:

– Здесь бабушки так удивляются. Смешно, правда?

* * *

Обещание свое Шнырик сдержал. Весь день после похода в деревню исправно ковырялся рядом со мной в земле. Сопел, пытался объяснить насчет Юли, насчет отъезда ее – не отъезда, но я его не слушал. Мне главное было, что работа идет.

Вдвоем мы прокопали канаву почти до конца, и к вечеру осталось совсем немного. Часа на два-три. Но утром копать пришлось одному. Шнырик, зараза, не появился. Даже к обеду в трапезную не пришел.

Нашли его часам к четырем. Он залег с пробитой башкой в кустиках недалеко от монастыря и скромно постанывал. Кто приветил его куском грязного кирпича из моей кучи – Шнырик сообщить отказался. Когда перенесли его в гостиничный корпус, он слегка оклемался, но скоро опять приуныл.

Наместник поднял кипиш. Велел звонить в районную больничку и ментам. На докторов Шнырик согласился, а вот милицию не захотел.

– Говорю же – сам на камень упал. Скользко там.

– Где?

– Ну там, где упал.

После чего закатил глаза. На связь выходить отказался.

Заговорил только после врача. Тот прописал ему покой и хорошее питание, на что Шнырик потребовал киндер-яйцо.

– Я такие в райцентре видел. Там сюрпризы внутри… Человек один умный шепнул – на каждую тысячу немчура туда золотую игрушку сует… Чистое золото.

– Дурак ты, – сказал ему наместник.

Шнырик скуксился.

– Пусть Толян с доктором съездит, – заканючил он. – Идет же машина. Только пусть побольше берет. Чтоб надежней.

– Тысячу? – спросил я.

– Нет, хотя бы штук сорок.

– Погоди, – задумался отец Михаил. – А у тебя откуда такие деньги?

Шнырик испуганно вытаращился на него, потом застонал и, чтоб не палиться дальше, снова закрыл глаза.

Я знал, откуда у него деньги. И догадывался теперь, кто засветил ему кирпичом.

– А если б убил? – спросил я у Вадика на следующий день в деревне. – Менты бы на пятнашку закрыли, и кто бы тогда твоей мамке жениха искал?

– Жалко, что не убил, – буркнул он, размахиваясь топором.

Рядом с чуркой, на которой он собирался отрубить голову притихшей курице, уже валялись две безголовых кувякушки.

– Тебе куда столько мяса?

– В район отвезу, продам, инструмент куплю. Все равно дохнут. Так хоть какая польза.

– Ты же из-за них вроде все замутил. Чтобы их спасти. А теперь сам кошмаришь.

Курица, которую он все еще прижимал к окровавленной чурке, с надеждой уставилась на меня. Белая шея в крови. Но пока – в чужой.

– Стопэ, братишка, – сказал я. – Хорош тут утро стрелецкой казни устраивать.

Он упрямо помотал головой:

– Мне аккордеон нужен позарез. Я свалить отсюда хочу. А во Пскове без инструмента не прокормиться.

– Ты же еще играть не умеешь.

– Научусь. – Он снова занес над белой смертницей свой топор.

– Хорош! Будет тебе инструмент.

Малой замер, настороженно глядя на меня. Курица у него под рукой моргнула два раза и тоже вроде как удивилась. Почуяла новое биение жизни. Смотрит в мою сторону. Куриный мессия явился.

Спаситель кувякушек, епта.

– Где возьмешь?

– Сам сделаю.

– Са-а-ам?

– Да легко. От родного не отличишь.

Когда я объяснил ему, что потребуется для сотворения нового аккордеона, он повел меня в огород. Мы прошли мимо дохлой поленницы, стукнули калиткой на брезентовых петлях, продрались через огромный куст крапивы, поскользнулись в канавке для помоев, миновали грядки, вяло заросшие чем-то непонятным, и остановились у туалета.

– Вот, – сказал Вадик и указал на покосившееся строение под куском старого шифера.

День стоял солнечный, поэтому все, что росло в огороде, включая крапиву, нагрелось к этому времени, и воздух был терпким от запахов деревенской зелени. Но домик под шифером все же умудрялся вносить свой неповторимый флоу в эту симфонию летних ароматов.

– Что вот? – пожал я плечами. – Мне туда не надо.

– Ты же сказал – фанера нужна. Вот тебе фанера.

Левую боковую стенку сортира покрывал почерневший от времени, дождей и вони кусок того, что мне действительно было нужно.

– Блин, ну не из сральника же.

– Другой нету.

Я нюхнул воздух еще пару раз и кивнул малому.

– Тащи отвертку. Снимать будем. Говно искусству не помеха.

Через десять минут фанера была аккуратно снята. В стене туалета на ее месте зияло приличное такое отверстие.

– Это зачем? – спросил я.

– Михеев на свидание приходил.

– Кто?

– Палатку у станции держит. Я думал – хороший для мамки жених. У него жена в Питер сбежала.

– А он сортир вам разнес?

– Нет. Спирт «Рояль» притащил и сам всю бутылку выжрал. Потом на толчке уснул. Мамка сказала – провалится, утонет. Пришлось выпиливать.

– А чего дверь не выбили?

– На ней шпингалет хороший. Я на него две недели копил. А фанера была. Рудик оставил.

– А это кто?

– До Михеева был жених. Животом маялся.

– Короче, я понял. Хватит инфы. Скажи лучше, как теперь в туалет ходить будете?

Я показал ему на дыру.

– Мне по фигу, – малой звучно сплюнул. – А мамка пусть мается. Сама виновата.

И пошел к дому такой крутой. У него теперь свой инструмент будет.

Оставленную неким Рудиком фанеру пришлось подпилить с одного бока, потому что там она подгнила, и запах сортира в ней чутка задержался. Но в целом по размеру она для моего замысла подходила.

– Карандаш в доме есть? Лучше химический.

Вот тут Вадик заподозрил неладное:

– Ты рисовать его, что ли, будешь? На фига мне рисованный аккордеон?

– Малой, не тупи.

– Он же не играет!

Пацан вскочил с корточек и убежал в дальний конец сарая. До этого смирно сидел, смотрел, как ножовка кромсает фанеру. Терпеливо ждал чуда.

– А тебе зачем, чтоб играл? Ты сначала кнопки и клавиши все запомни, когда чего нажимать, – оно потом само заиграет. И соседям мешать не будешь. Можно хоть всю ночь наяривать, никто не почешется.

– А настоящий когда? – у него в глазах и в голосе полный облом.

Жизнь кончилась.

– Будет тебе настоящий. Ты же научиться хотел – ну вот пока научишься. Зацени – как удобно.

Я взял подпиленную фанерку и пробежался по ней пальцами. Самое начало марша Мендельсона сыграл.

А он будто услышал. Притих и так внимательно на мои руки смотрит. Видать, сильно учиться хотел. Ну, и мамку замуж – опять же.

Клавиши по длине не вошли. Многовато все-таки отпилил. Получились какие-то короткие. Зато кнопки аккомпанемента смотрелись очень даже себе. Яркие, синие, крупнее, чем настоящие.

– По таким не промажешь, – сказал я. – Только дай им подсохнуть, не тычь пока пальцами. И рот сходи прополощи – у тебя весь язык синий.

– На себя посмотри, – засмеялся пацан.

Пока слюнявили химический карандаш, перепачкались оба. У малого синька даже на лбу и щеках.

– Слышь, фуфел, – он мне говорит. – А чо эта московская? Из-за тебя тут живет?

Я ему:

– А с чего интерес вдруг? Поджениться задумал?

Вадик опять важный такой стал. Как в огороде, когда решил, что я ему настоящий аккордеон замастрячу.

– Ну, так-то мне пока некогда… А в целом я бы, конечно, с ней замутил. Ничо такая. Нормики.

Я засмеялся:

– Нормики?! Иди рожу мой.

Он ушел, но через пару минут вернулся. В руках подушка.

– Смотри, – говорит.

И чмокнул ее губами. Потом показал мне, а там уже штук пять синеньких поцелуйчиков.

– Красиво?

– Не отстирается же, – сказал я. – Мать заругает.

– Ну и что. Дай карандаш – надо еще сделать.

Пока он эти принты наносил, в сарай заглянула его мамка.

Я говорю:

– Здрасьте.

Она смотрела-смотрела на него, а потом давай смеяться.

– Дурак ты, Вадя, – говорит. – И не лечишься.

* * *

На следующий день малой со своей фанеркой пришел в монастырь. Встал у меня над душой на краю ямы и начал выедать мозг. Он решил, что я показал ему не ту музыку.

– Ну какая «Темная ночь»? Слышь, фуфел! Я с ней ничо не заработаю. Кто щас такое слушает? Давай Титомира. Или «Лондон, гудбай». За такое нормально отваливать будут.

Я присел на свежую опалубку и перевел дух.

– «Лондон, гудбай» – это старье.

– А «Темная ночь» не старье?

– Нет. Ее всегда слушать будут.

Пацан недоверчиво хмыкнул, а потом презрительно скривился:

– Да сам не умеешь, наверно.

Я поднялся и снова надел верхонки. С тех пор, как сибиряк мне их подогнал, работа шла намного быстрей. Без них рукам давно наступил бы трындец.

– Не врет твоя мамка, малой. Ты ее слушай.

– Чего? – Он присел на корточки.

– Дурак ты, вот чего.

Я хотел вернуться к работе, но тут рядом с пацаном на краю ямы появилась Юля. Лоб нахмуренный, глаза серьезные.

Как сговорились, чтобы не дать мне работать. А я к концу недели планировал хотя бы треть старого фундамента подлатать.

– Я уезжаю, – сказала она. – Пришла попрощаться.

– В добрый путь.

– А куда уезжаешь? – вмешался пацан. – В Москву к себе или еще куда?

– В Москву, – ответила Юля.

– Слышь, московская, меня с собой не возьмешь? Мне тоже в Москву надо.

– Ты вроде в Псков собирался, – сказал я.

– Да какая разница. В Москве по-любому на улицах подают больше.

– Не бери его, – улыбнулся я Юле. – Он еще играть не умеет.

– Э, фуфел! – закричал на меня пацан. – Это ты не умеешь!

Я подхватил с земли комок мягкой глины и швырнул им в мальчишку. Увернувшись, тот на всякий случай отскочил куда-то назад и продолжал выкрикивать оттуда все, что он обо мне думал.

– А ты меня так и не вспомнил? – спросила Юля, не обращая внимания на пацана. – Мы же с тобой встречались в Ростове.

– Нет, – сказал я. – Там много народу было во Дворце спорта, если ты про этот концерт говоришь. К тому же я загашенный был.

– Не про этот.

– А где тогда? Ты еще раз в Ростове была, что ли?

– Нет. Тогда же.

Я подумал немного и помотал башкой.

– Извини, – говорю. – Я не помню.

– Ладно, неважно… – Она хотела сказать еще что-то, но тут у нее за спиной поднялся кипиш.

Пацан, который, видимо, недалеко убежал со своей фанеркой и ждал, когда ему покажут «Лондон, гудбай» или Титомира, начал кричать кому-то «пидор» и, судя по звукам, швыряться камнями.

– Там Шнырик показался, что ли? – спросил я у Юли.

Она обернулась и кивнула.

– Да, племянник этот моей бабуси, или кто он там ей. Аккордеон у нее недавно забрал.

– Я в курсе.

Недалеко от моей ямы завязалось форменное сражение. Снаряды в виде кусков битого кирпича летели в одну и в другую сторону. Шнырик, судя по всему, принял бой и стал отстреливаться. Юля сначала присела, а потом вообще сползла ко мне с кромки.

– Перепачкаешься, – сказал я.

– Да пофиг, – ответила она. – Весело у вас тут.

Большой обломок стукнулся в кучу земли на краю ямы и отлетел вниз. Юля едва успела отпрыгнуть в сторону.

– Э, упыри! Хорош! – заорал я, выбираясь из ямы.

Вадик замер с куском кирпича в поднятой руке, а Шнырик спрятался за толстым стволом дерева.

– Завязывай! А то не будет тебе ни Титомира, ни «Темной ночи», – пригрозил я пацану.

– Отцу Михаилу пожалуюсь! – крикнул Шнырик из своего укрытия. – Водишь тут всяких!

Когда вышли за монастырские ворота, Юля остановилась.

– Дальше не ходи. У тебя работы много. И так отвлекла.

– Ладно, давай.

Мы помолчали. Она почему-то не уходила. На колокольне ожили малые колокола. Потом ударил благовестник.

– Что это? – спросила Юля.

– Трезвон. К вечерне зовут.

– А может, со мной? – сказала она. – У отца связи есть в шоу-бизнесе. Он больших людей из ЭмТиВи знает.

– Везет ему.

Она вздохнула:

– Ну, как хочешь. Если будешь в Москве – звони. Вот мой номер.

Я убрал в карман протянутую мне бумажку.

– Пока. – В ее голосе было больше вопроса, чем прощания.

– Пока, – ответил я.

Через минуту она скрылась за густым кустарником, растущим там, где дорога поворачивала к деревне. И тут я ее вспомнил. Это была та самая девчушка, которую Майка почему-то не тронула, когда била всех остальных фанаток, и про которую тогда мне сказала, что никогда в жизни с такими девушками мне не быть.

«Для тебя это примерно как космос для таракана», – так она, кажется, тогда определила мои шансы.

Получается, угадала.

Трезвон на колокольне смолк. Я повернулся и пошел на службу.

Через две недели с фундаментом более-менее закончил. Сибиряк объяснил, чего и как делать дальше, и работа пошла. Не все получалось, как надо, но я старался.

К середине лета раздухарился настолько, что отец Михаил велел прогонять меня со стройки после ужина. Мне хотелось, чтобы до снега часовня поднялась хотя бы на пару метров, поэтому я протащил туда провод с лампочкой от щитка. Остальным хотелось по ночам спать, поэтому они жаловались наместнику на шум. У каждого тут была своя важня – моя, конечно, волновала не только меня, но людям требовался отдых.

Пацан с фанеркой от меня не отставал. Приходил каждый день, просил последить за руками. Память у него оказалась хорошая. Мелодию заучивал за два-три дня. Так мы и зависали там вдвоем – я с лопатой и мастерком, он со своим «аккордеоном». Расширяли репертуар. К августу у него материала набралось на приличный сольный концерт. Правда, без звука.

– Всероссийское общество глухих, малой, вот оно, твое место. Там тебя ждет успех, – говорил я ему. – Причем оглушительный.

Он обижался, но не на мои подколы, а на то, что я никогда не называл его по имени. Для меня он был строго «малой» или «пацан». Ну еще – «эй ты, с фанерой».

– Понимаешь, у меня в Ростове друг есть, – объяснял я. – Вот его зовут Вадик. Он настоящий. А ты, извини, так – пока фанерка не изотрется. Хотя характер у тебя есть.

Стоило вот так пару раз вспомнить Ростов, и родной город сам прорезался откуда не ждали. Я совсем забыл про тот звонок маме с крутой Юлиной трубы, поэтому, когда однажды утром посреди монастырского двора увидел рядом со своей стройкой товарища капитана, на секунду подумал, что он мне мерещится. Даже сморгнул слегка.

«Здравствуй, папина тень!» И я весь такой Гамлет – с бадейкой цементного раствора.

Хотя нет, какой Гамлет. Скорее уж Блудный сын. Или тот Адам полусонный из маминого альбома.

Она после учебы в Москве много их привезла. Рембрандта помню альбом – там крутая картина про трупак с порезанной рукой была. Ван Гог, импрессионизм, Микеланджело. Дорогие такие книги, огромные. Спускала, видимо, на книжных развалах всю стипендию. Когда совсем заголодали в Ростове потом, хотела их букинистам загнать, но Николаевна не дала. Сказала – пускай ребята искусство учат. Мы с братом поначалу эти альбомы часто листали. Искали голых теток. Но их как-то не очень там было. Или жирные. А вот Адама этого я запомнил.

Лежит себе вялый такой на скале, руку к отцу тянет.

А тот вроде тоже к нему. Но не дотягивается. Там децл между ними всего, и я в детстве все время думал – ну, Ты же Бог. Ты весь такой бодрый, приодетый, у Тебя все есть, народу вокруг толчется немерено, дети какие-то, баба голая, не жирная, кстати, все чего-то хотят. А этот пацан на скале, которого Ты, между прочим, создал, валяется там один без штанов, руки к Тебе протягивает, сам ни во что пока въехать не может. Да тут еще какой-то левый поц присоседился из другой картинки, орехи у него под шумок тырит, или желуди там в корзинке – я не мог разглядеть. Так вот, если Ты – Бог, да к тому же Отец, ну чего Тебе трудно чутка вперед нагнуться? Руку подальше протянуть. Ведь не дотягивается пацан.

Короче, с отцами старая тема. Еще с Микеланджело этого тянется, не помню, в каком веке он жил.

Смотрю на товарища капитана и думаю, что он мне мерещится. А он, как выяснилось, во плоти.

– Привет, – говорю. – Ты чего? – говорю. – Как здесь?

* * *

В келье у меня он сидел молча минут пять. Зашел, опустился на табуретку, пристроил рядом рюкзак и молчал.

Хотел разговор начать, но рюкзак ему не давал покоя.

То на руки его возьмет, то обратно на пол поставит. Не определился по рюкзаку, короче. А я тоже молчу. Чего тут скажешь?

Потом он с котомкой своей вроде разобрался. Бодрее стал, слегка обжился, от табурета смог задницу оторвать.

Встал, подошел к окошку, двор осмотрел. Кивнул с таким серьезным лицом. Типа одобрил. После чего приступил к осмотру помещения. Внимательно всю келью мою обошел. Под кровать заглянул. Дверь открыл, закрыл – не скрипит ли. Будто заселяться планировал. Или наоборот – проверял, как свалить отсюда, чтобы ничего не скрипнуло. А я стою в углу, жду.

Любому человеку время нужно. Особенно если в жизни у него вдруг такое.

– В парикмахерскую вот в Пскове зашел, – сказал он наконец, прекращая свой осмотр казармы. – Рядом с автовокзалом там… Пока автобус ждал… Хорошая парикмахерская. Вот, постригся.

Он провел рукой по волосам, а потом оттянул ворот свитера и раздраженно повел шеей.

– Колется только… Чего скажешь? Нормально постригли?

– Нормально, – кивнул я.

Свитер этот, в котором он в монастырь приехал, был мой. Я его купил у барыги после одной из первых своих дискотек. Денег он стоил немерено, потому что английский, но мне тогда сильно понравился. К тому же лавэшки на дискаче поднялись неплохие. Прямо с барыги и снял. Брату потом отдал. Ему в универ на консультации ходить было не в чем. Там же приличные все, а мы с Рабочего городка. Но теперь вот отец в нем приехал. Отжал, по ходу. Или дома уже носить совсем нечего.

– Н-да… – Он вздохнул и снова уселся на табурет, приступая к обработке своего рюкзака по второму кругу. – А я, знаешь, сижу у них там в парикмахерской и думаю – вот ничего меня занесло. Аж до Пскова доехал… Ну и стрижка еще… Я знаешь, о чем подумал? Вот постригся, побрился, выглядишь по уставу – зачем заново обрастать? Было бы так, чтобы раз и навсегда!

Он вдруг хохотнул, представив себе, наверно, это счастье, а затем сразу насупился.

– Течение времени, сын, превращает нас в несчастных людей.

Я не успел удивиться его словам, как он отставил рюкзак от себя подальше, еще раз глубоко вздохнул и решительно уставился на меня.

– Так чего? Промыли тебе мозги попы местные? Или еще можно с тобой по-человечески разговаривать?

– Попробуй.

Отец хмыкнул.

– Борзеть, гляжу, они тебя не отучили… Кормят-то хоть ничего? А то вижу – вкалываешь ты на них прилично… Один, что ли, строишь там? – он мотнул головой в сторону окна.

– Про Тагира что-нибудь знаешь? – вместо ответа спросил я.

– Знаю. – Он совсем не удивился вопросу, явно ждал его. – Отпустили. В Чечню свою отвалил.

– Как отпустили?

– Да вот так! – Отец торжествующе хлопнул себя ладонями по коленкам. – Госпиталь-то Министерству обороны принадлежит. Дело рассматривалось военной прокуратурой. Нашлись, короче, ходы.

– Ты, что ли, помог?

Он многозначительно сделал бровями.

– Ну… Не последний человек в армии.

– И где он теперь? – спросил я.

– Мне откуда знать? – Отец рывком оттянул ворот и опять дернул шеей. – Я ему что, нянька? Говорю тебе – в Чечню уехал… Главное, чтобы к боевикам не подался.

Второй раз уже точно не отпустят. По полной спросят сразу за все.

Мы помолчали.

– Ты мне лучше вот что скажи, – заговорил он другим тоном через минуту. – У тебя как с этим?

– С чем?

– Ну, с этим…

Отец уже не выпускал из руки ворот свитера, как будто у него там не волосы обрезанные кололись, а рой паразитов его грыз.

– Ты про наркотики? – помог я ему.

– Ну да, про что еще.

– Химической зависимости давно нет.

Он замер, услышав то, на что, по ходу, даже и не надеялся.

– То есть не наркоман больше?!

– Бывших наркоманов не бывает.

Отец вскочил с табурета и забегал по келье.

– Так давай тогда собираться! Где у тебя что? Домой поедем. Николаевна, мать – все тебя заждались!

– Погоди, – я пытался его успокоить. – Домой еще рано…

– Да какой рано! – Он уже вытаскивал из своего рюкзака какие-то вещи. – Вот, я тебе брюки привез, рубаху. Переодевайся! Поехали, пока не охомутали тебя совсем эти попы. Снимай тряпье! Давай вот сюда его – в этот пакет. А то ни шкафа, ни тумбочки, что за порядки, некуда вещи убрать…

Он кинулся в угол, где я стоял с того самого момента, как мы вошли, и подхватил с пола мой старый пакет. Он же не знал, что я не просто так там стою – чтобы ему как раз этот пакет в глаза не бросался.

– Рыбки наловил, что ли? – успел отреагировать отец на мускулистое движение внутри пакета.

Радостно заглянув туда, он тут же с отвращением швырнул пакет на пол, а сам отпрыгнул от него, как от гранаты с выдернутой чекой.

– Это чего?! – заорал он.

– Тихо, не кричи, – я протянул к нему руки.

– Ты охренел! – Он переводил выпученные глаза с меня на пакет и обратно.

– Не ори… – Я старался, как мог, успокоить его. – Люди сбегутся.

Из пакета темной полоской выскользнула моя змея.

– Это гадюка, бля, – просипел отец и заныкался на кровать. – Это ни хера не ужик…

– Ты не матерись тут, пожалуйста. Мы же в монастыре.

– Да к херям ваши монастыри…

– Смотри, – сказал я. – Она не кусается.

Подняв змею с пола, я поднес ее к самой кровати, но отец отпрянул к стене и даже зажмурился.

– Убери, на хер!

Змея упруго обвила кольцом мою руку и доверчиво ждала, чем все закончится. Она уже давно оклемалась и привыкла сидеть у меня вот так на руке.

– У нее ядовитых зубов нет, – сказал я отцу. – Да и вообще рот едва открывает. Даже кормлю с трудом.

Он спустил ноги с кровати и недоверчиво присмотрелся к моей гадюке.

– А… зачем она тут?.. Почему?

– Она в коробке жила, недалеко тут, за стеной, в яме. Но дождей было много. Коробка размокла. Я пока ее сюда притащил. Найду что-нибудь новое – унесу. Ты не ори только. Мне за нее попадет.

Он наконец немного расслабился и стал рассматривать ее сильно покалеченный череп.

– Это кто ее так?

– Да неважно. Знаешь… Ты уезжай. Я не поеду с тобой сейчас. Мне еще время нужно.

– Какое тебе еще время? – Отец встал с кровати и осторожно обошел меня, косясь на гадюку. – Сам же сказал – не наркоман больше.

– Ты не слушаешь меня, что ли? Я тебе говорю – бывших наркоманов не бывает. Мне всегда уколоться охота.

Он поднял с пола брюки, которые привез для меня, потом рубаху – и беспомощно замер.

– Даже сейчас?

– Сейчас особенно.

– Так нет же зависимости.

– Химической. Только химической нет.

* * *

Через три дня я спросил отца, почему он не уезжает. Ответ был витиеватый. Сводился в основном к тому, что он тоже имеет право на духовные поиски.

– Хорош, – остановил я его, когда речь зашла уже о Святых Отцах. – Ты где успел этого поднабраться?

Я видел, конечно, что он прибился к сибиряку и к его бане, но чтобы за пару дней столько узнать – это меня удивило.

– Без дела не сидим, – засмеялся он в ответ. – Осваиваем матчасть.

– А серьезно?

– Серьезно? – Он покосился на пацана с фанеркой, сидевшего неподалеку на мешке с цементом. – Если серьезно, то Николаевна сказала без тебя не возвращаться.

– А тебя в части не потеряют?

– Нет. Отпуск дали.

Я подумал немного, а потом сказал:

– Ну, значит, живи здесь. Я пока не еду.

И он зажил. Поначалу пробовал давить убеждением, помощь на моем послушании предлагал, но когда понял, что шутки про скорый дембель не канают, решил переменить тактику. Каким-то образом уговорил отца Михаила затеять капитальный ремонт в игуменском корпусе, и мне стало не хватать стройматериалов.

Он, видимо, думал, что из-за простоев я забью на свою стройку, но я не забил. Просто больше стал заниматься «музыкой для глухих». Пацан хватал на лету, и к началу сентября фанерка его уже совсем истерлась. А важня моя все равно потихоньку росла.

Отец и сибиряк во время перекуров выходили на улицу. Усаживались рядом с крылечком, посматривали в нашу сторону, о чем-то переговаривались. По ходу, они успели хорошо подружиться за те две недели, что отец жил в монастыре. Стоило им вот так вот присесть, как непременно откуда-то выныривал Шнырик. Он каждый день крутился вокруг них, что-то нашептывал. Было видно, что запасы стройматериалов, привезенных по заказу отца Михаила, волнуют его до глубины души.

Как-то раз после их перекура сибиряк пошел не в игуменский корпус, а к нам.

– Глянь, – предупредил меня пацан. – Банщик идет. Скажет, чтоб ты с ними работал, а не здесь.

Но он ошибся. Сибиряк хотел говорить о другом.

– Ты пословицу про жемчуг знаешь? – спросил он меня, постояв рядом с нами минуту и понаблюдав за тем, как пацан ловко шлепает пальцами по своей фанерке.

– Какую пословицу?

– «У кого суп жидкий – а у кого жемчуг мелкий». Такую пословицу.

– Нет, не знаю. Даже не совсем понимаю, о чем она.

– А я объясню.

Сибиряк присел на бревно, заляпанное цементным раствором.

– Все люди на свете перед бедой равны.

– Это я знаю. Ты к чему?

– Погоди, дай досказать. Вот я всякий народ за мои годы перевидал – и богатый, и бедный, здоровый – больной. Ты знаешь, все недовольны. Тому этого не хватает, тому – другого. Ни одного не встретил, кто бы сказал – все у меня есть, хватит, больше ничего не надо. По пьяни могут еще, когда куражатся, но как отрезвеют – глаз опять скучный. Хоть на «мерседесе» ездят, хоть на «запорожце», разницы никакой. Это, видать, как желчный пузырь. Не только в теле должен быть, но и в душе. Для душевного как бы пищеварения. Причем желчи в нем должно быть всегда в достатке. Чтобы переваривать хорошо. Понимаешь, о чем я?

Я покачал головой:

– Не очень, если честно.

Сибиряк в ответ улыбнулся.

– Сильно ты, паря, свою беду полюбил. Решил, что она у тебя самая злая. Потому немножко выпендриваешься.

А перед бедой, я ж тебе говорю, все равны. Жизнь – она у всех одинаковая. Неласковая. Что на перине спать, что на соломе. Счастье ведь не от этого. А к тебе вон отец приехал, домой зовет. Родные ждут. Так что ты не выпендривайся. Сильно-то не гордись. Ничем твоя беда не шибче всех остальных бед. Скромнее стань – Бог и полюбит.

Прошло два дня после этого разговора, и сибиряк с отцом куда-то пропали. С утра не доносилось рабочего шума из игуменского корпуса, никто не выходил на перекур, а потом к нам с пацаном нервным шагом подскочил наместник. Узнав, что обоих его трудников не было и на завтраке, он совсем приуныл.

– Может, Шнырика видели? Он в последнее время рядом с ними вертелся.

– Нет, не видели.

– Ну ладно. Как объявятся, пускай меня найдут.

Тон его говорил, что ничего хорошего пропавшую троицу не ожидает.

Зато я мог теперь немного разжиться стройматериалами. Какой смысл сидеть без дела, если и в игуменском корпусе работа стоит. После обеда из трапезной пошел прямо туда.

На втором этаже наместник пересчитывал мешки с цементом. У него что-то не сходилось, и он сердился на рябого послушника, помогавшего в монастыре по бухгалтерии.

– Опять меня спутал… Заново давай.

– Третий раз уже, Ваше Преподобие. Говорю же – здесь на десять мешков меньше.

То, что рябой обращался к отцу Михаилу так официально, говорило об одном – наместник накалял.

– Недостача выходит? – Отец Михаил злился и нас с пацаном не замечал совершенно.

– Выходит, что так.

Видя крайнее огорчение наместника, послушник вздохнул и сам предложил:

– Ну, давайте еще раз посчитаем.

Пацан мой уронил свою фанерку. Отец Михаил быстро обернулся.

– Пришли они? Где?

– Нет, не пришли.

– А чего тогда?

Он смотрел на нас, будто это мы сперли его мешки. Разжиться цементом теперь явно было без мазы.

– Ничего, – сказал я. – Думал, тут они.

Ближе к вечеру пошел кормить змею. Она теперь жила у меня в старом трехлитровом бидончике. Выпросил его у Шныриковой бабули. Крышку фиксировал изолентой. Дырки для воздуха пробил в днище гвоздем.

Когда пришел на место, бидона в норе не нашел. И сама нора была обрушена. Склон оврага, в котором я выкопал ее месяц назад, выглядел как после строительных работ.

Бидончик без крышки валялся в кустах метрах в двадцати от склона. Рядом была и змея. Кто-то измочалил ее камнем в лепешку и повесил на куст. Камень в темных пятнах валялся тут же. Я постоял минут пять рядом, а потом пошел.

* * *

Весна 1997, Ростов-на-Дону.

Психотерапевтическая беседа № 3

– Значит, теперь ты готов к разговору о смерти, – сказала умный доктор Наташа, когда я попросил ее снять повязку с моих глаз. – Только сначала расскажи о своих ощущениях.

Я потрогал повязку, но сам не снял. А она почему-то не спешила.

– Ну… стрёмно сначала было… Стукался об углы… В стену вместо двери пару раз вошел. Потом обвыкся. Даже прикольно стало. Ходишь такой – ничего не видишь. Вроде как спрятался.

– Понятно. А потом что?

– Грохнулся в коридоре, о швабру запнулся. Дураки сбежались и говорят – ты что, сумасшедший?

– Но повязку ты не снял?

– Нет. Вы же сказали – нельзя.

По ее голосу я услышал, как она улыбнулась. И кивнула, наверное.

– Хорошо. И что ты почувствовал?

– На измену подсел.

– То есть испугался? Почему?

– В смысле «почему»? Мне дураки в дурке на полном серьезе говорят, что я сумасшедший. Чокнутые, у которых кукушка улетела. Мне.

– А ты считаешь себя нормальным?

– Конечно. Наркомания – это не сумасшествие. Я же не придурок, как они все.

– Тогда снимай повязку.

Слышу – она опять улыбнулась.

Я подумал и говорю:

– А можно?

Она отвечает:

– Да.

Снял, сижу моргаю. Слезы там, светлые пятна, все дела.

Часов пять, наверно, ходил с этой приблудой. Подслеп.

– Так и не понял, – говорю, – зачем повязку носил.

Руку зачем привязывали – вроде понятно. А слепнуть – какой прикол?

Она из этого свечения отвечает:

– Прикол в смерти. Ровно так же, как и с привязанной рукой. Лишаем тебя руки или зрения – часть тебя умирает. И это значит, что часть твоей смерти уже с тобой.

– А с наркотиками как связано?

– Напрямую. Твоя зависимость – это смерть, которую ты сам себе подселил. И она уже никуда не уйдет.

Поэтому привыкай.

– Нравится мне ваш подход. Полный оптимизма.

– А чего ты хотел? Чтобы я тебе врала, как ты излечишься?

Я проморгался, подумал и покачал головой.

– Нет, правда – лучше. Если уж изменить ничего нельзя.

– Нельзя, – она кивнула. – Но двинуться вперед можно. И от таланта своего глупо отказываться. Понимаю, что ты виноватого нашел и что так легче, однако он не случайно тебе дан. Другим же не достался.

* * *

Лето 1998, Псковская область

– Страну оленью покажи, – попросил малой Вадик, когда я вернулся в монастырь.

– Чего показать?

Я не сразу его понял.

– «Умчи меня, олень, в свою страну оленью». Мамка любит. На огороде поет все время. Научиться хочу.

Я показал ему на фанере начало песни, и он притих рядом со старой бадейкой, где мы с ним замешивали раствор. Минут через десять ему, видимо, показалось мало шлепать пальцами, и он стал тоненько подпевать – про «дождливый серый день», про «сосны рвутся в небо», – а я ворочал лопатой, прислушивался к его голосу, но видел не волшебную страну, где «быль живет и небыль», а измочаленную камнем змею, безвольно повисшую на зеленых ветках.

Сибиряк с отцом объявились через два дня – молчаливые, помятые, пристыженные. Даже Шнырик, тихой сапой скользнувший за ними в игуменский корпус, был осенен их общей благообразностью. Ступал осторожно, глядел строго под ноги, ничего не высматривал. И хоть пришли они к самому завтраку, в трапезную ни один из них по дороге не заглянул.

Отец Михаил, которому об их приходе доложили практически сразу, не стал доедать свою вермишель с капустой. Встал из-за стола, позвал рябого послушника и пошел разбираться. Полчаса из корпуса никто не показывался. Потом вышел наместник, следом за ним – послушник и сибиряк. Отец Михаил сказал что-то рябому, тот кивнул и стал быстро записывать в блокнот, а сибиряк тяжело опустился рядом с ними на скамейку.

Пока они стояли рядом, он сидел с прямой спиной, как у доктора на приеме, а когда ушли – очень сгорбился.

– Чего они там? – спросил меня малой, забыв про свою фанерку.

– Отвянь.

Я продолжал работать, но посматривал в сторону сибиряка. Тот вначале сидел неподвижно, потом поднял правую руку и как-то криво прижал ее запястьем к лицу.

– Батя, ну ты совсем?! – выдохнул я, взбежав по лестнице на второй этаж.

Отец потерянно сидел на мешках с цементом.

– Что наместник сказал?!

Он поднял голову. Левый глаз у него сильно заплыл под синяком.

– Сказал, чтоб мы уходили… Сегодня же.

– Ну, молодец, чо! Тебе-то есть куда ехать, а сибиряку?!

– Да я при чем? – он пробовал защититься.

– Ты пока здесь не появился, все было ровно. Захотел бухнуть – один мог. Или вон с этим придурком Шныриком. Зачем сибиряка втравили?

– Да это не я.

– А кто?! Я, что ли?

Здоровый глаз у отца стал тверже.

– И ты.

Я слегка опешил.

– Нормально заворачиваешь. Тебе там не сильно в башку засветили? Перепуталось чо-то в ней слегонца.

Он попытался встать, чтобы выглядеть посолидней, но видно было, что ему тяжело. Попытка оказалась неловкой.

– Уехал бы сразу со мной, – выдавил он, – ничего бы и не случилось. И Шнырик бы к нам не подлез.

Мне стало его жалко. Я помолчал и сел рядом. Внизу хлопнула дверь. Потом еще раз.

– Он замутил?

– Ну а кто еще?.. Сказал, что вкалываем за так, а праздник даже отметить нечем.

– Какой праздник?

– День Ростова.

Я повернулся к нему.

– Он же где-то в конце сентября.

Отец грустно вздохнул.

– Да я ему говорил… А он вот эту газету показал. Ты на ней сидишь.

Я привстал и вытащил из-под себя пыльную газету. Отец ткнул пальцем в статью.

– Бать… Это же про Ростов Великий.

– Да я и это ему говорил…

– Ну, блин, ты даешь.

Он снова вздохнул.

– Слаб человек, Толя. Ничего не сделаешь.

– А на свои забухать? Никак?

– Поиздержался. Я ж не думал, что надолго так задержусь. Все, что с собой привез, уже потратил.

– Понятно… – Я помолчал. – Ну, а змею-то мою зачем убили? Она вам чего сделала?

– Змею? – Он переполошился. – Змею мы не убивали. Вообще, ни сном ни духом! Я просто сибиряку ее показал – и все. Бидончик приоткрыли, заглянули, потом все на место поставили и ушли.

– Зачем показывал?

Отец замялся.

– Да о тебе речь зашла… Сибиряк сказал, что ты парень хороший, порода крепкая, но вот, мол, змею свою не отстоял. Наместника испугался. А я говорю – отстоял. Толян всегда на своем стоит, его не собьешь… Про это ему рассказал, помнишь, как ты с лодки в Дон сиганул и потом до утра на острове…

– Я помню, батя. Что у вас дальше было?

– А что? Ну, пошли смотреть… Доказать же ему надо было… Я тебе говорю, Толик, живая она была! И когда уходили – тоже!

Он задохнулся в испуге оттого, что я ему не верю, и смотрел на меня, не зная, как быть.

Незнание это убеждало сильнее слов.

– А с чего обо мне вдруг заговорили? – спросил я, когда он, не в силах ничего сказать, отвернулся.

– Да мы не только о тебе… О детях в целом. У него ведь тоже сын был.

– Я знаю.

Отец шелохнулся, начал что-то искать по карманам, потом, будто вспомнил, завертел головой и показал на рабочий ватник, висевший на большом гвозде возле окна.

– Посмотри, у меня там в кармане должно быть.

Я встал, подошел к окну и вынул из ватника сигареты.

– Да нет, – он нетерпеливо махнул. – В другом посмотри.

Там оказалась фотография. Снимок помялся, прямо по центру, как белая молния, прошла широкая трещина, края совсем обтрепались.

– Кто это?

– Сын его.

На фотке худой нескладный парень с длинными волосами опирался на старый советский мопед. Смотрел прямо в камеру, без улыбки. За ним угадывалась девичья фигура. Снимок в этом месте расплывался, поэтому разглядеть ее было невозможно.

– Зачем он тебе его отдал?

– Сказал, что больше не может. Стыдно ему. Порвать вообще хотел, но я не дал.

– Стыдно? За что?

Отец помотал головой, взъерошил волосы.

– Сам он его туда отправил. У пацана была возможность в армию не ходить. Но сибиряк настоял. А теперь жить не хочет.

Пока я искал отца Михаила, чтобы поговорить насчет сибиряка, мысли мои крутились вокруг пацана на той фотографии. В храме сказали, что наместник минуту назад заходил, но ушел в трапезную; оттуда отправили в кладовые; из кладовых пошел в мастерскую – и все это время, пока я бегал по монастырю за наместником, в голове у меня сидел пацан со старым мопедом и девчушка, которую нельзя было разглядеть. Почему он послушал отца? Что хотел доказать? И чего сибиряк уперся, раз уж имелась маза остаться дома?

С отцами всегда так – вечная гонка на тему кто круче. Понятно, почему пацаны в нее вписываются. Но отцы-то куда? Неужели себе ничего еще не доказали? И если доказывать – то зачем на самом близком тебе человеке? Потому что он похож на тебя? Потому что хочешь гордиться тем, кого ты на свет произвел? Так иди тогда сам и воюй. Пусть лучше он тобой мертвым гордится. Фотку твою точно постороннему мужику от стыда не отдаст.

Сильный отец – это реально проблема. Слабого просто перешагнул – и вперед.

* * *

– Я думал, ты за отца просить будешь, – сказал наместник, выпрямляясь и потирая спину. – О-о-ох, сегодня что-то прихватывает. Погода, наверно, сменится… Мне уж доложили, что ты по всему монастырю за мной носишься.

Отца Михаила я нашел в коровнике. Он сидел на корточках перед лежавшей на полу коровой, которая беспомощно смотрела на него огромным блестящим глазом. Рядом стоял трудник, отвечавший в монастыре за всю живность.

– Сибиряка простите, пожалуйста, Ваше Преподобие. Ему реально идти некуда.

– Преподо-о-обие, – протянул наместник. – Ух, как заговорил… А вот с ней мне что делать? Вторая уже за полгода. И ведь тоже помрет. Что по утрам кушать будем?

– Я ж говорю, отец Михаил, надо лекарство купить, – вмешался трудник. – Вот у меня название записано. Ветеринар из района еще тогда присоветовал.

Он выхватил из кармана своего ватника бумажку.

– Да сколько оно стоит, твое лекарство? – Наместник оттолкнул бумажку, даже не взглянув на нее. – Оно же американское. Откуда у меня такие деньги? В прошлый раз не сильно-то помогло. А потратились – будь здоров.

– Так ведь сдохнет…

– На все воля Божья.

Отец Михаил пошел к выходу из коровника.

– Валится все кругом, – сказал он снаружи, щурясь после темноты. – На глазах рушится. От страны бледная тень осталась. А людей кормить надо. Монастырь содержать надо. Со стороны копейки ни от кого не дождешься. Всем только дай… Тут еще пьяницы эти.

– Он больше не будет пить. – Я с трудом успевал за его широким шагом.

Росту в наместнике было под два метра.

– Мешки с цементом вернешь, – сказал он, – сибиряк остается.

– Так они же их продали. Где я теперь найду?

– Бог в помощь, – отрезал отец Михаил.

Сибиряк со мной говорить не стал. Молча лупил колуном по своим поленьям, как будто решил напоследок натопить баню на целый год.

– Опять молчуна включил? – спросил я.

Он и на это мне ничего не ответил.

Шнырика я не нашел. С его умением ныкаться он бы спрятался, наверное, даже на футбольном поле. Отец на все мои расспросы темнил.

– Да не помню я, кому отнесли. Какой-то мужик был. С машиной.

– Какая машина? Мужик местный?

– Толя, оно тебе надо? Выкупить, что ли, решил? У тебя деньги есть? Поехали лучше со мной. Николаевна на порог без тебя не пустит.

Денег действительно не было. И где их взять, даже если удастся найти этого мужика, я не знал. Но молчание сибиряка меня добивало.

К вечеру выяснилось, что Шнырика искал не я один. Во время службы он встал у самого выхода, чтобы в случае чего сразу выскочить, но отец, по ходу, заранее угадал этот маневр и вошел в церковь последним. Увидев их, я начал по-тихому сдвигаться к двери. Они активно шептались. И даже не шептались, а тыркали друг друга исподтишка. Со стороны казалось – вот-вот подерутся. Трудники, стоявшие позади послушников, стали оборачиваться, кто-то шикнул, но этим двоим было до звезды.

– Какие бабки?! – расслышал я шипение Шнырика, когда до них оставалось метров пять.

– На дорогу, тварь, – бормотал отец. – Ты мне должен.

– Ты аванс получил? Свободен.

О каком авансе шла речь, я узнать не успел. Шнырик вывернулся из отцовской хватки. Тот попытался перехватить его еще раз – безуспешно. Ловить Шнырика было так же без мазы, как искать.

Отец выскочил за ним из церкви, дверь гулко хлопнула, и на звук обернулись даже монахи. Отец Михаил замолчал. Я застыл у выхода. Ощущение было такое, что на иконах все тоже обернулись. Пауза тянулась долго.

Когда служба закончилась, ни Шнырика, ни отца я уже нигде не нашел. Последний автобус в райцентр укатил за десять минут до этого, и, значит, отец либо уехал на нем, либо остался ночевать в поле. Можно было поискать в деревне, у кого он перекантуется, но я знал его характер. Просить о чем-то чужих он не любил.

На возврат монастырского цемента наместник дал два дня, поэтому следующим утром сибиряк еще оставался в обители. Я нашел его рядом с поленницей. Куча наколотых дров у бани увеличилась за вчерашний день раза в три. Собирать их он пока не спешил. Не мог, видимо, оторваться от колуна.

Когда я подошел, он только покосился. Полешки отлетали в стороны, как шелуха. Сибиряк умел работать красиво.

Я постоял немного, потом вынул из кармана фотографию его сына. До этого момента не знал, зачем забрал ее у отца, но тут вдруг стало понятно.

Он покосился еще раз и сдвинул брови. Встал так, чтобы не видеть меня. Я перешел на другое место. Он снова повернулся ко мне спиной и продолжал взмахивать колуном. Правда, уже не так лихо. Топорик, видно, потяжелел.

Я вытянул руку, и снимок оказался от него справа. Сибиряк оттолкнул его, а затем жахнул обухом по чурке с такой силой, что насаженное на колун полено должно было разлететься на атомы. Но оно не разлетелось. Слишком много сучков.

Сибиряк возился с упрямым поленом, то постукивая с разными наклонами, то опять колотя изо всех сил, а я стоял с фоткой его погибшего сына в руке и ждал, что будет дальше.

Наконец, полено сдалось. Он перевел дух, мазнул рукавом по заблестевшему лбу, поставил перед собой новую чурку, размахнулся, и в этот момент я положил снимок ему под топор. Сибиряк замер с поднятым колуном в руках. Я тоже стоял неподвижно. Стало слышно, как смеется чему-то Никита-звонарь на колокольне.

– Мне один человек говорил – мы не выбираем, как начать свою жизнь, – сказал я. – Но все остальное-то выбрать можно.

Сибиряк опустил колун. Смотрел себе под ноги. Не на фотографию.

– Он тоже на войне был, этот человек, – продолжал я. – Вот там, где твоего пацана убили. Рассказывал, как однажды сели в кузов – а тут к ним залетает снаружи пакет. И все такие сидят на лавочках, смотрят, в калаши свои вцепились. Один только паренек вскипишился, из детдомовских, прыгнул от самой кабины и шлепнулся пузом на этот пакет. Лежит, а все ждут, когда его разнесет в ошметки.

Я помолчал. Сибиряк поднял на меня взгляд.

– Курево в пакете оказалось. Блок сигарет и бутылка «Боржоми». Кто-то из местных просто хотел подогреть ребят. Но паренек-то не знал. А выбор свой сделал. И ты сейчас свой выбор делаешь. Не ошибись.

Я повернулся и пошел от бани. Через несколько шагов посмотрел назад – сибиряк держал в руке фотку.

– Ты рэпу из-за него хотел научиться? – крикнул я.

Сибиряк молчал.

– Он рэп сочинял?

Сибиряк кивнул.

– А как же тебя учить, если ты молчишь? – засмеялся я. – Немых рэперов не бывает.

После обеда я собирался пойти в деревню – поспрашивать насчет мужика с машиной, которому наши монастырские деятели загнали цемент, но в итоге идти никуда не пришлось. Отец Михаил оказался прав насчет «Бог в помощь». Пришла она быстро, в полном объеме и с той стороны, откуда я меньше всего ожидал. Как, наверно, и должно быть.

Малой на своей фанерке вот уже два дня разучивал «Страну оленью». Меня это устраивало, потому что он смирно сидел на нашей с ним стройке и не крутился под ногами. Однако теперь, когда я заскочил туда, чтобы переодеться, он встал со старенькой дохлой табуреточки и вдруг «сыграл» туш. Словно хотел меня с чем-то поздравить. Или похвастаться.

– Слишком быстро, – сказал я. – К тому же ошибся два раза. За это время уже бы и обезьяна запомнила.

Туш он попросил показать еще в самом начале своего «обучения». Заявил, что на свадьбах такая вещь всегда пригодится.

– Сюда глянь! – вместо обид и возражений просиял он.

За табуреткой, рядом с нашей заляпанной раствором бадейкой, лежал чистенький, свежий мешок цемента.

– Можешь дальше работать! Простоев больше не будет.

Малой опять «рванул» туш. И на этот раз – правильно.

– Из игуменского корпуса притащил? – спросил я. – Верни на место.

– Да какой из игуменского! – засмеялся он. – Это из тех мешков, что Шнырик с твоим папкой сперли. Просто я не сразу принес. Ждал, когда малость все поутихнет. Да и тяжелый он, сволочь. Пришлось на тачке везти.

– Погоди, они же их впарили кому-то… Как ты нашел? На какие бабки купил? Или обнес кого-то?

– Ничо они никому не впарили, – торжествовал мой пацан. – И никого я не обнес. За стеной тут недалеко заныкали под кустами, а я пропалил.

Он был так счастлив, как будто уже не только выучился играть на аккордеоне, но и заполучил этот самый аккордеон.

– За стеной? – Я просто не мог поверить, что проблема сама собой вот так неожиданно разрешилась.

– Ага, и все остальные мешки там! Они еще змею поблизости прятали, но я дождался, когда уйдут, и грохнул ее! Бам!

Он показал, как ударил змею камнем, и в полном восторге продолжал тараторить о слежке за Шныриком, о том, как ловко он прятался, пока шел по кустам за сибиряком и моим отцом, а я сдерживал себя, чтобы не схватить его за шкирку и не долбануть башкой о бадейку с наростами засохшего раствора на широких краях.

– Ты зачем убил-то ее? Она тебе чего сделала?

– Как зачем?.. – Малой заткнулся и уставился на меня, как будто я был совсем дурак. – Это ведь она Леху покусала… А он помер… Я сразу узнал. У нее башка плоская, мы ее тогда разнесли совсем… Да и вообще, кто змей ядовитых держит? Придурки конченые.

– Она не была ядовитой! – Я не заметил, что на самом деле вдруг заорал, и только по одному тому, как он вздрогнул и отшатнулся, понял, что крик был внезапный, громкий и злой.

– Ты чего?! – Пацан растерянно смотрел на меня, подняв руку и невольно защищаясь своей фанеркой.

Шнырик больше не прятался. Мы с малым не успели перетащить в игуменский корпус и половины мешков из их заначки, как он вынырнул неизвестно откуда и стал ныть про свои издержки. Чутье у него, конечно, было собачье. В лесу нас нашел.

– Толя, Толя, братан! Я ведь уже впух на деньги. Бате твоему и сибиряку из своих заплатил. Ты чего творишь? У меня с покупателем завтра стрелка.

– Скажешь ему, что все отменилось.

– Как отменилось? Ты чего?!

– Отвали.

– Это беспредел, Толя!

– Скройся, я тебе говорю.

Но он не унимался.

– А хочешь, я тебя в долю возьму? Только давай из нее вычтем то, что твой батя пропил. Он у тебя реально невпроворот синячит. Тогда все по-честному будет, по-братски!

– Шнырик, я тебя ушатаю. Исчезни, бизнесмен хуев.

Он застыл на месте, а мы с пацаном покатили тачку с мешками дальше.

– Я отцу Михаилу скажу, что ты в обители материшься! – беспомощно крикнул он нам вслед.

– Тут лес, дебил! – ответил ему малой и засмеялся.

Потом посмотрел на меня. Ждал одобрения.

– Толкай давай, – сказал я, и мы пошли дальше.

Ночью приснился кошмарный сон. Будто кто-то по-тихому вкатил мне дозу, и меня плотно накрыло. Происходило во сне все то же самое, что при натуральном уколе. Приход был настолько реальным, что пёрло еще несколько минут после того, как я вылетел в свою келью. Сердце лупило изнутри в ребра от страха и дикой злобы. Я бы убил в этот момент того, кто мне все порушил. Разорвал бы на части. Но рядом никого не было.

Похватал себя за руки, успокоился немного и снова уснул.

Под утро догнался еще одним кошмаром. Я был то ли самим собой, то ли отцом, и этот странный кто-то из нас ехал в поезде. Вагон сильно шатало, вокруг дрались, пили водку. Я физически чувствовал, как становлюсь пьяным. На секунду даже вынырнул из трясины сна, чтобы не дай Бог пойти за вкусняшкой, но потом понял, что все сон, и опять провалился в адский поезд. Кто-то позвал курить, пошел за мной в тамбур, где я был с этим человеком и в то же время один. То есть он стоял рядом, затирал какие-то темы, курил, смеялся, но его не было. Я знал это твердо. Так же твердо, как то, что я – это я, и одновременно – мой отец. Потом дверь открылась, я выглянул из вагона, то есть – мы выглянули, весь поезд вдруг накренился, и отца вышвырнуло наружу. Я долетел до столба, ударился о него и умер. Почувствовал, как от удара оторвались легкие в груди. И, задыхаясь, проснулся.

Днем я приуныл. По жизни все вроде было ровно – отец Михаил разрешил сибиряку остаться, выдал нам с пацаном пару мешков цемента на мою важню, да и вообще выглядел довольным – а у меня без всякой причины закумарило на душе. Зашло сначала не строго, полегоньку стало потягивать, но к обеду превратилось уже в лютый кумар. Будто прокисло что-то на сердце.

Все было не в кассу. Любой звук, любой поворот, любое движение. Ты делаешь шаг, садишься, встаешь, берешь в руки лопату, а сам думаешь – зачем это все? Лопата, шаг, разговоры, люди зачем?

Не скажу, что ощущения были совсем новые, но в этот раз придавило в натуре. Привязывай руку, не привязывай – скребло так, что поза «однорукий бандит» была тут как мертвому припарки.

Все казалось чепухой, что у других. Каждое чужое слово было ненужным. Даже отец Михаил, вернувшийся из деревни, гонял тухлые порожняки. Он сердился на родственников какой-то умиравшей старухи, которую сами они попросили соборовать, но по итогу его к ней не пустили, чтобы не напугать сильно – вдруг, мол, она не умрет и потом обижаться будет, или, наоборот, сразу помрет со страху, увидав батюшку, – и он все говорил, говорил, раздражаясь уже от самих своих слов, а я думал только об одном.

Когда. Он. Уйдет. С моей. Стройки?

Или хотя бы замолчит. Ну разве имеет смысл открывать рот, чтобы говорить о том, какие все уроды вокруг, еще одному такому же уроду? Который стоит с мастерком в руке и терпеливо ждет. А на сердце у него как будто пиявки. Жирные, присосались, никак не отваливаются. И такая холодная пустота внутри. Вернее, не жирные. Наоборот – вялые. Скучные, тупые и вялые. Потому что им тоже опротивело все.

Короче, тоска в прямом смысле. Без всяких переносных значений. И самая жуть в таком состоянии не то, что чужое все сор, а то, что твое – сор еще мельче. Еще тупей, еще незначительней. И мастерок твой, и работа, и люди любимые, все попытки и вообще все, к чему ты идешь.

Вешалка, короче, братан. Не знаю, что делать в таком раскладе.

Да тут еще вернулся отец.

* * *

Я думал, он уже подъезжает к Ростову, уже и похмелье прошло, и помириться успел с попутчиками, кому по пьяни, как обычно, правду в глаза рубанул – причем не ту правду, которая правда, а ту, которая водка.

Но нет.

Утром, часов, наверное, в пять проснулся от камешка в окно, выглянул – и вот он сидит, красавчик. Мешок еще какой-то при нем. И весь такой чинный. Торжественный.

– Я, – говорит, – Толик, решил сознаться.

– В чем? – я его спрашиваю. – В убийстве старухи-процентщицы? Ты почему не уехал?

А на улице, кстати, свежо. Не рассвело еще, и реально холодно. Я бушлат накинуть забыл. Стоим, друг на друга смотрим. Меня время от времени колотун пробивает.

– Не продали мы, Толя, цемент. Он в лесу спрятан. Пойдем покажу.

– Совесть замучила? А чего сразу-то не сказал?

Он вздохнул.

– Шнырик пообещал денег перевести. Остаток. Я ему адресок написал.

Меня опять передернуло от холода. А может быть, уже не от холода. Я хэзэ.

– Нужен ему твой адрес… Ты знаешь, я вот про тебя думал… Ну, и про других таких же, как ты. Вы же о себе, как о самых крутых, – мы, типа, ловкие, мы то, мы се, мы в царском носу пальцем ковыряем, жизнь за жопу поймали, все дела. А на самом-то деле вас любой лошок разведет. Самый последний. Причем как малых ребят. Вот и выходит, что вы много о себе думаете… Ты много о себе думаешь. Давно, кстати, хотел тебе это сказать.

Он поежился, хотя был при куртке. Лицо, вижу, такое беспомощное сделалось. Как будто вдруг Николаевну увидел.

– Ты чего, Толя? Я же вернулся… Я помочь хотел…

– Да не надо было. Нашлись ваши мешки. Пацан мой следил за вами. Он и змею мою мочканул. За что вам отдельное спасибо.

До этой минуты отец еще хорохорился, хотя, конечно, улавливал, что все идет как-то не так, не в том разрезе, что ему представлялся, но тут его придавило. После моих слов он сник и тихо опустился на лавочку.

Ну да, он же благодарности ждал. Красивых слов о своем поступке. А тут я такой – нет, папа, ты реальное чмо.

Он вдруг заметно уменьшился. И не только потому, что присел. Сократился, как усеченная строка в рэпе, который я давно не сочинял. Затих.

Я смотрю на него и думаю – а может, это все надо? Зачем-то все это происходит – работа моя, монастырь, депресняк, отец поникший, пацан с фанерой, сибиряк, люди. И раз происходит, то, может быть, во всем этом есть смысл. А то, что я смысла не вижу, вовсе не значит, что его нет. Просто у меня ум маленький. Да и сам я небольшой.

Что если даже Шнырик зачем-то нужен? Ведь иначе его бы просто не было. А он есть.

– Ты до Пскова-то хоть доехал? – спросил я. – Или тут поблизости тусовался?

– Доехал, – вздохнул отец. – А там подзастрял.

– Чего так?

– Денег на поезд не было. Пришлось на вокзале перевода от матери ждать. А там с ребятами познакомился… Мутные, правда. Но выпить у них всегда было.

– Воровайки?

– Типа того… Приняли их потом всех, а меня патрулем – в комендатуру. Думал, уже не отмажусь. Но там знакомого старого встретил, музыкант. Служили с ним раньше в одной части. А он, оказалось, дружит с начальником комендатуры. В кабинете у него и сидел… Ну, мне тоже налили.

– Везучий ты, – я улыбнулся.

– Есть малеха, – отец кивнул, но как-то впроброс, без этой своей темы, что он бесконечно крут. – Оркестром ВДВ теперь дирижирует. Уже полкана получил.

Он загрустил на секунду и тут же встрепенулся.

– Вот подарок тебе просил передать. Вернее, пацанчику твоему. Я рассказал, как он у тебя на фанерке играет.

Отец наклонился к мешку, развязал его и вынул аккордеон. Клавиатура в темноте засветилась, как полоска снега.

– Ты извини, что в мешке. Чехла не нашли. Видимо, спёр кто-то.

Он уехал первой маршруткой. Не хотел попадаться наместнику на глаза. Сказал, что если мешки без него нашлись, то чего он тут будет как дурак. Попрощались мы коротко, и даже привезенный моему пацану аккордеон никак нашего прощания не подогрел. Мне почему-то было пофиг. А батя чувствовал, что мне пофиг, и на этот раз не навязывался.

– Давай, – просто сказал он и пошел к деревне.

Я, помню, тогда подумал, что раз он армейскую машину отпустил, на которой из Пскова приехал, значит, планировал остаться.

Но в итоге ушел на маршрутку.

Депресняк начал отпускать ближе к вечеру. Я почувствовал, как всеобщее отрицалово плавно переходит в нейтралку. Все, что вчера бесило из-за полной потери смысла, сегодня стало просто неважным. Типа, ну есть – и есть, мне-то какое дело. Видимо, все-таки нужно зачем-то. Как и моя тоска. То есть это все стрёмно и по факту напоминает кумар, но это все надо. И тоска в том числе. Она тоже нужна. Такой парадокс. Чтобы в тебе что-то важное перекисло. И дало новый росток. А раз надо, то возникает смысл и движение. И можно жить. Хотя бы потихонечку для начала.

Поманеньку, как говорит Николаевна. Она знает, что правильно будет «помаленьку», но ей так смешнее.

Следующим утром в окно опять звякнул камешек. Я обрадовался, потому что расстались как-то не очень, но это был не отец.

– Ты чего? – спросил я.

– Мамка из дому выгнала, – ответил пацан. – Говорит – задолбал, спать не даешь, иди в лес играй… А там ни фига кнопок не видно. Темно же. Можно я у тебя поиграю?

Его передернуло от предрассветной прохлады. Одет был совсем легко.

– Ты всю ночь играл, что ли? – Я посмотрел на аккордеон, который он примостил на скамейку и на всякий случай придерживал правой рукой.

– Ну да, а чего? Даже в лесу немного. Ты же сам сказал – надо тренироваться.

– Спать надо, придурок. Пошли ко мне, я тебе бушлат на пол кину.

– Не, я играть хочу! У меня «Темная ночь» не идет.

– Щас пойдет, – сказал я и толкнул его к двери в гостиничный корпус. – Полетит, как по маслу.

В итоге он проспал до самого вечера. Я успел сделать почти всю дневную норму у себя на стройке, когда он выполз во двор. Из часовенки я его сразу прогнал. Аккордеон был почти новый, а у меня – грязь, пыль и цемент. Выдал ему табуреточку, на которую он уселся снаружи. Время от времени выглядывал в дверной проем.

– Не так правую руку держишь. Надо параллельно клавишам. И не наклоняйся вперед.

Поначалу ему было трудновато. Отцовский друг хоть и подобрал инструмент небольшого размера, все-таки реальный вес играл свою роль. С непривычки пацан сильно сутулился. И меха разворачивал пока не очень плавно.

– Не дергай, – повторял я ему. – Мягко веди.

И он вел. Постепенно становилось все лучше. Я заканчивал дневную работу, а пацан трек за треком разыгрывался во что-то новое для меня. Шарашил весь свой репертуар, который выучил на фанерке за лето. Если честно, я до этого не встречал, чтобы так быстро хватали. Буквально на лету.

– Хорош, – сказал я, снимая наконец верхонки.

Он, видимо, меня не услышал.

– Завязывай! – Я возился с грязными инструментами в тазу, поэтому пришлось крикнуть погромче.

Он продолжал играть.

– Ты достал… – начал я, выходя из часовенки, и не закончил.

Рядом с пацаном полукругом стояли насельники. Тут были и трудники, и послушники, и даже один монах. Всего человек семь или восемь. Сибиряк тоже стоял и слушал.

Пацан играл «Страну оленью». Иногда сбивался, не попадал по кнопкам, иногда врал, но в целом держался неплохо. Публика прибавила ему куража. На понтах он совсем перестал смотреть на свои руки и лупил строго по памяти. Время от времени лихо встряхивал головой. Ему мешал пока только басовый ремень. Левая рука еще не привыкла к дополнительной работе. Однако уже теперь было видно, что ему в кайф.

Народ слушал по-разному – кто улыбался, кто морщил лоб, а кто опустил глаза. У каждого тут своя тема. В монастырь люди неодинаково приходят. И неодинаково в нем живут. Один по скорбям, другой – по любви к Богу, третий даже себе не признается – почему. Никто особо не откровенничает. Молчат себе тихо, терпят, послушание несут. А тут вдруг все это проглянуло. Пацан неумелый на чувство пробил. Значит, не зря он ко мне лез так настырно. Значит, дается человеку понимание.

Я смотрел на них и пытался представить, у кого что. Какой поворот скрывается за этими лицами. Там, глубоко внутри. Где совсем темно. Или наоборот – где сияет так, что иной ослепнет. Что стоит за их трудничеством, за их молитвами, за их постом. Какие надежды.

Взглянул на сибиряка и подумал о фотографии, которая наверняка лежала сейчас у него в кармане. Попробовал догадаться, как выглядела девчушка на размытом снимке, но вместо этого вспомнил отца. Не обернулся он, когда уходил на маршрутку. И за аккордеон я ему спасибо, кажется, так и не сказал.

Пацан продолжал играть, насельники слушали, а во мне что-то менялось. Разговоры трудников у трапезной, пару часов назад прозвучавшие для меня бессмысленным бредом, теперь стали обретать значение. Пересоленная каша стала обретать значение. Кирпичи в облезшей монастырской стене наполнились смыслом. Все стало нужно. У всего появилась задача. Я понял – надо просто довериться. Расслабить мышцы и полететь.

* * *

В трезвости на первых порах сильно помогает мысль о том, что ты чист. Тебя прёт от собственной крутизны, силы воли и от масштаба перемен. Следующий этап заковыристей. Все, что поддерживало, начинает тебя топить. Ты сам утяжеляешь проблему, придавая ей много значения. Поэтому не надо считать дни. Не надо говорить себе – я крут. Это раскармливает зверя.

Когда разожрется – тебе конец.

Менты не сразу сказали про аварию. Начали с моих дел. Какие вещества употреблял. Как долго. Сколько уже не употребляю. Почему остаюсь в монастыре, если уверен, что соскочил.

Допрашивали на улице прямо рядом с часовней. Насельники разошлись, пацана менты шуганули. Отец Михаил звал их в игуменский корпус, но они отказались. Хотя было видно, что заехали не наскоряк. Я подумал – мест освященных боятся, черти. Чтобы не задымилось у них там чего.

Потом плавно перешли к Шнырику. Что у меня с ним за темы. Какие он тут мутил дела.

Я отвечал, что темы мне его неизвестны. Общались мало. Он вообще мне никуда не упал. Но они как-то хитро все подводили к общей движухе. Типа, у нас с этим деятелем имелся на двоих какой-то расклад.

Потом перескочили на отца. Зачем приезжал. Что у него со Шныриком. Из-за чего у меня с ним вышла ссора. Почему возвращался.

Я даже подумал, что это наместник вызвал их по поводу кражи мешков. Но мы ведь с ним все разрулили. Ему вроде тоже было не в кассу.

Соединилось все у меня позже, когда ночью ехал с ними в больничку к отцу. Менты, по ходу, решили, что я был со Шныриком в доле. А тот подумал на батю – мол, это он отцу Михаилу нычку их сдал, поэтому решил прессануть его на бабло. Сел с ним в маршрутку, покатил в город. По дороге устроил кипиш, начали драться. Водила заволновался, не справился с управлением. Вылетели на встречку.

Меня реально будто тот самый КамАЗ долбанул.

– Эй, ты чего? – Мент склонился ко мне и протянул руку. – Жив твой отец… Вставай… Там только водитель погиб и дурачок этот ваш из монастыря. Остальных покалечило, но живые. Ты чего пихаешься-то?! Вставай, говорю…

Отец Михаил через полчаса провожал меня в город.

– Завтра вернешься – мы с тебя мерочку снимем.

Я уже сел в ментовской уазик. У них там на заднем сиденье броники кучей навалены.

– Гроб, что ли, решили мне заказать?

– Господь с тобой! – Он перекрестился. – Подрясничек сошьем.

Менты тоже уселись. Дверьми хлопнули.

– Я не вернусь, батюшка. Спасибо за все. Помогли очень.

Часть третья

Бустер

Ноябрь 2016, Дортмунд

Мне, в принципе, нравилось в Германии. Еда хорошая, порции большие, народ приветливый. Вот только на сцену заскакивают и паспорта уносят, а так – симпатичные.

На завтраке в гостишке подошли двое, попросили с ними сфотографироваться. По виду не сказал бы, что они топят за русский рэп, но, видимо, были на концерте. Хотя кто их разберет. Может, моя ростовская рожа так приколола. Я же не спросил, где их дедушки провели жаркое лето сорок второго. Поди разберись – вдруг они братика троюродного ищут.

На парковке рядом с отелем Митя о чем-то воевал с нашим литовским водилой. Ну, то есть как воевал – Митя, он же человек интеллигентный, свою позицию не сдает, но слова говорит вежливые. Литовец, наверняка, даже и не понимал, что с ним воюют. Мне одному этот взгляд из-за Митиных очков был понятен. Два титановых сверла очень хорошего качества. Я деду такие как-то раз подарил. Заточены крестообразно, использовать можно в промышленности и в быту. Голос при этом не повышается.

– Что шумим? – Я подошел к машине и закинул сумку на заднее сиденье. – Когда отправляемся?

– Толя, он отказывается везти нас во Франкфурт.

– Я не отказываюсь, – повернулся ко мне литовец непривычно красным лицом. – Я не могу.

– Убеждения не позволяют?

– Нет, я очень хорошо отношусь к этому городу, однако у меня обстоятельства. Я Митю об этом предупреждал.

Несмотря на свой возраст, по-русски он говорил свободно. Почти как старики, жившие еще при Союзе. Его мягкий акцент напомнил почему-то запах жвачки «Лёлик и Болик». Разрывная тема в детстве была.

– У меня завтра свадьба, – продолжал наш водитель. – Гости приедут со всей Литвы. Из Канады тетя с мужем уже прилетели. Из Дании родственники. Я не могу быть во Франкфурте. Я должен быть на моей свадьбе.

– Но ты же в курсе, что у нас форс-мажор, – встрепенулся Митя. – В нашем контракте с тобой такие вещи прописаны. У Толяна украли паспорт, ему надо в консульство.

– Так, погоди, – сказал я. – Во-первых, поздравляю.

– Спасибо.

Рука у литовца оказалась прохладная и сухая. Как будто даже не нервничал.

– А во‐вторых, что за проблема? Пускай летит в Вильнюс, мы сами спокойно доедем. Я поведу.

– Нет, ты не понял, – заторопился Митя. – Машину он тоже с собой заберет. Ее надо вернуть в Литву.

– Да, – подтвердил наш жених.

– Ну… Мы тогда самолетом. Или поездом.

– Там паспорт нужен, Толя. Без паспорта тебе билет никто не продаст.

– Опа, – сказал я. – Испанская вилка.

Митя хмыкнул.

– Ну, а я о чем говорю.

Я почесал репу.

– А давай знаешь как сделаем… Он пусть летит к невесте, мы гоним на тачке, во Франкфурте ее бросаем, а он потом прилетает и забирает ее. Ну? И волки сыты, и овцы в теме.

Я посмотрел на водилу.

– Годится?

Он подумал чутка и потом кивнул.

– Хорошо. Это дополнительные расходы, но, кажется, так будет лучше.

Усевшись в машину, Митя остыл не сразу. У него это постепенный процесс.

– Может, не выплачивать ему последнюю сумму? – вздохнул он, когда мы выезжали из города на автобан. – Он же контракт нарушил.

Я смотрел на дорогу перед собой, на ветряки, на поля. Погода стояла отличная.

– Толя?

– Слушай, хорош. У парня важный момент в жизни. Накинь ему сверху еще пару штук.

– Пару штук? За что?

– Подарок на свадьбу от оккупантов… Ты глянь на эти ветряки – чистая реклама «Мерседеса».

Митя засмеялся.

Потом каждый из нас был занят своим делом. Митя говорил про покойного немца, заскочившего к нам на сцену, про концерт в «Олимпийском», еще про что-то, а я вполуха слушал его и думал о своем. Из головы не шел почему-то литовец и его завтрашняя свадьба. Я вспоминал наше с Юлей венчание, голоса певчих и свою опаску, что у меня свеча вдруг погаснет. Батюшка тогда, кажется, уловил этот мой страх. Я в какой-то момент отчетливо увидел у него в глазах: «Не бойся». И стало нормально.

– …а он из больницы свалил, – не умолкал Митя. – Выдрал все трубки из вен и пошел бухать. Потом на концерте у нас оказался. Реально – живой труп, классика…

Юля тогда тоже нервничала. Подрагивала, как тот огонек у меня в руке. Но ей все к лицу. Она от волнения еще красивей. Свечи, иконы, в дальнем углу полутьма, и мы такие стоим – застигнутые кем-то врасплох. Кем-то очень важным.

– …это реально впервые! – Митя уже подзавелся, судя по голосу. – Сцена на триста шестьдесят градусов. А народу знаешь сколько?

– Сколько? – Я вернулся в реальность.

– Тридцать пять тысяч! Толя, ты гигант. В «Олимпийском» столько еще никто не собирал. А для рэпа это вообще прорыв. Это бомба! Впервые в истории!

Дальше он стал рассказывать о недавнем концерте Шевчука в том же «Олимпийском», на который пришло двадцать тысяч человек, а я продолжал думать про Юлю. Надо было срочно возвращаться в Москву. Я знал, что своей задержкой в Германии напряг ее выше всякой меры. Да и сам сильно соскучился. Малые в своих эсэмэсках продолжали троллить меня «Папа-вацап». На эту тему в голове даже начал складываться рэпчик.

– …но с логистикой у них получилась беда. Люди заходили по четыре, по пять часов.

– Так у нас народу придет почти в два раза больше. Девять часов, что ли, будут заходить?

– Толя, уже все придумали. – Митя заторопился, обрадовавшись, что я его слушаю. – Используем пожарные ворота в качестве входов. Те, кто идет на танцпол, через фойе не проходят. Следовательно, не смешиваются с теми, у кого сидячие места. Избегаем давки. Снаружи у пожарных ворот выставляем высокие заграждения и организуем входные группы – рамки, досмотр, все дела. Предварительно выведем на учения весь состав КРС. Это примерно человек двести.

– КРС? – переспросил я. – Карательно-розыскная система?

– Контрольно-распределительная служба. Они будут направлять потоки людей. На учениях отработаем с ними все возможные ситуации.

Тут я оживился:

– Учения – это тема. Я помню, в музыкалку когда ходил, у нас директриса, Фаина Иннокентьевна, проводила учения.

– В музыкалке-то на фига?

– Мы в Москву на какой-то отчетный концерт собирались. Так вот, она боялась, что мы в метро затупим, не успеем все войти или выйти на нужной станции.

Народу-то до херища, и народ весь маленький. В Москве до этого не все были. Бздели чутка.

– И что она делала?

– О! Фаина Иннокентьевна – гений тактической мысли. Расчертила в актовом зале пол – где край платформы, где входы в вагон, где что – и давай нас драконить с секундомером в руках. Специальный пацан орал:

«Станция Площадь Революции!» – и мы все такие выметались из этого вагона. У каждой двери по семь человек. Если кто не успевал три раза подряд или еще чего-нибудь путал, в Москву не ехал. Стрёмно, кстати, было халяву такую пропустить. Я выскакивал как кабанчик.

Еще человека три по дороге с собой выносил. Падали, ржали, но в зачет входили стабильно.

Митя разулыбался:

– Прикольно. Только на «Площади Революции» движуха была? Другие станции называл этот пацан?

– Нет, только там. Фаина Иннокентьевна за революцию реально топила. Если б ты знал, сколько я выучил песен времен Гражданской войны. Так что учения – это серьезно. Давай готовься, братан. Фартук тебе сошьем.

– Фартук? – Митя насторожился, почуяв подвох.

– Ну да. Сам тебе сварганю. Крепкий, надежный. Чтоб слюна на грудь не летела, когда команды будешь отдавать. У тебя футболки брендовые, дорогие, жалко будет заляпать.

Мы засмеялись. Митя отшутился про рупор, который он специально купит здесь в Германии, потом стал отвечать на те сообщения и звонки, что накопились, пока он слушал меня, а я смотрел на широченные поля, уже кое-где подлатанные снегом, сравнивал их с родными степями, вспоминал музыкалку, Фаину, дом, семью и Ростов.

После монастыря я туда уже не вернулся. В Москве, показалось, будет легче стартануть все с нуля.

* * *

Зима 2001, Москва

У деда из квартиры напротив я и раньше видел открытую дверь, поэтому особо не вскипишился. Он для кота ее оставлял. Не нравилось, наверно, как лоток воняет. Хотя, может, и не имелось у него никакого лотка, я не в теме. Не заходил к нему до этого никогда. Котяра его пару раз навалил мне под дверью – вот и все знакомство.

Но тут как-то по-другому она была открыта. Не по кошачьим делам. И будто похрапывали за ней. Дедок то есть приоткрыл дверь и, типа, спать завалился?

– Эй… – подошел, постучал. – Дедуля? У тебя все норм?

Оттуда ни слова. Только храп так погромче стал, будто откликнулся.

– Але… – постучал еще раз.

Тишина.

Я постоял, потом ключи вынул, начал свою дверь открывать. После ночного эфира домой приходишь в ноль убитый – какие уж тут деды с их котами. До кровати бы доползти. И тут за спиной – мяу. Я оборачиваюсь, а там кот из квартиры выглядывает. И лицо у него такое, мол, чего-кого, братан, я дома. Не для него то есть дверь была открыта.

Дед лежал прямо в прихожей. Маленькая прихожая, маленький дед. Все логично. Он хрипел, явно уже задыхаясь, а я тупил в непонятках – чем тут помочь. Надо было звать «скорую», но дед практически двигал кони. Он бы их не дождался. Лицо красное, как будто его душат.

– Лекарство есть?! – я попробовал до него докричаться. – Таблетки?!

Он перестал хрипеть, приоткрыл глаза и выдавил:

– Дибазол… Колоть надо…

Маленький дед, маленькая прихожая, маленький шприц. Логичнее не бывает. В общем, здравствуй, жопа, Новый год.

Что чувствует давно соскочивший наркоман, взяв шприц в руки?

А что чувствует девственник, положив ладонь на чью-то обнаженную грудь? Правильно. Оба чувствуют, что это пиздец.

– Где он?! Где твой дибазол?!

Когда вошел наконец к себе, еле отдышался. В груди и висках колотило бодрее, чем в олдскульном драм-н-бэйс. Хорошо так колотило, с оттяжкой.

Сел на пол, привалился спиной к двери. Воздуха не хватало. Я посмотрел на руки – они, сука, трясутся. Хорошо еще вену ему не порвал. Говорил же – давай внутримышечно. Но дед жить хотел. Сказал – в вену быстрее.

Ясен пень, что быстрее. А мне теперь как?

В дверь позвонили. Я сижу и думаю – быстро оклемался дедок. Мощное все-таки у них поколение. Войну выиграли, в космос полетели. Но не встаю. Сил пока нет.

Опять звонок. Нельзя разве завтра спасибо сказать?

И, главное, так настырно. Прямо в башку мне звонит.

Я поднимаюсь. Надо по-человечески. Он ведь и вправду мог умереть.

Дверь открываю, а там Жора. И с ним весь Ростов – с барыгами, с торчками, с бандитами. Нашел меня и накрыл.

– Толя, можно я у тебя на пару дней зашкерюсь?

И на глазах у меня превращается в говорящий шприц. Огромный такой, с руками, с ногами.

Да вы издеваетесь, что ли?!

Я говорю:

– Отвали.

Пытаюсь закрыть дверь.

Но Шприц ручонками в дверь уперся и ноет:

– Толя, пусти, пожалуйста, у меня крайняя ситуация.

– Убери, я тебе их сейчас сломаю.

– Толя! На один день! Мне даже на вокзалы нельзя. Найдут и ушатают.

– Кто тебя ушатает?

– Люди. Я им денег должен.

– Сука, как же ты, блин, достал.

Он вошел в квартиру и тихо стоит. Оба тихо стоим. Непонятно, что делать. В руке у него насос.

Я ему:

– А велосипед от него где?

Жора нервно сглотнул и отвечает:

– Пока недоступен.

В общем, поговорили. Но пока стояли, я сообразил, что нужно делать.

– Ладно, хрен с ним. Раздевайся.

Он куртку стащил и ботинки скинул. Потом в кухню направился.

Я его тормознул:

– Дальше раздевайся. Кофту, рубаху, майку – все снимай.

Он на меня уставился и делает вид, будто не понимает.

Я говорю:

– Потом штаны.

– Толя… – у него лицо ростовского интеллигента, но сейчас и это лицо перекосило.

А мне по фигу.

– Раздевайся, сказал. Или бомжуешь на улице.

Пока он разоблачался, я проверил обувь и куртку.

– Ну, ты даешь, Толян.

Я выдрал из ботинок одну за другой стельки.

– Хорош! Ты чего творишь? Они дорогие.

– Толкнул бы их тогда и в гостишку заселился. Это у тебя что?

– Это? – Он на свое плечо посмотрел. – Подключичка.

У него там пластырь наклеен и катетер грязный торчит.

– Толя, я в больнице лежал.

– А чего эту штуку с тебя не сняли?

– Быстро пришлось уходить. Они меня там нашли. Я сдуру паспорт в приемном покое оставил.

– А может, ты специально с этой штукой ушел? Чтобы не в вену, а в нее двигать.

– Толя, ну ты чего?

– Она у тебя вон подгнила вся. Воняет уже. Давно ведь стоит. Чего ты меня разводишь?

– Да хочешь – я ее сейчас вытащу? Все равно надо продуть.

– Ты для этого, что ли, насос таскаешь? Дебил. Штаны снимай, говорю. И карманы сразу выворачивай.

Нычка оказалась в подворотах. Он, видимо, специально джинсы подлиннее носил.

– Урод! – Я хотел ему втащить, но он был в одних трусах.

Человека без одежды почему-то труднее ударить.

– Толя! Не выбрасывай! Ну пожалуйста!

– Быстро надел тряпье. Ты уходишь.

Из ванной слышно было, как он переживает. Бубнил и бубнил, не умолкая. А я никак воду не мог открыть. Смотрел на пакетик у себя в руке и вспоминал про тех мамок, которые даже в дурку своим торчкам умудрялись притащить стафф. Такая найдет у сына заначку и не выбрасывает – денег же стоит.

В дверь опять позвонили. День с каждой минутой становился все задорнее и задорнее.

– Здравствуйте, – сказала пожилая женщина в шерстяной кофте и вязаной шапке. – Это вы сделали укол Николаю Григорьевичу из квартиры напротив?

Она качнула головой в сторону открытой двери у себя за спиной. Наверное, заподозрила, что я дебил и с ходу могу не врубиться, где расположена квартира напротив. Но я почему-то все равно посмотрел туда. Как дебил. На коврике сидел кот. Он облизывался.

– Да, – сказал я.

Жора, который до сих пор не оделся, рассчитывая, видимо, что голого на мороз не прогонят, женщину эту не парил ни грамма. Она даже не посмотрела ни разу на него. Может, привыкла к таким картинам.

– Вы человека спасли, спасибо вам. Еще бы чуть-чуть, и мы бы его потеряли. «Скорая помощь» по пробкам долго моталась, а потом к дому подъехать никак не могла.

– Да, – кивнул я. – Тут все дорожки машинами заставлены.

– Я участковый врач, Тамара Михайловна, – она протянула руку.

– Очень приятно. Анатолий.

– А я Жора, – высунулся сбоку голый придурок.

Тамара Михайловна покосилась на его подключичку.

– Вы медик? – спросила она меня.

– Нет… Просто уколы ставить могу. А у деда вены отличные. Было нетрудно.

Она улыбнулась.

– Значит, и в этом вы разбираетесь. Хорошо.

Я насторожился.

– Что хорошо?

– Ему надо курс проколоть недельный, чтобы криз не повторился. А в поликлинику ходить трудновато. Поможете еще немного?

Я представил неделю со шприцами.

– Нет, я лучше в больничку буду его водить. Мне так проще.

– Давайте я буду ставить, – высунулся опять Жора. – Неделя – вообще не проблема.

– А вы умеете? – Тамара Михайловна, кажется, только сейчас разглядела, что он голый, и слегка так засомневалась.

Он ведь еще худой стал, как черт. Такому тощему кто поверит. Сдал Жора. Стерся о воздух московский.

– Я? – Он снисходительно хмыкнул. – Да я повелитель шприца. Я – бог уколов.

Она вопросительно посмотрела на меня.

– Умеет, – не сразу кивнул я.

Жалко его почему-то стало. Голый, трясется на сквозняке. Не одну, видать, шкурку Москва с него содрала. Терка из нее знатная.

– Всего неделю, – сказала Тамара Михайловна.

Когда дверь за ней закрылась, я повернулся к Жоре. Мой взгляд ему многое сказал.

– Толя, не злись! Я через несколько дней исчезну. А ты доброе дело сделаешь. Даже два.

* * *

В одном из маминых альбомов с репродукциями была картина, которая мне в детстве реально доставляла. Там этот греческий чувак Одиссей, в зеленой шапочке, стоит на своем корабле, привязанный к мачте, а кенты его впахивают на веслах. У всех пацанов, кроме Одиссея, головы замотаны тряпками. Чтобы не слышать сирен. Которые, кстати, тоже не дуры. Одна только плюхнулась на борт рядом с обмотанным пацаном и вдумчиво так ему что-то втирает. Я про нее в детстве думал – совсем тупая. Потому что все остальные плотно присели на уши Одиссею. Он же не замотан. Слышит их хорошо. Шапочка на нем только одна зеленая. Мне, кстати, такую тоже хотелось. Классная – как у Айс-Ти на одном плакате. Мечтал в первый класс в ней прийти. Серьезное движение намечалось. Но Николаевна сварганила какой-то пидороватый берет.

Короче, с Жорой у меня сложилось по той же схеме, что у Одиссея с крылатыми бабами. Правда, грек добровольно решил их сладкие песни послушать, а меня никто не спросил.

Еще ножки короткие у них в детстве сильно смешили. Толстенькие такие и в перьях. Но Жора, сука, был вообще не смешной. По нолям в плане радостей смеха. Если честно.

Так что оставалось одно – впахивать, как те пацаны на веслах. Чтобы в башку ничего не лезло. Ночью на радио, днем у себя в комнатухе за компом. Главное было не спать. Во сне точно хер чего отконтролишь. Приснится вкусняшка – считай пропал. Поэтому трек шел на загляденье. Давно уже так ничего не шло. Слова стучались в голову сами собой. Приходили прошеные и непрошеные.

«Долби мой лед, но не замерзай. Сколько ни завязывай – не завязать…»

Хорошая вещь из всего этого получалась. Годная. Если бы еще Жора не отвлекал, вообще красота была бы. Но он отвлекал.

Потому что сказать торчку – дозы не будет, все равно что обычным людям сказать – воздух скоро закончится. Торчки, они ведь как космонавты. Им сколько на станцию завезли, столько и будет. Поэтому дышать приходится осторожно. Считая вдохи.

В общем, Жора очень скоро нашел. И нашел рядом. Я до него, кстати, подозревал, что на районе барыга трется.

Пошел барыгу долбить.

Пацанята, которые при этом оказались, обозвали меня ментом. Отбежали чуток подальше от места событий и оттуда кричат:

– Мент, сука! Мент, сучара!

А я им говорю:

– Я не мент. Я, ребята, хуже. Еще раз попробуете это говно купить – достанется как ему.

И показал на барыгу.

Не знаю, подействовало на них или нет. На барыгу точно подействовало. Хорошая двоечка в рыло еще ни одной твари не помешала. Для просветления.

Короче, меня по итогу так вставило, что трек не отпускал целые сутки. На работу ночью не поехал. Позвонил, договорился, там подменили.

Под утро до меня Жора достучался. Я не заметил, что он не спит. Говорит что-то, а я не слышу. Хотя наушники вроде снял. И звук выключил. Вижу только, как губы шевелятся.

«…Это намерзает на твоих мозгах. Вечная мерзлота на жестких минусах…»

– …Толя, Толя!

– Что?

Я наконец его голос услышал. Но параллельно еще свое идет:

«Я за текстами – на дно…»

– Это же просто разрыв!

– Что?

– У тебя много таких?

– Чего?

– Треков. Ты гений, Толян! Я тебя всю ночь слушаю.

– Иди в пень.

– Ты для радио это пишешь?

– Нет. Я там чужие треки ставлю.

Он аж закрутился на месте. Подключичку свою, гляжу, убрал.

– Толя, это отлично! Значит, все права у тебя.

– Какие права?

– На твои треки.

– Они не продаются.

– Да ладно тебе! По-царски заживем!

– В жопу иди.

– Толя, я тебе клянусь!

– Слышь ты, Жора, ебаный насос, оглох, что ли?

Он на секунду притих, а потом сделал хитрую рожу.

– А если я пообещаю, что съеду?

Я насторожился.

– Совсем съеду, Толя. И ты меня больше не увидишь.

– Ну?

– Сходишь тогда со мной в одно место? Просто покажем этот трек.

Я знал, что после уколов соседу он не собирался никуда валить. Не тот Жора человек, чтобы от халявного жилья отказаться.

– Точно исчезнешь?

– Зуб даю.

* * *

Когда вышел из клуба, не сразу ее заметил. Там у двери прилично народу толкалось. Публика еще не начала подходить, но на крыльце местных поварят с официантами хватало. Курили, смеялись, чего-то свое перетирали. Увидев мою рожу, притихли.

И все равно – если бы не окликнула, я бы мимо прошел. На радио торопился, надо было должок за трек отработать.

Ну и вообще. Я ведь не раз номер ее набирал, после того как в Москву приехал. Но потом сам же и сбрасывал. Обламывало как-то. Типа навязываюсь.

– Привет! – она махнула рукой. – Это было очень круто. У меня мурашки бегут до сих пор.

Улыбнулась и потянула левый рукав, чтобы показать. Между пальцев сигарета длинная, тонкая.

И сама тоже такая ничего. Подросла будто.

– Ты как здесь?

– С папой приехала. У него дела с хозяином клуба.

Я не знал, что сказать, поэтому просто кивнул и пошел дальше. Но в этот момент из клуба вылетел Жора.

– Толя! Толя! Стой! Ты куда?!!

Глаза бешеные, самого трясет, как от передоза.

– Работать, куда еще.

– Да какой работать! – Он схватился за голову. – Там всех просто размазало! Разорвало на части!

– Ну, «скорую» им позови. – Я спустился с крыльца.

Жора слетел за мной.

– Они тебя в свой лейбл зовут!

– А у них есть лейбл?

– Сказали – с этого дня будет! Толян, они в одну минуту все решения приняли! Ты не догоняешь, братан! Они сказали – их будто током херачило, пока ты читал! Потолок чуть не обвалился!

Я посмотрел на него, на Юлю, потом на притихший клубный народ.

– Хорошо. Значит, ты теперь свалишь?

Утром она ждала меня на выходе из студии. Я сделал вид, что не удивился.

– А здесь ты каким образом?

Она засмеялась.

– Думал, я снова исчезну?

– Если честно, была такая надежда.

Я не останавливался. Она шла рядом.

– Почему ты не хочешь выступать?

– Кто сказал, что я не хочу?

– Но ты же не выступаешь.

– Нет.

– А почему?

Она остановилась посреди дороги, прямо между трамвайными рельсами.

– Сокращаюсь. – Я засмеялся и потянул ее за рукав. – Пойдем, трамвай вон уже едет.

Юля шагнула следом за мной на тротуар и опять встала.

– В каком плане ты сокращаешься?

– В том плане, что каждый человек должен быть сокращен до самого себя. А то раздуваемся как пузыри. Чего внутри пузыря – непонятно. Он чаще всего мутный.

– Ну, ты тогда сам не выступай.

– Не понял. То выступай, то не выступай.

– Ну, слушай, у тебя же не один профиль. Ты вчера был совсем не такой, как в Ростове. И уж тем более – в монастыре. Везде разный. Неясно, правда, какой ты настоящий, но это в данном случае неважно. Настоящего можешь оставить себе. А на сцену отправляй аватаров.

– Кого?

– Это из индуизма. Воплощение божества в человеческом теле.

– Божества? – Я засмеялся.

Она смешно вздохнула и помотала головой.

– Толя, не суть. Ты же понял, о чем я.

– Короче, божеству надо пожрать и немного выспаться. А лучше – много.

– Пойдем! – Она махнула рукой в сторону кафе. – Я с тобой чаю выпью.

Пока я наворачивал яичницу с блинчиками, она молча смотрела на меня, как будто ждала чего-то.

– Ну? – не выдержал я с полным ртом. – Чего тебе надо?

– Толя, я переслушала твой вчерашний трек. Он гениальный.

– Где ты его слушала? Они там в клубе записывали, что ли?

– Нет, мне друг твой показал, Жора. Который у тебя живет.

Я чуть не подавился.

– Он тебя домой водил?!

Она улыбнулась.

– Трусов разбросанных не было.

– Долбаный насос! – Я оттолкнул тарелку. – Обещал же свалить! Ты поэтому знала, где меня утром искать?

– Не злись. Вещь-то, в принципе, возникла из-за него. Если бы Жора не появился, ты бы свой «Лед» не написал.

– Он и об этом тебе уже успел поведать.

– Толя, прислушайся к нему. Хозяин клуба после твоего вчерашнего выступления настроен очень серьезно. Жора не врал, они правда там переполошились. Я спросила у папы – это люди с большими возможностями.

Она вспомнила о чем-то и засмеялась.

– Жора, кстати, представился им твоим директором. У них, я так поняла, до этого были с ним какие-то проблемы, но теперь он просто порхает.

Я смотрел на ее пальцы – как она держит в них чайную ложечку, постукивает ею в чашке, размешивая сахар, – и думал про Жорины слова об электричестве. Меня ведь тоже неслабо тряхнуло вчера. Когда взял в руки микрофон, забыл, что из-за Жоры пришел. Вообще все забыл.

Помолчав, Юля вдруг перешла на совсем другое:

– Скажи, а ты кроме рэпа что-нибудь слушаешь?

– Конечно.

Яичница закончилась, и я обернулся поискать официанта.

– Какую музыку?

– Коллектив любителей домры уважаю из ростовского Дворца культуры «Красный Аксай».

– Нет, я серьезно.

– Так и я не шучу. Исполняют душевно.

У нее в глазах задрожала улыбка.

– А к «Роллинг Стоунз» ты как относишься?

Я наконец поймал взгляд официанта и махнул ему.

– К старине Джаггеру? Ну, не знаю… На домре он, думаю, так себе.

– Слушай, полетели завтра в Париж? У него концерт в шесть часов вечера.

Вот тут она меня, конечно, подловила. Тепленьким просто взяла. Я смотрю на нее, потом на официанта, который, ясное дело, уже подошел, и вообще не врубаюсь, что тут сказать – ни ей, ни ему.

– Вы что-то хотели? – Он, в принципе, вежливый чувак, да и повидал, наверно, всякого мудачья. – Или мне подойти чуть позже?

– Да, братан, – говорю. – Давай позже.

Он отошел.

– Полетишь? – Она безмятежно так на меня смотрит, как будто на дачу приглашает в Подмосковье.

– Ну, как-то не собирался…

– Да ладно тебе, чего собираться. Мы на один день. Зубную щетку просто возьми, пастой я поделюсь.

– Есть у меня паста.

– Ну вот. Тем более.

И сидит, улыбается.

– У меня денег на самолет нет.

– Не нужно. Мы с папиными друзьями летим, они заказали чартер. Мест еще много свободных. В гостинице тоже номера забронированы с запасом.

– Красиво живете.

Юля покачала головой:

– Это не мы. Это папины друзья. Они все банкиры.

– А я здесь при чем?

– Ты любишь «Роллинг Стоунз».

– Я же тебе сказал – я люблю домру.

Она перестала улыбаться. Уловила мой тон.

– Прости, я не хотела тебя обидеть.

– Ты не обидела. Яичницу будешь? Я сейчас вторую возьму. Поделим по-братски.

– Не буду.

Я вижу – огорчилась моя Юля. Не сложилось у нее.

– А проводить меня в аэропорт приедешь? – голос такой грустный.

– Ты же ненадолго летишь.

– Тебе трудно, что ли?

– Нет, не трудно… Ладно, не злись – у меня все равно загранпаспорта нету. В Ростов пришлось бы сначала сгонять. Да и то за день не сделают.

Она посветлела.

* * *

Ни в какой аэропорт я, конечно, ехать не думал. Жора поныл, что такие связи нам очень бы пригодились и что нам надо их укреплять, но был сразу жестко отправлен и благоразумно сник.

– Еще раз про нее заикнешься, я тебе лицо поломаю. Ты меня понял?

– Понял, Толя, ну чего ты.

– И про «нас» поясни чуток. Это что за «мы»? В отношения задумал вступить?

– Толя… Ну я же твой директор… Ну пожалуйста! Они договора уже на подпись готовят.

– Ага. И ты, значит, такой хочешь подписывать бумаги вместо меня? А насос у тебя не сломается?

Я прикалывался. На самом деле мне было без разницы. Вообще, по фигу – будет он моим директором или нет. Я даже насчет этих людей из клуба еще не решил – мутить с ними или послать подальше. Потому что думал совсем о другом.

Где она – и где я. Вот это была тема. Ну какой, блин, Париж. Какой «Роллинг Стоунз». Какие выкупленные самолеты. Я в трениках на работу хожу. И «дошик» из пластиковой коробки хомячу. Не может быть, чтобы между нами стукнул мотор. Я – дно, я – ростовское днище. Усеянное мусором и битым стеклом. Я – камень на шею.

Но потом у себя на столе нашел какие-то почеркушки. Звездочки смешные с глазами, рожицы, всякая фигня, которую от нечего делать рисуют. Когда задумались или руки занять нечем.

Я Жоре говорю:

– Ты бы убирал за собой свое творчество. И, вообще, сколько еще будешь тереться здесь?

А он отвечает:

– Это не мое. Это Юля оставила. Слушала твой трек и чертила.

Я листочек перевернул, а там раз пять написано «Бустер», и еще пару раз – «Вселенная». Вокруг черточки разные, крестики.

Я говорю:

– Что за Вселенная? О чем разговор был?

– Да ни о чем, Толя. Она твой «Лед» без конца слушала. Раз двадцать, наверное. Запарила слегка, если честно.

Ростовское днище.

Но ведь осталась тогда в монастыре. Отцу сказала, что из машины выпрыгнет.

Почему я помнил об этом? До фига ведь всего забываю. А это помню.

Может, я дно, потому что так надежней? Как с привязанной рукой. Да еще и с повязкой на глазах. Тук-тук, я в домике.

И оттого быкую. Как реальное дно. Вот человека собрался обидеть.

– Толя, ты куда?

– Номер автобуса какой с «Речного вокзала» до Шереметьева?

Но погнал сначала на радио. До вылета ее рейса в Париж оставалось часа четыре, и я успевал сделать одну штуку.

На студии уговорил дневного диджея пустить меня к микрофону на пару минут. Он сперва упирался, но я припомнил ростовские денечки, когда любого мог при-болтать на что угодно – от сигаретки до халявного чека.

– Только дверь подопри стулом, – посоветовал он. – Начальство прибежит быстро.

Славик-продюсер не любил, если мы нарушали.

– Юля, – сказал я, набрав номер ее супер-трубы. – Ты сейчас где? Радио есть под рукой?

– На Ленинградке. Скоро на Шарик свернем.

– Отлично. Покрути до моей волны.

– А ты в аэропорт едешь?

– Да. Включай радио.

Славик действительно прибежал быстро. Поколотился немного в дверь, потом замаячил в окне за пультом. Но меня было уже не сбить – я делал свой фристайл, и по дневному джею рядом со мной в студии, и по лицам тех, кто столпился за спиной Славика, видел, что их всех по-лютому прёт. Я читал что-то про «Вселенную», про «летишь в Париж», про «себе не лги», и флоу складывался сам собой. Не надо было думать, не надо было искать рифмы – меня тащило, как щепочку по воде ранней весной. Успел только заметить пару хороших панчлайнов и даже подумал, что стоило бы такое запомнить, но тут же забыл.

Когда бастанул, дверь открывать не торопился. Хотелось еще покайфовать чуток. Просто стоял у микрофона, качал головой и смотрел, как за стеклом аплодируют и как Славик беззвучно орет на меня. Потом его кто-то сзади толкнул, что-то сказали, он напялил наушники. Секунду или две, наверное, слушал, уставившись в пустоту, а затем замахал вдруг руками, заколотил по стеклу и стал мне что-то показывать.

– Он хочет, чтоб ты на звонок ответил, – догадался дневной. – Наушники надевай.

Я надел и услышал очень знакомый голос:

– …путем у тебя все будет. Поверь, я эту фишку секу. Обнял тебя, брат. Скоро вживую с тобой перетрем.

– Титомир позвонил! – заорал Славик, вбегая в студию и оттолкнув джея, который едва успел убрать от двери стул. – В эфир позвонил!

Следом за ним показалась девочка, сидевшая за пультом.

– Слава, там еще много звонков. Очень много. Все линии забиты!

Он уставился на меня, а потом торжественно, как маленький толстый Зевс, указал на лежавшие под микрофоном наушники:

– Отвечай.

По-быстрому не получилось. Они звонили один за другим. Я отвечал, благодарил, прикалывался, и все это шло в эфир. Славик не отлипал от стекла. Его счастливая рожа все больше становилась похожа на масляный блин, а я понимал, что уже сильно опаздываю. Оторвавшись на пару минут от микрофона, пока за меня отвечал дневной джей, я снова набрал Юлю, но она не взяла трубку. Славик из-за стекла маячил, чтобы я надел «уши». Я показал ему «фак» и потянул за ручку двери. Она была заперта.

– Дружище, ты меня извини, – сказал я в микрофон очередному дозвонившемуся на студию. – Чуть позже тебе отвечу. Мне сейчас надо одному человеку важное сказать… Юля, если ты меня слышишь… Не обижайся. Я на самом деле не прав и вел себя как бычара, но в аэропорт сегодня реально собирался приехать. Просто меня тут заперли, а дверь такую не выбьешь… Хорошей тебе поездки. Прости, если обидел.

Я поднял глаза и наткнулся на взгляды джея, Славика и всех остальных, кто стоял за стеклом у пульта. В зоопарке так смотрят на очень странное животное.

– А теперь продолжаем ответы на письма трудящихся.

Когда звонки наконец прекратились, я немного поискал Славика, чтобы разъяснить ему, насколько он был не прав, а потом поехал домой. Ныкаться он умел, как выяснилось, не хуже Шнырика в монастыре.

Зато не забрали в ментовку.

По дороге старался убедить себя, что косяк был не мой, но все равно почему-то выходило, что мой. Вроде как на успех повелся. На все эти восторги и голоса. Натуральное дно.

Дверь в квартиру открывал уже в самом тухлом настроении. Подумал – если Жора еще не свалил, вот кто сейчас у нас огребет. Потому что кто-то огрести за мои тухляки сегодня был должен.

– Толян, – радостно сказал он, выглядывая в прихожку из комнаты. – Чего так долго? Эфир закончился больше часа назад. Смотри!

Он картинно поднес к уху изогнутый как банан сотовый телефон.

– Прикинь! Труба из «Матрицы». Я с понтом Морфеус. Выбирай – синяя или красная таблетка?

Это был сотик Юли.

– Привет, – сказала она, выходя из комнаты. – Офигенный фристайл. Сделай из него трек. Будет бомба.

* * *

Когда кто-то не летит из-за тебя в Париж, начинаешь по-другому смотреть на все, что у тебя было раньше с этим человеком. Даже не спецом начинаешь, оно как-то само собой получается. Просыпаешься такой и думаешь – ого. Ни фига себе. А как так вышло? Из-за чего?

И прокручиваешь в голове все с самого начала – кто что до этого сказал, как посмотрел, что сделал. В итоге отматываешь до упора назад и оказываешься в самой глуши, в Псковской области, и вокруг – полуразрушенный монастырь с древними толстенными стенами, комары, монахи, растительность никакая – одним словом, Север, и вы такие – а? что? почему все так больно? И ответов никаких нет.

Но зачем-то ведь вы там встретились.

– Дверь открой! – заорал я, не вставая, Жоре на кухню. – Задолбали уже колотить. Оглох, что ли?!

Оказалось, что приехал отец. При этом ни звонка, ни письма, ни телеграммы. Армейская классика – нас ждали с моря, а мы с горы на лыжах. Причем не один приехал, а с Вадиком Купэ. Как будто мне с Жорой в убитой однушке было зашибись как просторно.

Жора, кстати, под это дело сразу объявил, что съезжать не намерен.

– Не, ну, Толян, по-любому теперь не один жить будешь, а втроем или вчетвером – это уже какая разница?

Своя логика тут, конечно, присутствовала. Она у каждого понаехавшего есть. Оторвать себе кусочек Москвы – для начала два-три квадратных метра, сгрудиться с такими же оторванцами в крохотной кухне и перекрикивать друг друга в полном восторге от того, что устроили тут на выебистой и негостеприимной чужбине маленький, веселый, охуенный Ростов. Который, конечно, скоро всем покажет. Нагнет, поимеет и нарубит большого бабла.

«Ростов – город! Ростов – Дон!» Отец прилично так сдал за эти два года. Шуметь наравне с Вадосом и Жорой у него уже не получалось. Они, то есть мы – потому что и я тоже – толкались посреди кухоньки вспотевшим сплоченным коллективом и все никак не могли угомониться и присесть, словно присесть означало, пусть на секунду, перестать быть из Ростова, а батя то и дело падал на табуреточку, хватался за ненужный чай, вертел кружку, потом, видимо, чувствовал, что пропускает самое сладкое, снова вскакивал, пытался перетянуть разговор на себя, толкал кого-нибудь, размахивал руками, терпел неудачу, вяло мотал головой и опять садился.

Я бы не сказал, что у него прибавилось морщин или телом он как-то сгорбился. Но внутри у него все это теперь было – и морщины, и горб, и чего там еще до кучи. Авария, больничка, потом операция никому жизнь слаще не делают. К тому же по итогу из армии его комиссовали. И с работой неясно что.

Самое время, короче, покорять Москву.

Когда чуток поутихли, я присел рядом с ним и перевел дух. Эти двое еще шебутились. Вадик хвастал новой мобилой, которую прикупил дома на диджейские заработки, Жора выхватывал телефон у него из рук. В результате труба улетела под стол, и когда Вадик нырнул туда, Жора начал прикалываться над его потолстевшей кормой:

– Разъелся, Вадос! Штаны подтяни – копилку видно!

Я смотрел на этот родной ростовский шалман, слушал Жорины сказки про то, как он замолаживает на дискотеках крутых московских цып, смеялся над ответами Вадика, который тоже держал марку и всячески демонстрировал, что ему похуй Москва. Я смотрел на них, слушал, смеялся, а сам опять думал про Юлю. О том, насколько все, что она, не вяжется со всем, что они. И как мне быть с этим.

Тут она как раз и пришла. Будто нарочно решила подогреть мои мыслишки. Замешать, не откладывая, эту ядерную смесь.

– Ты уже делаешь трек про Вселенную? Хотела посмотреть, как ты работаешь.

– Э-э… – Стою дурак дураком на пороге, прислушиваюсь – чего там на кухне мой Ростов.

Вроде притихли. Затаились в камышах.

– Да я… как бы… еще не начал. Дела тут кое-какие образовались…

– Войти можно?

Я спохватился:

– Конечно! Давай проходи.

Вадик сначала вообще помалкивал. Ушел в комнату, плюхнулся в дырявое кресло рядом с окном и посматривал оттуда, как донской сом. Может, сморило его наконец, а может, Юли так застеснялся. На ростовских наших подруг она была непохожа.

Очнулся он и выплыл из-под своей коряги, только когда заговорили про перевес багажа.

– Посадка заканчивается, – рассказывал отец, – а они нам – доплачивайте. Хорошо, Вадик знает, как с ними разговаривать. Пошептался там с одной толстой – и пропустили.

– Вадик знает подходы, – засмеялся я.

– Да мы с ней до восьмого класса вместе учились, – отмахнулся с улыбкой Вадос. – Повезло просто.

– Скромняга!

Я поглядывал на Юлю и радовался, что пока все идет прилично. Шалман мой ростовский ни себя, ни меня особенно не палил. Нормальные люди. Обычные провинциалы.

Юля к этому моменту тоже вроде освоилась, но тут не удержался отец. Снесло его на родные напевы.

– Ну так чего, Толик? Как успехи? Столицу уже покорил?

В голосе знакомая издевочка.

– Батя, кончай.

– Нет, ну ты скажи. Сколько получаешь?

– А по хате не видно?

Он огляделся.

– Да кто его знает – может, ты шифруешься.

– Нет, не шифруюсь.

– Тогда понятно, – он хмыкнул. – Значит, не соскоблил позолоту с российского шоу-бизнеса?

Я покачал головой:

– Даже не поцарапал.

В остальном общались нормально. Думаю, Юля все-таки произвела на него впечатление. Он даже насмешил ее, придумав сравнить рэп с агитбригадами его юности.

– Серьезно вам говорю! – Отец чувствовал, что наконец поймал свою минуту славы, что все внимательно слушают его, а главное – Юля слушает его, и не хотел этого упускать. – Один в один! Тот же ритм, те же речитативы!

Он прыжком принимал позу нелепой морской звезды, раскидывал руки, широко расставлял ноги, хлопал в ладоши у себя над головой и выкрикивал:

– Делай раз! Делай два!

Потом начинал маршировать и скандировать:

– Левой! Левой! Кто там шагает правой?!

– Эй… – Я пытался его тормознуть. – Ты полегче, операция ведь недавно была.

– Вот он ваш рэп! – отвечал отец и продолжал лупить Маяковского.

Я думал, что эти его приколы могут Юлю слегка вымораживать, но она от души смеялась, аплодировала и под конец даже маршировала вместе с ним. Когда они замерли в позе рабочего и колхозницы с ВДНХ, смеялись уже все. Вадос лихо свистнул, Жора крикнул «та-дам!», а я окончательно перестал напрягаться. Юля вписалась, как родная.

– Зря вы насчет рэпа Толяна подкалываете, – сказал Жора отцу после того, как все угомонились. – Мы скоро по Москве реально мощную тему замутим.

– Ты тоже из этих, что ли? – хмыкнул в его сторону отец.

Жора уловил пренебрежение и не удержался от распальцовки.

– Ну, я вопросы решаю, – надул щеки он. – Тут очень серьезные люди вокруг Толи лейбл хотят построить. Будет в натуре модное место. Как в Нью-Йорке когда-то «Коттон-клуб». Или «Студия 54».

Отец насторожился.

– Чего хотят построить?

– Лейбл. Бренд звукозаписывающей компании.

– А, тогда ладно. А то я уж испугался – не гомосятина ли какая.

Я быстро взглянул на Юлю, но она едва сдерживала улыбку. Ее тут явно ничего не обламывало.

– У меня, кстати, тоже планы наполеоновские, – продолжал отец, подцепляя на вилку щедро порезанное ростовское сальце. – Не одному же Анатолию Москву покорять. Товарищ один хороший по прежней службе место нашел – склад армейской продукции. Стратегический пост.

– А меня можно на стратегический пост? – спросил Вадик. – Работа нужна на первое время. Хоть какая-нибудь.

– Эта – не хоть какая-нибудь! – осадил его отец.

– Да я же просто так выразился.

– А ты не выражайся. Вон, бери пример с друга, – он показал на меня и засмеялся. – «А Васька слушает, да ест». Классика! Учи басни Крылова вместо своего рэпа.

– Есть у меня для тебя работа, – успокоил я Вадика. – Ночным джеем пойдешь на хип-хоп радио? Треки ставить, немножко сводить. Говорить ничего не надо. Но платят копейки.

Вадик воодушевился:

– Конечно, пойду! Спасибо, Толян. По-братски. А сам чего? Это же твое место, нет?

– Увольняюсь. – Я мотнул головой в сторону Жоры. – На вольные хлеба вон зовет.

– Смотри, не объешься там, – поднял рюмку отец. – Нормальная-то работа надежней. Хотя какая она у вас нормальная? Танцульки.

Через полчаса Юля попрощалась и ушла. Отец тут же выглянул в окно.

– Ты смотри, за ней машина приехала, – покачал он головой. – Парень какой-то дверцу ей открывает. Сама любезность.

– Это ее водитель, – сказал я.

– Во-о-одитель? – удивленно протянул отец. – Ну надо же. А так и не скажешь.

* * *

Когда я влюбился в первый раз, не сразу, если честно, догнал, что со мной происходит. В семь лет вообще не все догоняешь. Над многим ломаешь голову. Куда, например, делся одноклассник, который вчера еще стоял рядом с тобой на линейке, а сегодня его мама в траурном платье приносит всем на урок дорогие конфеты? Или – почему пятиклашки отжимают у тебя мелочь? Или – зачем поменялся отец, и куда делся прежний? А главное, с какого перепугу так хочется смотреть на Светку Радюк, если на всех остальных смотришь точно так же, как раньше?

Ну, то есть непоняток хватает, когда тебе семь. И вот в борьбе с этими непонятками ты стоишь на очередной торжественной линейке, и вокруг шары, банты, белые передники, а сосед твой, как его там, Олег Шкинев, кажется, – голова вытянута вверх как яйцо – шепчет тебе: «Радючка моя», и вы такие катитесь в пыль, под ноги всей этой нарядной семилетней братве. Линейка, естественно, к херям, учителя тащат вас в разные стороны, а ты уже чувствуешь сердцем – нет, братишка, что-то не то, ты попал под какую-то левую раздачу. Смотришь потом на Светкину склоненную голову, как она за соседней партой выводит в прописи букву «Ц», и думаешь – у меня такая «Ц» никогда не получится.

Ну, и потом понеслась. В шестом классе оказываешься в другой школе, и там тебя поджидает на эту тему вообще хуй знает что. У нее такая улыбка, такие глаза, такие темные волосы, и ты думаешь – да вы там, народ, вы совсем обалдели, что ли, ну хорош уже, так нельзя. Потому что когда она улыбается, тебе полный пиздец. Да вы еще и живете в одном дворе. И тут вы приходите однажды с уроков вместе, а у нее мать куда-то ушла, и ей надо ждать во дворе, ключа от квартиры нет, и вы садитесь на старую скрипучую карусель, весна уже, вы даже без курток, и все, что ты понимаешь про жизнь, – это ее голос и невероятные синие колготки. Ты думаешь – не бывает такого синего цвета, нельзя чтобы был. А он есть.

Годам к семнадцати как-то поутихло. То есть со временем приспособился к этой теме. Особенно когда стало понятно, чего ты на самом деле от них хочешь. Ну, в смысле, получил искомое – и спасибо. Заморачиваться вовсе не обязательно.

А тут вдруг опять. И буква «Ц» тебе в прописи, и карусель, и колготки невозможного цвета. Все в одном флаконе. Называется – Юля. Не сказал бы, кстати, что превратился в счастливого человека. Снова почувствовать себя школотой – такое себе.

Но справиться с этим уже невозможно.

– Видел когда-нибудь басиста, который играет ногами? – Это она через день после приезда отца заглянула ко мне в клуб, и вот что ее интересовало.

– Ногами? – переспросил я. – На бас-гитаре?

– Ну да, на чем еще?

Я подумал и ответил, что нет.

– Носом – видел. На спор и по пьяни.

– Нет, это другое.

Я развел руками.

– Пойдем тогда вечером? – предложила она. – Знаю одно место.

Мы в клубе уже несколько дней наскоряк строили студию, поэтому на вечер были другие планы.

– Конечно, пойдем, – сказал я. – Когда еще такое увидишь.

Басистом в итоге оказался щуплый горбатый парень в очках и с длинными волосами. Эти пряди постоянно падали ему на лицо, но убрать их он не мог. У него отсутствовали руки. Он поэтому, собственно, и играл ногами.

– Группа «Овощи»! – громко объявила мне в ухо Юля. – Очень крутое название!

Чтобы сквозь музыку я расслышал ее голос, она склонилась ко мне совсем близко, и моему уху стало тепло от ее дыхания.

На сцене, кроме певицы, не было ни одного целого человека. Чувак за ударной установкой сидел в инвалидном кресле, прижимал сухую правую руку к бедру и, судя по размеру головы, вообще был карлик. По своим барабанам и тарелкам он лупил только левой. Лупил, кстати, весьма лихо. Гитарист слева от него стоял в темных очках, положив свою палку для слепых на табурет. Солистка выглядела вроде в полном комплекте, но, приглядевшись к ее лицу, я понял, что у нее синдром Дауна.

Потом я переключился на басиста. Инструмент лежал перед ним на сцене, и паренек, сидя с очень серьезным лицом в низком кресле, шарашил пальцами обеих ног по гитаре. Левой он перебирал вдоль грифа, правой щипал струны, а я, слегка контуженный всем этим зрелищем, не мог оторвать взгляда от его ног. Черные носки у него были срезаны примерно наполовину, поэтому часть ступни вместе с активно двигавшимися пальцами напоминала рака-отшельника, который выглядывает со своими клешнями из темной раковины.

Короче, название группе они придумали от души – жизнь действительно покрошила этих ребят в окрошку.

Играя один за другим лихие каверы, они добрались наконец до «Knocking On Heaven’s Door» Боба Дилана и честно пытались достучаться до небес, а басист на каждый их «knock-knock-knocking» все сильнее кренился вправо из-за того, что левая нога уводила его все дальше, тянула по грифу куда-то выше и выше к бобдилановским небесам.

– Народ, щелкните зажигалками! – крикнул под конец в микрофон ударник. – Всю жизнь мечтал!

В зале закачались огоньки. Юля тоже вскинула руку с зажигалкой.

– Вот, рэпера вам привела, – сказала она, когда мы после их выступления зашли в комнату за сценой.

«Овощи» в полном составе сидели вокруг большого стола, заставленного снедью и бутылками с колой. Никто не ел. Басист сидел на чем-то невысоком у самой двери отдельно от всех. За столом, видимо, чувствовал себя совсем тупо.

– Ребята, – сказал я. – Это было очень круто.

Они что-то ответили вразнобой, а басист промолчал. Он сидел, склонив голову, и дул на челку.

– Убрать волосы? – предложил я.

Он по-птичьи свернул голову набок и блеснул в меня очками через свои пряди.

– Я привык.

Не отдавая себе отчета, не думая – обидит его это или нет, я склонился к нему и убрал мокрые волосы со лба.

– Ты знаешь, – горячо говорила мне потом на улице Юля, – я недавно смотрела по телевизору про одну девушку в Африке. На нее напал крокодил. Ну, она там купалась, в реке плавала, а он схватил ее за ногу и утащил на дно. Так вот она, прикинь, в этой ситуации не запаниковала. Дождалась там на дне, пока он перекусит ей ногу, и уплыла. Поняла каким-то образом, что он от ноги уже не отвлечется, нога ведь еда, представляешь?

Вокруг было много прохожих, и они оборачивались на нас. Юля говорила очень громко.

– Жесть, – сказал я.

– Она выжила, потому что сумела с собой справиться. Ты понимаешь?

– Да, понимаю.

– Так вот и этих ребят утащил крокодил. Но они тоже справились. Понимаешь?!

– Понимаю.

Я смотрел на ее взволнованное лицо и действительно понимал ее. Умный доктор Наташа в свое время привязывала мне руку, чтобы я физически ощутил потерю и научился с ней жить, а эта красивая девушка Юля хотела теперь мою руку отвязать. Она чувствовала, что рука все еще привязана, и пыталась, как могла, это изменить.

Она слышала меня – вот что было самое удивительное.

* * *

– Там ветер жуткий! – тормошила меня Юля. – Как в сказке про трех поросят. Помнишь, когда волк дул на их домики? А их сносило один за другим. У меня в такую погоду всегда ощущение, будто я этот самый Нуф-Нуф. Или Наф-Наф, я не помню! У кого из них домик был крепче?

Она засмеялась и снова склонилась ко мне, чтобы поцеловать. Большие смеющиеся глаза оказались совсем рядом.

– У тебя с капюшона снег падает, – пробормотал я.

– Извини.

– Ничего… Но он падает на меня. А я сплю.

– Ты уже не спишь.

Я таращился на нее спросонья, не врубаясь, что происходит и откуда она вообще тут взялась, а Юля продолжала смеяться. Она сидела передо мной на корточках в расстегнутой куртке, за окном грохотал от ветра металлический подоконник.

Давно надо было его закрепить.

– Прости, не удержалась! Почему-то дико захотелось разбудить тебя именно поцелуем. Ты был такая Спящая Принцесса, нет – Спящий Принцесс! Блин, меня опять на сказки уводит. Ты почему на полу спишь?

– На диване – отец… – Я приподнялся на локте и посмотрел на диван. Там никого не было. – А ты… – Спросонья совсем туго соображалось. – Ты как здесь?

– Мне папа твой дверь открыл. Сказал, что ты всю ночь в клубе что-то записывал. Есть новые треки?

– Ну, типа, да… Скоро кое-что будет. А где все?

– Не знаю. Папа за молоком пошел. Больше никого не видела. Смотри – солнце выглянуло. Теперь ветер и солнце. А только что шел снег.

Подоконник продолжал грохотать.

– Ты встаешь?

– Ну да. – Я сел на своем матрасе. – А сколько времени?

– Около двух. – Она выпрямилась и отошла к окну. – Слушай, мне одну вещь тебе сказать надо. Только ты не злись, ладно?

– Уже разозлился.

– Просто… Ну, в общем, Петя из Америки прилетел. На два дня. Вчера звонил, просил повидаться.

Я поднялся на ноги.

Пока натягивал штаны, Юля стояла, отвернувшись.

– Какой Петя? – наконец сказал я.

– Не ври, что не помнишь.

– Ну хорошо, помню… Только я здесь при чем? Встречайся с кем хочешь. Мне-то к чему рассказываешь?

Юля вздохнула и поежилась, как будто это она стояла полуголая, а я – в зимней куртке.

– Ты знаешь, у меня было такое чувство, что я должна сказать.

– Круто. Теперь это чувство прошло?

– Нет.

Она покачала головой, а потом неожиданно засмеялась.

– И еще мне нужен жетон на метро! У тебя есть? Я папе сказала, что с водителем больше ездить не буду. Он только сюда меня подвез – последний раз.

– Хождение в народ? – усмехнулся я. – Толстовство, народовольцы, долой буржуев?

– Вот именно.

– Смотри, осторожней с этим. Сегодня на метро проедешь, а завтра землю пахать начнешь, в крестьянки подашься.

– Фабрики – рабочим, земля – крестьянам! – Она забавно вскинула кулачок. – Жетон гони.

– Так и скажи, что за ним на самом деле пришла, а вовсе не из-за какого-то странного чувства.

Она шутливо уронила голову на грудь.

– Каюсь. Был такой шкурный интерес.

– Вот, возьми. – Я вынул из кармана проездную карту и протянул ей.

– Что это? – Она слегка удивилась.

– Билет в метро. Жетоны отменили три года назад. Добро пожаловать в реальную жизнь.

Провожая Юлю, я не удержался и спросил, где у нее встреча.

– На «Белорусской». В шесть вечера он будет меня там ждать.

Странно, по ее интонации получалось, что, придя и сказав мне, она считала вопрос закрытым.

И всех довольными.

Хотя, с отцом моим у нее этот номер вроде как проканал. Из магаза тот вернулся на позитиве.

– Юлю твою встретил у лифта, – сказал отец, убирая молоко в холодильник. – Зачем приходила?

– Сказку рассказать.

– Ты знаешь, Анатолий… – Он присел к столу и посмотрел на меня как на убогого дурачка. – Я тут обмозговал кое-что – ну, насчет тебя и насчет Юли. Думаю, лучше нее ты никого не найдешь.

И такой на меня смотрит. Ждет, когда я признаю, что тронут отцовской заботой до глубины души. Прямо до пупочной впадины.

– А тебе на работу не надо? – я ему отвечаю. – На склад твой.

– Да там пока инвентаризация. Слушай, ты с темы не уходи. Нам давно поговорить надо.

– Как сыну с отцом?

– Вот именно, – он так убежденно кивнул, будто и не слышал в моем голосе подъебки.

А она, между прочим, там была.

– Легко, Толик, потерять родного человека, – продолжал отец. – Не те слова сказал, не так посмотрел, не то сделал… А когда понял, что человек тебе самым родным был, его уже рядом нет. И на место все вернуть очень сложно. Ты мне поверь, я знаю, о чем толкую.

Он загрустил, а я почему-то впервые не заморочился по поводу их с мамой и Тагиром истории. Меня к этому моменту конкретно выбешивал Петя из Америки.

Да тут еще отец со своей скорбной песнью разлук и потерь. Короче, на душе заскребло и заворочалось. Не самое доброе во мне.

Но на кухню вдруг вошел соседский кот.

– Опа, это чей? – удивился отец.

Кошак поднял хвост с невидимым флагом и поприветствовал новую челядь.

– Деда из квартиры напротив. Под ноги в следующий раз смотри, когда дверь открываешь.

То есть кот мне, конечно, помог. Разговор этот меня напрягал уже по полной. И засада тут заключалась не в том, что мне хотелось возражать отцу, а в том, что он был прав. Но возражать мне при этом все равно хотелось.

Поэтому кот был самый грамотный вариант. Сгреб его под мышку – и можно не отвечать.

Сосед сидел на диване и тупил с телефонной трубкой в руке.

– У вас там не заперто, – сказал я, опуская кота на пол. – Извините, что не постучал. Подумал – опять помощь понадобилась.

– Понадобилась, – кивнул дед.

– Я укол ставить не буду.

– Тогда врача вызови, – он протянул трубку мне.

Старый такой телефон, годов семидесятых, наверное. Шнур – кольцами.

– А сами чего?

– Ко мне она не придет. Ты себе вызови.

– А мне зачем?

– Ну, скажи, что температура поднялась. У нас ведь один участок. Мне с Тамарой Михайловной поговорить надо.

– С Тамарой Михайловной? А кто это?

Дед покачал головой:

– На дурака вроде не похож… Это врач наша участковый. Заходила к тебе две недели назад.

– Так если вам поговорить надо, сходите к ней в поликлинику.

– Нет, все-таки, дурак… Я ж тебе говорю – не принимает она меня.

– Не принимает? Почему?

Дед вздохнул.

– Говорит, что мне врач не нужен.

Я на пару сек призадумался.

– Вы извините, кажется, реально туплю… Получается – врач вам не нужен, но вы хотите, чтобы я ее вызвал? Причем себе.

Дед загрустил.

– Мне не врач нужен. Мне Тамара Михайловна нужна.

Короче, дед, я так понял, тоже попал. Эта докторша на старости лет просверлила ему сердце, и вот теперь он хотел, чтобы я поработал на него сутенером. Я продолжал стоять там у него в комнате и кивать, но на самом деле уже совсем его не слушал. Я думал про Петю – про то, какой он охуенный чемпион, причем из Америки, и про то, каким глубоким ростовским дном явлюсь на его фоне. Я не знал, как он выглядит, поэтому в итоге он стал похож на Нео из «Матрицы». Да какой похож – он просто взял и стал самим Нео. Быстрым и охуенным.

Или даже Морфеусом – молчаливым и смертоносным.

Но скорее все-таки Нео. Потому что он вообще охуенный.

Я думал обо всех этих странных вещах, и хрупкие поросячьи домики, про которые вспомнила сегодня Юля, разлетались в щепки, оставляя после себя одних мелких розовых терпил – Ниф-Ниф, Наф-Наф, Ноф-Ноф – хер запомнит, как их там звали.

Зря, в общем, эту тему завел отец.

* * *

Когда приехал к вечеру в клуб, раздражало уже буквально все. Какой-то художник со своими подручными привез и развешивал над баром огромные смешные картины про Ленина, Сталина и голых баб, но сегодня это почему-то бесило. В любой другой день я бы сам поржал. Народ собрался из всех углов клуба, чтобы как раз этим заняться, а меня их ржач не прикалывал.

В чайной комнате ярко горели лампы. Это раздражало.

В коридоре не горели лампы. Это раздражало.

Там, где обычно курят, никто не курил. Это раздражало.

На кухне о чем-то по-китайски перекрикивались повара. Это выносило мозг.

Когда с картинами про вождей улеглось и все заныкались по своим каморкам, охранники решили добить меня, включив допотопный, стоявший в качестве декорации над камином телевизор.

– Гайз, – сказал я этим славным, облепленным бицухой парням. – Давайте выключим долбаную рухлядь, мне надо работать. А лучше сразу вынесем ее на помойку. Откуда вообще тут черно-белый телик?

Но парни объяснили, что настала пора им постригаться, а делают они это строго перед телевизором, включая его только для этой цели раз или два в месяц.

– Традиция, браток. В армейке так было поставлено, и потом – когда дембельнулись. Нехорошо нарушать. У нас, типа, парикмахерская. Рассасываемся втихую от командиров.

Я посмотрел на их обтянутые черными майками тела и согласился.

– Традиции – это святое. Но вы можете хотя бы канал переключить? На хрена вам фигурное катание?

– Да нам похуй, вообще-то, что там показывают. Главное, чтоб он бормотал. В Чечне любое слово из телика было по кайфу – лишь бы с Москвы и по-русски.

– Тогда переключим?

– Нет.

Тот, что отвечал мне, включил машинку и начал стричь того, который сел на табурет. С минуту мы втроем, не отрываясь, наблюдали за черно-белым фигуристом, вертевшим свою партнершу как только можно. И даже как нельзя. Фигурист был вылитый Нео из «Матрицы».

– Слышь, а чо это? – заговорил подстригаемый. – Чемпионат мира? Или Европы?

Подстригавший вырубил машинку.

– Да я хэзэ, – ответил он через пару сек размышления. – Не один ли пень?

– Ну так-то да.

– Парни, – вмешался я в их спортивную жизнь. – А почему переключить нельзя? Или вам западло? Так я давайте молоток принесу и расхуячу вам эту бандуру.

– Бля, ты чо такой резкий? – удивился тот, что подстригал. – Не видишь, там ручки нет? Потому и нельзя.

Так-то нам похуй, я же тебе сказал.

Пассатижи нашлись у звуковиков, и уже через пару минут я клацал переключателем каналов. Он щелкал, как пистолетный затвор, а мы выбирали, что лучше подходит для стрижки.

– Во-во-во! Новости оставь! – тормознул меня подстригаемый. – Надо выяснить, чо там в мире творится.

– …взрывное устройство было приведено в действие около двадцати минут назад, – говорила дикторша в серой студии, сама во всем сером. – Информация о пострадавших на данный момент противоречивая. Из вестибюля станции «Белорусская» продолжают выводить людей…

У меня в голове бесшумно расцвел ядерный гриб. Юля сказала, что встречается с фигуристом на «Белорусской».

Именно в это время.

Площадь перед вокзалом была залита светом фар и мигалок. На ментовских уазиках и на «скорых» выли сирены. Одна пожарная машина почти заехала передком в сверкающий битым стеклом вестибюль метро. Другая зацепила торговую палатку, и заснеженный тротуар вокруг нее был усыпан красными чупа-чупсами. Пожарные метались прямо по конфетам. Конфеты хрустели, люди кричали, на все это падал снег.

– Эй! Эй!!! – заорал ментовской капитан. – Стоять!

Ты откуда? Ты как через оцепление прошел?!

Этого я не помнил. Вообще, ничего не помнил после того, как вылетел из клуба. Даже куртку надеть забыл.

Но холода не чувствовал. Совсем ничего не чувствовал, кроме страха. Как я здесь оказался, было неясно.

Раньше такое случалось, когда вмажешься и присыпаешь на ходу. Вот ты в одном месте, а вот – уже совершенно в другом. Типа, перепрыгнул. Как, что – непонятно. Ноги сами идут.

Но тут никакой дури. Один страх.

– Пошел отсюда! – заорал капитан.

– У меня человек там… Девушка.

– Какой человек?! Ну-ка, на хер отсюда! Эй! – Он завертел головой на своих ментов. – Убрали его за оцепление быстро!

Меня потащили куда-то в сторону Брестской, я отбивался и, кажется, заехал хорошо одному. В обратку тут же получил, но опять ничего не почувствовал.

– Мужики, отпустите! Мне туда!.. – Удар по башке. – Мне в метро!.. – Дубинкой по почкам. – Мужики, сука!..

За линией оцепления стояли несколько «скорых». Над каждой полыхал синий огонь. От ментовских щедрых ударов я как будто на время оглох, поэтому вся картина по звуку совершенно пропала. Ни одной сирены – только мигалки. Ни одного крика – только раскрытые рты. Один из этих ртов налетел на меня, яростно задвигался, потом толкнул меня к «скорой». Туда же бежали от оцепления санитары с носилками. Тело было прикрыто тряпкой в крови. Подскочив к машине, они втолкнули носилки внутрь и захлопнули заднюю дверь.

Вот тут меня словно опять ударили по башке.

– Стой! – заорал я. – Стоять!

Звуки неожиданно вернулись – и мой крик, вой сирен, рев моторов долбанули меня как поток воды, бьющий через пробоину. Я стал гибнущей подлодкой.

«Скорая» остановилась. Я распахнул дверь и сдернул тряпку с человека, который лежал на носилках.

Это была не она.

– Ты дурак, что ли?! – заорал выскочивший из кабины врач. – Нам в больницу срочно!

– Простите… – Я так и стоял у открытой двери. – Я человека ищу. Она там была на станции…

Он захлопнул машину, буркнул что-то злое и пошел. Перед тем как сесть на свое место, обернулся и опять посмотрел на меня.

– Пострадавших везут в «Склиф». Но со станции еще не всех подняли.

– Не всех, – повторил я, опускаясь на корточки, сползая по стенке соседней «скорой».

Сил вдруг совсем не осталось.

– Замерзнешь, – предупредил врач. – Попросись к ним. В машине тепло.

– Нормально. Я здесь подожду.

«Скорая» с раненым подростком и добрым доктором рванула с места. Я вынул мобилу и в сотый раз начал набирать ее номер.

Меня колотило. Руки сводило от холода, я не попадал по кнопкам.

Теперь стало понятно, почему эти твари из пластика называются «сотовые». Сотню раз ты должен набрать номер, если не хочешь сойти с ума.

Меньше – несчитово.

Я сидел, привалившись к одубевшему на морозе колесу «скорой», клацал клешней по кнопкам и подвывал от холода.

Рядом остановился тот ментовской капитан, что приказал дать мне пизды.

– Ты совсем охуел?

– Ч-ч-чего? – выдавил я. – Линия оцепления вон там, бля.

– Да я не про это. Почему без верхней одежды?

– Я х-х-хуй его знает, начальник. Так получилось… Отъебись, а?

Он постоял еще немного и свалил. Через пару минут вернулся.

– На, – бросил мне тяжелый ментовской бушлат. – А то совсем околеешь. Закинь потом в ту машину.

Он махнул рукой в сторону своего уазика и снова исчез.

Понятия были уже не в тему. У меня замерз даже мозг – какие там пальцы. К тому же в этом прикиде можно было попробовать, если что, еще раз махнуть за оцепление.

Но не понадобилось. Минут через пятнадцать все «скорые» зафырчали погромче и тронулись. По ходу, внизу никого больше не осталось. Я прыгнул в последнюю, и меня не погнали. Бушлат с погонами свое отработал. Мы ехали в «Склиф».

Движуха в приемном покое, как ни странно, привела меня в чувство. Ну, или, может, я просто согрелся. Из-за ментовского прикида никто мне вопросов особо не задавал. Я мог спокойно сориентироваться, чего-куда. Одних с «Белорусской» развозили по операционным, других – сразу в палату. Кого-то – на осмотр. Оставалось найти человека со списком пострадавших. Если такой был.

Посреди глобального больничного движа я вдруг заметил пацана лет семи-восьми в зеленой «аляске», который спокойно сидел в углу на диванчике. Надвинув капюшон, он слушал в наушниках музыку, ни о чем не парился, никого не искал и явно даже не ждал кого-то. Он сильно выпадал из общей тематики всех этих каталок, беготни и прочего шухера. Непонятно было, как он вообще тут оказался. Может, с кем-то приехал. Может, выписывался. Или чисто на кипиш зашел. Сидит такой маленький Будда – и похуй ему всё.

– А вы здесь откуда? – дернула меня за рукав тетка со знакомым лицом. – Вы что, в милиции работаете?

– Я человека ищу. Мне сказали – с «Белорусской» сюда всех везут.

– Как фамилия?

Я назвал, и она умотала куда-то наверх. Пять минут, пока ее не было, я пытался вспомнить, откуда ее знаю. Маленький Будда встал с диванчика и отвалил, когда в приемный покой занесли новые носилки. Привезли какого-то пьяного с ножевым. Этот был уже не с «Белорусской».

Пацан как будто контролил только тех, кто был из метро.

– Такой среди пострадавших нет, – сказала вернувшаяся врачиха. – Возможно, доставили в другую больницу. Но вам лучше позвонить ей.

– Да уже тыщу раз… – Я показал ей бесполезную свою мобилу. – Абонент недоступен.

Она пожала плечами:

– Попробуйте на домашний.

– Блин… Я как-то не догадался.

Но сотовый мой сдох. По ходу, я успел набрать ее номер больше положенных ста раз.

– Пойдемте, – сказала врачиха. – Там есть городской.

Пока поднимались на второй этаж, я вспомнил, откуда знал ее. Это была та самая Тамара Михайловна, по которой сох мой сосед.

– А я думал, вы в поликлинике работаете.

– Да… Но у меня сестра была там на «Белорусской». А тут в «Склифе» друзья работают. Позвонили, я приехала.

– Сильно пострадала?

– Осколками от плафонов посекло. Но внутренних повреждений нет.

– Хорошо.

Она сухо кивнула:

– Да, конечно… Проходите сюда.

Мы вошли в небольшую светлую комнату с двумя шкафами и столом.

– Вот телефон. Звоните, пожалуйста.

Я смотрел на плоский зеленый аппарат с черными кнопками и не решался снять трубку. Эта штука сейчас должна была многое решить – в одну или в другую сторону.

– Звоните, чего вы застыли?

Чувство было такое, словно я не трубку с телефона снимаю, а гирю пудовую вытягиваю из трясины.

Щелчки кнопок. Секундная тишина. Гудки. Паузы. Мое дыхание. Тамара Михайловна вынимает из кармана халата сигарету. Мнет ее, убирает обратно.

На девятом гудке там ответили.

– Слушаю вас, – мужской голос.

– Здрасьте, – тупо отвечаю я. – А Юлю можно?

И затыкаюсь. Потому что больше не знаю, чего сказать.

На том конце тишина, и потом снова голос ее отца, только подальше. Потому что не в трубку.

– Юля! Тебя к телефону!

И меня отпускает.

Я сажусь на стул, роняю трубку на колени и слушаю далекий голос Юли:

– Алло… Алло, вас не слышно… Говорите…

– Вы знаете, Тамара Михайловна, – говорю я стоящей передо мной женщине. – Вы как-нибудь зайдите к моему соседу, пожалуйста. Он вас очень ждет.

* * *

Ноябрь 2016, Франкфурт-на-Майне

Мы проезжали какой-то игрушечный город с домиками из немецкой сказки, когда Мите позвонила Алиса. Он ответил ей привычными бодрыми интонациями, но уже через пару секунд вся эта бодрота с него соскочила. Митя даже телефончик рукой прикрыл, словно боялся, как бы оттуда чего не выскочило.

– Алиса беременна, – сказал он странным таким голосом, убирая трубу.

– Поздравляю, братан! – толкнул я его в плечо.

Но уже через пять минут Митя говорил не о своем будущем наследнике, а про концерт в «Олимпийском». Его реально плющил масштаб нашей новой задумки. Малой, сидевший в животе у Алисы, этот баттл пока не вытягивал.

Митя увлеченно пересказывал придумки насчет того, чтобы опустить языки сцены ниже уровня силового железа и чтобы проекцию выводить не на специально подготовленную поверхность, как это принято, а на трибуну.

– Камеру разместим на трибуне напротив, она поймает этот эффект. Прикинь, изображение огня выводим прямо на людей, сидящих там! И снимаем.

– Народ не пожгите, – усмехнулся я.

– А языки сделаем под наклоном. Сцена же по центру. Ты – посреди толпы. Так пусть люди и будут контровой декорацией. Когда пойдешь по языку, станешь частью всего этого моря.

– Звучит круто.

– И будет круто, поверь. Надо только скорее домой вернуться.

Он продолжал говорить, а я вспоминал тот вечер, когда на «Белорусской» взорвалась бомба – как я сидел в «Склифе» с телефонной трубкой в руке, и рядом стояла доктор Тамара Михайловна, и Юля повторяла мне что-то, но я все не мог понять что, и люди какие-то заходили. На встречу со своим фигуристом она тогда не поехала – это я понял. Сама отменила в последний момент.

– Толя, тут поворот.

Я глянул на навигатор, и мы успели свернуть.

А Митя никак не мог соскочить со своей темы. Апрельский концерт его плотно штырил. Он говорил, говорил и говорил, но я съехал мыслями уже на другое. Все эти придумки для «Олимпийского» были, конечно, огонь.

Не хватало самой малости.

У меня не было хита. Нового хита – такого, который жахнет в голову каждому в этой огромной толпе, и ни у кого там не останется ни малейших сомнений. Хитяра мне требовался весом никак не меньше, чем «Моя игра» – пудов на тысячу. Но я вместо того, чтобы сутками сидеть в студии, метался как подорванный по Германии.

И это конкретно выбешивало.

– А первый свой концерт помнишь? – услышал я голос Мити.

Ему, видимо, захотелось покуражиться. Почувствовать себя совсем крутым парнем.

Не вопрос. Сегодня можно. Не каждый день узнаешь о том, что скоро ты папа.

– В Ростове или когда в Москву переехал?

– Когда переехал.

– Этот концерт помню. Такое хуй забудешь.

– Почему?

– Потому что на зоне выступал.

– На зоне?

– Точняк. У Жоры дружбан в то время чалился, так вот подел его там был в хорошем авторитете. Он все и устроил.

– Что такое подел?

– Подельник.

– Прикольное сокращение.

– Ни разу не слышал?

– Нет.

Навигатор показывал, что Франкфурт уже совсем близко. Если в самом городе без пробок, то ехать оставалось не больше, чем полчаса. Митя притих над телефоном, ему вечно туда что-то шлют, а я думал о том замесе, в который по факту сложилась моя жизнь. Столько всего несоединимого в ней соединилось. И, странно ведь, не торчало наружу, не вываливалось. Как-то все клеилось одно к одному – доброе и жестокое, заоблачное и поганое. Твари последние легко уживались во мне с херувимами из той церкви, где мы с братом отбывали свой первый алтарный срок.

Глядя на благостный немецкий пейзаж, по контрасту вспомнил отчетный концерт в родной музыкалке перед поездкой в Москву. Фаина тогда нагнала мордатых чиновников из мэрии, они расселись на первом ряду, а мы все толкались как тихие черти за кулисами. На меня повесили главный номер. Аккордеон, приписанный ко мне Николаевной, должен был сотворить такое, чтобы у городского начальства отвалилась челюсть, а вместе с ней – и все сомнения по поводу надобности нашей поездки в Первопрестольную на кровное их бабло.

За кулисами темнота, толкотня и шепот, рядом – симпатичная девочка по классу вокала, и все это очень волнует, как вдруг меня толкает какой-то мелкий поц и просит выйти на улицу.

«Там ребята с тобой поговорить хотят».

А я ведь знаю, какие ребята. Две недели меня возле школы пасут. Через общих знакомых дали знать, что уже счетчик включили. Но до сих пор у них не срасталось. А тут выпасли наконец. Городское мероприятие.

В общем, сходил, вернулся. Рубашку белую в порядок привел. Объявляют мой номер. А меня после «общения» на улице так вставило, что я играю как бог. Сам от себя не ожидал, если честно. До мурашек проперло. И девочка эта красивая рядом вытягивает: «Мо-о-оре, ты слышишь, море! Твоим матросом хочу я стать».

Зал притих. Дыхание, по ходу, не только у меня перехватило. Фаина сбоку из-за кулис выглядывает, лицо прикрыла руками. А у меня на пальцах фаланги разбиты в кровь. И я понятия не имею – кто я.

Потому что тех, на улице, только что метелил кто-то другой.

Франкфурт оказался все-таки забит пробками. Ползли не так, как в Москве, но Митя заскучал. Дела у него в телефоне закончились, и он вернулся к прежнему разговору.

– Толя, расскажи про людей на зоне.

– А чего рассказывать? Сидят – и сидят. Я там недолго был. Выступил и уехал.

– Ну… какие они?

– Обыкновенные. Подел Жориного дружбана гонял в спортивном костюме «Труссарди».

– Да ладно! На зоне?

– Ну да. Наружу его оттуда не выпускали.

– А как так в «Труссарди»?

– Да я-то откуда знаю. Порядки, наверно, такие. Я же тебе говорю – он там в авторитете стоял.

– Нормально! – Митя чему-то обрадовался и совсем забыл про свой телефон. – А еще что?

– Еще в бараке СУС у них был огромный телевизор и игровая приставка «Сони Плейстейшн».

– Что такое СУС?

– Специальные условия содержания.

– Для передовиков производства?

– Типа того. Хотя, как я понял, по идее должно быть наоборот. Туда обычно в наказание переводят.

– Прикольное наказание! С теликом и с приставкой. А сам концерт как зашел?

– На ура.

– Раскачал их?

– Не то слово. Трек про маму раз восемь пришлось повторить. Думал – вообще не отпустят.

– Круто!

– Там только один дед меня не слушал. Спал в первом ряду.

– Как спал?

– Обыкновенно. Голову опустил на свою палочку и дремал. После концерта меня к нему подвели.

– Зачем?

– Я хэзэ, особый какой-то дед. Он мне историю про крестильный крест рассказал.

– Какую историю?

– Как он по молодости избежал первой ходки.

– Крест помог?

– Ну, типа того. Он с приятелями обнес какую-то важную хату, а потом увидел этот крест в общей куче и подорвался его возвращать. Пока бегал туда-обратно, подельников его повязали.

– Поучительная история.

– Не спорю. Только по факту он все равно к Хозяину угодил.

Когда наконец подъехали к российскому консульству, оно оказалось закрытым. Охранник объяснил, что немцы из-за своих санкций полюбили устраивать геморрой. На этот раз докопались до норм пожарной безопасности. Начальство взяло выходные и разъехалось кто куда.

– А сколько ждать? – уныло спросил Митя.

– Дня два обычно нас маринуют. Исправим все недочеты – и откроемся.

Номер в гостишке пришлось оформлять на Митю. Меня без паспорта никто бы отдельно не заселил. Мы потребовали двухкомнатный люкс, но он был занят. Получили однокомнатный с двумя составленными вместе кроватями. Попытались их растащить – матрас оказался один. В итоге опять сдвинули.

– Будешь приставать ночью, – сказал я Мите, – за себя не отвечаю.

Он хохотнул.

В шесть утра нас разбудил бодрый стук в дверь. Митя вскочил на ноги и побежал открывать. На пороге стояла Юля.

– Толик, что за дела?

Она перевела взгляд с оробевшего Мити в трусах на меня в нашей общей кровати. Я сел, помотал башкой, а потом сказал:

– Я все объясню. Это не то, что ты подумала.

Митя заржал. Я тоже.

* * *

Зима 2001, Москва

Утром проснулся в страхе. Приснилось, что Юля все-таки была на «Белорусской», а я туда не успел. Минут пять лежал неподвижно. Ждал, когда отпустит. Не отпустило.

Я поднялся с матраса и пошел на кухню. Там за столом неподвижно сидел отец. Лицо у него было такое, будто не я один на измене с утра пораньше.

– Привет.

Он даже голову не повернул.

Значит, не показалось.

Я выключил газ под чайником, который клокотал как Жирик на коммунистов. Окно рядом с плитой покрывала густая испарина.

– Баньку решил замутить?

Отец вздохнул и посмотрел на меня.

– Бумаги по инвентаризации пришли. Со склада сейчас звонили. Там недостача на пять с лишним тысяч.

– Рублей?

– Долларов.

Я налил кипяток в кружку и поискал пакетики с чаем. Раньше пачки хватало на неделю. Теперь улетала за пару дней. Ростовские насчет чужих продуктов народ быстрый. Пришлось закинуть чей-то вчерашний. Рафинад расползался в руках. Чайник, по ходу, кипел на плите долго.

Пока вертел в кружке ложечкой, старался забыть свой сон. Не получалось.

– Пять штук – это сейчас в Ростове почти квартира, – снова вздохнул отец. – Однушку на окраине точно можно взять.

– А тебя-то каким боком это все парит? Ты в должность еще не вступил.

– Ну, как тебе сказать…

– В смысле? – перебил я его. – Ты же говорил, готовится передача дел.

– Ну да… – Он развел руками. – Готовилась.

– Ты ведь не подписал ничего?

Отец молчал и слегка покачивал головой. Словно не верил в то, что с ним происходит.

– Блин… – Я швырнул чайную ложку на стол. – Ну на хера?!

– Они сказали, так зарплата быстрей пойдет. Мол, чего тянуть, сто лет все друг друга знают. Служили когда-то вместе. Хорошо служили. Через такое прошли, что… а-а-а!

Отец махнул рукой, с болью зачеркивая что-то в прошлом.

– То есть кинул тебя твой друган?

Он помолчал, а потом кивнул.

– Выходит, что так.

Я смотрел на его поникшую голову, но видел другое: из вестибюля метро выносят носилки – и на них Юля.

Зато сама она была в отличном настроении. Ближе к обеду влетела в клуб как баллистическая ракета. Счастливая, кипящая планами разрушения.

– Юль, я не могу сейчас. Работы много.

Хотя, конечно, обрадовался, что пришла.

– Да забей! Разговор очень важный, погнали.

– Нет, серьезно.

– Толя, я знаю, как помочь твоему отцу.

– Опа! – Я даже встал из-за пульта. – Утечка информации? Он тебе позвонил?

Секунду она люфтанула, не больше.

– Нет, я сама к вам заходила. Думала тебя дома застать.

– Или он позвонил?

– Толик, ты достал! Бросай тут все и пошли. Теперь это неважно.

– Что неважно?

Она обвела студию рукой, словно стирала ее кисточкой в Paintbrush.

– Вот это. Не твой уровень. Мы уходим.

Подорвала свой боезаряд и, не дожидаясь, пока я захлопну слегка отвалившуюся челюсть, быстренько застучала каблуками к выходу.

– Ну чего ты завис? – обернулась у двери. – Погнали в кафе. Там обсудим.

По пути Юля всю дорогу говорила с разными людьми по телефону, и я не мог даже вклиниться. В ней что-то изменилось. То ли от этой занятости, от того, что она важняк и решает вопросы, то ли еще от чего, но она стала заметно круче, привлекательней и одновременно недоступней.

Видимо, отказавшись от встречи со своим Петей, она решила для себя какое-то сложное уравнение и теперь больше ни в чем не сомневалась. Шла энергично, говорила уверенно, по сторонам смотрела, как будто была хозяйкой всего этого – улицы, тротуара, машин, прохожих, фонарей, ну и, конечно, меня. Она знала зачем живет. Взрыв на «Белорусской» для нее, по ходу, послужил окончательным знаком ее правоты – решила туда не ехать, а там оказалась бомба. Вот такая вот умница.

– В общем, деньги для твоего отца возьмем у моего папы в сейфе, я знаю шифр, – сказала она, убирая наконец телефон. – Получишь аванс, вернешь – никто даже не заметит, это немного.

Мы вошли в кафе и сели за столик.

– Один латте и один чай, – быстро сказала Юля подошедшему официанту.

– Меню оставить? – спросил тот.

– Никто не голоден.

Я, вообще-то, планировал закинуться чем-нибудь, но промолчал. Хотел скорее узнать, что она мутит.

– Надо срочно познакомить тебя кое с кем. – Она склонилась ко мне через стол, едва паренек со своими меню отвалил к барной стойке. – Очень серьезный человек. Хороший приятель моего папы. Просто знакомство, никаких обязательств.

– Погоди, погоди, какие обязательства? Ты это к чему?

Она откинулась назад с недовольным лицом.

– Ну, тебе трудно, что ли? Зайдем в отель, поговорим.

– В какой отель? Зачем?

– «Метрополь». У него там как бы офис.

– Да кто он?! С кем надо познакомиться?

Юля помотала головой, как будто я был совсем дурак.

– Один известный музыкальный продюсер. Напрямую решает вопросы с выходом в эфир ЭмТиВи. И на других каналах тоже очень влиятельный. Я дала послушать ему пару твоих треков, он в полном восторге. Готов хоть сейчас подписать любые бумаги. Он и выплатит тот самый аванс.

– Стой, стой, у меня же в клубе все на мази. Они целый лейбл под меня создают. Какие бумаги? Ты о чем вообще? Я так людей не кидаю.

– Толик, никто и не говорит, что надо кидать. Встретишься, пообщаетесь, кому от этого плохо? В одном поле работаете, надо знать друг друга. Он реально хочет с тобой познакомиться. С утра его люди названивают.

Она кивнула на свою трубу, которую, как всегда, выложила на стол справа от приборов, закрученных в белую салфетку, и улыбнулась.

– Ты уже звезда. И это совсем не Ростов. Тут все по-взрослому.

Я помолчал, подумал.

– О чем я буду с ним говорить?

– Толя, да какая разница! Важно, что он хочет тебя видеть.

Я понимал, что Юля меня дожимает, и деньги, предложенные ею для моего отца, тоже играли свою роль в ее схеме, но бабки эти в натуре были нужны, а Жора все никак не телился с договором и авансом.

– Соглашайся, – кивнула она. – В любом случае у тебя еще нет никаких обязательств перед новым лейблом. Жора ведь, насколько я понимаю, не слишком спешит с подписанием.

– Он выбивает условия покруче.

– Ну, вот и пусть выбивает. А у тебя пока есть время для знакомства с другими людьми. Я же тебе говорю – никаких обязательств. Просто разговор. Здрасьте – здрасьте.

Она смотрела на меня с такой умильной физиономией, какая может быть только у человека, осознанно решившего смотреть с умильной физиономией, а я за этим самым симпатичным для меня на свете лицом отчетливо видел асфальтовый каток. И эта махина собиралась раскатать меня в тоненькую лепешку.

– Сейчас зайдем к нам за деньгами, а оттуда – в отель. Времени еще много.

Идти было недалеко. И минут через пять я пожалел об этом. Она могла и не обратить внимания на мою переменившуюся рожу, если бы я сидел позади нее в машине, а она продолжала бы разговаривать по телефону. Но тут особо не спрячешься.

– Ты чего? – спросила она, заглядывая мне в лицо. – Голова болит?

– Да не, все нормально.

– Точно?

– Путем все. Мне хорошо.

Я напрягался даже неизвестно от чего больше – из-за темы с продюсером или по поводу новой Юли, которая, как выяснилось, вполне себе умеет нагнетать. Я чувствовал – меня ведут. Ведут, как тупого бычару, и коридор сужается с каждой минутой. А то, что быка ведет небезразличная ему хрупкая ручка, сбивало бедное животное с толку еще сильней.

* * *

– Ну ты где там? – крикнула Юля откуда-то из недр своей квартиры. – Чего застрял? Иди сюда! – Квартирой, кстати, это жилище мог назвать, наверное, только небольшой слон. Или два небольших слона. Они бы тут вполне разместились. Плюс цыганский табор с кострами и песнями в прихожей.

– Коммуналка, что ли, раньше была? – спросил я у домработницы, которая бесшумно появилась из-за ближайшей двери и теперь стояла рядом, рассматривая меня в упор.

Дом, кстати, сам по себе тоже был не горюй мама. В подъезде лепнина, люстры, витражи. Лифт какой-то старинный – дверью с решетками изнутри запирается, как обезьянник у мусоров. Я спросил – что за тема, и Юля пошла такая: «модерн», «арт-ново», «мирискусники», «бенуа».

Я говорю – уоу, уоу, уоу, стопэ, сестренка, хорош меня своей братвой прессовать, я тоже серьезных пацанов знаю. Она рассмеялась.

Можем, когда захотим.

– Ты где? – снова позвала меня Юля из глубин этого слоновника.

А я здесь. Завис рядом с горничной или как ее там, и мы смотрим с ней друг на друга. Любопытно, что она видит?

Я лично вижу вот что – интерьер соответствует. Стены – голый кирпич, по углам какие-то хромированные штуки в виде современного искусства, ваза большая на полу. Все как положено. Стильно, загранично, продвинуто. И большое зеркало. И я в нем с ног до головы. В своем лоховском прикиде. С побитой мордой – привет от ментов с «Белорусской». То есть так-то он, конечно, не лоховской прикид, а нормальный, рэперский. Но здесь, в этой прихожей, возникают к нему вопросы.

– Але, я же тебя зову, – появилась расстроенная Юля. – Ты чего тут застрял?

– Осматриваюсь.

– Зачем?.. А, блин, не важно, – она махнула рукой. – В общем, денег я не нашла. В сейфе всего тысяча двести.

– Это фиаско, братан.

– Что? – она подняла брови.

– Да я так, о своем. Не бери в голову, сам порешаю проблему.

Юля мотнула головой.

– Ни фига! Я знаю, где взять. Погнали в гостишку.

То, что она назвала гостишкой, начиналось роскошным крыльцом, огромной стеклянной дверью с позолотой и крепким швейцаром. Впрочем, для меня – где началось, там и закончилось. Распахнув дверь перед Юлей, он по-уставному шагнул чуть вперед, чтобы придержать позолоченную махину, и перекрыл мне дорогу своей широкой спиной. Я подумал – случайно, сдвинулся чуть левее, но и он качнулся в ту сторону. Он все еще смотрел на Юлю, которая упорхнула в фойе, а меня будто не замечал.

Я сделал шаг вправо, он, так и не обернувшись, повторил мое движение. Со стороны мы, наверно, смотрелись, как два медведя, разучивающие в цирке вальс. По итогу мне надоело топтаться.

– Дружище, дай пройти.

Он повернулся и покачал головой, наглухо перекрыв мне подход к двери.

– В смысле?.. Ты попутал. В сторону отойди.

За спиной у швейцара открылась дверь.

– Ну ты где опять? – протянула Юля.

Я посмотрел на нее, на халдея, потом развернулся и пошел. Вжарил оттуда по своим делам.

Уверенно шел, четко. Лупил как молотильный аппарат, готовый перемолотить чего хочешь. Ножку тянул, шажок печатал не хуже роты почетного караула. Нет, дивизии почетного караула. В полном составе. Ступню прибивал к тротуару – хер оторвешь. По щиколотку в асфальт уходила.

Пока не замахал руками и не ебнулся как последний лох. Оказалось – тут скользко. У пафосной, сука, гостиницы, куда я не вытягивал фейсконтроль.

Юля громко наезжала на швейцара, тот быковал, я лежал на тротуаре и смотрел в небо. Там исчезали остатки моей крутизны. Что-то было на эту тему в кинофильме «Война и мир» советского режиссера Бондарчука, но что конкретно – я не мог вспомнить.

– Толя, он просто козел, не обращай внимания!

Юля подбежала к моей распростертой тушке и попыталась меня поднять.

– Осторожно, тут скользко.

Я успел ее предупредить, но она все равно упала. Хорошо – на меня. Я мягкий.

Лицо ее оказалось совсем рядом, большие перепуганные глаза, губы.

Я их поцеловал.

– Не злишься?

– Вообще, ни капли.

– Он реально козел.

– Забей.

Я поцеловал ее еще раз и подумал – как же все-таки здорово, что она не поехала позавчера на «Белорусскую».

– Ну-ка, поднялись и ушли отсюда, – подошел к нам швейцар.

Мимо, аккуратно хрустя наледью – будто ехал по леденцам – прокатился навороченный «лексус». За рулем томная брюнетка в соболях. Она с интересом разглядывала нашу композицию.

– Беги, – подмигнул я халдею. – Чаевые свои просрешь.

Тачка остановилась у крыльца гостишки, и швейцар подорвался к ней.

– Лежбище котиков закрывается, – сказал я, поднимаясь и протягивая руку Юле.

– Я сюда приведу продюсера, – выдохнула она. – Ты дождешься?

– Теперь да.

– Точно?

– Вообще без базара.

Но на душе было стрёмно. Получалось, что я согласился ждать из-за отца. Оставалась еще надежда на поцелуй – Юля могла подумать, будто мое «теперь» означает «после поцелуя», но сам-то я знал, что к чему. Мне нужны бабки. И сейчас их должны были принести. Вытащить на крыльцо, как объедки для дворовой собаки.

То есть тебя шуганули, уронили ниже плинтуса, не пустили на порог, а ты мнешься такой и ждешь. Терпеливо высматриваешь свою косточку.

Человек – это звучит, сука, гордо.

Минут через пять на крыльцо, оттолкнув швейцара, выскочил мужичок в мятом пиджаке на одну футболку.

– Ты бы приоделся нормально, – буркнул он мне. – А то бегаю из-за тебя по морозу, как шлюхи на Ленинградке.

И действительно побежал к стоявшему на парковке белому «мерсу».

– Сюда давай! – крикнул он, оборачиваясь рядом с машиной. – Хули там встал?

– Пойдем, – сказала Юля, выходя из отеля. – Это он.

– Здрасьте, – выдохнул я, забираясь на заднее сиденье.

– Хуясьте, – ответил продюсер. – Заболею теперь из-за тебя.

– Извините.

– А хули мне твое «извините». Юля, прости.

– Ничего, я привыкла.

Он повернулся к водителю:

– Слушай, иди покури. Не видишь – мне поговорить надо.

Тот молча вышел из машины. Продюсер покосился на меня. Цыкнул зубом.

– Короче, послушал я твои песенки… Ну, кое-что есть… К тому же, Юле отказать – это целое дело.

Я посмотрел на нее. Юля сосредоточенно набирала сообщение на своем телефоне.

– Пять штук аванса, которые ты попросил, я ей передал, – продолжал продюсер. – Вычтем по договору, отработаешь. Формат поменяем. Попсу голимую делать не будешь, но то, что сейчас у тебя, – это для пэтэушниц. Нужна другая аудитория. А ей нужен хороший, качественный контент. Покрутим тебя в дорогих клубах. Если зайдет, пустим в ротацию. И с имиджем надо что-то решать. Приоденься. Гопота никому не интересна.

Я слушал его и никак не мог избавиться от чувства, будто все это говорят не мне. Швейцар на крыльце гостиницы тем временем отбивался от неизвестно откуда тут взявшихся цыганок с привязанными к их животам грудными детьми. Одна из них заметила продюсерский «мерседес» и, поняв, что в машине люди, бодрячком потопала к нам.

Она подошла с той стороны, где сидел продюсер, постучала по стеклу и протянула раскрытую ладонь. На вид я бы дал ей лет восемнадцать. Невысокая, худая, усталая. Висевший на ней спереди ребенок выглядывал из ярких тряпок, забавно морщил смуглую рожицу.

Продюсер обернулся на стук, скрипнув кожей сиденья, цыкнул зубом и отмахнулся:

– Самим жрать нечего! Дальше иди.

* * *

Пуделек мне страшно обрадовался. Разволновался, начал вертеться, поскуливать. Несколько раз руку лизнул.

– Забыли про тебя, братка.

Я пытался расстегнуть на нем ошейник, но там все такое маленькое было, и руки сильно замерзли. Хорошо – этот сиделец продолжал их лизать. Согревал чутка.

– Толя, ты что делаешь? – Юля склонилась к нам.

Пуделек притих и на нее вытаращился. Сам дрожит.

– Братуху освобождаю. Он свой срок оттянул. Теперь с чистой совестью – на свободу.

– А если хозяин сейчас выйдет? – Она посмотрела на дверь в супермаркет, рядом с которой к турникету и был привязан трясущийся от холода пес.

– Подстригли еще налысо как зэка, – бормотал я, сражаясь немеющими пальцами с долбаной застежкой. – Сами бы посидели тут с бритой жопой на снегу.

– Зачем тогда расстегиваешь? Отвяжи просто…

– Нет, мне ошейник нужен.

– Зачем?

Я наконец отстегнул все, что нужно. Пес тявкнул и отбежал на пару шагов. Я выпрямился.

– Тебе подарить. Вот, возьми, – протянул ей ошейник. – От всего сердца.

Юля посмотрела на расстегнутый ремешок у меня в руках, потом на пуделя, потом опять на меня.

– Не понимаю прикола.

– Хорошая вещь, импортная, бери. Посадишь меня на цепь, буду тебе собакой. Куда скажешь – туда и пойду.

– Толик… – она растерялась. – Ты обиделся, что ли?

– Холопы не обижаются.

Из магазина вышла большая тетка с пакетами. Пуде-лек метнулся к ее ногам.

– Ворье! – закричала она смешным голосом.

– Валим, – сказал я.

И мы побежали.

Магазинчик был тот еще: вышколенные девушки с модельными личиками, чилаут-зона, подиум для показа шмотья, чай-кофе-напитки, выделенный консультант. Не думал я, что в таком лабазе найдутся тряпки для народа хип-хоп. Но Юля сказала – все будет. После моего эпического провала на фейсконтроле и закидона с ошейником она решила стать такой же как я.

Встреча союзников на Эльбе, мы с тобой одной крови, Маугли, пролетарии всех стран, объединяйтесь – вот эти вот все дела.

– Надо, чтобы трусы сверху было видно, – сказал я Юле.

– Вот так? – Она приспустила широченные штаны-трубы и повернулась у зеркала.

– Даже еще больше.

– Свалятся же.

– Могут. Но ты не зевай. К тому же сверху надо баскетбольную майку накинуть подлинней. Тогда останешься, типа, в платье, если что. И шнурки на «тимбах» развяжи. Они должны быть такие, ну, знаешь, расхлябанные.

– И это круто?

– Это невероятно круто. Ты просто нигга и гангста в одном лице.

Юля опустилась на правое колено, чтобы развязать шнурки на высоких желтых ботинках, в которых любил гонять по Нью-Йорку большой чувак Notorious. В рэперском прикиде она выглядела забавно, дерзко и в то же время беззащитно.

– А если я на них наступлю?

– Упадешь. Но рэпер должен показывать, что ему пофиг.

– Все пофиг?

– Абсолютно. Вообще, все – до фонаря. Главное, что он в потоке. Флоу – понимаешь?

Она улыбнулась:

– А руками тоже надо вот так делать, когда говоришь?

Она выпрямилась и широко махнула обеими руками, повторяя мой жест.

– Конечно, – я показал ей большие пальцы. – Без этого какой рэп?

Продавщицы, поначалу от нас офигевшие, теперь уже немного освоились и таскали какой надо шмот.

– Вот этот кепарик попробуй, – показал я на серый снэпбэк. – Будет круто. Вообще, тема была бы, если под него еще кусок нейлона на голову повязать.

– У вас нейлон есть? – спросила Юля у консультанта.

– Отдельным куском – нет. Но можем разрезать чулки, если хотите. Вас какой брэнд интересует?

– Бери который покруче, – захохотал я.

Мне все это уже дико нравилось.

– Черные чулки есть? Слушай, а давай total black лук замастрячим! Будешь в тренде. Снимай «тимбы». В топку желтый!

То есть все шло прекрасно. Осадочек хоть и остался после разговора с продюсером, но настроение уже пошло в гору.

И тут мы спалились.

– Бли-и-ин… – протянула вдруг Юля, спрыгнув с подиума и даже приседая за ним. – Толик, прикрой!

Я завертел головой в непонятках – чего она испугалась. В магаз вошли какие-то две фифы в бодром гламуре с головы до ног. Этот гламур с них можно было соскребать шпателем, расфасовывать по пакетикам и высылать в глухую провинцию тамошним леди. Чтобы не сильно грустили у своих телевизоров.

– Иди сюда! – шептала Юля. – Встань, чтоб они меня не увидели!

Я оторвал зад от дивана и встал, где было велено. Фифы покосились на меня, потом в изумлении переглянулись. Взгляды у них были примерно такие же, как у продавщиц, когда мы с Юлькой только вошли. Но эти-то уже попривыкли. А барышни в цвете совсем не готовы оказались лицезреть в своем храме черно-белую гопоту.

Короче, пока они на меня пялились, рэпер мой новообращенный уполз в примерочную кабинку. Я с индифферентным лицом проследовал в том же направлении.

– Ушли? – прошипела Юля, приоткрывая дверь.

– Нет, сюда идут.

– Блин!

Потом они полчаса примеряли свои обновки, а Юля так и сидела там. Мы с продавщицами делали вид, что ничего особенного не происходит, что в пафосном магазе на постоянку трутся такие гопники, как я, и беспокоить это может одних туповатых цып, которые еще не врубились в новые тренды.

Не, ну а как? В Нью-Йорке мода на пацанчиков-хулиганчиков давно уже в топе.

Но этих мое присутствие напрягало. Я для них был как Гитлер. Хотя, я – хэзэ, может, к фашикам они относились лояльней, чем к пацанам в трениках. Особенно от всемирно известной в России фирмы «Абибас». Фашики-то на стиле. Прикид кожаный, черные мундиры, золотые дубовые листья, брюлики, все дела. А у нас что? У нас только семки и гордый взгляд.

– Ушли?

– Все, сейчас свалят.

Через минуту моя пленница вышла на волю.

– О-о, – протянула. – Коленки как затекли… Лавочка там совсем низкая.

– Денег, что ли, им должна? Зачем пряталась?

– Да дуры они… Короче, забираем все, что я примеряла, расплачиваемся и уходим. Не могу больше здесь!

Она засмеялась, но глазки свои красивые в сторону отвела.

– А может, меня застеснялась? Типа, что я тут с тобой? Типа, подружки увидят – не поймут.

– Гонишь. Я ведь теперь как ты. Мы с тобой в одной теме. Посмотри на меня!

И вот тут я опять заморочился. Причем уже на полную серьезку. И даже не потому, что она перед знакомыми мной погнушалась, а потому что держала меня за лоха. Думала – я не выкупаю ее отмазки. Думала – настолько тупой.

– Это же для твоего отца, – сказала Юля, глядя на конверт, который я ей протянул.

– Не надо. В другом месте найду.

– Перестань! Ты что, обиделся?

У выхода я чуток притормозил. Она так и стояла там рядом с подиумом. И продавщицы со своими тряпками вокруг.

– Никогда ты не станешь такой, как я, слышишь? – кажется, заорал. – Никогда. Потому что я этого не хочу.

Дома сказал Жоре подписывать договор с клубом немедленно. На любых условиях.

– Главное, чтобы авансом пять штук. Прямо сейчас. Ты меня понял?

Ночью снова приснилась Юля. Пришла откуда-то со шприцем, показала след от укола. Говорила – по-любому будет как я. Подхватил с пола большую гантель и захерачил в стену. Чуть в голову ей не попал. Проснулся от страха, что мог убить.

* * *

Жора все сделал красиво. Наскоряк подписал бумаги, выбил для бати пятерку и начал мутить наполеоновские планы. Уверял, что сделает из нынешнего пивняка самое модное в Москве место.

– Будет как в Нью-Йорке «Коттон-клуб» в свое время! Я тебе зуб даю. Ты кино видел? Там все на музыкантах держалось. Подтянем еще рэперов, новые проекты запустим, отгрохаем самый крутой лейбл. Народ у входа удавится, чтоб на тусовку попасть. Кто не вошел – тот лох.

Но пока это была обычная пивная. Не хуже и не лучше всех остальных в Первопрестольной. Поэтому Жора предложил начать с концерта на зоне. Арестантская тема, по его мнению, могла запросто продвинуть нас к звездам.

– Толя, поверь, так рождаются легенды. Будешь как Джонни Кэш. Он тоже в тюрьме выступал. Я думаю, даже спецом туда поехал для новой пластинки. А потом с этим альбомом порвал все чарты. У Элвиса Пресли тоже есть тюремная песенка. Такой материал народу заходит. Запишемся прямо там, звук возьмем с площадки, на вкладыше к альбому укажем «Сделано в зоне». Я тебе гарантирую – через неделю после релиза на каждом вокзале в палатках будут крутить. А оттуда – по всей стране. То-лян, все будет круто.

У него на той зоне сидел какой-то знакомый. Или, может быть, родственник, я не вникал. Этот черт, как уверял Жора, мог обо всем договориться с теми, кто решал там вопросы.

Я представлял себе концерт, зону, сидельцев и Юлю. С ее характером она вполне могла увязаться за мной. Такую фиг остановишь. Так что был позитивный момент в нашей ссоре.

– Делаем? – с воодушевлением спросил меня Жора.

– Чего делаем?

– Концерт на зоне. Ты же киваешь.

– Да я не к тому киваю… Ты погоди пока с этой темой.

Подумать надо.

А что я мог еще сказать? Типа, ты знаешь, я тут влюбился и вот теперь парюсь, потому что решил девушку защитить. Причем от себя самого. Такое не объяснишь.

Мы ведь, люди, народ странный. Судим в основном по себе. Если кто-то рядом страдает, удивляемся. Говорим – не напрягайся, братан, нашел тоже, из-за чего на стенку лезть. И сами не понимаем, что это то же самое, как если человеку с больной ногой или там с почками сказать – ну чего ты зациклился?. Бери вон пример с меня. Я же не болею.

Короче, в чужую шкуру не влезешь. Слишком она всегда простой кажется. А свое все такое затейливое.

С узорами.

Отец через несколько дней вернул мне пять штук и сообщил, что уезжает.

– Не вышло из меня москвича. Буду в Ростове йогуртом торговать. Матери на рынке помощник нужен.

– Не взяли деньги?

– Я сам не дал. Такие друзья разок если кинули, потом вообще на голову сядут.

– Справедливо. Когда уезжаешь?

– Завтра. Билет уже взял.

Насчет вокзалов – не знаю, чем они там пропитывают свои шпалы, рельсы и поезда, но запах здесь всегда бодрит по-особому. Бомжам он, по ходу, как валерьянка – котам. Сползаются со всего города. А может, просто мечтают свалить.

– Нет же еще призыва, – сказал я, глядя на марширующую роту слегка охуевших с дороги пацанов.

– Эти с учебки, – ответил отец. – Их по войскам повезли.

Сбоку от роты семенила стайка родителей и девчат. На лицах у них было написано – отдайте.

– Ну ладно хоть не в Чечню… – Отец вздохнул и отвернулся.

Раньше я таких вздохов за ним не замечал.

Пацаны прогрохотали сапогами к залу ожидания, толпа обычных пассажиров и провожающих за ними сомкнулась, и вот уже возобновился привычный вокзальный гул. Он, кстати, тоже бодрит в дорогу.

– Спасибо тебе, – сказал отец у вагона.

– Не за что. У меня выходной.

– Да я не о том. Мог и не провожать… Я про те деньги.

– Так не пригодились же.

Он протянул билет проводнице и поставил сумку на перрон.

– Неважно. Главное, что ты вписался. Я же понимаю – такую сумму найти нелегко.

– Ты мне отец вообще-то.

Он усмехнулся:

– Вот именно, что «вообще-то».

Проводница вернула ему билет, и он снова подхватил сумку.

– Ну, будь здоров, – отец протянул руку. – Спасибо еще раз. Не забуду. Ты парень крутой.

– Да какой там… – Я вдруг почувствовал себя абсолютно голым. – Сыпется у меня все. Не понимаю совсем, что я тут делаю, в этой Москве. Теперь еще Юлю обидел. Тухляк, в общем.

– Она простит. Девушка с пониманием.

– Плохо мне без нее. А как помириться, не знаю. Накосячил конкретно.

– Ну, раз плохо – значит, помиритесь. И все у вас будет хорошо. Только ты кубышку переверни.

Он показал рукой, как будто действительно переворачивал что-то.

– Какую кубышку?

– Да это я так, образно. Ты докажи ей. Поставь себя. Заработай денег больше, чем у ее отца. Ты же с Дона. Не сдавайся. Пусть она у тебя взаймы просит.

– Поезд через минуту отправляется, – сказала проводница, делая вид, что не слушает наш разговор. – В вагон проходим.

Я вынул из куртки пакет с пятью штуками и протянул его бате.

– Не возьму, – помотал он головой. – Я же сказал, они тут нужнее.

– Тебя с подарками ждут. Из Москвы едешь. Николаевна не поймет.

– Да куда нам столько?

– Бери.

Мимо нас в тамбур влетел с двумя чемоданами растрепанный мужик без шапки. Непонятно, как он с таким багажом сумел набрать эту скорость.

– Давай!

Я обнял отца. Состав вздрогнул.

– Заходим! – крикнула уже из тамбура проводница. – Закрываю дверь!

* * *

Вадик пришел на пятый или шестой день после концерта в зоне. А может, и на десятый. Я тогда со счета сбился чутка. Весь такой чистенький, свежий, как пряник. Не то что я. Он к тому времени съехал от нас. Поселился поближе к работе.

– Толян! Я сейчас на «Комсомольской» был – там у всех трех вокзалов твои треки крутят. В каждой палатке! Брат, ты всех уделал.

– Ага… Вокзальный чемпион.

– Да хорош! Народ реально от тебя прётся! Я патруль ментовской у одной палатки видел – они диск покупали. Толик, ты даже ментов качнул!

– И что мне с того?

Вадик приостановился со своими восторгами и оглядел мою комнату.

– Ни хера себе – у тебя тут бутылок… Давно бухаешь?

– Порядком.

Он поскучнел.

– Слышь, Толян, может, стопэ, братишка? Сейчас вот точно не время.

– В жопу иди.

– А если сорвешься? У тебя тут барыга поблизости трется.

– Да ладно! – Я попробовал встать с дивана. – Пойду урою козла.

– Сиди уже!

Он плюхнулся рядом и приобнял меня на всякий случай.

– Ну чего ты, братан?.. А?.. Неужели так херово?

– Нормально всё.

– Может, я ей позвоню? Скажу, что у тебя к ней дело.

– В жопу себе позвони.

– Толя, ну глупо сейчас упускать такую мазу. У тебя выступление завтра. Вся Москва теперь твою «Маму» поет. Я же видел, как у зэков от этого трека башку сорвало. Даже вертухаи на слезах. Ты всех порвал. Никакой ротации на радио не надо. Завтра в клубе будет не протолкнуться. Пиздец придет завтра русскому шоу-бизу.

Рэп рулит! Это ты сделал, слышишь? Получается все.

В дверь позвонили.

– Пора общественную приемную открывать, – сказал я. – Вадос, глянь, кто там. Влом подниматься.

Это был отец Юли. Я не видел его ни разу после монастыря, но опознал быстро. Умею, когда захочу.

– Анатолий? – спросил он, глядя на меня.

– Пока еще да.

Он покосился на мои бутылки.

– Это все Вадик выпил, – сказал я. – Просто не знаю, что с ним делать.

– Мне нужно поговорить с вами.

Вадик перевел взгляд с него на меня, а потом ушел на кухню. Ростовские – народ деликатный. Хоть и страдаем от этого.

– Присаживайтесь, – гостеприимство мое не знало пределов.

Он посмотрел на драное кресло и остался стоять.

– Вы, наверное, знаете, что Юля уехала…

– Нет, не знаю, – оборвал я его. – Мы давно не общались.

– Она не отвечает на мои звонки.

– Ну, связь, видимо, плохая у вас там в Америке.

– Да при чем здесь Америка… Она в Псковскую область уехала. В тот монастырь, где вы познакомились.

Я справиться с ней не мог. Вы ведь знаете, какая она…

Заявила, что больше ей ничего не интересно.

– В монастырь? – Я тупо уставился на него, пытаясь осознать услышанное. – Зачем в монастырь?

– Она не сказала. Просто собралась и уехала.

Когда я натянул куртку, из кухни выглянул Вадик. На пряник счастливый он больше не был похож.

– То есть выступления завтра в клубе не будет?

– Братан… – Я потоптался. – Ну, ты тоже меня пойми.

Колеса под поездом долбили знатный биток. Я стоял в тамбуре, за мутным окошком проплывала Москва, в которой не было теперь ни меня, ни Юли, а в голове под стук колес уже билась лютая рэпчина.

«Ты рядом со мной… Ты рядом со мной… Ты рядом со мной…»

– В купе проходим, билеты готовим.

– Да, я сейчас.

Проводница не знала. Пассажиры со своими прекрасными детьми, чемоданами, снедью, бутылками – никто из них тоже не знал.

Знали только колеса.

«Ты рядом со мной… Ты рядом со мной… Ты рядом со мной…»

Поезд набирал ход. Мой рэп летел дальше:

«Да, я тебя не стою, и ты – в сто раз меня круче.

Пойми, мы пристегнуты друг к другу одними наручниками…»

За окном замелькали столбы. Они давали такт не хуже сильных долей.

– Тамбур освобождаем, молодой человек, неужели не ясно?

«Я знаю, кому-то по сердцу любовь по средствам,

Но здесь та любовь, от которой к ебеням разорвется сердце».

– Вы будете проходить?

– Буду!

«Ты рядом со мной, и это – самый чистый кайф!

Ты рядом со мной, и это – самый чистый кайф!

Это самый Чистый Кайф!!!»

* * *

Декабрь 2016, Франкфурт-на-Майне

Город готовился к Рождеству. На календаре было только второе число, но магазины уже принарядились. Вокруг собора веселые братья-славяне колотили молотками, жужжали дрелями, смеялись – ставили торговые ряды.

– Рановато у них, – сказала Юля. – В Москве еще никакого праздника.

– И ничего не рано, – откликнулась Лиза. – В самый раз.

Юля приехала не одна. Она привезла с собой малышню. И мой российский паспорт.

Чип и Дейл спешат на помощь. Лучшее в мире МЧС.

– Зачем это? – спросил Костя, указывая на строившиеся павильоны. – Папа выступать будет?

– Нет, это для рождественской ярмарки. – Юля склонилась к нему и вытерла перепачканный шоколадным кремом рот.

– Завтра ярмарка?

– Нет, на Рождество. Ну, или чуть раньше.

– Давай останемся на Рождество! – Костя толкнул сестру, и та с готовностью закивала.

Я больше не был «Папа-вацап». Я стал какой надо папа.

Правда, лишь до тех пор, пока не откроют консульство и не выдадут мне документ. Потом улетим, и все закрутится как обычно.

Но до того момента в мире нас будет только четверо. Чернокожий брат, который увел мой паспорт в Дортмунде, сделал все-таки хорошее дело. Это даже без учета его убойного битбокса. Жирный плюс ко всей негритянской карме. Ну, и немецким санкциям до кучи – зачет. Вовремя докопались и прикрыли консульскую лавочку.

Чтобы мы такие ходили себе, бродили. Целовались, пока малые липнут к витринам.

А там реально было на что посмотреть.

– Папа, Дед Мороз на оленях! Они все из шоколада и пряников!

– Это не Дед Мороз, а Санта, – поправляла мелкого продвинутая сестра.

– Все равно! Купи!

– Не вопрос, – отвечал я. – Только он тяжелый, наверное. Как понесем?

– Я ему голову откушу, – предлагала Лиза. – Станет полегче.

Пока мы сидели в кафе недалеко от собора, она придумала снять видос для бабушек.

– Отправим в Ростов и в Париж – пусть смотрят. Будет им подарок на Новый год.

В процессе съемок аппетиты у нее разрослись.

– Потом сделаем клип и выставим на ютуб. Чур, я – режиссер и продюсер. А вы все – актеры.

– Придется тебе права у нас покупать, – сказал я. – Готов выслушать предложение.

Лиза начала шептать что-то на ухо брату, договариваясь, очевидно, по условиям, а я задумался о своем.

– …эй, ты меня слышишь? – долетел через какое-то время голос Юли.

– Что? – Я смотрел на ее красивые сдвинутые брови и понимал свой очередной косяк.

– Я же с тобой разговариваю.

– Прости, подвис чутка. Что ты сказала?

– Я сказала, что Лизавета грамотно выстраивает стратегию.

– Да? В каком плане?

– Решила начать переговоры со слабого звена.

Я перевел взгляд на своих шепчущихся детей и не смог удержать улыбку. Костя с крайне серьезным лицом слушал сестру, кивал, а потом что-то шептал в ответ.

– Встречные требования выдвигает, – сказала Юля.

– Хочешь, я буду твоим агентом? – предложил я Лизе. – Отожмем у него по полной. За еду будет работать.

Она подумала и помотала головой.

– Так нечестно. Он тоже твой ребенок. Ты должен заботиться о нас обоих.

– Справедливо, – сказал я.

Мелкие продолжили шептаться, а Юля повернулась ко мне.

– Ты из-за чего грузишься? Из-за документов? Я ведь все привезла.

– Кто сказал, что я гружусь?

– Я сказала. Ты с нами наполовину. Имей совесть – мы же сели в самолет и прилетели к тебе.

– Блин, прости, я больше не буду.

Она протянула руку и коснулась моей щеки.

– Что случилось?

– Родная, да ничего не случилось. Просто у меня нет нового трека для концерта в «Олимпийском». А он позарез нужен. Причем хитяра.

– Значит, будет. Не напрягайся, само придет, – она улыбнулась. – Я же знаю тебя.

Близкие всегда знают нас лучше. Сам еще можешь попутать на свой счет, но те, кто тебя любит, – никогда. Они твердо знают, что талант – это такая ценная штука, которую можно, как всякую ценность, положить в банковскую ячейку. Положили, потом пришли, когда надо, вынули – опа, поюзали и снова ушли. А раз до этого положили – значит, там оно и лежит. Искать всегда знаем где.

– Папа, подпиши. – Лиза положила передо мной открытку и ручку из синего пластика.

– А что это?

– Наш договор.

Я перевернул – там гномы какие-то лохматые.

– Подпиши, – сказала Юля. – Она сама у официанта все это добыла.

– Да? – я удивился. – На каком, интересно, языке вы общались?

– На английском! – Вид у Лизаветы самый гордый. – Я уже полгода учу. И еще дядя-официант немножко по-русски разговаривает. Он из Украины.

– А! Ну, тогда немножко говорить должен. Где подпись поставить?

– Вот здесь. – Лиза перевернула открытку и ткнула пальчиком в правый верхний угол. – Чтобы маме с Костей место осталось.

– Значит, я передаю тебе права – а ты мне что предлагаешь?

– Вот это, – она вытянула вперед правую руку и разжала кулачок.

На ладошке лежал зеленоватый прозрачный леденец.

– О! Это я удачно зашел. Выгодная сделка. Только, знаешь, мне этого мало.

Лиза нисколько не огорчилась:

– Какие у тебя требования?

– Предлагаю добавить в договор еще один пункт. Можно устно.

– Какой пункт?

– Обещай, что будешь присматривать за мамой, когда меня нет. И если ей грустно, ты ее рассмешишь. По рукам?

Она радостно кивнула и пожала мне руку.

– Я уже так делаю. Когда ты позвонил в прошлый раз, мама стала грустная и даже немного заплакала, а я кота посадила в коробку от твоих кроссовок, и она засмеялась.

Я посмотрел на Юлю.

Юля пожала плечами и продекламировала:

– Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота.

С ней наш «продюсер» договорилась о передаче прав за обнимашки и чистку зубов.

– Только чтоб теперь никаких споров, – уточнила Юля. – Я сказала – ты схватила зубную щетку.

– Договорились! – решительно сдвинула брови Лиза.

Детали ее контракта с младшим братом так и остались нам неизвестны.

Заручившись официальным согласием всех участников съемки, Лиза из продюсера превратилась в режиссера. Подход у нее был серьезный, и это производило должное впечатление на Костю. Раньше он бы давно уже заскучал и переключился на меня с Юлей, но тут полностью принял игру. Слушал указания Лизаветы, терпеливо выполнял все ее требования. Ему нравилось, что процесс организован по-взрослому.

– Как же им хочется вырасти, – шепнула мне Юля, глядя на то, как мелкий слушает сестру и серьезно кивает на каждое ее «понял?».

– Хватит болтать! – переключилась на нас Лиза. – Начинаем интервью. Костик, иди на свое место.

Малой послушно пролез под столом и, поерзав, уселся между нами.

– Где вы познакомились? – спросила Лиза, глядя на дисплей наведенного на нас телефона.

– В монастыре, – ответила Юля.

– Как это произошло? Нет, пускай теперь папа говорит.

Я не сразу успел включиться, но потом сообразил, что делать, и начал рассказывать про то лето, когда Юлька приехала со своим отцом в Псковскую область.

– Нет, это произошло не в тот раз, – неожиданно перебила она меня.

– Разве? Я думал, мы познакомились в то лето.

– На самом деле гораздо позже. Я лично тебя узнала, когда ты приехал туда за мной после нашей ссоры в Москве. До этого тебя не было. Настоящего тебя.

– А-а… Ты в этом смысле… – Я помолчал и решил развить ее игру. – А мы разве ссорились?

Юля подумала, улыбнулась и покачала головой:

– Нет.

Выйдя из кафе, мы прогулялись по пешеходному мосту, где Лиза решила снять нас на фоне реки и собора. Потом вернулись на набережную. Там кипел блошиный рынок. Наш строгий продюсер и режиссер заставила всех примерять какие-то старинные штуки. Юле досталась ажурная шляпа с вуалью, мне – котелок и тяжелая трость. Косте вручили разбитый игрушечный паровоз.

– У него колес нет, – пытался протестовать мелкий. – Я новый хочу.

– Обойдешься! – Лиза была непреклонна. – Новый у каждого дурака есть. А это… Мама, как это называется?

Юля улыбнулась из-под вуали:

– Антиквариат.

– Понял? Встань рядом с ними, как будто ты их сын.

– Он и так наш сын, – робко напомнил я.

– Это в жизни. А сейчас вы мои актеры, которые играют старинную семью. Хватит болтать! Начали!

И мы изобразили старинную семью. Костя, правда, постоянно отвлекался, потому что на соседних лотках лежало множество всякого интересного барахла, но в итоге режиссер добилась от нас, чего хотела.

– Снято, – сказала она, и артисты перевели дух.

– Жаль, что такие вещи больше не носят, – сказала Юля, снимая шляпу с вуалью. – Я бы с удовольствием.

– Не вопрос, – откликнулся я, и все было немедленно куплено.

Включая трость и старинный паровоз.

– Да зачем? – смеялась Юля. – Куда я в этом пойду?

– На рэп-баттл. Создадим трэнд.

В качестве следующего объекта для съемки Лиза потребовала панораму всего города и загнала нас на небоскреб с обзорной площадкой на крыше. Там было так холодно и ветрено, что мы уговорили ее ограничиться парой кадров. А чтобы ей в голову не пришло еще что-нибудь экстремальное, мы с Юлей по-быстрому нагуглили для нее музей с динозаврами.

– Настоящие динозавры?! – В Лизавете окончательно проснулся Спилберг.

– Ну… не совсем. Скелеты динозавров… Зато настоящие.

– Годится, – смилостивилась она. – Сможете порычать в кадре?

После музея мы забрели на площадь Рёмерберг. Фонтан, несколько ресторанчиков, старинные дома – все это показалось Лизе подходящим фоном для финала ее клипа. А главное – рядом с фонтаном стоял микрофон, и, судя по всему, в него мог петь любой желающий. Когда мы присели за один из столиков, у микрофона покачивалась полная негритянка лет сорока пяти. Она пела блюз, и делала это так хорошо, что сидевший за соседним столиком американец подпевал ей как мог. В конце концов он не вытерпел и выскочил к фонтану. Черная дама с улыбкой слегка подвинулась, и они под общую радость забитой народом площади допели вдвоем.

После этой замечательной пары к микрофону вышли пять или шесть маленьких девочек. Они запели ангельскими голосами Stille Nacht, и наш Костя вдруг оживился.

– Мы в садике учим эту песню!

– Иди к ним, – тут же включилась Лиза, вынимая телефон. – Будет круто.

Мелкий послушно побежал к немецким девчушкам, встал с левого края и принялся подпевать. Аплодисментов в итоге было намного больше, чем даже для исполнителей блюза. Закончив и откланявшись, девочки ушли, но Костю Лизавета не отпустила.

– Давай еще! – крикнула она. – Теперь один. Я снимаю!

Костя покосился на микрофон у себя над головой, потом привстал на цыпочки и вынул его из гнезда. Площадь притихла. Люди за столиками перестали жевать. Для такого малыша все это было, конечно, смело.

Юля хотела пойти к нему, но Лиза ее остановила:

– Мам, ну пусть! Не мешай!

Юля растерянно посмотрела на меня.

– А что он будет петь?

Я развел руками.

Костя петь не стал. Она зачитал.

– Пап! Это твой «Чистый кайф»! – оторвалась на секунду от своего телефона Лиза. – Круто! Очень круто!

Она вскочила на ноги, закачала свободной рукой, а через пару мгновений не устояла на месте, сунула телефон мне и помчалась к микрофону.

– Только снимай, пожалуйста! – крикнула она на бегу. – Не останавливайся!

Вместе они читали еще смешней. Еще трогательней, еще неумелей и еще лучше. Публика, хоть не понимала ни единого слова, была в полном восторге. Не каждый день два крохотных человека читают у них в старом городе русский рэп.

В самолете мы с Юлей уселись рядом, а дети через проход. Они пересматривали отснятые Лизой во Франкфурте видосы, смеялись, о чем-то шушукались, а у меня в голове пульсировала незнакомая, но уже родная строчка.

«Когда меня не станет – я буду петь голосами

Моих детей…»

Стюардесса разнесла напитки, самолет выкатился на взлетку и замер, подрагивая.

«Когда меня не станет – я буду петь голосами

Моих детей… И голосами их детей…»

Я вынул телефон и начал быстро набивать текст. Экипаж получил разрешение на взлет. За стеклом иллюминатора побежала бетонка, меня вдавило в спинку кресла.

«Нас просто меняют местами.

Таков закон Сансары – круговорот людей».

Самолет оторвался от земли и резко пошел вверх. Я показал текст Юле.

Она улыбнулась:

– Вот видишь. Я же тебе говорила – само придет.

Я повернулся к детям. Они оба сидели, прижимая ладошки к ушам.

Я протянул руку через проход.

– Дай пять!

Лиза рассмеялась и с размаху шлепнула по моей ладони.

* * *

22 апреля 2017, Москва, СК «Олимпийский»

Митя не ошибся в прогнозах. На концерт пришло тридцать пять тысяч человек. За десять минут до начала кто-то из наших пошутил, что это весь город Ростов. Не тот, который на Дону, а тот, что в Ярославской области.

– И даже чуть больше, Толя! Там всего тридцать одна тысяча живет, я погуглил.

– То есть целый Ростов пришел?

– До одного человека. В «Олимпийском» никто еще столько не собирал. Ты гигант, Толя!

– Нет, я – ростовский.

Город этот качал отлично. Все фишки, о каких в Германии рассказывал Митя, все придумки Коли Дуксина и его команды – сработали на сто баллов. Огонь полыхал на трибунах, я уходил по языкам сцены в кипящее море, мы знатно качали рэпчину на этих волнах.

Десятки тысяч рук взлетали и раскачивались, как высокая трава на ветру – вверх и вниз, влево и вправо. Всегда в одном ритме, в одном дыхании. И этим дыханием был мой рэп. К финалу концерта обычно уже трудно понять, кто тут кого качает – я их или они меня. Но порывы бывают такие, что, если б не стены и крыша, мы бы все с этим ветром точно сорвались и унеслись.

На «Сансару» ко мне с микрофонами выбежали дети – Лиза и Костя. Чтобы я попел их голосами. До того, как меня не станет. Море вокруг нас притихло.

«Всю мою жизнь я иду ко дну,

Всю мою жизнь я искал любовь,

Чтобы любить одну…»

И тут они подхватили. Практически сразу. Мои дети и весь этот город вокруг меня:

«Нас не стереть, мы живем назло,

Пусть не везет, но мы свое возьмем…»

Я смотрю на море их рук, на океан огоньков, на поющих людей и понимаю, что мы одно целое:

«Тысяча меня – до меня и после меня будет.

В тысячах меня и в тысячах не меня – тыща меня…»

А они, это живое море, они отвечают:

«И мы снова вдребезги, и нас не починить.

Плевать – ведь наши дети будут лучше, чем мы!»

Лучше, чем мы. И в этот момент ты вдруг понимаешь, что они поют не твою песню. Они поют о своем. Каждый из них. Ты только задаешь ритм. Ты лишь начинаешь качать. А у каждого тут свое – этот сына в армию проводил, у той большеглазой дочь первый класс заканчивает, вон те двое еще не поженились, но их дети тоже будут лучше, чем мы. Они все поют о себе. Они поют свою песню. Ты лишь подсказал им, как ее надо спеть. Потому что она всегда была у них. Просто им надо было собраться всем вместе и понять это.

КОНЕЦ

Content

Андрей Геласимов
Чистый кайф

Часть первая Пистолетто

Часть вторая Толя

Часть третья Бустер