Владимир Конюхов

Комендантский час

Избранное

(повести, рассказы, очерки)

ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО Творения

Новочеркасск!.. Чуткое сердце твоих уцелевших храмов, и печальный взор Триумфальных арок.

Новочеркасск! Захватывающий простор Соборной площади — этот «каменный мыс» Державы.

Новочеркасск! Поздней весной ты словно большой и пышный букет; букет персидской сирени…

Я никогда не вел дневников, будучи уверен: события, лишенные живой памяти, не более чем бездушная запись. Всегда избегал публичных выступлений, чувствуя речь в письменном виде, а не в устном. Не люблю хваленую, долгожданную для многих весну и отнюдь не умиляюсь красотам перволетья.

Зато я весь во власти долгих ноябрьских сумерек, намокшей вязкой пашни, сырой пустоты городских скверов. Я очарован стаями крикливых галок, низко летящих на тусклые огоньки необорванного шиповника; сиянием снежного морозного дня и вышивкой ясного ночного неба, где крупными и мелкими стежками легли узоры далеких созвездий. Я околдован силой багровых закатов, когда красно-оранжевая яшма окаёма сменяется бледной бирюзой скоротечного вечера, как будто позолоченные купола православного храма вдруг предстали сказочно голубыми башнями восточного минарета.

Как правило, на закате стихает или, наоборот, усиливается ветер.

Ветер… Он извечно разгуливает по моему городу, завихряясь на улицах и проспектах, метёт широкие площади и узкие проулки; а ураган неистово бьется о платовский холм и, набирая еще большую мощь, несется дальше на север, в леса Тамбовщины иль в степи Заволжья.

Спустя время ветер возвращается из тех же мест. Но уже не налетает порывами, как «низовка» или «калмык». Он монотонно гудит ночами, словно трансформатор, или тарахтит железом на высоких крышах, будто дробно стучащий по незримым рельсам нескончаемый товарняк.

О чем тревожится ветер, что силится передать нам? Не пытается ли предостеречь от излишней суеты, порожденной страхом неумеренности в сегодняшней жизни. Или желает подчеркнуть вину человека за содеянное на земле?

И все чаще беснуется ветер, словно тщится вымести людскую черствость, зависть, скаредность. Как на гигантской веялке отсеивает, подобно здоровым зернам, в ком так нуждается сегодня Отчизна.

Россия всегда гордилась взысканными судьбою страстотерпцами. Сильные духом надежды, они несут в себе стойкую веру в незыблемость добра, вечность подлинного искусства.

Многие из них безмерно талантливы. Это особенно проявилось в творчестве. Даровитость их поистине безгранична, словно само Божество покровительствует им.

Присутствие этого Божества излишне отрицать… ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО, упомянутое в трудах теософов, видимо, и есть ОНО. И тот, другой МИР по сути начинается здесь — на Земле — с мыслеобразов людей, одержимых страстью творчества.

Легко преступив через нормы морали, человек крайне осторожно приоткрывает дверцу в загадочное ИНОЕ, соблюдая запрет, ниспосланный Свыше… Отчасти мы удовлетворяем свою любознательность поверхностными знаниями, не пытаясь, впрочем, сопоставить их с сутью явлений, окружающих нас.

Можно (кто бы подумал!), и обладая ясновидением, не замечать очевидного, когда сверхъестественное является как яркое озарение: «Редкая птица долетит до середины Днепра…» Лишь слабое прикосновение ПРЕКРАСНОГО СУЩЕСТВА породило бессмертный мыслеобраз, сотворив из гения — ГЕНИЯ.

Однако не то, что видеть, даже чувствовать ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО — удел не многих. И не стоит гадать, по какому принципу идет «отбор», равно как и то, кого из наших современников ОНО осчастливило.

И все же можно предположить, что это чеховская «Степь» простирается от шолоховского «Тихого Дона» до кристально чистых глубин «Ильинского омута» Паустовского; что это каверинские «Два капитана» бережно принесли нам «Каравай заварного хлеба» Солоухина; что это на опушке «Русского леса» Леонова в катаевской «Траве забвения» желтеет «Разорванный рубль» Сергея Антонова.

Этот список можно продолжать, находясь в плену не только русской словесности, но и живописи, музыки, архитектуры; можно назвать десятки, сотни имен тех, кого коснулось или хотя бы на ком остановило свой ангельский взор ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО Творения.

В свое избранное я отобрал не то что лучшие вещи, а те произведения, что отражали нашу жизнь в последние 20 лет. Ведь именно в эти годы назревал и произошел тот самый Перелом, потрясший страну на рубеже девяностых… Сколько раз уж «ломало» Россию-матушку, сколько корежили ее «реформы» и донимали всевозможные «преобразования». Как надеялись многие на лучшее в конце многообещающих восьмидесятых; какие козыри были в руках тех, кто управлял тогда Союзом, какой духовный подъем наблюдался в народе… Куда все ушло? Куда подевались чистые и наивные устремления? Да и кто о них вспомнит на исходе тысячелетия, столько вместившего в себя за десять прошедших веков?

Десять веков… История Мироздания пишется без разграничения на смутные или спокойные годы. Здесь другая шкала измерения, и мои 20 лет — всего лишь миг в череде мелькающих за окном времени столетий, на ДОРОГЕ, где нет ни начала, ни конца, а Земля — крохотная пылинка пока неведомого для нас МИРА.

Так уж случилось, что в один стылый февральский вечер я пришел в дом на городской окраине, где много лет проживала семья моей жены.

Одно время мы с Галей занимали комнатку в этом добротном с низами и окнами на луга доме. Тогда мы еще не знали, что такое «удобства» и не делали трагедии из того, что приходилось с улицы носить воду, колоть дрова и топить углем.

Печурка была своенравной, разгоралась не при всяком ветре, но когда ловила свой, удержу ей не было: дышала притягательным калёным жаром пазуха короба, теплели вышпарованные и побеленные бока, румянились чугунные щеки.

Пригожая, гостеприимная печь-хозяйка не отпускала от себя, и мы подолгу сумерничали возле нее. Когда же за стенами завывал ветер или в закрытые ставни секла крупа, становилось еще уютнее от мысли, что на улице зябко и вдвойне зябко было бы и нам, окажись мы в эту минуту не вместе.

Четверть века назад я еще не понимал, что это непередаваемое состояние неги и есть, видимо, то, что попросту зовется теплотой семейного очага… Однако с годами отчетливо осознаю, что и это невозможно без участия ПРЕКРАСНОГО СУЩЕСТВА. Разве Любовь не есть тоже Творение, когда обещания невысказанных вещей понятны только двоим, как понятна Природе нескончаемая солнца песнь, где ветер — слово, накрапывающий дождик — мелодия, а народившийся месяц — музыкальный ключ на партитуре небесных нот.

В бывшем доме Поляковых новые хозяева давно уже провели удобства, и угол, где была печурка, закрывает старое зеркало… И вдруг показалось: трепетно забился, загудел в печи огонь воспоминаний, словно поймал ветер прошедших лет.

…Во дворе, под звездным небом, как бы сама собой пришла догадка: ушедшие в памяти близких становятся еще прекраснее, чем были, в силу таинственного притяжения беззаветно преданных душ. И в короткий миг обретения друг друга нам видятся те же сны, что и ТАМ.

Но как это трудно сопоставить: теряющее нравственные ориентиры человечество и предостерегающее нас ТО, что находится за недосягаемым ПРЕДЕЛОМ… И может быть, на мгновение два отчужденных до того МИРА связал волнующий мыслеобраз зимней ночи: белые сапожки земли оттеняет черный мундир неба с яркими пуговицами звезд…

Сколько же героев древних мифов рассеяно по близкому небу. А звезды блещут с такою силой, что вот-вот воспламенится штыб Большой Туманности во владениях Ориона, и воскресший великан снова возьмет охотничий лук с натянутой тетивой Млечного Пути.

Но до времени всё спокойно в звездной пустыне…

В полночный час ледяной ветер меняет караул старого дня на новый, убавляя и без того недолгий век седого февраля… Мы уходим вместе, желая удачи Вам, дорогие читатели. ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО не может не явиться. И не только для того, чтобы помочь в сладких муках творческих исканий. Есть много других дел, требующих добрых помыслов и благородных дерзаний.

ОНО непременно придет!.. И, уступая величию ума и красоты, стихает ветер ПРОСТРАНСТВА и замирают часы ВРЕМЕНИ…

Ваш Владимир Конюхов

Новочеркасск, февраль 1998 года

Рассказы

Вечерний пароход

Рассказ этот начал складываться летом 1983 года, в пору недолгого межвременья.

Мечты иных о долгожданной «железной руке» были ближе к реальности, нежели чаяния тех, кто полагал, что их время (само по себе) еще грядет, как «сама по себе» (в их представлении) случилась «бурная весна» пятьдесят шестого и «золотая осень» шестьдесят первого…

1

Он не видел своего отражения в воде. Хотя сырой и липкий туман уже поднялся, слегка рассеявшись, открыв взору остров — лесистый и словно местами заснеженный. Космы влажно-зеленых верб тяжело никли, роняли редкие прозрачные капли… Река ожила давно. Еще до тумана, с рассветом, прошли вверх две баржи, а навстречу им проскочила первая, как всегда полупустая, «ракета»… На той стороне острова, от «Зеленой стоянки», доносились слабые голоса и звук стрекочущей моторки.

Илья Савельевич представил, как зябко поеживаются туристы, покидая теплые каюты. А иные и дрыхнут. Экскурсионный «Иван Тургенев» пришел задолго до вечера, и некоторые успели не только покупаться и позагорать, но и более чем плотно поужинать. Сам слышал, как не могли угомониться до самой полуночи.

Чутко прислушиваясь, Илья Савельевич с грустинкой подумал, что ему в жизни так и не пришлось проехаться на комфортабельных судах… А ведь тянет. Особенно когда купил в близлежащем селении небольшой домик и частенько наблюдал за теплоходами: легкими прогулочными и многопалубными басовитыми махинами… Помнил он и более давние времена, когда еще не сновали по Дону крылатые «метеоры» и «ракеты», а пыхтели работяги-буксиры, толкающие перед собой груженные щебнем или зерном баржи, да изредка дымил возвращающийся из столицы либо, наоборот, только шедший на Москву колесный пароход.

Но и на нем не посчастливилось побывать Илье Савельевичу. Стоянки у парохода были редкие — на крупных дебаркадерах, и приходилось довольствоваться неказистыми, вечно переполненными ОМами.

Никакой «Зеленой стоянки» и в помине не было. До самого устья Донца качались на плаву лодчонки с нехитрым рыбацким снаряжением, да изредка на острове располагались приезжие, оставляя транспорт под присмотром бакенщика… Жил тот на самых устьях, в дощатой хибаре, скрытой двумя-тремя копешками сена… А где сейчас приятели Ильи Савельевича поставили палатку, была ферма и деревянные мостки для лодок. Позднее ферму убрали, а на месте мостков сварили крохотный причал. Но как-то в половодье его снесло, и больше уж не восстанавливали. Меж двух уцелевших свай вновь приладили скрипящие мостки с торчащими шляпками гвоздей-соток.

Резиновая лодка, притянутая веревкой к мосткам, за ночь исчезла. Илья Савельевич тревоги не поднял. Бориса — редакторского шофера — не было видно, но бежевая «Волга» стояла на месте, и нетрудно было догадаться, кто отвязал лодку.

Куда еще черт понес Бориса, по прозвищу Пилсудчик, Илью Савельевича не волновало. Тем более, что проснувшийся редактор не казал и тени беспокойства… Вяло умывшись, Вожжов чуть постанывал, положив руку на лоб.

«Мало ему было вчера, — неприязненно думал Илья Савельевич. — Когда за каждую убитую утку всё норовил опрокинуть стопку».

Вспомнив об удачной накануне охоте, он уже не сомневался, что Борис готовит дичь на острове. К догадке присоединилось и беспокойство, что там же шофер раздобудет и горячительного. Опять насилуй себя за компанию. Хорошо, если и полковник откажется… Илья Савельевич пытливо посмотрел на вылезшего из палатки третьего. Моложавый, с животиком-«арбузом», Дозморов, прищурившись — он снял очки, — разминался, перебирая босыми ногами… Познакомился с ним Илья Савельевич лишь вчера… Да и был он не столько его гостем, сколько Вожжова… Настораживало, с какой преданной настойчивостью опекал за ужином полковника редактор. Даже в порыве несвойственной ему нежности обронил: «Мой дорогой чекист».

За Вожжовым водился грешок чинопочитания, но Дозморов вряд ли стоил такого внимания. Скорее всего, Вожжов назло Илье хотел лишь подчеркнуть свое особое расположение к полковнику… Он хорошо знал Вожжова. Еще когда работал в исполкоме, а Валентин Михайлович — этажом выше, в горкоме, — возглавлял орготдел… Неужели влияние органов так возросло, что даже Вожжов, до которого всегда всё доходило с опозданием, понял это?

Туман слоями сбивался в одно место, оседал, будто исчезал в большущей, втягивающей всё в себя воронке… Небо вдруг заалело на западе, как при закате, и пологий в зарослях берег острова на миг стал ярко-розовым и словно обрывистым, будто его опоясал неприступный красноглиняный яр.

«Кабы не разливы, стоять бы хутору возле реки, а не в двух верстах, — нашло сожаление на Илью Савельевича. — Да и где они, те разливы?»

В просвете деревьев мелькнул уходящий «Тургенев». В сторону устьев промчались две моторки… Илья Савельевич был уверен, что с минуты на минуту явится и Борис на лодке.

Вожжов заметил своего шофера раньше, выразительно, на всякий случай, погрозил кулаком.

— Хокэй, Миха-алыч, — отозвался Борис, налегая на широкие и короткие вёсла.

Он проворно обогнул полоску камыша, приткнулся рядом с Ильей Савельевичем… Волей-неволей пришлось принять у Бориса закутанную в одеяло теплую кастрюлю и всё остальное, чему так противилась душа Ильи Савельевича.

2

У Ильи Савельевича не было причин радоваться. Отпуск из-за практики у студентов начался месяцем позже, в августе. Полный, однако, самых лучезарных надежд, он приехал в хутор, не страшась запустения на дачном участке. В июле часто перепадали дожди — и всё заросло. Но на грядках, в густой траве, пунцовели помидоры, пробивалась кое-где и петрушка, а самое главное — с тонких сухих плетей свисали не успевшие пожелтеть поздние огурчики.

На свой страх и риск (обычно этим занималась жена) Илья Савельевич закатал с десяток баллонов томатов и огурцов… Обтрусив «мельбу», гадал, что лучше приготовить из яблок впрок… Но внезапно нагрянула жена, и Илье Савельевичу пришлось ехать с ней в дом отдыха.

Отпуск у жены был маленький, и, отбыв положенные восемнадцать дней, она заторопилась домой… Илье Савельевичу август с «хвостиком» и весь сентябрь еще можно было гулять. Но, как всегда перед новым учебным годом, состоялось заседание кафедры, принесшее большое расстройство. Расписание первого семестра оставляло мало свободного времени, что затрудняло подготовку к лекциям и завершение работы над докторской диссертацией.

Илья Савельевич, считающийся старожилом (выражения «ветеран» он чурался) кафедры, был крайне задет невнимательным отношением. Привыкший улаживать разногласия тихо-мирно, он в данном случае не выдержал, разразившись гневным выступлением… Завкафедрой, не желая обострения, пообещал устранить недоразумение. Но после собрания довольно веско обронил, что с диссертацией Илья Савельевич третий год топчется на одном месте и не следовало бы козырять ею в качестве аргумента.

Точка зрения шефа не была секретом для Ильи Савельевича, и он хотел с глазу на глаз поговорить с ним. Спор давний, принципиальный, и у Ильи Савельевича более чем убедительные доводы.

Занятия — что стало уже печальной традицией — начались не с первого сентября, заведующий отбыл неизвестно куда, и Илье Савельевичу пришлось настраиваться на томительное и неопределенное ожидание… И тогда вновь вспомнил он о своем летнем домике, нарушенную приездом жены свободу, маленький, но свой садик-огородик, где синеют сочные, зрелые сливы, краснеют крутобокие груши, аппетитно зеленеет болгарский перец… Всё это требовало рук и рук. А самое главное — какой-либо транспорт, чтобы увезти домой хотя бы половину урожая.

Вот почему Илья Савельевич так воспрянул, когда позвонил Вожжов с предложением составить компанию в первую субботу сентября. Еще с весны Валентин Михайлович намекал о возможном выезде на открытие сезона, и Илья Савельевич, в принципе, согласился… Теперь же Вожжов, напомнив про старый уговор, и обрадовал (багажник «Волги» мог свободно вместить несколько ящиков зелени и фруктов), и поставил в затруднительное положение, прося о ночлеге не только для себя и шофера, но и некоего нужного гостя. Раздумывать, как намекнул редактор, в интересах самого же Ильи, не следовало, тем более, по сведениям, он как раз и собирался к себе на дачу.

То, что Вожжов знал о его планах, — не удивляло. Недоумение вызвало, что «крыша» гостям не понадобилась: удобную четырехместную палатку они разбили тотчас по приезде на Стародонье… Можно было предположить, что они нуждались в проводнике. Но Илья Савельевич никогда не занимался охотой, а для удачной пальбы знать здешние условия было не обязательно: почти на любом ближайшем ерике или озерце водоплавающей птицы, пока еще непуганой перед открытием сезона, было вдоволь…

Любящий открытость, Илья Савельевич сразу стал сдержан к своим спутникам. Ко всему добавилась и обида. Никто не оценил, какую стоянку выбрал Илья Савельевич. Не поинтересовался, почему его дача в таком нехоженом для жителей их города месте. Временами он чувствовал себя лишним, присутствующим, как говорится, для ровного счета… Особенно раздражал своею бесцеремонностью Пилсудчик. Илья Савельевич подозревал, что настроение Вожжова передалось шоферу, и тот едва не «тыкал» педагогу.

Вот и теперь Борис, выкладывая из кастрюли тушеную дичь, словно нарочно, выбирал для Ильи Савельевича жесткие кусочки.

— В честь дня обороны подают нам макароны, — сострил он, разливая из алюминиевой фляжки.

Илья Савельевич, пригубив неразбавленный спирт, демонстративно закусывал не утятиной, а луком с ломтиком застарелого сала.

— Как же ты спиртяку раздобыл, чертов Пилсудчик? — спросил повеселевший Вожжов.

— Помог один петлюровец, — попытался скаламбурить Борис.

— Ну а всё же? — перестал жевать Дозморов.

Его срезанный подбородок уже зарос белясыми, как и редкие ресницы, волосиками. Смотрел он вроде и не на Бориса, но спросил с той непреклонной настойчивостью, какая уже не оставляет места для шуток.

— Обмен кое-какой произвел. За пару чирков выручил баночку икры. А за нее на корабле мне старпом и…

— Да он без мыла в ж… влезет, — покровительственно пророкотал Вожжов.

— Но не в старпомовскую же, — хмыкнул Дозморов. — Судно из Ростова от и до «заправленное» идет… Спецрейс… Удивишь ты капитана и его помощников икрой.

— Попа-а-лся, — ничуть не смутился Борис. — Ваша правда… С пассажиром одним договорился.

— Эх ты, Пилсудчик-лазутчик, — добродушно укорил своего шофера редактор. — Нашел кого дурачить.

«Шерлок Холмс, — язвительно отметил про себя Илья Савельевич. — Откуда у пассажиров спирт? Не у старпома, так у матроса или механика выменял. Что им стоит плеснуть государственного».

Дозморов, надев очки, внимательно глядел в сторону «Зеленой стоянки».

День разгорался. Обсохшая листва осокоря, тронутая легким восточным ветром, уже по-осеннему звонко шелестела. Плотный песок настолько белел под солнцем, что, казалось, всё от воды до корневищ было зацементировано ровным и тонким слоем. Ниже острова, на другом берегу, ивы и вербы слились в единый дымчато-серебристый ряд, притягательно, как в знойный июльский полдень, дышали прохладой.

Илья Савельевич, засмотревшись, не сразу обратил внимание на сказанное Дозморовым:

— При такой бесконтрольности вполне возможны валютные сделки.

Илья Савельевич, уверенный, что полковник тоже любовался природой, разочарованно отвернулся («голодной куме одно на уме»).

— Мы это пресечем, — выпятился Вожжов. — Чего еще надо этим махинаторам? — И обвел рукой, что находилось на разостланном брезенте. — Рыба есть, мяса вдоволь, овощей, пятое-десятое, полно. Плохо ли живем?.. Лишь бы не было войны.

— Ну да, — осуждающе подтвердил Борис. Словно это и не он провернул утром удачное дельце.

— Живем относительно неплохо, — многозначительно молвил Дозморов. — Но чем лучше, тем больше и специфических правонарушений… Распустились… Но укорот таким мы даем.

— Слабовато даете, — к удивлению Ильи, возразил Вожжов.

— Поначалу начали трясти торгашей и прогульщиков. Облавы в рабочее время по магазинам и баням устраивали… Один мой знакомый в командировке подзалетел… Сейчас вроде всё и утихло.

— Запишите и меня в опричники, — балагурил Борис. — Во главе какой-нибудь сотни. Я шороху наделаю.

Улыбка его сверкала золотыми и своими зубами. И сам он, крепкий и верткий, подходил для той роли, на какую напрашивался. Не зря, наверное, сплетничали, что когда-то подрабатывал вышибалой в окраинном ресторанчике.

Дозморов, нахмурившись, расстегнул разлетайку.

— В главном мы не отступили ни на шаг. Кто-то думал, со смертью Генерального разор начнется… Не допустили.

Илья Савельевич, молчавший вечером, когда разговор касался той же темы, на этот раз не выдержал.

— Кто́ же это надеялся, что после многолетнего беспорядка у руля такой же бесхребетный станет? Умные люди еще в семьдесят шестом прогнозировали, кто после него заступит и как себя поведет… Семь лет прошло — и всё подтверждается.

Дозморов ничего не ответил, а Вожжов не без ехидства произнес:

— Ах ты, ясновидец в задний след. Наш Новый прошлой весной и возвысился. «Умные люди», видите ли, предрекали…

— Ходили такие слухи в то время, — подтвердил Дозморов.

— И на какой беспорядок намекаешь?.. Бесхребе-е-тный, — передразнил Вожжов, скривив губы. — Вся политика лежала на нем… Ноша… Ноша…

— Не по нём, — прыснул Борис. — Как в том анекдоте. Идет банкет, а Леонид Ильич и говорит…

— Помолчи, Боря, — рассердился Вожжов, и шофер, к большому сожалению Ильи Савельевича, умолк.

Неуклюже повернувшись, — Вожжова допекал остеохондроз, — Валентин Михайлович, как бы по-свойски, но чтобы слышал и Дозморов, сказал:

— Не понимаю тебя, Илья. Сменилось правительство. Стали строже порядки. Но на чем стояли раньше, на том стоим и сегодня. Кто сказал публично, что он был нехороший… Ты согласен со мной?

Илья Савельевич задумался… Они непримиримо расходились во взглядах. Валентин Михайлович со скептицизмом и злым отчуждением относился к «реформаторским замашкам» Ильи. А уж сожаления по неудавшейся «хрущевской оттепели» воспринимал с неприкрытой насмешкой, считая убеждения товарища более чем несерьезными… Откровенные, с глазу на глаз, споры частенько заканчивались крепкими выражениями — и они расходились, дав слово не возвращаться к прежней теме.

Но были они отходчивы и по-прежнему устраивали посиделки, редко обходившиеся без взаимных оскорблений.

В семьдесят пятом Вожжова назначили редактором городской газеты, а Илья Савельевич годом раньше ушел из исполкома обратно в институт… Но если Вожжова послали как бы «на укрепление», то от Ильи Савельевича попросту освободились… Вожжов как-то признался, что ему не простили брошенную при свидетелях реплику.

«Возвращение» обставили вполне благопристойно. Илье Савельевичу вначале предложили курировать реконструкцию крупнейшего в городе завода с утверждением на должность секретаря райкома. По неписаным правилам номенклатуры он переходил в более престижную категорию. Но утверждение почему-то (на это, видимо, и рассчитывали) застопорилось в обкоме, а на место Ильи Савельевича уже рекомендовали другого, и пришлось «до выяснения недоразумения» принять кафедру философии в институте.

Возражения Ильи Савельевича, что он пришел с Кафедры экономики, где, кстати, перед уходом в исполком и защитился, во внимание не приняли… Илья Савельевич, промучившись год, явился в горком и, добившись приема у Первого, узнал, что о незадачливом «выдвиженце» попросту забыли. Извинившись, Первый поднял телефонную трубку — и, пока Илья Савельевич добирался до института, было готово «мнение» вернуть его на родную кафедру… В парткоме еще и посочувствовали: мол, срок подачи заявлений на соискание вакантной должности заведующего уже истек, но на благожелательное отношение коллектива Илья Савельевич может твердо рассчитывать.

Илья Савельевич, как он признавался сам, долгое время «не ерепенился», похаживая в доцентах. Но, когда подготовил докторскую, на первом же предварительном обсуждении столкнулся с неприятием коллег.

Сама по себе тема о цене и её издержках на современном этапе развитого социализма ничего, кроме одобрения, не вызывала. Но данные о стремительном росте себестоимости продукции во всех отраслях промышленности региона тотчас привлекли повышенное внимание… Но и это не всё. Как хороший танцор начинает выделывать коленца от печки, так и Илья Савельевич в своей работе за исходную базу взял 1964 год — завершающий «эпоху волюнтаризма».

Илья Савельевич, готовый ко всему, был потрясен… В сравнении с шестидесятыми годами в народном хозяйстве по всем ключевым показателям выявилось полнейшее отставание, кроме, разумеется, пресловутого вала… Он углубился в исследования, лежащие уже в области социально-политической сферы, и доказал, что при клятых Совнархозах, когда на местах существовала — пусть и ограниченная — самостоятельность, дела обстояли гораздо лучше.

Обобщения Ильи Савельевича шокировали начальство, и он стал перед выбором: либо сменить тему, либо отказаться от ряда «спорных» моментов.

Илья Савельевич, съездив в Москву к известному академику, не только заручился поддержкой знаменитости, но и внес в свою работу дополнительные данные… Официальный отзыв ученого светила приятно удивил ректора, но поверг в смятение завкафедрой. Не иначе как по инициативе последнего из базового вуза прибыли два профессора и, как бы мимоходом, ознакомились с трудом Ильи Савельевича. Выводы, содержащиеся в нем, они сочли чрезвычайно сомнительными и субъективными… Шансы Ильи Савельевича значительно убавились.

Правда, после ноябрьского траура в стране он зажегся надеждой, тем более, что тот же академик выступил в центральной печати со статьей, носившей характер не полемики, а острого и беспощадного бичевания сложившейся системы хозяйствования… Но то ли академик слишком поспешно обнародовал свою позицию, то ли она не получила поддержки в кругах, малодоступных даже для человека с мировым именем, но поведение завкафедрой говорило о том, что надеяться Илье Савельевичу не на что.

— Согласен, я тебя спрашиваю? — надавил Вожжов.

В темной пряди, упавшей на лоб, ни седого волоска. Оттопыренная верхняя губа придавала насупленное выражение, даже когда он был благодушен… Илья Савельевич захотел больно хлестнуть словом. И хлестнул бы, если б не полковник. Поэтому постарался отделаться помягче.

— То, на чем мы стоим, закладывали до Леонида Ильича другие. Может, он и хотел сделать как лучше, но получилось наоборот.

Борис весело присвистнул.

— Удивительно, Мари Дмитривна, чай пила, а пузо холодное.

Хохот Дозморова был долгим.

— Ну-у, Борис, тебе только комментатором у политиков служить… Да-а, друзья мои, — посерьезнел он. — Крыша нашего дома прохудилась, но фундамент и стены крепкие… И во многом благодаря Иосифу Виссарионовичу.

Неловкая пауза возникла в разговоре… А Дозморов задумался, закрыв рукой рот и крохотный подбородок. Лицо его будто заканчивалось носом-пуговкой с пупырчатой родинкой.

«Ловко ты повернул», — отдал ему должное Илья Савельевич.

Вожжов, наоборот, нахмурился и, воспользовавшись тем, что Дозморова отвлек Борис, шепнул:

— Я согласен. Но заслуги Брежнева… Никита дел наворочал, а исправлял, пятое-десятое, он.

— Уж он наисправлял! — громко вырвалось у Ильи Савельевича.

Дозморов, оголившись по пояс, бодряще предложил:

— Бог, как говорится, и троицу любит… Наливай, Борис. А там и окупнуться можно.

Валентин Михайлович нерешительно взглянул на Илью.

— Вопрос один есть… Борис, ты бы сходил зажигание или магнету какую проверил, — подморгнул он шоферу.

— Так бы и сказали, ступай поищи искру, — послушно поднялся шофер.

Илья Савельевич беспечно, как будто его ничего не касалось, следил за редкими облаками… Потом (это ему не показалось) вначале почувствовал пристальный взгляд, а уже затем услышал Дозморова:

— Теперь часто будем встречаться, Илья Савельевич.

— На перекрестных допросах?

Дозморов искренне расхохотался, а вслед за ним кисло улыбнулся и Вожжов.

— Ты выслушай сначала.

Дозморов, усевшись удобнее, весь лучился от необъяснимой пока радости.

— Коллеги теперь мы с вами. Сотрудники одного института. Даже на одном этаже службы находятся… Мое заведение, правда, в другом крыле.

— И каким же вас ветром?

— Попутным, разумеется. Согласно последнему приказу назначен проректором по режиму.

— Непыльная должность, — съязвил Илья.

— Не я, так другой, — и тени обиды не выразил Дозморов.

Илья Савельевич не выпускал из поля зрения и Вожжова. Валентин явно нервничал.

«Неспроста», — догадался Илья, и напряжение его спало.

— Говорите откровенно, что от меня надо.

Дозморов, сняв с руки часы, как бы взвесил их на ладони…

— Вместо ремешка — ячеистый браслет. Выпади одна финтифлюшка — и соскользнули часики с руки. Любая цепочка состоит из звеньев.

— Декларативное начало. Вы не находите?

— Нахожу. Но устройство быта, многоуважаемый Илья Савельевич, всегда связано с определенного рода щепетильностью… Так уж складывается, но взаимная помощь сослужит нам троим добрую службу.

— И какую именно?

Дозморов замялся, глазами призывая на выручку Валентина Михайловича.

— Илья, я тебе всё объясню, — впервые по-доброму обратился Вожжов.

Дозморов, преувеличенно сетуя на жару, позвал купаться Бориса.

— Чего тянешь кота за хвост, — тотчас сменил тон Вожжов. — Мужику неудобно, а ты… Сын у него с женой — по специальности плановики — живут на юге, у моря… Сам понимаешь, какая там в субтропиках может быть работа для них… В общем, полковник, пятое-десятое, зондировал: у тебя на кафедре можно устроиться. Молодые на всё согласны. А ему самому не с руки хлопотать. Только оформился — и на тебе… Это первое… С обменом совсем хорошо складывается. У моего Юрки, сам знаешь, легкие барахлят… А там воздух посуше. Переезд много времени не займет. Зато представь: в часе езды от Ялты — сын в собственной двухкомнатной, с лоджией. У Юльки его — один хрен детей не будет. Так что каждое лето можно будет, пятое-десятое, в море плескаться.

— Ишь ты, разошелся…

— Ах да, я про тебя упустил, — спохватился Валентин Михайлович. — В общем, Илья, и ты не внакладе. Полковника сын в каком-то институте на Украине защищался. Связи, пятое-десятое, остались. Свою докторскую получишь — гарантирую. Только помоги и его молодым… Ну чего жмуришься? Всё на уровне. Дозморову верю больше, чем себе. Два года знаю. Человек дела. Сам понимаешь — чекист… Ну, оттаивай, оттаивай, — снисходительно похлопал он по плечу товарища.

Душа Ильи Савельевича раздвоилась. Одна ее половина протестовала, готовая в ярости метать гром и молнии: ей, святой и непорочной, осмелились такое предложить, другая — глубоко задумалась, взвешивая вполне лестное предложение… В конце концов, дело не в престиже, а в принципе. Бог с ней, с докторской, главное, чтобы как можно более широкий круг лиц мог ознакомиться с рефератом и задуматься.

Илью Савельевича не сразу отвлек крик из-за камышей. Вожжов побежал на шум, скрылся в зарослях… Вскоре он вышел, придерживая вымазанного в багно и тину Бориса. А Дозморов прихрамывал, досадливо морщась.

Илья Савельевич догадался, что шофер случайно угодил в трясину.

— Плохи дела, — помрачнел он. — Этак через несколько лет старое русло превратится в болото.

Дозморов массировал голень, а Борис кряхтел, держась за живот.

— Не повредил чего? — забеспокоился Вожжов.

— Мышцы натянул, — разъяснил Дозморов. — Со страху так дергался, что и меня свалил. — Спасибо, и вы, Валентин Михайлович, подоспели… А Илья Савельевич прав, болото, а не река.

— Я в камыши весною за раками лазил, и ничего, — сам удивлялся Илья Савельевич. — Хотя осторожность не помешает.

Борис нечленораздельно пытался что-то объяснить.

— Дайте ему выпить, и всё пройдет, — распорядился Дозморов.

Через несколько минут на щеках Бориса играл румянец, и он, посмеиваясь, рассказывал, как пытался схватить метрового толстолобика, тершегося в камышах.

Посмеивались и остальные. Илья Савельевич, расположенный в эту минуту к своим спутникам, пожалел, что они отказались ночевать в его домике.

Эту деревянную хату на краю хутора было видно с палуб пароходов, когда они еще ходили по старому руслу. Сейчас же из окон дома видны лишь мачтовые огоньки проходящих за островом судов, и то поздней осенью, когда облетает листва.

Илье Савельевичу никогда не забыть того случая, который породнил его с этим хутором, открыл дверь в деревянную, тогда еще крытую соломой, хату.

3

Более четверти века назад молодым неженатым аспирантом приехал Илья со студентами на консервный завод в ближайшую отсюда станицу.

И так уж вышло, что подружился он с юной лаборанткой Люсей.

Жила она в том же общежитии, где и студенты, только в отдельной комнате… Илья стеснялся и преподавателей, и студентов, поэтому виделся с Люсей урывками.

Однажды, заплаканная, она попросила Илью помочь похоронить отца. Он отобрал троих рослых парней и с ними на попутке добрался в этот хутор.

На широком кухонном столе лежал покойник с изможденным лицом… От судачивших во дворе соседей Илья узнал, что отец Люси два года как вернулся из лагерей, а до того прошел и немецкий плен.

Илья смотрел на несчастную, как ему тогда казалось, Люсю, и жалость одновременно с ненавистью к несправедливости перемежалась в нем… Он остервенено рыл могилу, страстно желая, чтобы в ней закопали не Люсиного отца-страдальца, а всё злое и коварное на земле.

— Я его совсем не помню, — призналась позже Люся. — Когда он уходил на войну, мне не было и трех лет… А пришел… оттуда, папой я его так и не могла назвать… Совсем старый и кашлял… кровью…

Илья вспоминал закрытые собрания, гневные выступления, осуждающие культ личности, жуткие рассказы оставшихся в живых… И вот она — дочь невинного мученика, нёсшего пятнадцать лет кровавый крест — стеснялась назвать его своим папой.

Илья почувствовал отвращение к ней. И, пересилив себя, чтобы не обозвать грязным словом, ушел.

Потом Люся искала его, добиваясь объяснения. Илья ничего не должен был ей, тем более их отношения далеко не зашли… А перед отъездом сам нашел и сказал, что ей в жизни будет очень легко.

Позднее он узнал, что Люся вышла замуж за автомеханика и больше не показывалась в родном хуторе, беззаботно живя с муженьком не так уж и далеко.

После смерти её матери хата долго пустовала…

И вот спустя годы Илья Савельевич снова попал на консервный завод. В хутор приехал, еще ничего не зная… Он давно подыскивал место для дачи: тихое и уединенное, вблизи реки.

Когда вошел в дом, то прежде всего обратил внимание на фотографию молодого мужчины в простой деревенской одежде. Илья Савельевич долго смотрел, не угадывая, а догадываясь, что на снимке тот самый человек, которого и он хоронил.

Могилу старика (в мыслях Илья упорно избегал его называть отцом Люси) он привел в порядок. И тогда же, на кладбище, твердо (как будто давал слово) решил выкупить хату, сколько бы ни запросили за нее наследники…

— В общем, пока вы, любезные Валентин Михайлович и Илья Савельевич, услаждали друг друга доверительной беседой, мы с Борисом приняли роковую купель, — пошутил Дозморов.

Илья Савельевич, вспомнив, что так и не ответил на сделанное ему предложение, сразу потух.

Помолчал и Вожжов, прижигая спиртом оцарапанную руку.

— Вы сказали, пропадает старое русло, — обратился Дозморов к Илье Савельевичу. — А раньше?

— Раньше речники пользовались обоими рукавами Дона, — охотно пояснил Илья Савельевич. — Хотя уже при моей памяти по этому руслу пассажирские редко плавали. Последний пароходик и помню… — Он помолчал, вспоминая: — Лет двадцать назад. Примерно в это же время года… А на другое утро — бакены убрали… Да, тогда.

— Хронолог, — то ли с осуждением, то ли с одобрением промолвил Вожжов.

Илья Савельевич уже ничего не слышал…

Конечно, это было в шестьдесят третьем. В отпуск он также пошел не в июле, а в августе и был доволен. Жена недавно родила, и сентябрь — разгар заготовок на зиму — он предполагал побыть с нею. Но Илью внезапно отозвали на сельхозработы. Он возражал, ссылаясь на жену и ребенка, но парторг факультета напомнил молодому — по стажу и по возрасту коммунисту — о партийной дисциплине.

Телефонная связь была сплошной мукой. Приходилось долго звонить на коммутатор, оттуда заказ поступал в Ростов, и лишь спустя несколько часов соединяли с нужным городом.

Илья почти ежедневно сопровождал овощи на консервный завод и, пользуясь этим, звонил жене, подолгу просиживая в приемной.

Однажды его соединили быстро, но жены дома не оказалось. Дежурная телефонистка пообещала повторить вызов только в полночь, и он остался ждать… Знакомый еще по студенческой поре преподаватель предложил попытать рыбацкого счастья на Дону. У однокашника был свой старенький «Москвич», и Илья согласился, чтобы убить время… Увязался еще один — развязный, хотя и немолодой, учебный мастер. С ним товарищ и полез в воду, растянув ветхий бредень. Мужики коченели в уже холодной воде, а Илья чистил рыбу, терзаясь самыми нехорошими предчувствиями.

Перед заходом солнца, когда уже поспела уха, показался небольшой аккуратный пароход… Шел он медленно и близко к берегу. Ни в рубке, ни на палубе никого не было видно, лишь молодая женщина в тонкой вязаной кофточке стояча, облокотившись о поручень. Темно-каштановые волосы она собрала в тугой пучок. Такую прическу делала и жена Ильи, хотя ему больше нравилось, когда она заплетала косу.

И он вдруг загадал, что если женщина посмотрит на него, то у них с Машей и в дальнейшем всё сложится так же хорошо, как и раньше.

После встречи с Люсей он понял, что значат черствость и равнодушие. В женщине стал ценить не красоту, а сострадание и душевность… Такой он и встретил Машу, поначалу не ответившую на его внимание к ней. И тогда он рассказал ей про тот случай… Девушка всё поняла, проникнувшись к Илье чувством большим, чем уважение. Со стороны Маши это была еще не любовь, но уже её порог, через который они оба переступили с робостью, но без сомнения.

…И — женщина подняла голову… На берегу стояли трое, но темно-карие глаза смотрели на Илью. Он невольно шагнул следом — и подобие улыбки мелькнуло на её пухлых губах.

— Ничего казачка, — ухмыльнулся мастер и добавил такое, что Илья побрезговал есть с ним из одного казанка…

Тем временем Борис взял двустволку, направившись к камышам.

— Ты чего придумал? — строго спросил Вожжов.

Борис, ничего не ответив, сел в лодку.

— Тонуть будешь, хрен помощи дождешься, — зло выкрикнул Вожжов.

Был тот послеполуденный час, когда природа, прощаясь с жарким солнцем, еще не готова встретить вечер.

Тени от одиноких высоких деревьев казались поваленными телеграфными столбами, опутанными сверху мотками проволоки. Каждую веточку густых низкорослых вётел будто кто растеребил, и они бросали на землю сетчатую, дрожащую тень. Волна у берега почти не плескалась, ближе к середине течение шло как бы в обратную сторону, но у края острова круто смещалось к другому берегу, где два масличных деревца, отражаясь в быстрой воде, казались упруго натянутыми ветром парусами.

— Сожалеете о том времени, Илья Семенович?

Илья мог ожидать от Дозморова чего угодно, но только не такого вопроса.

— Кто́ о прошедшей молодости не жалеет? — вмешался Вожжов.

Полковник нисколько не внял его реплике.

— И «планов громадьё», и дерзновенные надежды, созвучные лозунгам тех лет… Не так ли?

Илья Савельевич не знал, насколько откровенным он может быть с Дозморовым.

— Вы имеете в виду пятьдесят шестой и последующие годы?

— Именно так… Это и моя молодость. Не намного ж я старше вас… Хорошо помню довоенное время. Прекрасно — пятидесятые, — едва заметно усмехнулся, — разумеется, вторую половину… Послевоенные годы, вплоть до смерти Сталина, почему-то смутно…

— Значит, не было существенных различий в до- и послевоенной поре?.. Естественно, в вашем восприятии…

Белясые ресницы Дозморова чуть вздрогнули и снова застыли.

— Пожалуй, вы правы.

— Когда же более качественно возводились стены и фундамент, о которых вы с гордостью упомянули, нелестно отозвавшись о кровле?

— Нельзя ли без сарказма, Илья Савельевич? Я понимаю, чего нам это стоило. Точнее, каких жертв и лишений… Но много ли мы выгадали, когда стали не укреплять, а раскачивать стены?

— В прошедшую оттепель?

— Так называемую… Хотя есть и другое определение: слякоть! Надеюсь, слыхали?.. Так вот, экономически мы ни в чем не продвинулись. Темпы прироста не шли ни в какое сравнение. Правда, после Хрущева дела обстояли тоже не блестяще. И это лишний раз доказывает: построенное, пусть и на костях, надежнее и долговечнее.

Вожжов, собирающий остатки пиршества, встрепенулся…

— Петр Первый разве не был жестоким? А Иван Грозный?

— Старая песня, — не удостоил его взглядом Илья Савельевич, продолжая спорить с Дозморовым. — Нам и не нужна была гигантомания цифр. Какие блага она принесла?.. А «слякоть» — как вы изволили заметить — дала народу пенсии, сокращенный рабочий день, повышение зарплаты… Э-э, что вас убеждать!

— Полеты в космос, голубые огоньки, целина, — загибал пальцы Дозморов. — Хорошее никто и не пытается отрицать… Но, сказав «а», необходимо выговорить и «б». При нашей системе это заведомо обречено… Тут уж что-то одно… Подобное решили не повторять… Хватит, поэкспериментировали…

— Кто решил? — запальчиво воскликнул Илья Савельевич. — Генштаб, Совмин или ваша всевидящая контора?

— Возобладала закономерность, а не чья-то ведомственная блажь.

Илья Савельевич, подогретый спором, отбросил всякую осторожность.

— Значит, гноить невинных в тюрьмах, драть в три шкуры налоги — само собой разумеющееся для системы. А забота о человеке не на словах, а на деле — из ряда вон выходящее и незакономерное?

Вожжов никак не мог смириться с участью стороннего наблюдателя.

— Твой «кукурузник» разве не облагал налогом живность и не повышал, пятое-десятое, цены?.. Благодетель… Хлеба досыта не ели.

— Это, милый мой, вы постарались. И с хлебом, и с картофелем. Саботаж отменный устроили. А про цены помалкивай. Многократный герой их натихую так поднимал, что предшественник по сравнению с ним — ангел-благодетель.

— Ты насчет героя осторожнее, — покосился на Дозморова Вожжов. — И о саботаже чушь не городи. По-твоему, Никите специально палки в колеса ставили?

— Ясно как дважды два. Ты один не понял.

Дозморов успокаивающе выставил ладони…

— Не стоит заводиться… А вы, Илья Савельевич, оказывается, рьяный шестидесятник.

— Что еще за секта объявилась? — удивился Валентин Михайлович. — Новая ветвь баптистов-евангелистов?

— Да уж не сталинистов, — огрызнулся Илья Савельевич.

Лицо Вожжова залила знакомая краска ярости. Не будь Дозморова, Валентин, как и в предыдущие их «мальчишники», схватился бы с Ильей до матерщины.

Илья Савельевич, не желая с ним связываться, отошел в сторону.

— Как таковой саботаж трудно доказуем, — сделал движение к нему Дозморов. — Речь может идти только о естественной реакции самого организма системы. Но попытку усугубить дестабилизацию не исключаю.

Илья Савельевич никак не мог понять, какую цель преследует Дозморов, затеяв столь нешуточный разговор… Провоцирует на дальнейшее откровение?.. Какой резон? Чисто профессиональный интерес?.. Он уже отставник, и по идее — ему всё трын-трава. Простое человеческое любопытство?..

Словно угадав его мысли, Дозморов сам раскрылся, когда спросил Илью, возможно ли, по его мнению, послабление в стране? Он так и сказал: послабление, а не оттепель, вызвав ехидный смешок Валентина.

— Хотите учесть печальный опыт прошлого? — не принял всерьез сказанного им Илья Савельевич.

— Отнюдь, — твердо заверил полковник. — С кончиной Генерального в определенных кругах интеллигенции возникли убеждения, будто появились предпосылки более гибкого и мягкого курса… Рискну выразить сомнение… Взявший руль — ранее отвечал не за коммунальное хозяйство или здравоохранение. Не брать это во внимание никак нельзя… Ответьте искренне, Илья Савельевич, серьезны ли такие утверждения в настоящее время?

Не серые, а мутно-лиловые глаза Дозморова не таили какого-либо подвоха или скрытого умысла… Да и сам он — в линялых плавках со спадающим на них животиком-«арбузом» — больше «тянул» на майора-добряка, чем на суховатого полковника, перед которым почти заискивал Вожжов.

Тем не менее Илья Савельевич постарался быть (чем черт не шутит!) предельно четким и лаконичным:

— Важно не то, кем он был в прежде, а то, как себя зарекомендовал на нынешнем посту. Самые большие оптимисты не могли не понять этого.

Дозморов согласно кивнул, а Вожжов процедил недовольно:

— Диплома-а-а-т!

Дозморов прикрыл «шведкой» покрасневшие на солнце плечи.

— Мнение Валентина Михайловича, конечно, более категорично.

— Зато без выкрутасов и всяких там фантазий, — парировал Вожжов.

— Никаких фантазий. Всё здраво и логично, — отрезал Дозморов.

— Как сказать, — загадочно отозвался Вожжов.

Илья Савельевич, поколебавшись (уж раскрывать карты — так все, тем более, что и Валентин намекнул), признался, что иногда задумывается, как протекала бы в стране новая оттепель.

— Да что вы? — Дозморов даже надел очки в тонкой старомодной оправе. В них он походил на доктора, в упор рассматривающего интересующего его пациента. — И как она проходила бы, по-вашему?

Илье Савельевичу на этот раз стало неприятно его внимание… Сболтнул же Валентин. Не иначе как в отместку.

— Вы, наверное, думаете, что у меня целый план преображения России, — рассердился он. — А я никакой Америки не открываю… Главное — не разоблачить очередной культ, а не дать повода вызвать недовольство у населения.

— Чем именно?

— Конечно, не развенчанием кумира. Что-что, а народу это понравится… Исчезнут же спички или, скажем, крупа — тотчас начнется брожение… Ни в коем случае нельзя сразу — в лоб — объявлять и о повышении цен. Ну, а если придется, скажите правду: мол, при таком-сяком они еще более росли, да только механизм скрытия был безупречно отрегулирован.

— Это мы уже проходили. Сопротивление системы, половинчатые меры, плюс ко всему…

— А если не половинчатые, — перебил Дозморова Илья. — Взять да подвергнуть ревизии не только надстройку, но и весь базис системы.

Дозморов нервно поправил очки, словно желая лучше рассмотреть Илью Савельевича.

— Всё основополагающее учение?.. Труды классиков?..

— Да, да, — наслаждался Илья Савельевич его замешательством. — Но вначале надо заручиться поддержкой самой могущественной силы — аппарата… Бороться с ним бесполезно. А заинтересовать можно. Хотя бы на первое время, пока окрепнет народное представительство.

— Это еще что? — пожирал глазами собеседника Дозморов.

— Высшая власть должна быть под контролем народа… Правительству будет только во благо. И подскажут, и предостерегут… В случае чего — и горой встанут, когда хорошего батьку стащить захотят… Надеюсь, не забыли, как у нас Октябрьский пленум проходил.

— Илья, — грозно предостерег Вожжов. — Ты злоупотребляешь нашим расположением.

— Нисколько, — остудил его пыл Дозморов. — Очень даже забавно… Только через тридцать лет у нас такое высокоорганизованное общество будет, что все культы и борьба с ними будут казаться глубоким анахронизмом.

— Илье Савельевичу показалось, что он ослышался.

— Что значит через тридцать лет?

— Я понял: ваше предсказание осуществится не раньше первой четверти следующего столетия.

У Ильи Савельевича еще была возможность оставить Дозморова в смехотворно чудовищной, по его мнению, наивности… Но пресс невысказанного выдавил чувство осторожности.

— В отличие от вас, я не забегаю на много лет вперед.

— Желаете ограничиться концом двадцатого века? — Не подозрение, а потаённая мысль проскочила в ставших строже глазах Дозморова.

— Вы правильно меня поняли, я имею в виду сегодняшний день.

В отличие от Вожжова, который ничего другого и не ожидал, Дозморову трудно было совладать с собой… Морщась, будто наступил на что острое, отставил ногу, и при этом глаза его стали не размыто-лиловые, а блестящие и большие, словно кусочки отколовшейся полуды.

— Ну-у, вас занесло… Занесло, — повторил в растерянности он.

Вожжов покрутил пальцем у виска. А Илья Савельевич облегченно вздохнул.

— Сами просили.

— Нет, вы, конечно, серьезно так думаете, — никак не мог успокоиться Дозморов. — Вот почему обратились к Октябрьскому пленуму, свежий, так сказать, пример.

Он долго размышлял, прохаживаясь вокруг свернутого брезента, спросил Вожжова, не пора ли уезжать.

Валентин Михайлович хотел позвать Бориса, но полковник передумал.

— Илья Савельевич, вы более чем ясно дали понять, что с вождей, правивших два десятилетия, пора срывать маски и позорить перед лицом отечественной и мировой общественности. Так?

— Рано или поздно — придется.

— Но кто вам дал право так о них судить?

«Э-э, друг, когда ты не в своей тарелке, то мелко загребаешь», — хладнокровно размышлял Илья Савельевич.

— Вы… Вы подстрекатель. Правда, теоретический.

— Клеите ярлыки, — заложил руки за спину Илья Савельевич. — Это не сила, а слабость.

Выдержка Ильи подействовала даже на Вожжова.

— Кто из нас не срывается. Но ты, Илья…

Дозморов, одеваясь, застыл с туфлей в руке.

— То, что вы предрекаете, Илья Савельевич, катастрофа… Необузданный нрав нашего человека сметет всю вашу утопическую теорию… Согласия между реформаторами и аппаратом не может быть и не должно. Управлять будут или покладистые сторонники реформ, или новый аппарат — если, конечно, старый уступит… И не думайте, что при широкой открытости общества народ не будет выражать недовольство. Чем больше информации, тем больше и полярных мнений… Психология, мой дорогой фантазер.

«Быстро ты среагировал, — не без одобрения подумал Илья Савельевич. — Классический переход от обороны к атаке».

— Неужели эта психология касается только советских людей? — как бы сам себя спросил Илья Савельевич. — Нам с детства твердили: на вкус и цвет товарищей нет… Почему наше отношение к государственной политике должно основываться на единомыслии?

— Вы не утрируйте. Догма есть — не спорю. Но её железные доспехи не сковывают. Существуют и у нас различные формы ее проявления.

— Это верно. Молимся по-разному, да все одному богу.

Вожжов гоготнул, но, поймав взгляд Дозморова, потупился.

— Не от души молимся, Илья Савельевич, — продолжал наступление Дозморов. — Я не шельмую неискренних. Виноваты не они, а центр. Он всему попустительствовал. И мы это признаём. Без широкой огласки, но признаём. И вы не станете этого отрицать.

«Не предлагает ли он мне мировую? — рассуждал Илья Савельевич. — Дескать, стороны выяснили точку зрения и разошлись. Но каковы условия мира?»

— Не станет, — ответил за Илью Вожжов. — Когда торгашей прищучили, а бродяг из подворотен вымели, ликовал, будто по лотерее выиграл.

Не липни Вожжов — разговор на том бы и закончился. Но Валентин лишь раззадорил Илью…

— Сделали из бродяг и завмагов козлов отпущения.

— Разве мало, — со скрытым раздражением отозвался Дозморов. — Сорную траву с поля вон!

Илья Савельевич вконец закусил удила.

— С корнем — а не одни побеги. Посшибали для отвода глаз верхушки и успокоились.

Дозморов потер подбородок, твердо, не без тени превосходства произнес:

— Ратуете за пятьдесят шестой год в восемьдесят третьем?.. Опять переименовывать города и улицы, замалевывать одни надписи и вешать другие. Срывать памятники, чтобы когда-то снова восстанавливать… И вы это всерьез?

— Я с самого начала не шутил.

— Понятно, что не разыгрывали, — посуровел Дозморов.

Точку в затянувшейся словесной баталии он, видимо, решил поставить с нажимом и острасткой.

— Вы опасный человек, Илья Савельевич… Опасны не в упрямстве, а в какой-то зацикленности… Беда в том, что ваши идеи заманчивы. Да, есть два пути: срывать верхушки или вырывать с корнем… Но второе страшно непредсказуемо. Мы и на первое идем с большой осторожностью… Усердие приведет лишь к анархии, именуемой оттепелью. А это обществу совсем некстати. Свою очистительную функцию оттепель сполна выполнила. Возврат её исторически исключен. — Он оглянулся на реку, задумался, оставшись вполоборота к Илье Савельевичу. — Образно говоря, пароход, что прошел здесь вечерней порою двадцать лет назад, замыкал её шествие… Печально, но больше, ни в прямом, ни в переносном смысле, вы его не увидите.

На лице Ильи Савельевича было написано такое огорчение, что Дозморов невольно смягчил тон.

— Может, оно и к лучшему? Если сбудется ваше предсказание, никто не воздаст вам хвалу. Почести сорвут те, кто и ныне не тужат. Живите и вы спокойно, Илья Савельевич. И не пытайтесь что либо изменить.

Подавленный, Илья Савельевич силился еще что-то доказать.

— А если попытаюсь?

Тогда мы не сможем помочь вам. Как не смогли помочь в последние годы бесспорно одаренным людям… Поверьте, Илья Савельевич, мне лично гораздо приятнее сделать вам радость, чем принести огорчение. Но вы сами толкаете на последнее.

Что-то сказал Вожжов, Илья машинально кивнул, хотя ничего не слышал. Так же машинально глядел, подсознательно отмечая, как изменил всё вокруг незаметно подкравшийся вечер.

Остров как бы вытянулся, приподняв лобастый холм на краю, стал отдаленно похожим на добродушного, с густой шерстью — деревцами, — медведя, погрузившего крепкие лапы в воду.

Купы вязов на той стороне реки, пронзенные лучами заходящего солнца, словно облепил золотистый невесомый пух, и, отражаясь в воде, они нежно розовели… Бахрома ивушек сменяла их дальше — близ устьев, как будто в Дон вливался серебристый поток, высоко захлестывающий берег.

«Как мне одному было бы здесь хорошо», — оглядывал Илья Савельевич полюбившийся ему берег… Горечь от разговора перемежалась с глубоким беспокойством, и, как мог, он успокаивал себя.

Хранили молчание — не сулящее ничего хорошего — и Дозморов с Вожжовым… Илья Савельевич чувствовал, какой он лишний среди них, как тяготит и себя, и спутников.

— Собираемся? — обратился Вожжов к одному Дозморову…

Илья Савельевич прихватил с собой из дому лишь резиновую лодку. Всё остальное — было гостей, и — скатертью им, как говорится, дорога…

Грянувший выстрел всполошил… Камыши шевелились. Показавшийся на лодке Борис скинул на берег толстолобика с раздробленной головой.

— Лучше ничего не придумал, стрелок долбаный, — рад был лишний раз покомандовать Вожжов.

Дозморов подошел к рыбе.

— В анналы рекордов Гиннесса это непременно войдет… Ружье — вместо удочки! А каков улов… В нем пуда полтора.

— Во мне? — осклабился Борис.

Вожжов, открыв багажник, стелил брезент.

— Давай его сюда, Борис.

Шофер, поняв намерение редактора, воспротивился.

— Я, Михалыч, два часа в камыше гибел, — он громко икнул. — И стока мяса вам задаром отвалить?

— Поехали. Рыбу всю забирай себе.

— Не на-а-до, — Борис замахал перед носом Вожжова, будто отгонял мух. — Я в зас-с-саде за так гибел, а вы…

— Предположим, не за так, а с комфортом. — Дозморов ловко извлек из шоферских брюк фляжку. — Пустая, — потряс он ею. — Куда ему за баранку?

Вожжов зло хлопнул крышкой багажника.

— Потроши свою акулу. Ухи сварганим.

Дозморов рассудил по-своему.

— Здесь больше половины туши годится на балык. Соли достаточно. Сам и займусь.

…Вожжов раскладывал костер. Дозморов с Борисом пластовали рыбу… Неприкаянно покрутившись, Илья Савельевич собрался уходить.

— Утром лодку завезите, — холодно попрощался он с Вожжовым.

— Погоди, — понизил голос Валентин и пригласил Илью в машину.

Открыв шоферский «бардачок», достал початую бутылку с завинченной пробкой.

— Энзэ, — усмехнулся Илья Савельевич, наотрез отказавшись выпить.

Он догадывался, что скажет Вожжов, и нетерпеливо ждал, пока тот прожует…

— Ты не просто дурак, а вдвойне кретин. Нагадил и мне, и себе… Тебе что, отправишься в свой курень на боковую, а я, пятое-десятое, с глазу на глаз с ним.

— Не горюй. Обмен вы оформите, а своего отпрыска он и без меня на кафедру всунет.

— Черт меня дернул поехать с тобой, — успокоился Вожжов. — Знал, какой ты есть… Но кто думал, что при чекисте диспут затеешь.

— Я пойду, Валя, устал.

— Сиди. — Вожжов снова опрокинул рюмку. — Далась тебе политика, — с придыхом вымолвил он. — Время такое… Ухо востро держи… Думаешь, он сейчас с этим разбойником Пилсудчиком треплется о рыбалке?.. У него сети расставлены на другую рыбу… В общем, если меня спросят… сам знаешь, где, врать не стану… Если бы ты первый раз… Так и прет из тебя антисоветчина.

— С такими, как ты, работа для них всегда найдется.

— Это как? — не потерял еще способности соображать Вожжов.

— Если ты, знающий меня столько, называешь антисоветчиком, то Дозморов прав, органы меня тем более не защитят.

— Выкуси, — сложил кукиш Вожжов. — Кому ты нужен, чтобы тебя защищали.

Илья Савельевич раскрыл дверцу, чтобы выйти, но задержался, понимая, что дальнейшие встречи с Вожжовым исключены.

— Хочешь начистоту, Валя?.. Тебе при всех хорошо живется. Нельзя сказать, что ты недалекий… Ты просто дисциплинированный трус… Перед любым клерком из горкома стелешься… Тебе пятьдесят три, а ты уже считаешь годы до пенсии… Целых семь лет, как и прежде, будешь жить, не разгибаясь?.. А во что ты превратил газету? Все статьи на один манер, как колонка соболезнований, только и различаются по фамилиям… Разве ты журналист? Садишь безвылазно, читаешь полосы. И это при двух замах.

— А ты как думал? — трезвел от его слов Вожжов. — Редактора, между прочим, снимают один раз.

— Для тебя же благо, если снимут. Люди уже смеются над твоими суконными штампами, когда раз в месяц берешься за перо: «Случай произошел в доме под номером двадцать, запятая, что по улице Свердлова, дефис, напротив нового обувного магазина…» Кому нужна твоя канцелярская жеванина?.. И к этому приучаешь своих подчиненных.

— Всё! — побагровел Вожжов. — Ты не опасный, ты чужой… для нашей партии. Пусть я безмозглый, пусть не на своем месте, но я предан партии… И мне ничего не нужно: ни пайков, ни министерского оклада, ни лишней, пятое-десятое, жилплощади… Подарков, сам знаешь, у меня никогда не было. Единственное, чем отметили, так это, — перегнувшись, он взял возле заднего стекла узел и неожиданно развернул войлочную бурку…

Вожжов как-то красовался в ней у себя дома… Тогда Илья отнесся к этому равнодушно. Теперь же — в наброшенной только на трусы, несуразно топорщащейся бурке — Вожжов выглядел более чем комично.

Илья Савельевич, не сдержавшись, захохотал.

— Умори-и-л, Ва-а-ля, — пуще засмеялся он, когда Вожжов неуклюже стал вылезать.

— Скалишься? — лицо Вожжова перекосила гримаса неведомого прежде Илье гнева. — Ты кто тако-о-й? Я член бюро, а ты говно…

После душной кабины — Илья Савельевич с наслаждением ощутил прохладу вечера… Солнце уже село, и от острова, до середины реки, легли густые тени.

Вожжов продолжал буйствовать, привлекая внимание.

Илье Савельевичу стало до тошноты противно. Как будто в тесноте прислонили его к липкому, волосатому телу. Превозмогая дурноту, он пошел прочь, но не прямо по тропинке, а берегом.

Лодка лежала там, где её бросил Борис. Пятна крови алели на серой резине.

«Свиньи, — остановился Илья Савельевич. — Запачканной и вернут… Если не забудут».

Он смыл рыбью кровь, ополоснул разгоряченное лицо.

Вожжов продолжал сыпать проклятия. Тошнотворный комок снова подкатил к горлу.

Раздевшись, Илья Савельевич нырнул прямо с берега. Вязкая тина облепила руки и голову. Метрах в десяти от берега было глубже и чище. Он лег на лодку… Слабое течение сносило к камышам.

— Держу тебя на мушке, — заорал совсем рядом Вожжов.

Илья Савельевич оглянулся… похолодел.

Валентин целился прямо в него. Ружье дрожало в руках, а сам он матерился, угрожая отправить Илью к ракам.

Краем глаза Илья Савельевич увидел бегущего Дозморова.

«Не успеет», — зажмурился Илья.

Выстрел ударил, как ему показалось, сверху… Струя воздуха вырвалась из пробитой резины.

— Ага! — победно возопил Вожжов.

Дозморов выхватил ружье, шагнул в воду. Лицо стало белясое, как и брови.

— Вам нужна моя помощь?

Илья Савельевич, с более чем беспечным видом после всего, что произошло, сказал, что немного поплавает.

Сплющенную лодку прибило к камышам. Илья Савельевич стал на ноги. Было неглубоко — по грудь. Но ступни — словно зажал стальной капкан…

Дозморов невдалеке отчитывал Валентина… Илья Савельевич всё равно не стал бы никого звать… Захватив жесткие стебли камыша — пытался удержаться…

Маленькая пичужка вспорхнула меж пушистых метелок. Илья Савельевич невольно проследил за нею и… разжал пальцы… Огибая остров, по старому руслу шел… пароход… Он не подавал сигналов. Надвигался медленно и без огней.

На носу стояла женщина. Илья Савельевич, по пояс уйдя в трясину, отчаянно замахал.

Полоска светлой воды разделяла темные тени и зеленую чащу камыша. По ней — как по фарватеру — и двигался пароход.

Илья Савельевич забился из последних сил. Женщина обернулась.

— Маша, — слабо вскрикнул он. — Я здесь, родная моя.

Пароход поравнялся с ним, не замедлив хода, и — как бы сумерки опустились на камыши…

«Все-таки он прошел, не сел на мель», — отстучало воспаленное сознание.

Илью Савельевича засосало уже по горло, и он не кричал, а слабо хрипел, удивляясь, как быстро стягивает ночь глаза непроницаемой, черной повязкой.

1983, 1989

На просторе

1

Зимовка на отшибе — теперь уже несомненно — была для Карпина последней…

Он и на эту принудил себя по необходимости — настолько важно было для него уединение.

С печью и стряпней Николай Тихонович помалу управлялся. Но крыша… Худой рубероид пропускал воду, и стены покрылись зеленоватой плесенью.

Ближе к весне пошаливало сердце, сильнее обычного ломило суставы… Запасы невеликой аптечки вышли уже к исходу февраля. Пополнять их Николай Тихонович с умыслом не захотел. Если вдруг занеможет, лечиться будет не абы как, а под наблюдением… И когда на женский день вырвался ненадолго к семье, привез из дому лишь валидол. Партизанской жизни с него довольно.

Рассуждая так, он ловил себя на мысли, что намеренно преувеличивает скверность своего житья-бытья, чтобы хоть как-то оправдаться. Еще год назад Карпин назвал бы себя нытиком и строго бы приструнил. Ему предстояло оставить не только этот домик, но нечто большее.

В мыслях он называл это мечтою и иронично посмеивался, не находя соответствия между своим образом жизни и тем, что замышлял много лет назад. Легче всего было всё свести к расхожему выражению: творческий замысел не состоялся — и успокоиться. Но понимал, что на самом деле всё далеко не так.

Он воплотил многое из того, о чем думал и за что боролся в своих рассказах и повестях. Но то были мелкие, хотя, возможно, и добротные, не без страсти написанные сколки жизни. Показать же настоящую широту жизни, её самопроизвольное, естественное течение мог, по его убеждению, лишь роман.

Взявшись за столь большое дело, Николай Тихонович легко — за одну зиму — набросал вчерне десяток глав. Летними вечерами старательно выстукивал на машинке, а спозаранку чёркал напечатанное, радуясь такой несвойственной ему ранее придирчивости к каждому своему слову.

Он уже видел полностью роман, нашел в его дебрях те скрытые тропы, по которым читатель не будет продираться сквозь чащобу неизвестности, а послушно зашагает вслед за героями.

Получив на первую часть хороший отзыв из толстого журнала, Карпин поспешил в издательство, не сомневаясь в успехе. Пока неторопливое издательское колесо со скрипом, но вертелось, он — снова за зиму — почти осилил вторую часть.

Уверенности и чуточку тщеславия — он не мог похвастаться широкой известностью — добавила публикация в журнале. Николай Тихонович, сдерживая в себе радостное нетерпение (хороший признак), вновь засел за машинку.

События не то что последних лет, а последних месяцев и даже недель находили отражение в романе. Это Карпин считал весьма существенным. В последнее время всё заполонили опусы, десятилетиями пылившиеся в писательских столах, а произведений, отображающих современность, считанные единицы.

Николай Тихонович, презирая конъюктурные вещи, находил свое творение проблемным и был рад, что материал, пусть даже и поставленный в очередь, не устареет и не останется незамеченным.

К середине очередной зимы работа над рукописью была практически завершена. Пределов совершенства, разумеется, не существовало, и Карпин не стал утруждать себя лишней доработкой, по опыту зная, что будущий редактор может придраться к чему угодно… Лучше всего было отвлечься, чтобы потом взглянуть на рукопись свежим взглядом.

В часы творчества для Николая Тихоновича не существовало ни радио, ни газет. Жена откладывала для него почту, и он, наслаждаясь домашним уютом, перечитывал одну газету за другой.

И надо ж было такому случиться, что натолкнулся он в одной из них на незаметную — в четверть полосы — рецензию… На первый взгляд, ничего необычного она не содержала. Таких откликов на возвращающуюся литературу было сколько угодно. Но Карпин заинтересовался. Повесть то ли беглого, то ли насильно выдворенного писателя была о том же, что и его роман. Убежденный, что какие-либо повторения в литературной природе исключены, он всё же решил ознакомиться с повестушкой опального автора.

Двухнедельный перерыв, назначенный им самому себе, уже заканчивался. Рукопись ждала. И, отправляясь обратно «на простор» — как Николай Тихонович в шутку называл свой садовый, у черта на куличках (потому все, кроме него, оставили выделенные им участки), домик — не расстроился бы, не окажись в библиотеке нужного номера. Но журнал был региональный, малоизвестный и никого не заинтересовал с момента поступления.

Нужную страницу Карпин открыл вечером, когда разжег печь и проверил запоры. Это не было лишним. Поблизости никто не жил. Правда, невдалеке стояла сторожка. Часть садов отошла к соседнему совхозу — и даже зимой склад ядохимикатов и контора бригады находились под охраной.

Николай Тихонович, начав читать неторопливо, стал затем проглатывать страницы… Это была его тема… Неспокойная институтская жизнь, с действием невидимых для постороннего глаза обстоятельств и особого механизма взаимоотношений среди студентов и преподавателей.

Но раскрывалась эта жизнь совсем иначе, чем пытался сделать Карпин… Именно пытался. Это нерадостное для себя заключение он вывел, осмыслив прочитанное. Чтобы хоть как-то утешить себя, стал придирчиво разбирать узловые места. Но тем лишь больше расстроился.

Повесть, написанная бог знает когда, казалась свежее (о более высоком художественном уровне и говорить не стоило), чем то, что вышло из-под пера Николая Тихоновича.

Сильна она была не только отсутствием традиционной манеры изложения. Поступки героев оказались необратимы не в силу их характера и уклада жизни, а в силу корней социальных явлений, которые автор тонко и изящно обнажил.

Карпин поймал себя на мысли, что рассуждает, как критик, невольно проникнувшись если не уважением, то пониманием тех, кого всегда недолюбливал… Ведь это они вынесли приговор, пустив насмарку весь его труд… Столько времени обманывался не только он сам, но и редактор, и читатели… А может, они видели всё и понимали, но сказать правду не решались. И как её скажешь, зная возможности человека?

Он вообще был восприимчив к оценкам своего творчества, особенно когда ходил среди молодых. Печатали его со скрипом, и не оттого, что писал слабо, а потому, что не по годам рано высказывал свои суждения, невольно подводя себя к той черте, за которой уже следовал запрет. Он не давал выцарапывать из своих рассказов самое ценное, обусловливающее его «я», за что потом кололи в глаза, но одновременно и хвалили. Впрочем, похвалу он не принимал, считал полезным больше прислушиваться к замечаниям, чтобы учесть на будущее. Но замечания, даже признанных, были общего характера и ничего не давали для дальнейшего роста.

Пообтершись, он уже не придавал тому значения. Да и сам утомительно долгий путь превращения рукописи в книгу не оставлял в душе места для этого. Занявшись одним литературным трудом, нужно было крутиться, зарабатывая кусок хлеба. Радость от выхода книги чаще была неполной: прибыли негусто, а перспектива выхода очередного сборника или публикации в журнале очень туманна.

Карпин не признавал шабашек — всяких там поездок по градам и весям в составе творческих групп. Не соглашался рецензировать рукописи собратьев по перу. Отвергал просьбы местной прессы — выступить на её страницах по какому-либо знаменательному событию.

Правда, отношение к публицистике было совсем другое: считал даже долгом писателя — когда наболело — высказаться без обиняков и решительно. Но с прозой, похожей на большую статью, не мог мириться… Рассказ или повесть, начиненные публицистикой, словно грозовые тучи электрическими зарядами, непременно должны (как он образно выражался) пролиться высокохудожественным литературным ливнем, а не нудно накрапывать штампованными фразами.

Но в том-то и заковыка, что и своему роману дал теперь Николай Тихонович оценку как ни то ни сё: пресно и скучно.

За долгими и тягостными размышлениями он не заметил, как в окна уже лезло стремительное мартовское утро. И словно не солнце поднялось над его домиком и садами, а хищная золотая птица распростерла свои зловеще сияющие крылья.

Николай Тихонович, так радующийся каждому новому дню, готов был занавесить окна.

Холодное, безжалостное ко всему светило сдернуло покров ночи с затянутой тонким льдом речушки с небольшим лугом за ней, с неохватного взглядом поля, окаймленного бетонным желобом оросительного канала, с пустынной вдоль него дороги, загораживающейся худой, по-сиротски жалкой на бесснежье, рощицей.

2

У Карпина был закадычный дружок Лев Алексеевич Гурьев. Дружба их отличалась ненавязчивостью и верностью. Покладистый характер Льва Алексеевича — в просторечии Льва Гурыча — позволял сносить иногда злые шутки Карпина. В свою очередь, отходчивый Николай Тихонович мирился с безалаберностью приятеля, не нравившейся многим в их творческой организации.

Но Гурьеву могли завидовать.

Всё в жизни давалось Лёвке как бы играючи. В старших классах — баловался стишками и редактировал школьную стенгазету. Влюбился в пионервожатую и, задетый её пренебрежением, стал писать роман о любви. «Загнав» велосипед, подаренный к совершеннолетию, нанял машинистку, благо ошибки проверяла мама-русистка… На удивление всем — в молодежной редакции столичного издательства к творению Лёвки отнеслись вполне серьезно и рекомендовали сдать документы в Литинститут. Закончив его, он устроился в той же редакции. На родину Лев Алексеевич попал после Высших литературных курсов, заняв должность главного редактора областного издательства. Но пробыл в начальниках не больше года. Жена, ревнивая и скандальная, уличила Лёвку в неверности прямо на рабочем месте… Спустя неделю, отворачивая покарябанную щеку, Лев Алексеевич сдавал дела тому, у кого и принял.

Развод с женой мало тревожил Льва — с головой, как и в школьные годы, ушедшего в роман о превратностях любви.

Мало-мальские связи помогли Гурьеву протолкнуть роман. Однако, быстро спустив деньги, с неохотой пошел на небольшую должность в то же издательство. Минул всего лишь месяц — как он снова был уличен в интрижке с замужней женщиной… С должности его подобру попросили, и Лев Алексеевич, окрыленный тем, что на этот раз всё благополучно обошлось для его физиономии, взялся за очередной роман.

История счастливо для него повторилась.

Злые языки с беспокойством стали поговаривать, что если дело пойдет и дальше так, то любвеобильный Лев Гурыч будет просто штамповать романы после очередного своего увлечения.

Гурьев, протянув сколько смог на гонораре, устроился литконсультантом в молодежную газету. В кабинете, где ему поставили стол, сидели одни смазливые девчонки, относящиеся к Льву Алексеевичу так, как требовала его репутация.

Лёвка, привыкший брать крепости с боем, растерялся перед повышенным интересом к своей персоне.

В тоске он обратил самое пристальное внимание на призывы комсомольской газеты, в стенах которой подвергался столь открытому искушению. Призывы были настолько заманчивы и многообещающи, что Гурьев, не выдержав, махнул на очередную «стройку века».

Пытливый глаз новоиспеченного спецкора всё подмечал, и вскоре из пухлого блокнота стали складываться главы производственного романа.

Успех превзошел все ожидания. Произведение отметили поощрительной премией и, где надо и не надо, ставили в пример. Местное издательство, питающее к своему бывшему чаду двоякое отношение, настолько расщедрилось, что к пятидесятилетию Льва Алексеевича выпустило двухтомник, включив туда и «эпохальный» роман, хотя перед тем уже издало его солидным тиражом.

С юбилеем Гурьеву отменно повезло. Во-первых, он был представлен к правительственной награде — пусть и самой скромной, но всё же… Во-вторых, банкет проводился в самый канун указа о борьбе с пьянством — и о шумном застолье потом долго вспоминали.

Лев Алексеевич уже не стал легкомысленно сорить деньгами. Но, обзаведясь подержанной машиной, потратил на неё и запчасти почти все сбережения. Еще больше он удивил, когда взялся за сценарий по последнему роману. Поприще для него было новое, но Гурьев корпел добросовестно, размахнувшись на несколько серий.

Однако изменения в стране коснулись и киноискусства. И сценарий в том виде, в каком его представил Гурьев, отклонили.

Но, набив немного руку, он написал новый вариант, резко отличающийся от прежнего.

На Мосфильме к Льву Алексеевичу отнеслись радушно и, получив от него разрешение на некоторые изменения, заключили договор.

Лев Алексеевич настоял, чтобы большую часть материалов снимали на натуре в его краях, и вполне серьезно приглашал Карпина на какую-нибудь роль.

Николай Тихонович посмеивался, мягко отказываясь. При всей Лёвкиной несносности искрой божьей он был наделен.

На это и уповал Карпин, когда вручил Льву вторую часть рукописи.

Гурьев, пребывающий во власти новой стихии, согласился не совсем охотно. Николая Тихоновича это не смутило. Раз взял, прочтет более чем внимательно… Был Гурьев дотошно точен, придирчив, обращая внимание на самые мелкие детали.

Договорились встретиться у Николая Тихоновича, чтобы спокойно, у камелька, как говаривал Лев, всё обсудить.

Свою тревогу Карпин намеренно скрыл и с нетерпением ждал назначенного часа.

Лев Алексеевич заявился вечером. Выглядел он, как всегда, неунывающим, и за ужином, разумеется, под рюмочку, о романе Николая Тихоновича отпустил лишь пару ничего не значащих фраз.

Был Гурьев на три года старше Карпина, но юношеская подтянутость делала его на вид много моложе.

Николай Тихонович, помимо зарядки, занимался пробежками, но за зиму и при умеренном питании заметно тяжелел… Последнее его мало беспокоило. На внимание женщин он не рассчитывал, тем более, будь у него дочь, а не сын, быть бы ему давно дедом.

К похождениям Льва Карпин относился снисходительно и с пониманием.

Гурьев, как нарочно, молол бы весть что, пока Карпин не поинтересовался, много ли галочек наставил тот в его рукописи.

Лёвка ответил, что вторая часть не хуже первой, правда, концовка несколько размазанная, но в целом роман удался, и необходимости в серьезных доработках нет.

Ответ друга не мог удовлетворить Николая Тихоновича. Что-то слышалось в нем поверхностно-дипломатическое. Видя сомнение на лице хозяина, Лев заверил, что характеры прописаны замечательно, а это немаловажно.

Гурьев, полный профан по бытовой части, не признающий пейзажа и растянутого диалога, был докой по части психологии… Не без легкого апломба (спрашивали у него, а не наоборот) посоветовал, в каком месте следует подчистить.

— Мало что даст, — возразил Карпин. — Кабы начать менять с первой части.

— Будет же полное издание дилогии, вот и внеси туда изменения.

Карпин понял: Лёвка намекал, чтобы он не торопился сдавать рукопись ни в журнал, ни в издательство. В журнале и без того на три года вперед всё забито, а сделай они одолжение для Николая, издательство затребует вторую часть, чтобы не отдельно, а сразу под одной обложкой выпустить весь роман.

Николай Тихонович и сам прекрасно разбирался в издательской кухне. Действительно, какая разница, когда ты представишь рукопись в журнал — весной или осенью. В будущем году продолжение все равно напечатают (раз уж сами анонсировали). Но червячок практичной сметки тотчас зашевелился. Человек предполагает, а Бог располагает. При сегодняшней жизни с вечера на утро боишься загадывать, а уж на времена отдаленные…

— Возьми аванс, — посоветовал Лев, — вот и гарантия.

— Когда-то была гарантия, — отмахнулся Николай Тихонович. — Да и не о том у нас речь.

Лёвка перешел на софу, блаженно щуря карие глаза.

— О том, Зайка, о том. Перекроют бумажный ручей, всем от ворот поворот, а с тобой обязаны будут чикаться.

Карпин начал втихомолку сердиться. Ни черта от Гурьева не добьешься.

— А если мои сочинения похуже тех, что застопорятся, тогда как?

— Не твоя забота, Зайка. Как тебя учили: талант дорогу сам пробьет.

Нет, с Лёвкой всерьез разговор никак не получался. Ну, пусть не обижается.

— Пробьет? Твой роман о стройке в момент вышел, а такого-то, — он назвал опального автора, — сто лет мурыжили.

— И еще столько б мурыжили, не случись перестройка.

— Так ты читал? — замер Николай Тихонович.

— Полистал от нечего делать. Не гений, но и не без способностей.

— Не чета, конечно, мне?

Лёвка, подумав, выдал то, чего со страхом ждал Карпин.

— Ты был искренен, когда писал?

Николай Тихонович растерялся. Что значит «был искренен»? Это не очерк, не прочая документальная дребедень. И что за идиотизм эта искренность. Начни делить литературу на искреннюю и неискреннюю — такое получится.

— То-то и оно, — зевнул Гурьев. — Причина ясна.

— Ты свой менторский тон оставь, пожалуйста, — вскипел Карпин. — Нашел, чем меня хлестать. Замахивайся на тех, кто тебе в прежние времена премии давал. — Понимая, что несет чушь, поспешил остановиться: — Нет чтобы помочь, так норовишь лягнуть.

— Не пузырись, Зайка, — сонно забормотал гость. — Дело, в общем, поправимое.

Николай Тихонович с минуту подождал, чтобы не сразу броситься на приманку.

— Что ты предлагаешь?

— Отправить твоего заумного героя туда, чем он все время кичится.

— Именно?

— Он же у тебя от сохи, он у тебя, как и тот, кто тебя породил — сельский пролетарий, — запел Гурьев. — Так отошли его проветриться в село. И оживляж в повествовании, и глядишь — твой неуправляемый доктор наук возьмет и выкинет после посещения родных пенатов такое, от чего ты и сам похолодеешь.

Карпин, готовый послать Лёвку к черту, в тот момент, когда друг насмешливо отозвался о сохе, насторожился.

— Считаешь, это выход?

Но Гурьев уже смежил веки.

— Действие оживится, верно, — сел поближе Карпин. — Пейзаж и прочее. Но как заставить всё работать, как всё привести в движение?

— Светлая личность выходца из народа в кругу родственников и друзей, — приоткрыл один глаз Лёвка, — озарится новым штрихом, завершающим славный образ советского ученого.

— Я тебя точно прибью сегодня, — всерьез пообещал Николай Тихонович. — Или попру.

— Шевели мозгами, Зайка. Если придумаешь ему поездку на родину в предпоследней главе, исправлять ничего не надо.

— А достоверность?

— Поезжай в свою деревню. Небось, забыл, когда и бывал.

— Шаблонно как-то всё… Сколько уж обыгрывали.

Гурьев пытливо посмотрел…

— Пожалуй, и я бы с тобой не отказался. Мне все равно искать теперь то типаж, то антураж. Время, правда, неподходящее, и посевная на носу.

Николай Тихонович, соображая, машинально кивнул.

— Да-да, посевная.

Его уже пронзила догадка. Конечно, это выход… Отправиться к родственникам. И не одному, а с Лёвкой. Сразу и объяснение готово, почему нагрянул ни с того ни с сего. Вот перед вами писатель и работник кино. Попросил сопровождать и помочь в устройстве. А там увидим…

— Подарки какие бы взять, — забеспокоился Карпин. — Водки или табаку. В глубинке с тем и другим бедствие.

Лев сладко причмокивал губами.

— Дерзай и раскошеливайся. А я буду главным свидетелем исторической встречи персонажей твоего шедевра… Завтра в путь.

Сплюнув, Николай Тихонович укрыл засыпающего товарища стареньким, но теплым пледом. Если в путь, то и ему следовало бы пораньше лечь… Силы уж не те, чтобы поздно лечь и спозаранку встать.

Как мало он все-таки сделал в молодости. Теперь наверстывай. Проклятые деньги. До сорока лет из-за них не мог оставить работу в институте. И десять часов в сутки — самое драгоценное время — читал лекции и проводил семинары.

Когда он перешел на полставки в конструкторское бюро, стало немного легче. Не надо было составлять конспекты, проводить занятия с вечерниками, дежурить в общежитии, оправдываться, почему не готовишь кандидатскую… Гори они огнем, их кандидатские. Закрывать глаза на то, как они делались, он не мог. Как и на то, что книгу можно написать одну в жизни, получив разовое вознаграждение, а кандидату наук — каким бы он ни был — государство платит до самой пенсии.

Он не чувствовал себя своим в этой среде, и с годами взаимная неприязнь лишь усилилась. Но зато он получил богатый материал, так и просящийся на бумагу. И было взялся уже за перо, но посчитал не совсем порядочным выплескивать обиду и раздражение. Это было бы заметно — и настоящий профессионал не мог себе такого позволить.

Но трудно было и отказаться от соблазна… В конце концов он заставил себя уверовать, что эти люди просто не заслуживают того, чтобы о них писали.

С годами, когда в душе улеглось, всё вернулось уже не в однотонном мрачном свете, а чередуясь со светлыми, почти солнечными, бликами.

Выждав еще время, он безо всякого предварительного плана сел за роман.

Писалось Карпину легко, словно какая-то добрая сила вела руку. И до смешного трудным было менять фамилии хорошо знакомых профессоров и доцентов, завлабов и начальников секторов… Главный герой — новоиспеченный доктор наук — не измеряет экономический эффект от своих разработок дутыми миллионами. На сотнях заводов его идеи нашли конкретное применение, а не были просто листком бумаги, как практиковали коллеги. Последние, движимые завистью, посылают подметные письма в отраслевые министерства, ставя под сомнение направление работ ученого.

Лаборатория остается без денег, людей сокращают… Доктор наук, несмотря на возражение товарища и любимой женщины, отвечает недругам тем же.

Враги повержены. Но рядом нет ни женщины, ни друга… Победная агрессивность уступает место самоанализу. Занятый этим, он почти равнодушно воспринимает известие о выдвижении его на должность ректора. И во время предвыборного собрания говорит не столько о своей программе, сколько о том, каков он есть, воспитанный и взращенный системой.

Не дождавшись итогов голосования, едет к другу, не подозревая, что тот, как и женщина, сидит в зале.

Стал ли герой ректором, обрел ли снова единомышленников, домысливает уже читатель…

Николай Тихонович, избравший неопределенный финал, впервые заколебался. Понравится ли тому, для кого пишешь.

Подумав, горько усмехнулся. Разве ради читательского удовольствия творят литераторы? Никто ни о чем их не просит… Твоя жизнь вообще мало кого интересует. Никому, кроме тебя самого, неизвестна радость удачно найденного слова, сравнения. Труд — сродни хлопотам домохозяйки, когда ценят лишь готовое, а отведав блюдо и похвалив за чистоту, не задумаются, сколько сил это стоило.

Внимательны лишь специалисты, выискивающие средь бумажного хлама их интересующее; мелкий пакостник, норовящий отыскать то, чем бы уколоть, иногда редкие почитатели… Из-за них ты и готов идти на всё, устроившись поздним вечером на кухне, чтобы не мешать домашним, в удобном кресле отдельного кабинета или, блажи ради, забившись, как Николай Тихонович, в садовый домик… Он верил, и искренне, что совсем рядом, за садами, перед ним откроется не только притягательный простор для глаза, но и желанный простор для мысли, буйной, ничем не ограниченной, фантазии.

Однако литературные изыски и здесь удавались ему не чаще, чем в шумной городской квартире, а фантазия мысли зависела не от того, какой пейзаж за окном, а сколь широки допустимые рамки.

И хотя роман Карпин катал, что называется, себе в удовольствие, кто-то, глубоко сидящий в нем, слабо, но давил на тормоза. Посмеиваясь над собой, он начинал всё заново и, к своему ужасу, обнаруживал, что лучше у него не получается.

Николай Тихонович отгонял мысль, что, привыкнув писать не так, как ему хочется, а как надо, он так и не научится смело водить пером. Но — даже заставив уверовать, что цензура отменена на веки вечные — не добился желаемого.

И он потихоньку, без излишнего драматизма, смирился с этим. Оказывается, очень легко было объяснить самому себе, что задуманное выходит хуже не потому, что ты бессилен подняться на ступеньку выше в мастерстве, а потому, что в тебе упорно сидит недремлющий цензор.

Николай Тихонович понимал, что повесть когда-то охаянного, а ныне чрезмерно захваленного автора попалась не случайно. Не сегодня, так завтра его зыбкое умиротворение должно было закончиться.

Его бросило в жар при мысли, что надо или бросать писать, или писать совсем иначе. Второе вряд ли по силам, нужен совсем другой, качественно новый скачок. Но об этом не время рассуждать. Надо хоть как-то, но спасать роман.

Безмятежно спящий Гурьев вызвал вдруг острую неприязнь. Эти импульсивные писаки, живущие от вдохновения до вдохновения, его забот не ведают. Им чужда взвешенность. Для них есть лишь ошеломительный порыв.

Подумаешь, предложил рецепт. Будет ли польза… Разве что действительно развеяться…

Приняв снотворное, Карпин еще долго ворочался, прежде чем впал в короткий, беспокойный сон.

3

У Николая Тихоновича еще была возможность отказаться от путешествия, когда переменчивый в настроении Лёвка вдруг захандрил. Избалованный городскими удобствами, он брюзжал, плескаясь под рукомойником, куда такой-сякой хозяин влил холодной воды.

К чаю нашлись лишь плавленый сырок да зачерствевшие баранки.

Лев Алексеевич манерно пил из блюдца.

— Славу богу, сахар имеешь.

— А тебе гренки с омлетом подавай? — съязвил Карпин.

О вчерашнем разговоре он даже и не вспоминал, уверенный, что приятель всё позабыл.

Но Гурьев, пройдясь по участку, посветлел лицом…

— Тишь, гладь, писательская благодать.

Он улыбался до тех пор, пока взгляд не упал на старенький «москвичонок», заляпанный уже подсохшей грязью.

— Где ж мы найдем помощников толкать моего Поросенка? По-другому он не заводится.

Оставив Левку возле машины, Николай Тихонович собрал в «дипломат» все необходимое, где самой ценной вещью оказалась бутылка водки. Как-никак собрались в гости, и лишь бы Лёвкина техника не подвела. Но Поросенок завелся легко, и Лев Алексеевич радостно газанул по лужам.

— Мы еще и в ралли примем участие.

— Списанных машин, — хохотнул Карпин. — Купил, жмот, колымагу.

На него нахлынуло знакомое и приятное предчувствие, всегда сопровождающее, когда он, зажигаясь, бросался, очертя голову, в неведомое, но притягательное. Щекочущее нетерпение волной пробегало по телу: а вдруг в этот час и в этот миг там, куда он стремится, самое интересное уже началось и, пока он поспеет, всё может закончиться. Воображение рисовало яркие, почти лубочные, картины, что еще больше распаляло.

Но в эту минуту он ничего не знал, не говоря о том, чтобы представить, что происходит в месте, куда они так опрометчиво держат путь.

Последний раз на своей родине Николай Тихонович был восемь лет назад, когда умер дядя. Потом скончался другой дядя, но остались их жены, прямого родства к Карпину не имеющие. Тем не менее раз, от силы два в год старушки посылали Карпину весточки. У одной из них — тети Насти — и намеревался остановиться Николай Тихонович. Как все сложится дальше — он не представлял, и это неведение бодрило и волновало.

Между тем они уже подъезжали к повороту, откуда до нужного места было не более пяти километров. Эти километры по проселочной дороге Карпин ждал со страхом. А ну как завязнут — и жди помощи неизвестно откуда.

— Прощай, асфальт, — как можно беспечнее сказал он, не желая раньше времени расстраивать друга.

— Человека подвезем? — сбавил ход Лёвка.

Помощник — на случай толкать Поросенка — был кстати, и Карпин распахнул дверцу, не дожидаясь, пока Лёвка остановит машину.

Пожилой мужчина, шурша плащом-венцерадой, устроился на заднем сиденье. Николай Тихонович, не рассмотрев как следует попутчика, удивленно присвистнул. Выцветшие буквы указателя обозначали расстояние лишь до Ольховки, хотя его родная Кастырка была перед этим, вдвое меньшим её, селением.

— Дорожникам, наверное, краски не хватило, — долго провожал он глазами указатель.

Старик глухо кашлянул и неожиданно ответил знакомым тенорком:

— Кастырки, Коля, больше не существует. Она — ныне не самостоятельная единица, а навроде Ольховского придатка.

— Какого еще придатка? — Встревожившись, Карпин даже не заметил, что его назвали по имени.

— Начальство, коза их задери, надумало в Ольховке птицефабрику построить. Размахнулись широко-о. Рабочим — и зарплата хорошая, и снабжение уточками да курочками. Когда ж провели газ и целую улицу застроили домами, народ со всей округи в Ольховку подался. У нас порешили вместо овощей кормовую базу развивать. И овощи перевели, и кормов, коза их задери, негусто.

— Хутор на месте — и слава Богу, — успокоился Николай Тихонович.

— Теперь, Коля, он больше на дачный поселок смахивает.

Карпин, всмотревшись, узнал хуторского учителя Василия Даниловича Гриценко. В кастырской семилетке вел он все предметы, кроме иностранного. Ученики дразнили его «Задери коза» и безбоязненно обносили сад добродушного учителя.

— Жилье, как известно, вздорожало, а в нашей глуши усадьбы еще по-божески стоят. В покупателях недостатка нет.

— Избы оставленные, но еще не проданные есть? — ввязался в разговор Гурьев.

— Сколько хочешь, — насупился Гриценко.

— Будет где съемочную группу разместить. А дорога вполне сносная.

Николай Тихонович только сейчас заметил, что они едут по щебенке.

— Не комплекс — так и за дорогу бы не взялись. А что люди побежали, то вы, Василь Данилыч, не переживайте.

— Как же не переживать, — угрюмо отозвался старик. — Землю на распродажу пустили и до воды добрались. Озеро помнишь?

— Борисово озеро? Чистое и глубокое. Конечно помню.

— Колючей проволокой обнесли. Кооператоры будут раков выращивать. За аренду копейки положат, а валюту лопатой станут грести.

— Так уж и лопатой.

— Э-эх, Коленька, Коленька. Раки предназначены не для нас с тобой, а для начальства и зарубежного гурмана.

Карпин представил красивое и большое озеро, обнесенное колючей проволокой, невольно поежился.

— Кто мог дать разрешение?.. Исполком и Совет?.. А народ что же?

— Народ безмолвствует! — воскликнул Гурьев.

— Оставь ты свое шутовство, — мрачно покосился Николай Тихонович.

Вдали, над хатками Кастырки, чуть возвышался остов поломанной церквушки.

— Моих однокашников встречаете? — придал Карпин голосу побольше теплоты.

— Нет! — отрезал Гриценко. — Разбрелись кто куда. В нынешнем году и школу прикрываем. В отдельных классах — по три-четыре ученика.

— Нет стимулу заставлять отроков грызть гранит науки, — с серьезным видом крутил руль Лёвка.

— Вот что, Василь Данилыч, — обернулся к учителю Николай Тихонович. — Я с товарищем у тети Насти остановлюсь. А вечером зайдем к вам.

— Заворачивайте сразу ко мне. Деваться вам, ребята, некуда.

— А тетка?

— Настасья в больнице. Другая твоя родственница — там же, в райцентре, — ухаживает за больной.

— И давно?

— Аккурат с Нового года.

Николай Тихонович стыдливо промолчал… Честно говоря, писем ни от одной из теток он не читал. Конверты приходили на его имя по просьбе матери. Она жила в коммунальной квартире, и почта, адресованная ей, то и депо пропадала.

— Кого мы еще удостоим своим присутствием? — спросил Левка, свернув, куда показал Гриценко.

— Племянница из вашего города. Пошла на льготную пенсию. Потеплело — сразу ко мне со своей многоэтажки.

Обогнув школу, остановились у дома с застекленной верандой.

— Про обчее радеет, но и себя не забывает, — со значением сказал Лёвка, пока старик утихомиривал собаку.

Однако, зайдя в дом, они увидели очень скромную обстановку.

— Я в боковушке ночую, — кивнул Гриценко на узкую комнатушку. Светлана переселится в горницу, а вы занимайте зал.

Николай Тихонович обрадовался, что есть телевизор. Всё не так скучно будет вечерами.

Гурьев, подойдя к трюмо, где на подставке было полно коробок и флаконов, заинтересованно склонился…

— Парфюмерный отдел… И недурной ассортимент.

— Племянницы, задери её коза, хозяйство… Завтракать будете? — предложил хозяин. — Мойте руки. Светлана с минуты на минуту свежего хлеба принесет.

Лёвка с готовностью засучил рукава.

Николай Тихонович, однако, выразил желание сходить к хате тети Насти.

— Извини, но я остаюсь, — понизил голос Гурьев. — Горю нетерпением лицезреть юную пенсионерку с высоким караваем.

Слова Гриценко подтвердились, едва Карпин немного прошел по хутору. Лишь изредка копошились люди на огороде, натягивая полиэтиленовую пленку или вскапывая землю. Большей частью на калитке был повешен замок (дачников почерк) или, хуже того, окна и двери заколочены досками. Летом картину запустения скрывала бы зелень, но сейчас больно было смотреть.

Походив вокруг хаты тети Насти, Николай Тихонович вспомнил, что, когда гостевал последний раз, домашние прятали ключ в сарае… Там он и висел на видном месте.

По тому, как обдало сырым холодом, он догадался, что хату, сколько болеет тетка, не протапливали.

Николай Тихонович, потоптавшись, собрался уходить. Но стало неудобно перед самим собой.

В этом доме он жил до двенадцати лет. Потом хату полностью занял дядя с женой Настей и двумя дочерьми. А родители Николая переехали в город… Мать говорила, что допекла нужда. Но Николай не помнил, чтобы они голодали. Правда, тогда он много чего не понимал.

Случайно в коробе обнаружил вязанку сухих дров… Набрав свежей воды, вскипятил чайник. Порывшись в кухонном буфете, нашел сахар, муку и крупы. В подполе стояли соленья и варенья, а в закроме густо проросла картошка.

Мысль, что в хате можно прожить не один день, заставила Карпина засуетиться. Он протер полы, наколол дров, сложив их возле печи. В подполе перебрал картофель. Отобрав несколько увесистых клубней, задумался, что приготовить из них. В сенях он видел банку растительного масла. Но жарить картошку было долго, и он на скорую руку отварил её в мундире.

Любимое в детстве лакомство ждало его. Даже соль, крупная и серая, была как нельзя кстати.

Николай Тихонович решил сходить за Лёвкой. К чему стеснять старика с племянницей.

В доме Гриценко аппетитно пахло.

Гурьев сидел за накрытым столом между учителем и полной моложавой женщиной…

— Под отчей крышей часы летят, как минуты. Не смеем приступить к трапезе. К столу, блестяще сервированному Светланой Поликарповной, очень не хватает предмета из твоего багажа.

Карпин неловко представился женщине.

От Светланы Поликарповны пахло духами, и запах этот вперемешку с запахом дешевой, под маринадом, сельди показался ему почти тошнотворным.

Лёвка, красуясь перед пышной соседкой, произнес стихами тост.

«Пенсионерка, мать твою, — ел Карпин, не разбирая вкуса. — На какой же работе ты выкохалась так».

— Никогда не забуду твоего батюшку, — смотрел разомлевшими глазами Гриценко.

— Умер он рано, — опустил голову Николай Тихонович.

— Скучал по деревне?

— Не помню.

— Конечно, скучал. Скока мужиков знаю, что подались, коза их задери, в город, все, как один, тоскуют. Особенно попервах… Он-то еще что, а деду твоему пришлось испытать…

У Карпина дед попал под раскулачивание, и не хотелось, чтоб об этом говорили за столом.

— Я печку разжег, — затронул он Гурьева, стараясь не замечать Светлану. — Идем скорее. Чего людям надоедать.

— Родной очаг зовет к себе, — продекламировал Лёвка, прижимаясь к Светлане и показывая Карпину кулак.

— Кажется, ты нашел типаж, — съязвил Николай Тихонович.

— Светлана Поликарповна — тот редкий случай, когда символ материнства воплощает в себе и символ изобилия.

Хозяин смущенно засмеялся…

— Заводной у тебя, Тихонович, дружок.

Лёвка поморщился, прикрыв ухо.

— Любезный Василий Данилович, советую пересесть поближе к Николаю Тихоновичу. Вы заглушаете воркование Светочки.

Карпин смерил приятеля тяжелым взглядом, когда доверчивый Гриценко исполнил его прихоть…

— Помните, значит, деда? — тихо спросил Николай Тихонович под хихиканье Светланы.

— Меня учительствовать прислали в тридцать первом. На тот день восемнадцать стукнуло. Жил, коза меня задери, не своим умом. До меня — семей двадцать выслали. А осенью тридцать второго по другому кругу пошло.

— Перед самым голодом?

— Голод уже в тот год начался. У людей весь хлеб поизымали. Печи и те разбирали. А у вас даже жернова кувалдой раскололи.

— Зачем?

— На случай, если зерно припрятали, то чтобы не смогли смолоть.

— Дед правда был богатым?

— Денисовы в достатке жили.

— Какие Денисовы?

— Так это по отцу ты Карпин. А по матери Денисов.

Николай Тихонович смотрел во все глаза на старика.

— Я или не знал, или забыл.

— Ободрали деда как липку, и подался он на Кавказ.

— Откуда такие вести?

— Дружил я с твоим отцом. Мы с ним погодки и оба пришлые… Этот дом занимала вдовушка Сима, я у нее угол снимал. Пускала она на посиделки молодежь. Всё я слышал и на ус наматывал.

— А мать?

Гриценко застенчиво улыбнулся.

— Худющая, смирная. Заигрывать пытался с нею. Но робкий был.

— Деда больше не видели?

— Не пришлось. Тихон перед женитьбой сказывал, что дошли слухи о его смерти.

— На Ставропольщине он скончался.

— Может быть… Симу потом турнули отсель. Пожар по недосмотру устроила. Колхоз дом отстроил, учителям отдал.

— Отец активистом был?

— Комсомольский вожак, иначе нельзя.

— Понятно, — усмехнулся Николай Тихонович.

Хихикание Светланы становилось все назойливее. Лёвка, видимо, гладил её под столом, потому что она делала попытку отвести его руки.

Карпину стало неудобно перед стариком.

— Темнеет. Выпроваживай нас, Данилыч.

— Располагайтесь, я вам сказал, у меня. Местов хватит.

— Ему нельзя, — отозвался Гурьев. — Родственные чувства, тлевшие долгое время, разгорелись неугасимым пламенем, и он спешит в материнскую обитель.

Светлана Поликарповна отупело заморгала, видимо, не зная, смеяться ей или возмущаться.

Николай Тихонович поднялся, не в силах сдержать острую неприязнь.

— Пенсию где выхлопотала, на химии? Сорок пять — и уже не работаешь.

— Не на хи-и-ми-и, — обиженно протянула толстушка. — Груп-пу по инвалидности дали.

— Чем занимаешься?

— Дома шью.

Карпин удовлетворенно кивнул.

— Такой вот случай, Лёва, швей-надомниц ты еще не встречал.

Гурьев невозмутимо бросил в спину товарища:

— Жгучая ревность вывела его из душевного равновесия, и он отправился по свету, чтобы заглушить сердечные муки.

Николай Тихонович проклинал свою несдержанность, остывая в пустой холодной хате. Расколотый динамик, сколько он его ни тряс, не издал ни звука… От нечего делать представил, как томится у телевизора Лёвка в ожидании, когда заснет в боковушке старик.

Подмерзнув, занялся печью. Когда она разгорелась, он потушил свет и, сдвинув конфорки, наслаждался красными отблесками на стенах.

Но дрова быстро прогорели… Походив возле широкой, с горкой подушек, кровати, Карпин решил устроиться на узком скрипящем диванчике.

Захотелось мгновенно уснуть, чтобы утром уехать обратно, посмеявшись над своей фантазией. Ничего нового и полезного кратковременный приезд не сулил. В этом Николай Тихонович уже убедился… Правда, он услышал кое-что о деде и об отце. Но это касалось его лично, и соотносить с судьбой своего героя он не собирался.

Скупой рассказ Гриценко дал немало. Во всяком случае, у Карпина нет никаких сомнений, что по молодости отец был настолько слепо идейный, что мог самолично упечь на каторгу деда.

Помнился отец уже после войны — степенным и рассудительным. Ходил в рядовых колхозниках, лишь в страду временно назначался звеньевым. Долго не мог справить себе пальто, и только в городе снял солдатскую шинель. О коллективизации разговоров не заводил. Может, потому, что сын еще не дорос, отец умер осенью пятьдесят шестого, едва Николай окончил школу.

Но Николай Тихонович помнит, как в тот год отец на вопрос дяди о вожде ответил, что ему невдомек, отчего усатого держат в Мавзолее.

Тогда Николай списал всё на недомогание родителя и естественное отсюда раздражение.

«Какие дураки мы были», — яркой вспышкой мелькнуло у Карпина.

Он усмехнулся этому «мы», а не «я». Как научился каждый из нас отвечать за всех, а не за себя лично.

Сам он посмотрел на мир другими глазами в армии. Вера в справедливость пошатнулась, и навсегда… Демобилизовавшись, он стал писать. Выходили наивные зарисовки о сельском парне, на плечи которого легли черные погоны танкиста.

Первый литературный опыт вышел комом. Николая похвалили за знание материала, но обо всем остальном деликатно промолчали. Он учился в институте и свободное время отдавал стихам и коротким рассказам. Самым радостным стал день, когда пришла первая похвальная рецензия.

К армейской теме он снова вернулся. На этот раз получилось. Но, нахваливая, осторожно намекали, что в стране изменилась обстановка и жизненная правда не всегда должна быть правдой литературной. Иногда лучше показать не то, как есть на самом деле, а то, как должно быть…

Николай не спорил. Он расширил повесть, сократил и уплотнил армейский материал. Получилось довольно солидное жизнеописание одного молодого человека.

Карпина пожурили за некоторую растянутость, за излишнюю прямолинейность героя и поставили повесть в план… В журнале она вышла в сокращенном варианте, а московский престижный альманах поместил её целиком.

Он попал в число молодых, замеченных критикой, и долгие годы далеко не благожелательное внимание стало попутным ветром, пока он не получил членский билет.

Теперь, оглядываясь назад, Карпин не соглашался с некоторыми из пишущей братии, что их творчество пришлось на неблагополучные годы. Жили они в то время прекрасно. Если ему писалось легко, а публиковаться было не так-то просто, то им как раз наоборот… Перестройка как бы уравняла всех. Но от того Николаю Тихоновичу не легче. И писать, и проталкивать свои вещи стало еще труднее. Ко всему прочему, он не может мириться с лицемерием тех, кто вчера публично отстаивал одно, сегодня утверждает противоположное, склоняя на свою сторону других. Особенно усердствуют сдающие партбилеты, забыв, как когда-то их домогались.

Людям свойственно ошибаться… Затасканное, по его мнению, изречение слишком нежно и благородно к совершающим подлость. Они упрямы и злы, капризны и непостоянны. Они мельчают… Последнее Николая Тихоновича тревожит больше всего.

Как наивен он был, когда впервые склонился над листом бумаги. Как завидовал старшим, пережившим войны и революции, им было что сказать, и Николай втайне желал, чтобы и на долю его поколения выпали серьезные испытания, дав богатый материал с живым и завлекательным сюжетом… Но чем плох обыденный сюжет, напоминающий о себе каждый день? Или процесс умирания души физически крепкого человека неинтересен, если действие не обставлено стрельбой и погонями?

Николай Тихонович с годами убеждается, как многое зависит оттого, в какой среде воспитывался человек, насколько крепки оказались потомственные корни… Как коротка взрослая жизнь, но долго длится детство. И как нескончаем летний день, вмещая в себя уйму впечатлений. Кажется, проходит вечность между тем, когда ты ранним утром убегаешь со двора и когда возвращаешься затемно… Под надежными, как и в этом доме, стенами взросло не одно поколение, передавая по наследству самое лучшее и достойное, присущее роду людскому. Иначе и быть не могло.

Карпину стало даже лестно, что и в нем бродит особая закваска отцовских традиций и дедовских устоев.

Не зря этот дом нет-нет да и приснится… Снился он иногда очень странно. Комната, где он сейчас отдыхает, виделась не квадратной, а продолговатой, с двумя, а не одним окном. Прихожая — совсем крохотной, а печь, наоборот, большой… То вдруг на стене в рамке исчезнут фотографии, он мечется, отыскивая их…

Фотографии в доме никогда не висели. У тетки они хранились в толстом коленкоровом альбоме с прорезями для уголков. Если б Николай Тихонович не пригрелся, он полез бы за ними в комод. Но под одеялом настолько тепло, что он с неохотой высунул руку, отогнул занавеску на окне.

Под звездным, безлунным небом неясно выступал сарай, высохшая, обпиленная акация, как шест, торчала из-за него. И — представил он не маленький звездный лоскуток, а неоглядно подмороженное небо — гулкое и высокое.

В детстве Коля любил лежать во дворе и на сене, любуясь звездным городом пересекаемым широким и чистым проспектом Млечного Пути. Неясные, туманные скопления далеких галактик казались сказочными молочными озерами с шумящим серебром верб по берегам… Притягательный и загадочный мир будто покалывал зажмуренные веки, и Коля засыпал, лишь повернувшись набок.

Расслабившийся Карпин испуганно вздрогнул на стук в подполе… Крысы?.. А может… Он чутко прислушивался, машинально считая удары сердца… Черт его знает, кто обитает в давно пустующем доме. Деревенской романтики с него довольно. Или — завтра домой, или он ночует с Лёвкой.

Прежде чем задернуть занавеску, еще раз выглянул в окно…

Не звездный клинышек открылся теперь глазам между домом и сараем, а темно-синее полотно, словно забрызганное светящейся в ночи краской.

4

Карпин посчитал для себя зазорным идти на поклон к Гурьеву. Домой вернется и автобусом… А сколько дружок намерен гусарить в Кастырке — его личное дело.

По закону приличия следовало зайти и хотя бы попрощаться с Гриценко, но, представив раскормленную племянницу, передумал.

…Под продуваемым навесом автобусной остановки сидели две незнакомые тетки. По тому, как они потирали озябшие носы, Николай Тихонович догадался, что автобус в нужный час не пришел и когда будет — неизвестно. Женщины подтвердили это, посетовав, что теперь автобус если и заходит, то битком забитый еще в Ольховке, и делать крюк водителю невыгодно. Оставалось уповать на какой-либо проходящий грузовичок.

Из ближайшего проулка показалась шумная компания. Трое мужиков и две молодые женщины были, несмотря на ранний час, в хорошем подпитии. Едва переставляя ноги, они громко с матерком переговаривались.

Рыжий мужик с наглыми сероватыми глазами жестом попросил у Каприна спички. Николай Тихонович, мельком оглядев пьяную ватагу, замер… Отец смотрел на него… Уняв дрожь, Карпин не сводил глаз с рослого черноволосого мужчины, поджидающего рыжего, которому протянула спички одна из женщин. Лицо черноволосого было поразительно схоже с отцовым: та же бледность, те же продольные складки на лбу, острый нос, большие, под припухшими веками, глаза.

Он невольно шагнул навстречу, но незнакомец отвернулся, затянув вслед за подружками песню.

— Кто такие? — нетерпеливо спросил Николай Тихонович у теток.

Те обстоятельно начали костерить рыжего. Осень и зиму он отирался в конторе да разъезжал пьяный по хутору на самосвале, пока не угробил его в гололедицу.

Больше тетки не успели сказать… Из того же проулка выехал ЗИЛ, и они проворно сыпанули навстречу.

Карпин мог бы попросить шофера подбросить в райцентр, откуда до города час езды электричкой. Не замерз бы и в кузове, спрятавшись за кабину. Но, повинуясь внезапному порыву, пошел вслед за компанией. Вскоре все зашли в хату, крытую соломой, бросив настежь двери…

Немного подождав, Николай Тихонович направился к Гриценко.

Василий Данилович недолго думал, когда Карпин рассказал о своей встрече.

— То Пашка Колун. Не говорил с ним?.. Так-так. И ничего раньше не слыхал?.. Что ж, может, оно и к лучшему.

Карпин, донельзя заинтересованный, не обратил внимания на отсутствие Гурьева и Светланы.

— Данилыч, не тяни. Родственник он мне.

— Родыч, конечно, — буркнул Гриценко. — Пусть мать тебе всё и обскажет.

— Почему мать? Что здесь, тайна какая?

Василий Данилович попытался бесхитростно перевести разговор.

— Светлана, коза её задери, со Львом по хутору гуляет. Места для каких-то съемок намечают.

Лицо старика было гладко, волосы седые, но не редкие, и лишь глаза, слезящиеся и выцветшие, говорили о том, что ему под восемьдесят.

— Кто же он? — не отставал Карпин.

— Сын твоего отца, — сердито ответил Гриценко. — Сын, и всё тут. Но не твоя мать родила Пашку. Вот и прикидывай сам, кто он тебе.

— Но он моложе меня, — пришел в замешательство Николай Тихонович.

— Фроська после войны родила… Мужик её — шахтер. Заработал силикоз иль туберкулез. В Кастырку доживать приехал. Он весовщиком устроился, она — дома курей стерегла… Ну и настерегла. — Василий Данилович без нужды полез в буфет, гремя мисками и кастрюлями. — Мои ночевальщики задерживаются. Кофию попили — и за порог. Какая польза от того кофия?

— С мужем жила, когда родила?

— Еще с животом ходила, люди судачили, мол, не от шахтера — он больной и постарше её. В душе тот рад был потомству. Фроське с Тихоном и остановиться бы. Они — за старое. Муж и выпер поблуду из дому. Пришлось Тихону приютить её у своей матери… Тут всё и открылось.

Бабушку по отцу Карпин помнил хорошо. Хоронили её в тот день, что и Сталина…

— Правильно, — подтвердил Гриценко. — Начальству похороны старушки не понравились. У народа-де горе одно должно быть.

О дальнейшем Карпин догадался — о чем и поспешил сообщить…

— Дом отошел к Фросе. Она умерла. Пашка — урка, повеса, и на всё ему начхать.

— Так, да не так, — посуровел учитель. — Что Пашка неслух и драчун — не то слово. В каждом классе по два года сидел. Уж служить пора, а он никак семилетку не закончит… Попросила Фрося устроить его в ремесленное. Оттуда и загремел Пашка за решетку. Родной отец задал бы перцу, но шахтер не намного Тихона пережил… Промашку дал, домишко свой Пашке отписал. А сынок от него быстро избавился. С того и пошла у нас мода хатами торговать.

— А Фрося жива?

— Еще не отмучилась. Сынок такие номера откалывал, слёз на десятерых хватило бы. До последнего дня жил в Ростове. Семьей вроде обзавелся. Но к Фросе приезжал один. Поковыряется для виду в огороде — и давай пить да буянить… А с Фросей еще беда приключилась: паралич разбил. Приехал сынок прошлым летом и упек мать в дом престарелых.

— Что я есть, известно ему? — взволнованно спросил Николай Тихонович.

— Он не исповедовался мне. У Фроськи бы спросить.

Карпин отрешенно кивнул. Пожалуй, то самое — ради чего он ехал сюда. Он же предугадывал: что-то, но должно было случиться. И вот на тебе, живет на свете брат, о котором он и слыхом не слыхивал… Была ли это семейная тайна, а может, и драма, из-за которой родители спешно покинули хутор?.. Николай Тихонович нашел, что судить об этом поздно и ни к чему.

Но так мог рассуждать он — прямой и законный наследник отца. Но была еще Фрося и её непутевый сын… Почему, собственно, непутевый? Что он узнал о Пашке — лишь видимая сторона, скрывающая, возможно, сложный и противоречивый внутренний мир. И это не праздное любопытство. Не узнай он о Пашке, значит — судьба: уехал бы из полузаброшенной Кастырки с легким сердцем, узнал — будь добр, найди его и поговори.

— Продаст он хату, — без тени сомнения сказал Гриценко. — Загонит, глазом не моргнет.

— Стоит ли жалеть развалюху, когда столько добротных домов брошено, — жестко ответил Карпин. — Снявши голову по волосам не плачут.

— Кто тогда останется? И так — газ не подвели, школу закрывают, туда дальше — и в магазине откажут. А дачники, коза их задери, страну не накормят.

— Когда припекло — все рассудительные стали. Почему, когда народ только разбегаться начал, молчали?

— А вы где были?

— На своем месте, — резко отставил стул Николай Тихонович. — «Ура» не кричали и о вас больше думали, чем вы о себе.

Ничего не объясняя, он вышел, оставив опешившего старика.

Весну Николай Тихонович не любил. И не потому, что на российском юге грядет она так же внезапно, как и проходит, а из-за того, что вносила в его творчество разлад и нервотрепку.

С приходом тепла спокойно работать он не мог. Тишина уходила вместе с остатками грязного снега и нестойкими слабыми морозами.

Даже на просторе отвлекали его редкие туристы, ругань у конторы или, хуже того, — туристы с магнитофоном.

Карпин, лишивший себя всего ради столь необходимого покоя, в такие минуты зверел, проклиная всё человечестве.

Он никому не мешал, корпя за столом или в продавленном кресле, и считал само собой разумеющимся, чтобы и другие не тревожили его. Людские развлечения за счет чужого терпения стали для Николая Тихоновича верхом хамства и свинства.

Бессильный что-либо изменить, он сворачивал до осени писанину, искренне поражаясь, как для других лето может быть долгожданным и прекрасным временем года.

Его отрадой были осень и зима. Уже с августа, когда дни короче, а ночи темнее и не такие душные, предвкушал он любимую свою пору, мысленно возвращаясь к тому, на чём прервался.

Разнообразные сюжетные ходы нарождались в его заработавшем воображении, и он торопливо делал наброски.

Закат встречал за садами у речного изгиба, где ничто не мешало обозревать местность.

После дневной парни́ воздух становился прозрачным, звуки резче, небо выше. Земля и деревья четко выделялись, будто лакированные, и, казалось, солнце не садилось, а только поднималось, опираясь длинными лучами-тенями на ликующий в предвечерье мир… И сам медно-красный шар, уже коснувшись окоема, вдруг заливал всё печально-золотистым светом, словно лето посмотрело ласково-теплым взором ранней осени.

Вот почему, шагая по раскисшей земле, Карпин не обращал внимания ни на голубеющее небо, ни на деревья, усеянные тугими набухшими почками, ни на зазеленевший после недавней оттепели крыжовник.

У нужной калитки он задержался. Больше всего Николай Тихонович боялся, что Пашка будет не один. Но из приоткрытой двери не доносился обычный для пьянок гвалт.

Маленький коридор — откуда шел ход на полати — отделял от прихожей с большой печью и низким окошком с двойными рамами. Направо (об этом Николай Тихонович догадался раньше, чем увидел) была другая комната.

Карпин был почему-то уверен, что ему с очень давних пор знаком этот дом. А через низкое окошко лазил во двор, попадая в заросли кажущейся тогда высокой травы.

Плотная штора отгораживала прихожую от полутемной комнаты, виднелись лишь зеркало и кровать с высокой железной спинкой.

Николай Тихонович готов был на что угодно спорить, что налево — как зайдешь — стоит еще кровать, а направо — возле окна — со стены смотрят фотографии.

— Кто стучит? — хрипло отозвался Пашка, и Карпин несмело заглянул.

Пашка лежал одетый, заложив руки под голову… Между столом с остатками пиршества и окном висели фотографии.

— Дом не продаю, — вяло сказал Пашка. — Уже договорился.

Николай Тихонович присел так, чтобы не загораживать тусклый свет, падающий на хозяина из окна, прикрытого ставней.

Последние сомнения в том, что Пашка сын его отца, развеялись. Он и лежал в позе, в какой обычно отдыхал отец, откинув согнутую в колене ногу.

Пашка сладко потянулся.

— Кончил эту мороку.

— Много взял?

— Не обидели. Сверх того, что просил, добавили… А кто нужен? Лёха попозже будет. Или ты ко мне?

— Скорее да, — не знал Карпин, с чего начать. — Я в гостях… Услышал сегодня про вас и…

— А-а. Так опоздал. Мы и покупку обмыли. Третий день не высыхаю… Кто, не разобрал, прислал тебя?

— Гриценко, учитель.

— Не подох еще. Живу-у-ч. — Пашка долго откашливался. — Домов продается навалом. Получше моей хибары.

— Я по другому поводу зашел к вам, — отбросил робость Карпин и, выдержав паузу, назвался.

Пашка чуть внимательнее скользнул взглядом.

— Показывали мне тебя как-то. На похороны ты, что ли, приезжал?.. Мать всё и подтвердила.

— А до этого молчала?

— Чем бы старая хвасталась? Я знал, что её по молодости объезжали… Говоришь, сыграл в ящик папашка наш? Жаль. Он бы у меня в ногах поползал… Как за что?.. Я на зоне малолеткой маялся, а он — хоть бы на одну посылочку раскошелился.

Николай Тихонович, прикинув, сколько лет Пашке, поспешил с разъяснением.

— Отца уже не было, когда с тобой такое приключилось.

— Слышь, как там тебя. — В глазах Пашки появился охотничий азарт. — Ты на выпивку не богатый? — Глотку бы промочить.

Карпин, представляющий встречу совершенно иначе, сухо отказал.

Пашка разочарованно отвернулся.

— Я перед тобой распинаюсь, а ты…

Николай Тихонович, брезгливо обойдя стол, приблизил лицо к фотографиям… Было несколько общих семейных снимков, но больше — одиночных и парами.

— Отец с матерью, — показал он, пытаясь обратить Пашкино внимание. — Дядьки, бабушка… А вот и ты… Мама твоя где?

Пашка смачно сплюнул прямо на пол.

— Не всё ли равно?

— Ты похож на отца, — как можно проникновеннее сказал Карпин.

— Ладно, топай, — раздраженно прохрипел Пашка.

Обиженно надев шляпу, Карпин поинтересовался, что намерен делать Пашка с фотографиями.

— Покупай… Чего вытаращился. Пока Лёха прохлаждается. Он их уже забил. Ин… ин… интерьер.

— Мать знает, что хату продали?

В мыслях Николая Тихоновича и намека не было задеть Пашку. Но тот, зло перекосившись, выдавил:

— Твое ли собачье дело.

Николай Тихонович, как оплеванный, пошел восвояси. «Вот и познакомились», — горько отстукивало в голове.

Вероятно, его растерянный вид сказал всё не только Гриценко, но и Лёвке, под чьими насмешками старик штопал носки. Не мужское занятие учителя мало вдохновляло Гурьева, и он с радостью перекинулся на Карпина.

— На хмуром челе лежала глубокая скорбь несбывшихся надежд.

— Мне бы, клоун, твои заботы, — процедил Николай Тихонович.

Отказавшись от обеда, он сидел, уставившись в одну точку.

— Чего от Пашки можно ожидать, — прихлебывал горячий суп Василий Данилович. — Вертопрах. Родная мать и та обузой стала. И что выгадал? Одним пустым гнездом стало больше.

Старик, слегка гундося, стал очередной раз жаловаться на деревенское житье-бытье, но Карпин не слышал. Нелепая поначалу догадка всё сильнее захватывала его.

— Василь Данилыч, а где я на свет появился?

Гриценко ополоснул тарелки кипятком.

— Где крестины отмечали, там и родился.

Он привычно мыл посуду, перебросив через плечо кухонное полотенце. К обеду Светлану никто не ждал, из чего Николай Тихонович заключил, что старик отправил чрезмерно скучающую племянницу в город. Карпин, на мгновение отвлекшись, подумал, что Лёвка если не сегодня, то уж завтра обязательно даст ходу.

— Сам должен помнить. Не грудным был, по хутору уже на хворостине гойдал.

— Не помню, Василь Данилыч.

— Откуда щас пришел, там и родился.

— Всю мою подноготную знаешь.

— Будешь знать… Крестили тебя тайком от отца, когда вы переезжали к родителям твоей матери… Улучили бабы момент… Отмечали на старом месте. Тихон все недоумевал, с чего такое пиршество… А на следующий день, нате вам — война!.. Потому и врезалось на всю жизнь.

— Мне три года тогда исполнилось, — дрогнул голос Николая Тихоновича. — Но сегодня я вспомнил этот дом.

Он представил первую комнатку с низким окошком. Через него он лазил, ползком пробираясь по траве.

— Фотографии у Пашки сохранились, — озабоченно сказал Карпин. — Боюсь, в чужие руки попадут. — И коротко поведал о своем посещении брата.

— Фотографии — пустяк. А что без материнского спросу дом продал, то грех.

Гурьев, единственный, кого, казалось, ничего не трогало, вдруг хлопнул по столу…

— Я в юриспруденции ни бум-бум. Но, насколько понимаю, нужно решение властей… Какой у вас тут орган наделен такими полномочиями?

— Сельсовет обойти никак нельзя, — развел руками Гриценко.

— Значит, обошли. В наше время не такое проворачивают.

— Проверить некому. А то бы вывели, коза их задери, на чистую воду.

Бесстрастный следователь всё сильнее говорил в Лёвке.

— Проверяльщиков ваших с потрохами купили. Всем ясно, что без ведома властей ничто не делается.

Николай Тихонович, в душе согласный с другом, не стал, однако, сыпать соль на рану старика.

— Каждый случай требует отдельного разбирательства.

— Не твой ли? — с сарказмом заметил Гурьев. — Так ежику даже понятно…

— Хотелось бы убедиться. Поможешь мне?

Лев Алексеевич недолго колебался.

— Только давай не тянуть с отъездом.

— Пропал интерес, — показал глазами на комнату Светланы Николай Тихонович.

Лёвка ответил, когда вышли на улицу…

— Дядя по пробуждению ей трепку закатил. Строгих правил старичок.

— Не мешало б и тебе.

— Холостяцкая жизнь — сплошная неожиданность.

— Не думаю, что побитая толстушка в восторге от нее.

— О Светке не печалься. Вечером, назло пиндитному хрычу…

— Погоди, — невольно восхитился Карпин, — выходит, пока старик её напутствовал, ты успел назначить свидание?

— Как было не утешить.

— Да-а, такую только успевай утешать, не то другой вмиг отыщется.

Лёвка принялся распинаться об отходчивости и коварстве женского сердца, но Карпин оборвал его…

У порога Пашкиной хаты курил крепкий мужик.

Николай Тихонович с сожалением подумал, что, пока шли, не договорились, как вести себя с Пашкой и его собутыльниками.

Он узнал мужика: рыжий — из той компании, что встретилась утром… И не иначе — новый хозяин.

— Верно: Лёха, — настороженно подтвердил рыжий, когда Карпин безошибочно назвал его по имени.

Крутые плечи обтягивала простенькая курточка. Пудовые кулаки со странной татуировкой: на одном яблоко, на другом груша.

В свою очередь, когда Лёха спросил, чем заслужил внимание, Николай Тихонович, замялся, не зная, что ответить.

— Заводи их, Лёха, в хату, — подал голос невидимый Пашка. — Хоть потешимся малость.

Он лежал в прежней позе, настроение было гораздо лучше, а на столе прибавилась пустая бутылка.

Карпин с Гурьевым остановились, а Лёха, устроившись за столом, подозрительно разглядывал гостей.

— У нас, между прочим, разуваются, — грозно свел он брови, когда Карпин сделал несмелый шаг.

С того часа, когда Карпин ушел отсюда, в комнату нанесли еще больше грязи, да и Лёхины сапоги мылись, наверное, прошлой осенью.

Николай Тихонович, развязав шнурки, побрезговал ступать на нечистый пол.

— Тапочки нужно брать с собой, — захихикал Пашка.

Карпин с Гурьевым переглянулись. Над ними откровенно издевались, заставив униженно стоять.

— Кто будете, птахи залетные? — закинул ногу за ногу Лёха.

Представил себя и приятеля Лёвка. Засунув руки в карманы и вольно прислонившись к стене, он, в отличие от Карпина, выглядел более раскованным.

— И ты писателем заделался? — ухмыльнулся Пашка. — Он смотрел мимо, но Николай Тихонович понял, что вопрос адресован ему: — А ну, Лёха, разлей, что осталось. Почту за честь выпить.

Лёха наигранно опрокидывал пустые бутылки, будто старался добыть хотя бы каплю.

— Может, на базе осталось? — подморгнул Пашка. — Не всё же вылакали.

— Пусть интеллигенты подвезут на своем драндулете. Заодно и хозяйство Лёхи Сычева осмотрят… Находятся они в его личном доме отдыха. А за околицей — база.

Карпин постарался не замечать издевательского тона.

— Кичитесь тем, что дом принадлежит вам?

— Еще третьего дня. Мне, Лёхе Сычову, знатному раководу.

— Кому?

Пашка хохотал, катаясь по кровати.

Сычев снисходительно пояснил:

— Есть рыбоводы, а я — раковод… Производство уже развернули.

— На озере Борисове? — догадался Николай Тихонович. — Как вам это удалось?

— Молча, — осклабился Лёха. — Приезжай ко мне осенью… статью писать. Гонорар по своим расценкам отвалю.

Чаша терпения у Карпина переполнилась.

— Избавь меня Бог от такого сотрудничества.

— Ты усек, Паша? Полное неуважение к работникам голубой нивы. А кто не уважает наш труд, тот…

Лёвка, о котором Карпин на время забыл, вдруг заявил тихо, но многозначительно:

— Можно и сейчас о тебе написать. Привлекательную такую заметочку… в разделе судебной хроники.

Пашка, издав что-то нечленораздельное, замер с раскрытым ртом.

Сычев, как ни странно, подобрел, покачав головой…

— Какая интеллигенция пошла агрессивная. Чуть что — сразу угрозы. Может, и аппаратик записывающий с собой принесли? Ты вот, длинный, что в кармане держишь?

Карпин упреждающе ткнул Лёвку локтем, чтобы не заводился, и как можно спокойнее сказал:

— Ничего у нас с собою нет. И не стоит к нам питать враждебность. — Переведя дыхание, обратился к Пашке: — Так уж получилось, что я лишь сегодня узнал о тебе. Судьбы наши разные, но корни одни. Если можешь — отдай мне хотя бы часть фотографий. У нас с матерью таких почему-то нет. — Видя, что Пашка по-прежнему безучастен, придал голосу нотки ласкового увещевания: — С годами и к тебе такое придет. Для пожилых каждая частица прошлого дорога. А дом мой отныне открыт для тебя.

— Какая трогательность, — пропел Лёвка. — Я бы на месте Паши разрыдался, а на месте Лёхи весь барыш сдал в фонд милосердия.

— Ко мне и надо в первую очередь обращаться, — отрывисто бросил Лёха. — Все теперь мое.

— Зачем тебе чужие фотографии? — удивился Николай Тихонович.

— Мое дело. Захочу — отдам. Или продам.

— Сколько просишь?

— С учетом инфляции всего одну тыщу.

— Соглашайся, — вмешался Лёвка. — Завтра в связи с подорожанием он и три заломит.

— На всё моя воля. Захочу — аукцион устрою. Захочу — смету эту халупу бульдозером.

— Что значит смету?

— А то, — показал кулаки Лёха. — Меня теперь законы не преследуют, а охраняют.

Лёвка демонстративно скрестил руки на груди.

— Надеюсь, это не заставит пустить в ход ваши фруктовые кулачки.

Пашка снова закатился.

— Лёх! Сами ж напрашиваются. Угости этих лохов яблочком и грушей.

— Нет, Паша, — отбросил всякую дипломатичность Николай Тихонович. — Ты прекрасно знаешь, что загнал материнский кров в обход закона. Разрешения её не спрашивал, и в сельсовете кого надо объегорил. Ты не то что законы, все нормы порядочности преступил.

Пашка, немного поразмыслив, стремительно вскочил.

— О порядочности заблеял. Твой папашка, кугут засратый, порядочным был, когда разбивал чужую семью? Напакостил — и в город подался. — Глаза его побелели, как у отца, когда того накрывал гнев. — Жалко тебе не мой дом, а отцово поместье, в какое он влез, когда отсюда людей выгнали. А потом благородного из себя корчил…

Карпин не знал, чем возразить. Благо, выручил Лёха, обложивший всех матом.

— Сядь! — приказал он Пашке, и тот послушно плюхнулся на кровать.

— Кажется, пронесло, — не терял самообладания Гурьев. — Раз в этом акте не побили, то уж в последнем тем более не тронут.

— Кому вы нужны, лохи позорные, — огрызнулся Пашка.

Сычев, не без важности пройдясь, остановился нос к носу с Карпиным. Подчеркнуто медленно вытащил чековую книжку, взмахнул ею.

— Вот где у меня законы, справедливость и долг. Их нет и не будет. Есть только деньги, деньги и деньги. — Сделал движение, как бы объединяющее Карпина с Пашкой. — А вы во глубину истории полезли, вспомнили совесть и своих предков. Что вы делите, ребята?

— Ты с ног на голову не ставь, — перебил Николай Тихонович.

— Вот я и говорю, — упрямо гнул свое Сычев. — Смотрите на вещи реально. А то вы уже старые снимки к антиквариату приравниваете. Тебе фото отдай, другому — бабушкино прясло. А должен быть раз и навсегда заведенный порядок: это мое, а это твое. И без всяких там слюней.

— Демагог, — отрубил Карпин.

Лёха, убрав чековую книжку, закончил почти покровительственно:

— Короче, славному отряду интеллигенции советую запомнить: каждый должен знать свое стойло.

Гурьев поначалу тихо, затем во всю мочь расхохотался.

— Ай да раковод! На славу потешил. Неисчерпаема наша земля болтунами.

— Прежде всего она неисчерпаема расторопными людьми… Возьмем, к примеру, Пашу. Он человек широких интересов и многогранных наклонностей. А по сухим канцелярским документам чаще проходил как лицо без определенных занятий. А кто знает, какое занятие предопределено ему свыше. О моей профессии и вовсе говорить стыдно. Чем больше я набирался опыта, тем меньшую должность занимал. А идеи, ого какие, в голове кружились. Справедливо это? — обдал Сычев терпеливых слушателей крепким перегаром. — В эпоху гласности и демократии всё становится на свои места. У меня дело с гарантированным успехом, а Паша — комендант, смотритель заведения, что откроется в этой избушке. Не удивляйтесь, свободные нравы достигли и наших степей. Обстановку оставим, какая есть. Еще у населения чего экзотического на водку выменяем. С района по сигналу нагрянут, вы, мол, бордель тут развели? А мы выписочку из сельсовета: так, мол, и так, народный музей славного хутора Кастырки на общественных началах. Какова перспектива, а-а?

— Знаешь, кто ты? — готов был вцепиться в Сычева Николай Тихонович. — Еще и гласностью, мерзавец, козыряет.

Гурьев успокаивающе положил руку на его плечо.

— Планы настолько заманчивы, что жутко хочется нарушить их.

— Нет уж, — серо-стальные глаза Сычева обрели беспощадную решимость. — В бараний рог всех скрутим, а своего добьемся.

— А я тебе обещаю, — надрывался Карпин, — с этой земли ты уберешься.

— Предупреждаю, встанете на пути…

— И что тогда?

— Нам, возможно, и перегадите, но вам обойдется дороже.

— Лёха, считай до трех, — вскинул голову примолкнувший было Пашка.

Сычев принял боксерскую стойку.

— Прошу выметаться. И живее. При счете три могут быть неприятности.

Лёвка первым начал отступать, сохраняя достоинство.

— Это называется: не хотите ли отведать раковых шеек? Тронуты вашим вниманием, но обойдемся.

— Лохи позорные! — прокричал свое обычное Пашка. И в крике его послышалась скрытая и отчаянная тоска.

5

Обратно друзья шли, не разговаривая, переживая случившееся про себя.

— Последнее слово осталось за нами, — пытался подсластить горькое впечатление от встречи Гурьев.

— Ерунда! — никак не мог остыть Николай Тихонович. — Они нам условия диктовали, а мы, шуты гороховые, их оспаривали.

Ничего обнадеживающего не ждали они и от Гриценко, вернувшегося из Совета. Василий Данилович выпытал, что с домом Пашки все оформлено тихо и без проволочек. Но документы в отсутствие председателя секретарь показывать отказалась.

— Что и требовалось доказать, — подытожил Лёвка. — Состав и мотивы известны, начинаем действовать по своей программе.

— И что в её первом пункте? — воспрянул Карпин.

— То же, что и в последнем: вовремя дать дёру.

— Блестяще. Ты поистине стратег районного масштаба… Хотя в какой программе нет изъянов.

Гриценко молча наблюдал за сборами друзей. И только когда они садились в машину, с тревогой спросил:

— Что с народом происходит? — Даже в разруху таким злым и бессердечным, как ныне, при достатке, он не был. Вы люди особые, книги пишете. И я спрашиваю вас…

Карпин промолчал, а Лёвка, побаиваясь за строптивый характер Поросенка, рванул с места.

— Когда крестьян выселял, не считал себя бессердечным? — возмутился Николай Тихонович. — Воистину в своем глазу…

В доме тети Насти он собирался побыть не более минуты — черкнуть приличия ради пару слов. Но Лёвка тоже увязался за ним, подначивая приятеля, что горит желанием посмотреть, где прошли юные годы здравствующего классика.

Карпин сразу заметил, что в хате кто-то побывал. Вначале он подумал, что пришла хозяйка. Но по тому, как все было раскидано, поверил в самое худшее.

— Устроили обыск, когда мы были у Гриценко, — предположил Лёвка.

— И не пытались замести следы.

— На это и было всё рассчитано.

Николай Тихонович полушутя-полусерьезно заглянул под кровать.

— Бомбу не могли подложить?

В расстройстве он кое-как навел порядок, так и не оставив записку.

Уже в машине, когда Лев Алексеевич громко (отвратительная черта) хлопнул дверцей, Карпин вдруг представил, как он будет проклинать белый свет, бессильный что-либо поделать с норовистым Поросенком.

Что мысли — зло, он убедился после бесплодных попыток Гурьева заставить хотя бы раз фыркнуть онемевшую машину.

Николай Тихонович понял, что судьбу не проведешь и им с Лёвкой оставаться в Кастырке еще на одну ночь.

— Ни за какие деньги, — зашумел Гурьев. — Соберем пацанов — и покатим мою «хрюшечку».

— Кого ты соберешь? — показал на пустую улицу Карпин. — Да и уклона здесь нет.

Лёвка отправился сам за подмогой. Вернулся он с двумя подростками, когда уже начало темнеть.

Поддавшись уговору Карпина, машину загнали во двор тети Насти.

— Здесь, во всяком случае, тебя не будут допекать воспоминания о Светлане, — сострил Карпин, ломая голову, чем целый вечер занимать Лёвку…

— А ты узнаешь, где запрятана бомба, — не остался в долгу приятель.

Через полчаса он захныкал, прося чего-нибудь покушать.

— Молчи, несчастный, когда тебе сооружают пышное ложе, — отшутился Николай Тихонович.

Себе он постелил на том же диванчике, а для друга пришлось разбирать кровать тети Насти.

Лев Алексеевич блаженно вытянулся.

— Сто лет не спал на перине. Живут же у нас некоторые.

— Не завидуй, — посерьезнел Карпин.

Лёвка, помолчав, сказал то, о чем думал и Николай Тихонович.

— Не захватил бы нас Лёха тепленькими.

— Оставим в заложники Поросенка.

— Тогда бери на себя нагрузку и поглядывай в окно.

Карпин, согласившись, потушил свет.

Конечно, сообразить скромный ужин было нетрудно, но хотелось как можно дольше полежать в темноте, давая работу воображению.

Он любил писать в мыслях, усиливая новыми штрихами уже готовый материал. Правда, утром многое не мог вспомнить, но главное не уходило, и, сделав наброски впрок, он возвращался к ним, если считал это необходимым.

Гораздо реже ночные задумки (большая удача) становились стержнем, вокруг которого по-новому налаживалось действие, и он без сожаления перечеркивал прежнее, упорно пробиваясь к желаемому, видимому лишь одному ему.

Но в эту ночь Карпин чувствовал, что ничего не получится. Образ героя не то что отдалился от него, а потерял всякий смысл. Он лишь мешал, заслоняя собой более сложную и противоречивую жизнь. И в этой жизни не находилось места герою с его мнимыми переживаниями и пустяшными трагедиями… Ничем он не мог обогатить образ доктора наук, проложив для него новое ответвление в романе. И сам замысел казался теперь Карпину мало продуманным и поспешным.

В какой-то степени такой вывод обнадеживал, значит, не потерял чутье: и свой труд может оценивать, как и труд остальных.

Беспокоило больше Николая Тихоновича, как художника слова, другое: мятущиеся души сограждан, их сомнение и всё большая разочарованность.

Воспринявший вопрос учителя с внутренним предубеждением, размышлял: что́ бы он ответил, будь на месте старика незнакомый человек. Николай Тихонович был почему-то уверен, что то же тяготит и Лёвку. В другое время он ни за что бы не завел с ним разговор: разные школы и увлечения. Но сейчас, когда они, быть может, последний раз под одной крышей, когда оба столкнулись с откровенной и гнусной гримасой жизни, Николай Тихонович расположен к откровенности.

Гурьев слегка посапывал. Карпин намеренно заворочался, пружины под ним заскрипели — и Лёвка живо отозвался, словно ждал…

— У немцев — губа не дура. Они еще и периной укрываются.

— Можно затопить печь, дрова под рукой.

— Не утруждайся. Просто не привык рано ложиться.

— И я в это время работаю.

— Вольготно тебе на раздолье.

Николай Тихонович подумал и не признался, что решил порвать с жизнью отшельника.

— Но я, как ты знаешь, не признаю всякие там пейзажи и запахи трав. Сбивает с ритма, отвлекает. Как назойливая реклама во время интересной передачи.

— Смотря на чей вкус, — улыбнулся в темноту Карпин.

— Не грей меня, Зайка, своими баснями. Читателя надобно увлечь, заинтересовать до изнеможения и в таком состоянии держать до последней точки.

— Каждому свое.

Гурьев, не чувствуя возражений, шел дальше…

— Сделать пейзаж, разумеется, непросто. Но согласись, ты как бы сам себе устраиваешь привал, отдыхаешь. А мне — шпарь без продыху.

— Не пробовал, так не мели, — тотчас ощетинился Николай Тихонович. — На этом, как ты выразился, привале силы не восстанавливаешь, а теряешь.

— Может быть. Но когда хочешь сказать очень важное — дорожи каждым сантиметром отпущенного места. Моя воля — я бы все произведения разграничивал: конкретно по теме у тебя столько-то — вот за это и получи. А лирика — твое личное дело. Хочешь — развлекайся себе на здоровье, но за меньшую плату.

— Как же традиции нашей литературы, примеры её ярких представителей?.. Нет, Лев Гурыч, — разочарованно вздохнул Карпин. — Когда ты ёрничаешь, у тебя лучше получается.

— Разве мы придерживаемся традиций литературы, когда переживания героя выражаем посредством грозы или пышного цветения деревьев?

Николай Тихонович привстал, увлеченный спором.

— Пиши в открытой форме. Кто не дрейфил — и в семидесятые строчил что хотел.

— Я не о том, — повысил голос и Лёвка. — Зачем смятение чувств показывать посредством вдруг налетевшего урагана или захватывающего половодья?

— Ну, брат, твои друзья-киношники грешат подобным во сто крат больше. — Карпин, сохраняя серьезность, добавил: — Впрочем, в твоей картине такого не произойдет. В случае чего — выпустишь в эпизоде племянницу Гриценко, она тебе всё заменит: и ураган, и ливень с градом, и жарко пригревающее солнышко.

— Ты посматривай в окно, завистник.

Николай Тихонович отогнул занавеску. Плевать ему было на Лёвкину развалину, когда над самым двором завис молодой месяц…

Чистое, с редкими звездами, небо казалось ледяным полем, в которое глубоко вошел раскаленный диск луны, так что остался виден лишь наполовину его огненно сверкающий ободок.

— Народ в настоящее время живет лучше или хуже?

— В каком смысле? — нехотя оторвался от окна Карпин.

— В прямом. Вчера он жил лучше, а мы настаиваем, что плохо. Но доказать не можем.

— С товарами, конечно, было лучше. Но в больших городах. А у нас полки или пустовали, или лежало на них такое, что становилось стыдно.

— Нигде это не подчеркивается, — перешел на шепот Лёвка. — Никто не заикнется, что покупателю предлагали хлам, а за приличным он толкался в очередях. Сколько б этим признанием они с себя упреков сняли. Неровён час…

Николай Тихонович, не ожидавший от Гурьева такой проницательности, не сразу ответил.

— Всё так. Но ведь и не скрывают, что именно сегодня миллионы обречены на прозябание.

— Фарисеи. Охают и ахают вокруг старушек и многодетных, а помочь по-настоящему — в одном месте не кругло… Устроили равенство. Бедной вдове и министру одинаковую подачку суют.

— Да-а, тут они сморозили не долго думая. Такое впечатление, — преисполнен был жаждой справедливости Карпин, — что за гласность всех обложили оброком. Есть она — значит, терпи всё: высокие цены, всеобщее хамство, повальное головотяпство. Но почему она должна быть сопряжена только с плохим — уму непостижимо.

— А тебе не кажется, Зайка, что возможен круговой процесс: застой, перестройка, снова — застой, или как там лет через …наддать это обзовут.

— В то-то и дело, что нам всё кажется, а определенного ничего не можем сказать.

Из подпола донесся знакомый стук.

— Не пугайся, — успокоил Лёвку Карпин, хотя его самого, как и в прошлую ночь, пробрала дрожь. — Привидения ведут себя тише.

Предложение Лёвка слазить в подпол и самим убедиться шутливо, но твердо отвел:

— Уж лучше к Пашке и Лёхе на собеседование… Пристанище прохвостов.

— Отечественный продукт. Что мы растили, то и получили.

— Выкурить бы их оттуда, но никто ж не отважится.

— Почему не отважится, — не сразу отозвался Гурьев. — Может, и сыщется доброволец.

— Всё у них, Лев Гурыч, схвачено. И они прекрасно понимают, что неуязвимы. Не зря Сычев намекал нам, дескать, чего затеете, себе дороже станет.

— Нельзя им спуску давать.

— Моли бога, если благополучно унесешь ноги, — осадил друга Николай Тихонович.

Тревожно заныло под сердцем, когда он представил разгневанного Пашку и готового на любую подлость Лёху. Будь оно всё проклято, чтобы связываться с ними. Не с таким приходилось мириться.

— Мы сами подтверждаем, какие слабые, чтобы защитить себя, — никак не мог угомониться Лёвка. — А ведь давно пришла пора спросить, чего мы ждем.

— Спи, — пропало желание у Карпина продолжать разговор.

— Ты, например, чего теперь ждешь?.. Десять лет назад утверждал, что грядет новая оттепель. Знаю, что ждал её. Предсказывал, как всё будет происходить. Во многом ты оказался прав, и тем заслуживаешь уважения… Но обнажилось и другое, очень страшное. Этого ты не предвидел.

Глаза Николая Тихоновича, привыкшие к темноте, различали Гурьева, сидящего в постели по пояс голым.

— Лезь под одеяло, чудик.

Но Лёвку невозможно было остановить.

— Посмотри на людей. Живут одним днем, ни во что нет веры. Любые перемены считают несерьезными и кратковременными. Втемяшилось им, что завтра будет иначе. Но как именно?.. Кто скажет?.. Еще не пропала надежда. Но не одна, общая, а раздробленная в самих себя. А это, повторяю, страшно…

Карпин подавленно молчал. Конечно, он всю жизнь чего-то ждал. Новой книги, квартиры, садового участка, ждал, когда вырастет сын, а сейчас ждет внуков. Было ожидание и отвлеченное, не личное — тут Лёвка прав. Есть, конечно, и сейчас… Но помилуй бог, оно лишь житейского характера. А загадывать наперед не берется, боясь непредвиденного. Взаимосвязь вещей существует; одно не может породить другое, чтобы не нарушить самое себя.

Сегодняшняя жизнь — издерганная, неприветливая, не щадящая никого. Все от мала до велика словно лишились разума, повторяя ошибки не столетней давности, а вчерашнего дня. И эта лавина всеобщего непонимания растет, набирая силу. И не приведи Господь, если… Кто там ждет лучшего?.. Не было бы еще хуже.

— И ты ждешь? — стряхнулся от своих дум Николай Тихонович.

— Мое ожидание вечное.

— А конкретнее?

— Внутреннее раскрепощение.

— Ну-у хватил.

— Но ведь того требует и наш профессионализм. Почему я должен думать о хлебе насущном, об устройстве быта, а не отключившись от всего, одержимо творить. Ничто мелочное не должно меня отвлекать.

— Сам себе и противоречишь.

— Да как же, — запальчиво воскликнул Лёвка. — От нужд и бед человеческих я вовсе не отрываюсь. Я пастырь, проводник. И люди с меня вправе спросить. Но и я могу потребовать: не покривил ваш слуга душой, точно и честно выразил ваши чаяния и заботы — отблагодарите, сколь не жалко, но не смейте и носа совать в мою творческую лабораторию.

Карпин засмеялся. Это был облегчающий, нужный перед сном смех. Он нес уверенность в благополучном исходе их поездки, давал надежду, что завтрашний день — уже народившийся в полночный час — сложится, не в пример прошедшему, удачно и хорошо.

Николай Тихонович подоткнул одеяло, пожелал Лёвке спокойной ночи.

— Знаю, что фантазирую, — грустно сознался Лев Алексеевич. — Но лучше ожидать такое, чем неведомо что.

— А любовь? Ты как-то обошел её. Или у тебя теперь от случая к случаю, когда, хе-хе, куда-нибудь выберешься?

— Взгляни на Поросенка, циник.

— Спи уж. Раковод, если б надо было, давно бы твою таратайку конфисковал.

— Как бы я у него чего не конфисковал.

— Ладно, разошелся, я вижу, — рассердился Карпин. — Он с моим братцем давно дрыхнет, а я твои баланды слушаю.

Поймав себя на мысли, что именно он втянул Лёвку в разговор, виновато поправился.

— На месте машина… Слышишь, Лёва.

Гурьев не ответил, то ли обиделся, то ли сразу задремал.

Николай Тихонович приник к окну.

Холодное стекло запотевало от дыхания. И сквозь него месяц, ушедший на край неба, был словно в тумане. Что виделось ему сверху: пустынный океан, залитый огнями город или угрюмое скалистое ущелье с журчащим на дне ручейком средь нестаявшего снега? Прозрачная вода не отражала слабый, мертвенно серебристый свет, лишь на острых гранях камней, как от удара стремительной струи, будто вспыхивали вмиг гаснущие искорки.

Карпин опустил глаза на сараи, забор, кажущийся еще более уродливым «москвичонок» и задернул занавеску.

Нет, правильно он сделал, что послушался Лёвку и приехал, пока весна только пробуждается. Разве сохранится надолго, даже в этой захолустной Кастырке, благостная тишина?

Понаедут и сюда дачники и шабашники, с бутылками, транзисторами, визжащими детьми, комнатными, пискляво лающими собачками на тонких дрожащих ножках. Поввинчивают, где надо и не надо лампочки и вечерами будут хлопать себя по жирным телесам, недоумевая, откуда такая прорва комаров.

На Борисовом озере установят мощные прожекторы, какими впору ночами ловить в перекрестье самолеты.

А на лавках будет сиротливо сидеть местный пожилой люд.

Станут обмениваться новостями, ругая или, наоборот, кого-то хваля: как им преподнесли по радио или телевизору… Кого они ругают — быть может, их последняя надежда, но по своей дремучести — ничего не понимают и чешут языками неведомо что.

А то еще взбредет кому в голову, послушав грамотного городского зятя, ошкурить деревья перед окнами, чтобы не загораживали солнце.

Всё лето окна и так закрыты ставнями. Но расплывшаяся дачка возьмет и нагрянет за продуктами со своим выводком и надует тонкие губы: «Как это вы не послушались моего Сеню, вашим же внукам нужна светлая комната».

Бесенята, облазив всё вокруг, вытопчут огород, замусорят двор, попытаются устроить пожар: кто же знал, что копна так быстро загорится… И мамаша, недовольная ворчанием чуть прозревших стариков, повезет детей обратно.

По дороге лоботрясы при своей разомлевшей «квочке» начнут жалеть, что не успели отрубить хвост коту — тот, смекнув, в чем дело, раньше стариков, в первый же день схоронился среди крапивы и лопухов, а петуху (кур они ели каждый день) — живьем срезать гребень.

Через год проляжет через бывший хутор асфальт на Ольховку — и загремят по нему КРАЗы и МАЗы, исторгая зловеще черный смрад.

— Конец, — вырывается у Николая Тихоновича. — Всему конец.

Последнюю крытую соломой хату, где он увидел свет, прибрал к рукам барыга при помощи брата. Такие не остановятся ни перед чем… А Пашка — жертва, оружие в чужих руках. Законный или незаконный, но он брат, и если придет к нему — Карпин откроет двери.

А может, он свозит его загород — на простор… Но тут же Карпин отвергает такую мысль. На простор он больше никого не пригласит, кроме Лёвки. Чем меньше знают, тем лучше. А кому успел растрепаться — соврет, что продал…

Как он мог додуматься отказаться от участка? Там неспокойно, но гораздо безопаснее, чем в Кастырке. И если мир окончательно осатанеет (а к тому все идет) — то хотя бы не на его глазах.

Успокоившись, Николай Тихонович натягивает одеяло на голову. Он знает, что сейчас уснет, и старается повторить, о чем только что думал, чтобы утром, мысленно пересказав, запомнить… Для его героя — это станет находкой.

Он вдыхает прохладный, пахнущий прелью воздух, невольно прислушивается к шороху и писку под полом.

Все-таки крысы. Не дай Бог этой нечести развестись в его домике.

…Сквозь сон он слышал шаги, силясь откинуть одеяло, но не мог. И только когда хлопнула дверь — проснулся…

На улице только начало сереть, и он не сразу рассмотрел стоящего у дверей Гурьева.

— Там горит, — неопределенно показал Лёвка.

Карпин рывком вскочил.

— Где горит?

— В той стороне деревни.

— Фу, черт. И сильно полыхает?.. Говори ясней.

— Кажется, Пашкин дом.

— А я думал «тот, что построил Джек», — ляпнул Карпин и стал метаться. — Это же они. Сволочи… Бандиты. Чтобы никому не достался, подпалили.

Во дворе кинулся к машине. Но вспомнил — и побежал, недоумевая, отчего Гурьев еле плетется.

— Догоняй, — замедлил бег Николай Тихонович.

Дыма он не видел и подумал, Что Лёвка принял костер невесть за что. Но когда подбежал поближе, понял, почему нет дыма. Солома на крыше жарко горела, и ветер сносил гудящее пламя.

— Люди где? — вертел головой по сторонам Карпин. — Может, в хате кто есть.

— Нет там никого. Они за подмогой помчались.

— Инсценировка.

— Нет… Я их выкурил оттуда.

До Карпина не сразу дошел смысл сказанного.

— Ты понимаешь?.. Да ты в своем уме?

Долговязый Лёвка, этот вечный мальчик, предстал теперь перед ним морщинистым, измученным мужиком. Его глаза были наполнены такой мукой и одновременно спокойствием, какое бывает у человека, когда он сделал то, к чему давно готовился.

— Поджег крышу и разбудил негодяев. Мне надо было видеть их страх и растерянность.

— Тебе не скоро предоставят возможность для нового эксперимента. Гуляй, пока не забрали.

Дождавшись нового порыва ветра, Николай Тихонович кинулся к стене. Заглянув в окна, скинул пальто.

— Перекрытия не сильно занялись… Была не была. Если долго не появлюсь, подай знак… Ну заори погромче!

— Зачем? — цепко схватил его Гурьев.

— Не за деньгами же… — выругался Карпин.

После прихожей надо было идти на ощупь. Едкий дым перехватил дыхание. На счастье, шарф остался на нем.

Николай Тихонович протянул руки. Слева, возле печи, должны быть вёдра. Когда полвека назад он лазил через окошко, то старался не задеть их ногой.

Он намочил шарф, обмотал лицо. Дышать стало легче, но выедало глаза. Ему надо зажмуриться — и на ощупь в следующую комнату. Это займет всего несколько секунд.

Николай Тихонович закрыл глаза… Треск и гул пламени как бы отдалились. Он вспомнил свои крестины…

Устроились не в хате, а во дворе с северной стороны, куда солнце доставало лишь вечером. Сидящих за столом он видел такими, какими они представлялись ему теперь, а не в трехлетием возрасте.

Отец молодой, красивый, но хмурый. Мать выглядела старше, плоскогрудая, маленькая, в простом ситцевом платье с короткими рукавами.

И многих за столом вспомнил он. И все были моложе его, сегодняшнего, кроме одной женщины. Несмотря на жару, она была в кофте и вязаных чулках.

Карпин узнал бабушку Нату (по отцовской линии). Когда они уехали из хутора — живой он её больше не видел.

…Хоронили в сырой мартовский день. В полдень выпавший утром снег взялся водой. Снежная каша хлюпала и чавкала под ногами. Перед кладбищем гроб сняли с подводы и подняли на руках. Ботинки на Николае были худые, и мать велела не слазить с подводы.

Возвращались мимо сельсовета, где висели два приспущенных флага.

Отец налил и сыну. Николай, выпив первый раз в жизни чего-то отвратительного, по виду как вода, разевал рот перед зеркалом, проверяя, не обжег ли горло.

Мальчишка — немытый и лохматый, занятый самодельным ружьем — смеялся, показывая на него пальцем. На мальчишку шикали, но он не мог успокоиться. Когда Николай сделал ему рожу — замахнулся игрушечным ружьем…

Тогда он узнал, что это Павлик, сын бабушкиной постоялицы…

…Лёвка окликнул его — и Карпин, не зажмурившись, а наоборот, широко раскрыв сразу заслезившиеся глаза, кинулся в комнату.

Он наткнулся на стол, больно ударившись об угол, зашарил по стене. Руки натыкались на гвозди, проводку, смахивали вздувшуюся побелку, но не нащупывали фотографий.

На то место, где вчера лежал Пашка, сверху упала объятая пламенем доска.

Николай Тихонович провел ладонями по столу, зацепил пустые бутылки. Одна скатилась на пол. На другую он слегка оперся, и под нею почувствовал хрупкое стекло.

Прикрывая фотографии пиджаком, кинулся к выходу. С маху налетел на притолоку, упал возле печи.

Еще одна доска свесилась с полатей, жутко раскачиваясь, пока не оторвалась.

Карпин закричал, поджимая ноги. Руки придавило тяжелым — и он сразу понял, что это на них наступил Гурьев.

Лёвка помог подняться, выбросил фотографии в просвет двери.

— Пошел! — толкнул он Карпина.

На свое счастье, Николай Тихонович не задел порог и, пробежав несколько метров, остановился, не веря, как вышел живым из такого пекла.

Крыша клубилась густым дымом и давно бы рухнула, если бы не полати.

Николай Тихонович сбросил прожженный пиджак, стал звать Лёвку.

Тот медленно карабкался на четвереньках, надрывно кашлял. Не в пример Карпину — он оступился и, ослепленный, пробирался, подняв залитое слезами лицо.

— Ну, скорее, — шагнул с протянутой рукой Карпин.

На Гурьева посыпались огненные искры с пылающего деревянного навеса у входа.

— А-а, черт, — Карпин схватил Лёвку за воротник. — Еще чуть, Лёвушка…

В прихожей, где они были минуту назад, раздался резкий треск, ярко вспыхнуло — и невыносимый жар словно снял кожу с лица…

Карпин упал и с ужасом увидел, как медленно рушится навес.

Он дважды перевернулся, ловя взглядом друга.

Гурьев оскалил зубы от страшной боли. Навес придавил спину.

Николай Тихонович неимоверным усилием ног сбросил навес с Лёвки.

— Шевелись, — подхватил он под мышки Гурьева.

Запах паленой материи и мяса ударил в нос.

— Раздевайся, — приказал Карпин и так рванул с Лёвки дымящуюся куртку, что та расползлась надвое.

— Кто в такой химии лезет в огонь. Ты бы себя еще бензином облил… Так, ничего страшного, — осматривал он полуголого товарища. — Прихватило немного спину и попку задело. Но главное-то цело, Лёва… Слышишь, Лёвушка, — некстати пошутил он.

— Больно, — вздрагивал Гурьев. — Врача.

Николай Тихонович покосился на кучку собравшихся неподалеку людей.

— Наверное, послали за фельдшером.

— Ты за ними полез, — кивнул Лев Алексеевич на примятые, в обгоревшей рамке, снимки.

— Всё бы обошлось, если б они висели на месте.

Гурьев морщился, не попадая зубом на зуб.

— Теперь скажи мне, Лёвушка, — накинул на него пальто Карпин. — Зачем ты это сделал?

Птичья грудь Льва Алексеевича учащенно забилась, словно там заработало второе сердце.

— Я завидовал тебе.

— Завидовал? В чем?

— Какая разница, мне надо было отличиться.

— Перед кем? Передо мной, перед ними? — Карпин кивнул в сторону хуторян. — Или перед той мразью, что успела удрать.

— Они вернутся, Зайка. Ты остерегайся. Особенно у себя, на просторе… Там у тебя славно… Там должен быть и простор души.

— Простор души не обязательно может быть у того, кто живет на природе… Разве дело в том, Лёвушка?

Из подъехавшего газика вышли женщина в белом халате и милиционер.

Гурьеву помогли сесть — и газик тотчас развернулся, так что Карпин не успел ничего сказать.

Николай Тихонович вытер лицо платком.

— Пойдемте, — обратился он к милиционеру, — надо забрать вещи.

— Фамилия?

Карпин, назвавшись, добавил:

— По матери — Денисов.

— Кто поджег?

— Я! — долго не думал Николай Тихонович.

— По приметам свидетелей — худой и молодой.

— Благодатные условия. Успел располнеть и возмужать.

В одной руке Карпин нес пиджак, в другой держал чуть на отлете фотографии.

— Вещдок, — уловил он немой вопрос милиционера.

— Не спешите.

— Холодно. Да вы не бойтесь, не убегу.

— У меня помощники надежные, — усмехнулся младший лейтенант.

Николай Тихонович оглянулся…

Вразвалочку по другой стороне улицы шел Лёха с двумя дюжими парнями.

Он знал, что через каких-то двадцать минут начнет доказывать, что это не его работа: настоящему виновнику оказывают помощь, а он всего лишь пострадавший по своей блажи и легкомыслию.

Но сейчас, закусив удила, он ни за что не сознается, даже если вся это свора бросится на него.

— Дружинники что надо, — вызывающе сказал Карпин.

Кружилась голова, подташнивало.

Понимая, чем чревато для него, если в хату войдет следом Лёха с дружками (один в форме был рядом), он тем не менее ускорял шаг, словно торопился, чтобы всё произошло, пока не выглянуло солнце. Оно вот-вот должно было показаться, и нежное пуховое облако уже до крови оцарапала шершавая ладонь зари…

Апрель, 1991

Дом богатого винодела

О, как я завидую тем, к кому являются осязаемые призраки или смутно различимые привидения, — когда в зыбко дрожащем ореоле над изголовьем спящих склоняются дорогие облики любимых…

1

Командировка Архипову выпала пустяковая… Честно говоря, можно было бы и не ехать в этот маленький степной городок с бурыми затравевшими терриконами, пыльными улицами, похожими друг на друга домиками за крашенным в одинаковый цвет штакетником.

Архипов с сожалением оглянулся на хвост уходящего дальше на юг фирменного поезда. Жаль было не только чистоты вагона с прохладой кондиционера, но и почти суток безмятежно проведенного времени.

Немного постояв на привокзальной площади, пошел в центр, к гостинице. Уж он давно усвоил: теперь, даже в глухомани, с распростертыми объятиями встречают не москвичей, а состоятельных гостей из-за кордона.

Гостиница, обрамленная пеньками спиленных тополей, бросалась в глаза издалека. Архипов невольно представил номер на солнечную сторону и без горячей воды… Незавидная перспективочка. Одну ночь еще можно прокантоваться, но больше — ни-ни. Но какой же идиот вырывается в такую даль на один день?

Однако не успел он войти в полутемное и душное помещение, как вздрогнул от радостно-протяжного возгласа:

— Сергей Гера-а-симович, дружище, битый час вас дожидаюсь.

Архипов со света не мог разглядеть невысокого мужчину, пахнущего луком и табаком. Лишь когда тот увлек его наружу, узнал замначальника проектной конторы Гусева, которого не единожды вызывал в Москву.

— Факс мы от вас получили, — тараторил Гусев, — но почему поезд не указали?

— Разве так часто поезда ходят?

— О-о, — развел руками Гусев. — Мы теперича центр вселенной. Составы на Кавказ не через Украину, а по нашей ветке бегают.

— Куда вы меня определили? — с неприкрытым напряжением в голосе спросил Архипов.

— В клоповник порядочных людей не селим, пренебрежительно кивнул Гусев на зашторенные окна гостиницы. — Для начала двинем ко мне. Завтра можно и на природу махнуть. Надо ж вам развеяться. — И подхватив портфель Архипова, засеменил к потрепанным «Жигулям».

— В контору? — расслабленно откинулся на заднем сидении Архипов.

— Не спеши, — крутил руль Гусев, разворачивая легковушку на пятачке стоянки. — Когда отобедаем — видно будет.

По пути Архипов рассматривал городок, мало изменившийся с того времени, когда он последний раз был здесь.

«Неужели я действительно хотел переехать сюда? — недоумевал он, разглядывая безлюдные, залитые солнцем улочки. — Не-е-т, как ни дёрганна жизнь в столице, но забиваться в такую глушь…»

— Давно у нас не гостевали? — словно читал его мысли Гусев.

— Как-то не пришлось, — провожал Архипов взглядом новые пятиэтажки вдоль пересохшей извилистой речушки. — Помню всего два дома и стояло.

— Точно, — просигналил знакомому пешеходу Гусев, — успели до реформы народ жильем обеспечить. — Лукаво усмехнулся: — я свою супруженцию в крайний улей отселил. Он, болтают, из радиоактивных материалов сляпан. По ее характеру самый раз. Хотя ей никакая радиация не страшна. — Посмеиваясь, лихо свернул в проулок, засаженный сиренью. — Мои хоромы.

— Узнаю твои пенаты, — глубоко вдыхал свежий воздух Сергей Герасимович. — Голубятню до сих под держишь? Большая нынче редкость.

— Голубятню теще в аренду сдал, — хитро улыбался Гусев. — Этим и держу старуху возле себя. Я вроде как апартаменты стерегу, она за хозяйством следит и меня подкармливает.

За разговором Гусев загнал машину во двор, перекинул поливной шланг в кусты малины. Скинув рубаху, ополоснулся под рукомойником.

— Мой руки, Герасимович. Или душ примешь? Небось прокис по жарюке.

— Не отвлекайся, — немного смутился Архипов, догадываясь, отчего Гусев так опекает его. Не иначе будет о чем-то просить.

Подозрения подтвердились, едва закусили после первой. Хозяин, с утра принявший на грудь, не особенно деликатничал. Слушая откровенно-жалобные намеки, Архипов все больше мрачнел. Не радовал глаз даже соминый балык, истекающий жиром в плоской тарелочке.

Окна на застекленной веранде были распахнуты в сад, и сквозняком уносило табачный дым.

— На «Беломор» перешел, — все так же жалобно тянул Гусев.

— Импортными сигаретами брезгую. И тебе, Герасимович, не советую.

— Не курю, — сухо бросил Архипов. — С тех пор как…, — и осекся, искоса посмотрев на собеседника.

— С каких таких пор?

— Когда последний раз приезжал. Слово дал… одному человеку. Как видишь — сдержал.

— Умница. Я, правда, при споре не присутствовал. Но все одно — молодец. А поможешь нам, вдвойне молодчина будешь. Поможешь?

Архипов, потянувшись за кружкой с домашним квасом, незаметно отодвинулся от потного хозяина.

«Когда же выпадет удобный момент, чтобы узнать самое главное», — нетерпеливо подумал он, а сам сказал веско:

— Еще ничего не сделав, требуешь предоплату.

— Прошу, — молитвенно сложил руки на голой груди Гусев. — Иначе хана нашей шарашке. На тебя, Герасимович, вся надежда.

— Так уж и на меня, — без тени жеманства ответил Архипов. — Что вам даст разовая помощь? Оттяжка времени и только.

— Все мы оттягиваем свою кончину. С судьбой не поспоришь, в любом случае — дохляк Петрович получается.

— Философ. Когда приспичит — самого черта ублажишь… Ну хорошо. Только нужно протокол оформить. К нему вашу просьбу приложить. И чтобы поубедительнее…

— Герасимович, дорогой, не письмо, а объяснение в любви вперемешку с некрологом состряпаем.

— Но и ты выручи, — осенило вдруг Архипова. — Бабка у меня в этих краях похоронена.

— Ух ты-ы, — деланно изумился Гусев. — Так вы наш земляк?

— Забыл, отчего вас, чертей, в Москве привечаю.

Гусев, не замечая, облокотился в миску, полную салата.

— Конечно, помню, но конкретного разговора не было.

— Можно и конкретно. Зимой скончалась родственница, новая хозяйка бабушкиной хаты. Строение никому не завещала. Да и кто соблазнится на такую дыру.

— Да-а, захолустье, — согласился Гусев, когда Архипов назвал поселок. — А если купить заместа дачи? Ты обмозгуй, Сергей Герасимович.

— Вот с тобой на месте и обмозгуем.

— Надолго к нам?

— Вряд ли. Поэтому свои вопросы утрясай не откладывая.

Гусев кинулся к телефону, стал крутить тугой диск.

— Жинке своей звоню. По работе с ней контакт полный.

Архипов, толком не поев, доложил в тарелку молодой, заправленный сметаной картофель, отломил куриное крылышко. В разговор специально не вслушивался, но когда Гусев упомянул знакомую фамилию, насторожился… Кажется, то, что ему больше всего и надо.

— Придется ехать на работу, — надел рубаху Гусев. Без меня в трех соснах заплутали. Рабо-о-тнички…

— Судя по фамилиям — работницы. Как ты одну из них назвал? Кирсанова? — будто невзначай спросил Архипов. — Не Юлия Павловна?

— Вроде так. Года три как из комбината к нам перешла. С гонором бабенка. Как-то…

— Погоди, — перебил Архипов. — Она замужем?

— Скорее, нет. На огороде по очереди с сыном пашет. Кирсановой, правда, давно не видно. Зато другие хоть и на месте, да с них толку… Герасимович, поскучай без меня, я мигом, будь спок.

Архипов уже в дверях остановил хозяина:

— Прошу тебя… Узнай, где сейчас Юлия Павловна. И, пожалуйста… Э-э, — силился он вспомнить имя Гусева. — Келейно, без шума.

— Конечно поинтересуюсь. Тут особого ума не требуется. Отпуск у нее, кажется, вынужденный, сам недавно месяц околачивался. Так что на разные там курорты не особенно разгонишься.

Сергей Герасимович сразу посуровел:

— Протокол заверьте печатью. Письмо не подписывайте. Я сим прочту вчерне.

— Вопросов нет, — козырнул Гусев, пряча в серых разбитных глазах понимающую усмешку.

«Зато у меня есть», — вздохнул Сергей Герасимович, надолго устремив в сад невидящий задумчивый взгляд.

2

Пятнадцать лет назад Архипова редко кто называл по имени-отчеству. И когда рядовому сотруднику навязали горящую туристическую путевку, он не ерепенился. В противном случае в отпуск могли отправить не раньше декабря.

В Крыму Сергей уже как-то отдыхал с друзьями. Кроме пляжа и танцплощадки, ничего не видел, твердо уверовав, что Крым мало чем отличается от Кавказа. Теперь же, поневоле следуя с группой из одного места в другое, поражался пышности дворцов и замков. Неискушенный в тонкостях архитектуры, принимал как музыку на слух непонятные ему слова: ампир, базилика, капителий, аттик.

На Юлю он обратил внимание в Херсонесе возле остатков античных колонн… День был солнечный, безветренный. Совсем рядом плескалось море. Экскурсовод тщетно пыталась привлечь внимание к отрытому фундаменту каких-то построек.

— Перед вами дом богатого винодела…

Сергей, с завистью посматривая на пацанов, ныряющих прямо с обрыва, иронично хмыкнул:

— Чушь несусветная. Как можно сейчас определить, богатым был винодел или бедным.

— И я такого ж мнения, — весело поддакнула Юля на мотив известной песни.

Она приехала с восьмилетним мальчуганом, не отходившим от матери ни на шаг. Но в этот раз он убежал к морю.

— Разве пауки плавают? — прижимался он к матери, с опаской глядя на ребят, таскающих из воды небольших крабов.

Юля, сердясь, поторапливала сына.

— Пусть отвлечется парень, — вступился Сергей. — Не спешите, уедем ракетой.

Потом, когда «комета» везла их в Ялту, Юля прошла в задний отсек, где в одиночестве курил Сергей.

Издали, под лучами уже низкого солнца, античные колонны были похожи на грибы с оторванными шляпками.

— Отчего море сравнивают со степью? — пожала плечами Юля. — Разве что одинаково красиво. Или не могут подыскать лучшее сравнение?

Она обернулась к Сергею, щуря большие ореховые глаза. При солнце была заметна слегка наложенная на веки косметика.

— Я воспитываю ребенка одна. — И Юля немного рассказала о себе.

Сергей, узнав, откуда она, обрадовался:

— По делам часто приезжаю в твой город. Если честно, всегда тянуло в те места. Может, правда, из-за того, что бабушка неподалеку живет.

Без лишних слов проводили они взглядом башенки «Ласточкина гнезда».

— Эту поездку вы будете вспоминать, — уверенно и в то же время с печалью в голосе произнесла Юля.

— Почему именно я? — стал допытываться Сергей.

Но Юля, сославшись на сына, оставила Архипова одного.

Потом, где бы ни были туристы, Сергею никак не выпадало остаться с ней с глазу на глаз. И чем больше у него не получалось, тем больше манила коренастая, пухлогубая казачка.

Накануне разъезда по домам устроили прощальный вечер. Расположились в долине неподалеку от горного ручья. Пока остальные мужчины занимались шашлыком, Сергей мыл зелень в ледяном ручье.

Ради такого случая Юля не взяла сына с собой. Это и радовало и тревожило Архипова, ведь надолго она не могла задержаться.

Сергей постарался не выдать своего волнения, когда Юля направилась к нему. Голубой сарафан очень шел к ее загорелому телу.

Уловив запах духов, Архипов зарделся от смущения.

— Можно я погадаю? — предложила Юля и взяла его мокрую ладонь в свою теплую руку.

— Не надо… не хочу, — пролепетал Сергей.

— Вы дергаетесь, будто я собралась делать вам укол.

Она внимательно изучала линии на ладони, а Сергей не смел пошевелиться, уставившись в одну точку.

После захода солнца кустарник, облепивший склон горы, стал светло-голубым, словно в одно мгновение зацвела сирень. Сергею и впрямь почудился ее сладковатый, бередящий душу аромат.

— У вас хорошая судьба.

— Хорошая? — глуповато переспросил Архипов.

— Конечно, — подтвердила, отходя, Юля. — Карьеру сделаете, и в семье сохранится благополучие.

Как ни следил Сергей за Юлей, в самый разгар пикника она незаметно исчезла.

Не обращая внимания на удивленные возгласы, Архипов бросился в темноту… Неужели он настолько безразличен Юле, что она не попрощалась с ним хотя бы ради вежливости.

На крайней улице Сергей растерянно остановился под фонарем, кляня себя во все бо́ки. Почему, когда группа переехала в Алушту, он не узнал ее адрес.

На автобусной остановке в толпе молодежи бренчала гитара. Архипов ясно представил: если Юля ждет автобус, то видит, как он мечется, и если захочет…

Она окликнула его совсем с другой стороны.

— Вы пробежали мимо меня. Что-нибудь случилось?

В ее голосе скорее было участие, нежели любопытство. Быть может, и наигранное. Жаль, что он не мог видеть ее глаз.

— Но ведь ты все понимаешь, — не мог отдышаться Сергей.

— Поэтому и не хочу ничего затевать.

— Считаешь, я стар для тебя. А мне только тридцать пять, — Сергей понимал, что несет чушь, но не мог сдержаться. — Я не знаю истории твоего неудачного замужества и знать не хочу. Но не ополчайся на весь белый свет. Возможно, я еще понадоблюсь тебе.

— Конечно, понадобитесь, — белозубо улыбнулась она. — Я не смогла купить билет и неизвестно возьму ли завтра в Симферополе. Вам, москвичам, хорошо, а на Ростов всего один поезд.

Сергей, ликуя, готов был запеть вместе с ребятами. Как он сразу не догадался, что может уехать с Юлей. И нет в этом никакой навязчивости. Он волен видеть своих родственников, когда захочет, тем более отпуск заканчивается через две недели.

Они попали в одно купе и всю ночь проговорили под сопение мальчишки.

Сергей (чего греха таить), не преминувший бы в любом другом случае воспользоваться моментом, лишь изредка трогал ее спадающий на лицо локон…

— Вот и мы, — весело оповестил Гусев. — Я думал, отдыхаете, а вы, на тебе, грустите в одиночестве. Так дело не пойдет. — И сдвинув рюмки, ловко наполнил их.

Архипов, нахмурившийся при появлении хозяина, посветлел лицом, вспомнив, куда тот отлучатся.

— Всё сделал?

— Угу, — набил рот Гусев. — Протокол готов и письмо накалякали. У любого слезу вышибает. Почитай сам.

— Погоди с письмом. Юля где?

— А-а. Нет Кирсановой. Отдыхает.

— Уехала? — сразу сник Архипов.

— Недалеко. Есть на Дону одно местечко. На моем драндулете два часа ходу.

Архипов, воспрянув духом, переставил рюмку Гусева на другой край стола.

— Собирайся, едем… Да-да, немедленно. За бензин я заплачу.

— На Дон? На ночь глядя? Ну-у, Герасимович, хватил ты лишку.

— Послушай… — Архипов никак не мог вспомнить имя Гусева. — Ты догадываешься, в чем дело. Так помоги же. Прояви мужскую солидарность.

— Ради солидарности можно и проветриться, — неожиданно согласился хозяин. — Харчей бы с собой прихватить. Но это я мигом соображу.

Сделав вид, что читает документы, Архипов прикидывал, могут ли они разминуться с Юлей. Вероятность такая была. Но всё, что ни делается…

В саду Гусев обиженно ворчал:

— Посмотри, вишня какая, барель называется. «Белый налив» еще не отошел, клубника кое-где осталась. Ешь — не хочу. Так нет же, не сидится нам.

Архипов, чтобы не обидеть хозяина, сорвал крупное с розовой подпалинкой яблоко.

— Ладно, поехали, — распахнул дверцу «жигулей» Гусев. — Насильно выпимшего за руль сажаешь.

За городом на пустынном шоссе он повеселел, ловя отражение Архипова в зеркальце.

— Конспиратор ты, Герасимович.

— В каком смысле?

— В прямом, — лукаво усмехнулся Гусев, — губа не дура… С другой стороны, раз у тебя особый интерес, глядишь, и наши дела в гору пойдут.

— Лучшей жизни не жди.

— Жди не жди, а будет на плаву ваш главк, будем и мы хлеб жевать.

— Не главк, — мягко поправил Архипов, — ассоциация.

— Какая разница. Нынче модно вывески менять. Чем заковыристее название, тем лучше.

Архипов, внимательно поглядывая на дорогу, встрепенулся:

— Мы как едем? Должен быть поворот.

— Первое правило бегуна и шофера — вовремя срезать угол. Щас еще один подравняем, — и Гусев свернул на укатанную проселочную дорогу.

Сергей Герасимович до боли в шее оборачивался, хотя мысленно и без того видел неприметный поворот на поселок…

На вокзале Юля отстраненно сказала было увязавшемуся следом Сергею:

— С замужеством у меня никакой истории не вышло. Я и замужем не была. Хотела — да расхотелось. И кидаться очертя голову в объятия первого встречного не хочу.

Сергей, потрясенный ее внезапной переменой, не знал, как себя вести.

— Хотите, догуливайте отпуск у нас, не нравится — катитесь к жене или еще куда подальше, мне все равно, — наслаждалась она его растерянностью.

Сергей плелся следом, путано пытался объясниться.

Разгневанная, она кинула вещи в попутную машину, попросила довезти домой.

— Я жду тебя у бабушки, — успел крикнуть Сергей.

…Итак, в глазах Юли он всего лишь «первый встречный»… Пришибленный таким откровением, Сергей не разгибался на огороде бабы Вари, словно вместе с потом пытался вытравить из себя сидящие как заноза слова.

Картина запустения некогда ухоженного селения дополняла его тягостное состояние… И лишь ночное небо дарило приятные минуты. Он любовался россыпью звезд: ярко-красных, словно непогасшие искры костра, или серебристо-бледных, как нестаявшие снежинки. Распластанная Кассиопея напоминала ему борону, оставленную возле дороги Млечного Пути, будто густо припорошенного серой мучкой.

В одну из таких ночей Сергей понял, что не может больше обманывать себя. Он, конечно, уедет, но сначала должен повидаться с Юлей.

Архипов долго стоял на шоссе, дожидаясь какой-нибудь проходящей машины. Из автобуса, притормозившего на развилке, вышли две женщины. Сергей остолбенел, столкнувшись нос к носу с Юлей.

— Если вы на станцию, то нам не по пути, — тихо обронила она.

Архипов видел: она смущена еще больше, чем он сам. Поспешая на выручку, признался, что ехал к ней.

— Вы очень медлили, — ласково укорила Юля.

— Бабушка задержала, — отшутился Сергей.

— И как ты намерен представить меня ей? — впервые обратилась к нему Юля на «ты».

Сергей снова шуткой постарался сгладить многозначительный вопрос Юли:

— Она старенькая, и поверит чему угодно.

Баба Варя, и вправду довольная появлением внука, называла Юлю невестушкой.

— Ай да бабушка, — не сводил с Юлии счастливых глаз Сергей.

За большую переплату он достал шампанское… Вечером, ужиная во дворе, подтрунивал над бабой Варей, впервые попробовавшей «кислое ситро».

Спев одну песню, бабушка заснула прямо за столом.

— Кто же будет стелить молодым? — съязвила Юля.

Она еще долго сидела за столом, не решаясь войти в хату.

— Ночуй на завалинке! — психанул Сергей.

Волнуясь, он курил одну сигарету за другой.

— Не смей, — разгоняла дым Юля, — еще и целоваться лезет.

— Могу бросить, слово даю.

— Ты только это мне обещаешь?

Черпак Большой Медведицы пересекла падучая звезда, оставив на мгновение дымчато-молочный след. Народившийся месяц свечным огарком завис над темным окаемом.

— Не торопи, я сейчас, — каким-то особенным тоном попросила Юля.

… — В тебе играет наша кровь, — спустя время смущенно прошептала она.

— Бабушка Варя из казачьей семьи, отец коренной москвич.

— Если тебе у нас нравится, значит, ты мог бы и переехать?

— Я хочу просто здесь остаться, — не задумываясь ответил Сергей. — Не желаю связывать себя всякими там переездами.

— Чудак, разве так можно.

В другой комнате во сне что-то бормотала баба Варя.

— Откуда твое лицо знакомо бабушке? — поправил подушку Сергей.

— Я после института преподавала в поселковой школе.

— Но с ней же ты не встречалась?

— Я снимала у нее эту комнату, спала на этой кровати.

— Вот как? Может, и про меня ты знала понаслышке… А что, романтическая история, — стал увлеченно фантазировать Сергей. — Ты подолгу смотришь на мою фотографию, проникаясь особым чувством, а потом бац! — и мы встречаемся… возле дома богатого винодела.

— Нет, Сережа, — не поддержала его лирику Юля. — Никакой романтики нет и не может быть. В любом случае тебе надо домой. А вернешься ли ко мне — большой вопрос.

— Не вижу никакого вопроса. Хату продадим, сделаем обмен. Бабушка еще нашего ребенка будет нянчить. Тебе нет и тридцати. Родишь легко.

— Рассуждаешь, как законный муж, — стала одеваться Юля.

— Пойдем лучше на воздух.

Сергей набросил ей на плечи свою куртку, крепко обнял. Почему люди на вопрос о счастье несут всякую околесицу. Нельзя счастье выразить громкими фразами. Можно лишь говорить, где ты его нашел. Говорить долго, с чувством, как сейчас говорит он с любимой об этом ночном небе, похожем на поле, засеянном где густо, а где редко звездами; и каждая звезда будто проросла из своей лунки.

— Нам нельзя расставаться, — невнятно твердил Сергей, целуя Юлины волосы.

— Ты очень кстати напомнил о богатом виноделе, — застегнулась та на все пуговицы. — Жил состоятельный человек в своем большом доме. Время все разрушило. Теперь показывают его жилище. Но так ли важно, богатым был винодел или бедным? Наверное, более важнее знать, каков был сам человек. Об эпохе мы судим по людям.

— По конкретной личности нельзя судить о всей эпохе, — наставительно возразил Сергей. — В любом времени есть герои и подлецы.

— Человек, плохой он или хороший, поступки совершает согласно принятым в обществе правилам. Иначе на него начнут показывать пальцем.

— Ну да, — засмеялся и тотчас оборвал смех Сергей. — Значит, оставь я из-за своего увлечения жену, на меня будут показывать пальцем, как на музейный экспонат?

— Почему же, — не колеблясь ответила Юля, — тебя никто не осудит, если ты останешься в семье. На свете есть любовь и есть, как ты сам сказал, увлечение.

Сергей опять привлек к себе Юлю, склонил голову на ее плечо.

— А ты придира.

— Мне теперь хатка твоей бабушки будет очень дорога, — проникновенно сказала Юля. — Сегодняшний день и… ночь, — стыдливо запнулась она, — самые счастливые в моей жизни… Давай повесим на хате табличку и напишем: этот дом в таком-то году посетила любовь.

— Жаль, бабушка не знает, что ее хата занесена в историю, — устало зевнул Сергей. — Тогда бы она не стала, как обычно, будить чуть свет.

3

Дорога к Дону круто уходила под гору. У переправы асфальт заканчивался. Дальше к базам отдыха вела разбитая бетонка.

Гусев, желая добраться до темноты, гнал, не сбавляя скорость.

— С ума сошел, — обозлился Архипов, когда его подбросило так, что он достал головой верх кабины.

— Ничего, внутренности не поотшибаем, — балагурил Гусев.

Вербовые заросли вдоль дороги загораживали вечерний свет.

— Фары бы включил, — посоветовал Архипов.

— Уже на месте, — притормозил Гусев у закрытых ворот.

Архипов окинул цепким взглядом низкие щитовые домики.

— Чья база и куда народ подевался?

— Мы и есть народ, — сам открыл ворота Гусев. — Арендуем тут два домика. В выходные еще бывают отдыхающие, а в будни сторож огинается да, может, начальник базы.

— Ты эту базу имел в виду?

— Та на другой стороне.

Сергей Герасимович хлопнул себя по щеке, размазав комара.

— Так за каким чертом?..

— Не суетись. Лодка есть, перевезем… А вот и сторож пожаловал.

Небритый, с опухшим лицом мужик плюхнулся за сбитый из досок стол.

— Ты один? — крикнул ему на ухо Гусев.

— Кирилыч к соседям баян повез, — просипел сторож.

— Скоро будет?

— А-а? — оттопырил тот ухо.

— Вернется, сами узнаем, — мудро изрек Гусев, доставая из сумки припасы. — Может, окунешься, Герасимович? Правда, ветерок поднялся. Ишь как волну погнал.

Архипов не сводил глаз с другого берега, пытаясь что-нибудь увидеть в быстро густеющих сумерках.

— Скажи сторожу, чтобы перевез, — попросил он Гусева.

— Он меня под этим делом как-то покатал. Всю жизнь буду помнить.

Сторож, слова не сказав, принес в закопченной кастрюле уху.

— Разнорыбица, — крякнул от удовольствия Гусев. — живут, черти, как у Христа за пазухой… Ну-у, — подвинул он Архипову захватанный граненый стаканчик, — давай по-походному из одной посуды.

У Архипова не было никакой охоты пить. Однако, не желая облизывать после сторожа стакан (всё равно уговорят), с отвращением хлебнул теплую водку.

Сторож чавкал, равномерно двигая тяжелой челюстью.

Архипов поспешно отвернулся.

На другой стороне зажглись фонари, и жидко-оранжевый свет то мелькал, то прятался среди шумящей под напором ветра зелени.

— Ветерок, это хорошо, — блаженно затягивался Гусев, — комаров разгонит.

— Ночевать найдется где? — смирился Архипов с неизбежным.

— Еще бы, хоть на двух койках валяйся. — Гусев вопросительно посмотрел. — Фатеру свою не покажешь завтра?

— Фате-е-ру?.. Ах да, — спохватился Архипов, — конечно, заедем. Может даже и не одни, — он мысленно представил, как спустя много лет перешагнет вместе с Юлей порог бабушкиного дома.

Сергей Герасимович ничуть не сомневался, что Юлия Павловна разделит с ним приятную поездку. Ведь после той ночи она, как и он сам, не была больше в хате бабы Вари. И Архипов напомнит женщине о счастливых минутах, проведенных под крышей неказистого деревенского домика.

— Мне понравится, то и столкуемся.

— Ты о чем? — оторвался от вожделенных мыслей Архипов.

— Насчет купли-продажи. Можешь не беспокоиться, все улажу.

— Ничего не предпринимай, — резко отрезал Архипов. — Сколько можно повторять: дом ничейный. Сам скажу, когда надо будет.

— Вот те на. А я уж губы раскатал.

Урчащий звук моторки возник и смолк неподалеку. Через минуту появился крепкий, на вид постарше Архипова, мужчина в цветастой майке.

«Кирилыч», — догадался Сергей Герасимович.

— Чего, право слово, в потемках сидите?

— Мимо рта не пронесем, — весело отозвался Гусев. — Стопарик не желаешь?

— Как всегда откажусь, но добавку попрошу, — пробасил Кирилыч, приняв налитый до краев стаканчик.

Пил он медленно, с придыханьем.

— Ишь, как ты ее смакуешь, — держал наготове помидор Гусев.

— Думаешь, начальник базы с утра до вечера колдыряет? Я на этой неделе, право слово, ни капечюшки.

— Неделя вчера и началась.

— Ну и что, а для меня рекорд, — гоготал Кирилыч, выставив редкие крупные зубы.

Архипов отошел, присел на узкую самодельную скамейку.

С той стороны реки доносились звуки баяна.

«Кто у кого берет музыку напрокат», — усмехнулся Сергей Герасимович.

Все же ему лучше было бы лечь поспать, чтобы убить до утра время… Но что принесет утро, Архипов не представлял; как не мог ответить на вопрос — в чем причина необъяснимо-страстного желания встречи с Юлей.

Пятнадцать лет прибегал он к разным уловкам, чтобы не ехать в этот городок. Когда стал начальником отдела, командировал своих подчиненных. А поднявшись еще выше, изредка звонил по «вертушке», не испытывая, впрочем, никаких чувств.

Но все же, почему?..

И Архипов вдруг вспомнил, как накануне своего юбилея, отгородившись ото всего стенами кабинета, рылся в прошлом, вспоминая пережитое за пятьдесят лет. И тогда-то пришел к неутешительному выводу, что лишь два события были ему по-настоящему памятно-дороги: рождение сына и встреча с Юлей. Тогда он посмеялся над собой (точнее, заставил себя посмеяться), греша на допустимую в таких случаях сентиментальность.

Сергей Герасимович склонен был искать причину в «зове крови», ведь тянуло в бабушкины края и до знакомства с Юлей… Но сейчас удобное объяснение не устраивало его. Хотя в таком случае Архипов вынужден был бы отдавать отчет своим поступкам до конца. Но это он не в силах сделать. Что угодно, только… Тем более неизвестно, как по прошествии времени отнесется к случившемуся Юля. Следовательно, чересчур судить себя раньше времени было бы по меньшей мере опрометчиво.

Архипов поймал себя на мысли, что думает о предстоящей встрече, как всегда, недодумывая все до конца. Ему и сейчас с трудом верилось в происходящее. Но, видимо, пришел черед поверить в то, что так же неизбежно, как и близкий уже рассвет.

Ветер дул порывами, хлестал воздух гибкими ивовыми ветками. Среди звезд угадывалось одинокое гуляющее облачко. На мгновение закрыв звезду, оно убегало дальше. И тогда звездочка сияла ярче, словно с нее смахнули легкую пыль.

Архипову после рыбы захотелось пить. Вспомнив, что Гусев прихватил и банку с квасом, попросил принести кружечку. Он мог бы и сам подойти, но хотелось перекинуться с Гусевым наедине словечком-другим, чтобы потом отправиться отдыхать.

В запущенной беседке вспыхнул свет. Сергей Герасимович к немалому удивлению увидел Кирилыча, предлагавшего в том же стакане квас.

— Я вас не звал, — недовольно заметил Архипов.

— Дружок, право слово, ногами кренделя выписывает. Боюсь, прольет квасок.

Низкий лоб и выпирающие надбровные дуги разрезали глубокие морщины.

— Цель вашего визита мне известна, — закинул нога за ногу Кирилыч. — Могу, право слово, дать полезную информацию.

— А именно?

— Юлию Павловну знаю хорошо. Час назад тепло расстались.

— Она завтра не уезжает?

— Чего ради? — с каким-то особенным интересом смотрел Кирилыч. — Торопиться ей, право слово, не резон.

Архипов начал понимать скрытый смысл сказанного хозяином базы. Неужели Юля и этот почти старик…

— Вы ей не родственник? — схватился он за последнюю надежду.

— Самый близкий. — Кирилыч противно-тонко захихикал, перемежая смешок утробным басом. — Состою с гражданкой Кирсановой в неофициальном браке. Ну, право слово, ты, начальник, и сам знаешь, как про таких баб говорят: замужем не была, но и без мужа не жила.

Архипов до боли в пальцах стиснул края скамейки. Кто он, этот неотесанный мужлан, мерзкий лгунишка или действительно?..

— Думаешь, я духарюсь? — не сводил глаз Кирилыч. — Так мне до тебя, начальник, интереса нет. Принцип мой…

— Чем вы вообще занимаетесь? — прервал ненужные излияния Архипов.

— Рыбалкой, — ухмыльнулся Кирилыч. — Сети забрасываю и на воде и посуху.

— И каков улов?

— Подходящий. В банке проценты исправно накручиваются. Денежные вклады, право слово, полезное дело для ослабленного организма.

— Вижу, на здоровье не жалуетесь.

— И Юлия Павловна не попрекает.

Это был уже вызов, наглый и грязный. За подобное обычно морду бьют. Если, конечно, имеют право.

— Мне ваши откровения ни к чему, — сухо промолвил Архипов. — Сами в годах, а ведете себя…

— Моих годов, как ни считай, все одно набегает меньше твоих… Чего пялишься? Мы с Юлькой сверстники. Малость я, правда, на внешность истрепался. Так на то, право слово, свои причины.

— Мда-а, незадача, — не знал что и сказать Сергей Герасимович.

— Другой табак, — уловил Кирилыч замешательство Архипова. — Для твоей, начальник, пользы откровенничаю.

— Какой еще пользы? — запальчиво повысил голос Архипов.

— При Юльке в смешное положение попадешь, тогда узнаешь.

Архипов с минуту переваривал услышанное. Получалось, этот похожий на питекантропа громила намерен повсюду совать свой нос… Ну уж, извините. Водить себя на поводке Сергей Герасимович никому не позволит.

— Кто вас уполномочил быть приставленным ко мне? — не скрывал он учтивой насмешки.

Теперь уже начальник базы непонимающе уставился на него.

— Беседуй без свидетелей. Я, право слово, могу и выпытать у нее.

— Послушайте, Отелло, — сохранял внешнее спокойствие Архипов. — Не знаю, чего вам наплел Гусев, но Юлия Павловна нужна совершенно по безобидному поводу.

— Повод известен.

— Создается впечатление, будто вы раньше слышали обо мне.

— Главное — не услышать в дальнейшем.

«Не так ты прост», — клокотал от бессильного негодования Архипов.

Гусев у дверей домика никак не мог расстаться со сторожем.

— Анекдот хочешь р-раскажу? Н-ну хочешь? — нудно допытывался он, повиснув на стороже.

«Хорош он завтра будет за рулем», — отвлекся на секунду Архипов.

— Еще есть вопросы? — осклабился Кирилыч.

— Господь с вами, любезный. Это вы со своей провинциальной непосредственностью достали меня ими. Спокойной ночи… А впрочем, — Сергей Герасимович, уже поднявшись, задержался. — Юлия Павловна не упоминала при вас дом богатого винодела?

— Винодела?.. Не тот ли дворец, что прошлым летом один ханыга отгрохал?

— То-о-от, — нервно расхохотался Архипов и долго не мог сдержать раскатистый смех.

Все же концовка разговора смягчила нежданный удар. Сергей Герасимович был рад даже пьяному Гусеву, настолько важно ему было отвлечься.

— Ж-живем, Герасимович, — мирно бузил Гусев, — плюхнувшись в обуви на кровать. — Машина на приколе, а я в-выпим-м-ши.

— У тебя, как в небезызвестном фильме: кони напоены, хлопцы запряжены.

— М-меня не запряжешь. Два часа — и м-мир опять потрясен.

— Чем же?

— Сто двадцать минут отдыха, и я снова в форме.

— Редкое качество, — отдал должное Архипов. — А чтобы оно не было голословным, разбужу я тебя, братец, на заре.

— П-потушите, п-пожалуйста, свет.

— Я, разумеется, повинуюсь, но тогда и представление закончится.

Гусев замолк еще до того, как Сергей Герасимович лег.

«Счастливый человек», — с завистью прислушивался к беззаботному храпу Архипов.

Он представил, как уже завтра будет трястись в поезде. Вылазку он совершил, безусловно, не даром. Поделом ему. Чего, спрашивается, добился? Нашел время копаться в собственном прошлом. Археолог хренов… А как мир пакостно-примитивен. Разве может женщина так унижаться, деля постель с человекоподобным. И это Юля, которую он… Чего уж там хитрить, наверное, никогда не забудет.

Сергей Герасимович долго ворочался, настраивая себя (как ни странно), что должен, даже обязан, увидеться с Юлией Павловной. В конце концов он обладает таким правом. Ей тоже есть, в чем обвинить его, но дело ведь не во взаимных упреках.

Но и это было не главным для Архипова. Важно было понять, что подвигло Юлию изменить своей природной чистоплотности. Уж если приехал…

«Все равно, она не похожа на других», — отстучало где-то в подсознании, и Архипов, горестно вздохнув, приказал себе заснуть.

Но едва начал дремать, как всполошили громкие выкрики… Неужели Кирилыч выяснял отношения со сторожем?.. Вдобавок загремела музыка, и яркий свет озарил базу отдыха.

Архипов выскочил из домика… Громадный теплоход, переливаясь огнями, медленно шел вверх по Дону.

Наверное, обеспеченные туристы, закатив гулянку еще в Ростове, намеревались бесноваться всю ночь.

Луч прожектора, щупающий воду, скользнул по берегу, ударил в глаза. Деревья стали кипенно-белыми, словно покрылись серебряной порошей.

А посередине реки все сияло и гремело. Архипов не сводил завороженного взгляда… Когда-то вот так же ослепил его локомотив пассажирского состава. Поезд намного опаздывал, и Сергей упрашивал Юлю идти домой. Но та упрямилась: «Может, прощаемся навсегда».

Сергей урывками прижимал ее к себе, шептал на ухо.

— Здесь болит, — взялась за сердце Юля. — Перед тем, как маме умереть, тоже болело… И не успокаивай меня. Случится плохое, сам потом убедишься.

— Когда примерно? — ничего не хотел всерьез принимать Сергей.

— Не маленький, считать можешь.

— Через месяц я приеду в командировку.

Юля едва сдерживала слезы:

— Если я потеряю тебя, случится нечто ужасное. Один раз я пережила, второй — не выдержу.

Сергею стало не по себе от ее признания. В этот момент и полоснул по глазам свет вынырнувшего из-за поворота поезда.

— Почему ты разноцветная, — натянуто улыбнулся он, протирая глаза.

— Возвращайся, — постучала Юля кулачком в его грудь…

Архипов невольно схватился за грудь, явственно ощутив сейчас Юлину руку.

Теплоход уже далеко отошел. Но еще доносились музыка и разговоры, команды, усиленные микрофоном.

Архипов молил Бога, чтобы корабль не исчезал из виду, во всяком случае, пока он будет вспоминать…

Сергей заскочил в тамбур последним, задел сумкой проводницу.

— Напиши мне, Сережа, — вдруг попросила Юля. — Я никогда не получала писем.

Проводница сердито захлопнула дверь. Юля жалостливо смотрела снизу вверх, и на лице была написана такая покорность, что Архипову стало неловко за нее… Неприятное чувство уже не отпускало, словно глубоко въелось.

Когда после отпуска Сергею выпало ехать в командировку, он сказался больным.

Юля позвонила Архипову на работу спустя два месяца. Ничуть не смутившись, он сослался на занятость.

— Ты совсем пропал. Черкни хотя бы открытку.

— Какой смысл, — возразил Сергей, — скорее сам приеду, чем она дойдет.

Телефон был параллельный, и в соседней комнате могли подслушивать знакомые жены.

— У меня к тебе очень важный разговор. — Сергей уловил учащенное дыхание. — Обязательно позвони по номеру…

Он наспех записал, зная, что не позвонит.

На следующее лето, когда Сергей путешествовал с семьей на таком же экскурсионном пароходе, умерла бабушка. Хоронили ее родители Сергея. Они и упросили дальнюю родственницу забрать хату бабы Вари…

Сияние меркло с каждой минутой; вскоре все исчезло, как и не было ничего.

Архипов обессиленно прислонился к тонкой стенке домика.

Ветер, бившийся в вершинах деревьев, стих, словно нашел себе приют в густых прибрежных кронах. Звезды на предутреннем небе стали, как точки на промасленной бумаге.

Пора было будить Гусева — и в путь… Сначала они посмотрят хату, потом сразу на станцию. По дороге Архипов что-нибудь сочинит Гусеву про Юлию Павловну, дескать, втемяшилось по пьянке неизвестно что… И больше ноги его здесь не будет!

Гусев лежал в той же позе, с непривычно строгим лицом.

— Геннадий Алексеевич, — стал тормошить его Архипов, вспомнив наконец имя. — Пора, дружище.

За столом Гусев выпил пива, пожалев, что не осталось чего покрепче.

— Купим на переправе, — успокоил Архипов. — В бабушкином доме сделаем привал.

— В каком бабушкином?

— В таком. Или забыл после вчерашнего?

Гусев покосился на сторожку, где ночевал начальник базы.

— Разве Кирилыч ничего не сказал?

— Даже больше, чем следует. — поморщился Архипов.

— Я не о том. Выкупили бабки твоей дом. Кирилыч на днях приобрел.

— Врешь!

— Юлии Павловны дача там будет.

— Юлии Павловны?.. — ослепительное сияние вновь возникло перед глазами. — Но она же… Она… — не находил слов Архипов, ошарашенный внезапной вестью.

Гусев завернул в клочок газеты половину вяленого чебака.

— Не тушуйся, Герасимович. Юлия Павловна сроду баба вывихнутая.

— Ты знал, с кем она крутит? Почему не предупредил? — накинулся на него Архипов.

— Напраслину возводишь. Не ляпни сам Кирилыч, в жисть бы никто не догадался.

Небо все больше синело, поглощая точки звезд. В просвете деревьев виднелся блестящий колокольчик месяца, готовый вот-вот разбудить новый день. Над темно-зеленой водой курились струйки сизого тумана.

Лицо Архипова выказывало безмерную муку.

— Что же это делается? Что?

— Плюнь, Герасимович, — поспешил успокоить гостя Гусев. — Здоровье оно дороже.

— Нет, Геннадий, — встряхнул головой Архипов. — Верно ты вчера сказал: с судьбой не поспоришь… — помедлив, добавил: — А поступки мы совершаем согласно принятым правилам.

…На переправе ушлый Гусев по дешевке заправился, выцыганил у первых продавцов ведерко спелых жердел.

На гору выехали с восходом солнца. Архипов, пересиливая сон, попросил остановиться.

Румяное солнце распускало ярко-золотистые пряди волос-лучей… Но впереди них уже несся охальник-ветер, нарушая зеркально-спокойную негу реки. Стремнина морщинисто рябила, вспенивая едва заметные гребешки. Набирая упругость в невесомо-могучих крыльях, ветер летел дальше, макая в Дон сухой, опаленный зноем язык…

1996

Сияние снега

1

Зима удалась…

В первозданной белизне тонет горизонт. Низкое солнце матовым шаром проглядывает сквозь дымку облаков. Лучи от него — такие же матовые, почти незаметные. Косо падают в окна, скользят по стенам. Вот высветили сумеречный угол, будто комок снега прилепили.

А снег такой сыпучий, невесомый, что кажется — стоит сделать хотя бы шаг, и всколыхнется, встанет в морозном воздухе взвесь прозрачной снежной пыли.

Вечерами малиновый околыш заката горит на белых шапках крыш. А за домами, в оврагах и лощинах, лежат густые синие тени. С каждой минутой они увеличиваются, ползут к востоку, откуда, гонимая попутным ветром, неотвратимо надвигается ночь. Она является за солнцем, и звезды, дрожащие и яркие, несмотря на ранний час, устилают её путь.

Тени сливаются воедино, и недосягаемо высокое небо словно отражается на снегу. Снег еще пуще синеет, искрится на изломе сугробов. И странно: свет будто льется не сверху, а излучается снизу. И верится: развороши податливый снежный пух — засверкают под ним звезды…

Такая морозная звездная ночь застала Анатолия Степановича Сучилина в пути, за рулем собственного автомобиля. Нужда ехать по вязкой, плохо очищенной дороге была вызвана полученной телеграммой. Старший брат Сучилина, Михаил, срочно вызывал его в родное село, к матери.

Причина не была указана в телеграмме. Но текст её, тревожный, просящий, говорил сам за себя, и Анатолий Степанович, отложив дела, немедленно выехал. Он предупредил руководство треста о вынужденной отлучке, сделал необходимые указания своему заместителю.

Перед тем Анатолий Степанович озабоченно метался по квартире, не зная, что захватить с собой. У жены он не спрашивал совета. Антонина Петровна всегда была против поездок к свекрови. Сын Алексей, студент, деревню не любил. И только дочь Светлана просила отца взять её с собой. В другое время он, возможно, уступил бы. Подумаешь, день не сходит в школу — Светлана заканчивала десятый класс. Но телеграмма… Мало ли что его ожидает. Матери скоро восемьдесят, давно на здоровье жалуется. И готовым он должен быть ко всему…

Но — чем дальше от города, тем всё меньше тревоги на душе Анатолия Степановича. Застанет, обязательно застанет он мать не только живой, но и не более хворой, чем обычно. И если и связана телеграмма с ней, то лишь потому, что надо разрешить какой-то вопрос, что-то обсудить… Сын есть сын.

Анатолий Степанович повеселел, сбавил и без того невысокую скорость.

Не иначе что-то донимает мать, и хочет она с ним, младшеньким, посоветоваться. Мишка, правда, под боком, но он, Анатолий — человек иного склада. И то верно. Не тягаться старшему брату с ним. Как работал Михаил в колхозе, так и работает. Дальше тракториста не пошел. И если уж по совести, то что он может посоветовать со своим кругозором? Что в жизни видел, на какой пример может сослаться? Если б не базар — и в город бы ни разу не вылез. Тяжел Мишка на подъем. Ну, ошелевал себе дом, баньку отстроил, огород посадил. Эка невидаль на селе. Через пару лет — пенсионер. А дальше что? Копаться в огороде и нянчить внуков? Да и те тоже в городе при родителях, то бишь Мишкиных детях.

Э-э, покрутился бы ты, братик, в городе. Там смекалка особая требуется. Умение жить — великая штука. Не каждому дано это постичь. Лично Анатолий Степанович считает, что он постиг. Во всяком случае, в люди выбился. И новый «жигуленок», и высокая должность в тресте, и прочные связи с нужными людьми не пришли к нему сами собой. И если бы не этот дар, не это редчайшее свойство — умение жить, — не видать бы ему ничего. А теперь что? Теперь, как говорится, преумножай достигнутое. Почивать на лаврах рано, да и рискованно. Без сомнения, есть такие, что зарятся на его положение. Ну уж дудки. Не такой Анатолий Степанович простак, чтобы потесниться. Своего не уступит. И не только не уступит, но и…

Трудно начинать с нуля. А в положении Анатолия Степановича можно рискнуть. Правда, чем выше, тем уже и круче лестница восхождения. Но попытка не пытка. Люди на последнем дыхании и то карабкаются, гребут под себя. А уж он-то еще хоть куда. Полвека — не тот возраст, чтобы останавливаться на достигнутом.

Анатолий Степанович окончательно пришел в отличное расположение духа, будто ехал на свадьбу или именины. Почти не смотрел на дорогу — кого там еще черт вынесет навстречу в такую пору! — а оглядывался по сторонам, любуясь наметенными вдоль шоссе сугробами, скрывающими редкий кустарник, деревьями с поникшими от снега ветвями, темными скирдами соломы, похожими на пустые бараки.

«Хорошо!» — восторгался Анатолий Степанович.

Ему, выросшему среди природы, особенно близка и понятна красота русской зимы.

Заглушить бы сейчас двигатель — и в снег, такой еще чистый, неуловимо пахнущий чем-то далеким, незабываемым.

Анатолий Степанович едва удержался. И то из-за боязни, что потом не удастся завести мотор. Но все же как хочется зарыться лицом, всем телом в сверкающее, сияющее мириадами точек чудо и лежать затаив дыхание, чтобы ни одна из них не растаяла, не погасла.

Анатолий Степанович даже застонал от блаженства. А что? Он иногда снисходит до сентиментальности. Она — как отдушина, как разрядка. Но прилив подобного восторга с ним еще не приключался.

И — Анатолий Степанович вдруг почти искренне уверовал, что сияющие крупинки снега — люди. Все-все — люди, населяющие землю. И хотелось, мучительно хотелось думать, что в эту чудесную звездную ночь они все, как один, счастливы, не отягощены заботами, не придавлены горем.

«Милые вы мои, — растроганно шептал он. — Не делать бы нам друг другу пакости, не мотать бы попусту нервы — как чудесно бы тогда жилось. И были бы мы всегда такими красивыми, чистыми, как сейчас».

Анатолий Степанович вздыхает, и саркастическая усмешка пересекает лицо, еще миг назад полное умиления.

Долго надо ополаскивать всех, чтобы смыть грязь. Он уверен. Не существует людей с кристально чистой совестью. Может, и были, да вывелись. А если и попадутся такие, то недолго им слепить глаза другим своей непорочностью.

Анатолий Степанович опять вздыхает. Вон как снегу недолго сиять девственной белизной, так и человеку своей незапятнанной совестью. Покроется его душа пленкой равнодушия, очерствеет, озлобится. Благо — если еще удачником окажется. А если нет? Не видать ему тогда никакого просвета в своем бренном существовании: одни заботы да житейская канитель. И уж никогда не впадет он в лирику…

Сучилин сокрушенно покачивает головой, глядя на снег. Он знает: злые ветры, несущие черную пыль, не сегодня завтра загрязнят, скомкают белое одеяло. А коварная оттепель пронзит его дырами, слизнет слой за слоем, и — возьмется он порами да морщинами, как дряблое старушечье лицо.

Да. Ничто не долговечно в мире. А чистое и светлое — тем более.

Анатолий Степанович Сучилин предпочитает быть средненьким. В смысле человеческой натуры, разумеется. Не нужна ему никакая кристальность. Не для него это. Но и подонком никогда не был и не будет. В общем, не светлый, не темный, а так — серенький. Определение не ахти какое приятное, но он им вполне довольствуется. И жить спокойнее, и шишек меньше. Больно грамотных чаще всего щелкают по носу.

«И поделом, — рассуждает Анатолий Степанович. — С ретивых та́к и сбивают спесь. Хочешь быть умнее всех — получай!».

Задумавшись, едва не прозевал поворот, не заметив утонувшей в снегу указатель.

При въезде в село — невольно тормозит. Когда еще выпадет случай прокатиться по такому волшебству.

Анатолий Степанович распахивает дверцу, возбужденно сигналит.

Колоколом нависшее небо — встревоженно гудит, звенят о ледяной купол промерзшие звезды, и белый завораживающий мир гасит высокое эхо.

2

Хатка матери — одна из немногих, всё еще крытых соломой, за невысокой дощатой изгородью — его, Анатолия Степановича, работа. Чуть в стороне — с припертой на ночь дверью — курятник. Какое ни есть, а хозяйство. Снег — от забора до порога дома — очищен. Мишка усердствовал. Анатолий Степанович, благодарный брату, легко распахнул створки ворот, загнал автомобиль во двор.

Анатолий Степанович любит приезжать к матери зимними вечерами. Днем не то. Сбегутся родственники, соседи. Только слышно: что да как? Пустые, ненужные разговоры.

Ночью их с матерью никто не тревожит. Настольная лампа — мать ее так и зовет по-старому, «фитильком», — неясно освещает комнату. Тепло. Пыхтит чайник на плите. Ластится кошка на коленях. Усыпляюще тикают ходики. Уют, почти ушедшая в прошлое тишина. Анатолий Степанович, не притрагиваясь к городским деликатесам, с аппетитом жует квашеную капусту, моченые яблоки, запеченный в коробе кабак. А потом пьет чаек с блюдца, сахар — вприкуску. И плевать, что на стене сидит большущий таракан и шевелит усами. Давить его не с руки. Он как бы дополняет общую картину. В отличие от городских — таракан не бурый, а глянцево-черный и какой-то домашний, почти ручной. Так и тянет погладить его пальцем. Но ведь не поймет, поганец, задаст стрекача.

Анатолий Степанович накалывает на вилку холодный, вынутый из бочки огурец. Куда до него городскому маринованному!

Бормотание матери становится неясным, теряет всякий смысл. Анатолий Степанович широко зевает, с хрустом потягивается, выразительно смотрит на кровать. В другой комнате — по-местному «залик» — тахта, купленная по случаю. Но мать — всегда, угадывая желание сына, — разбирает кровать с тугой панцирной сеткой и блестящими хромированными ножками. Анатолий Степанович блаженно вытягивается на мягкой перине и погружается в здоровый, крепкий сон…

Сучилин обмел веником ноги, толкнул заскрипевшую дверь. Не заперто. Значит, мать не одна. В темноте нащупал другую дверь, ведущую в горницу.

Войдя, сощурил глаза на яркий свет — против обыкновения, горел не «фитилек», а стосвечовая лампа под абажуром. Так и есть. И брат и мать — в полном здравии. Оба на лавке, рядышком. На ней Анатолий Степанович тоже любит сиживать. Но больше — летом во дворе, когда собирается общий стол.

Брат встал при его появлении, заслоняя собой мать.

— Здорово, — протянул он Анатолию Степановичу широкую ладонь.

Необрезанные ногти на большом и указательном пальцах желтоваты от табачного дыма. Но в комнате не накурено. Не переносит мать табачный дух.

Братья крепко пожали друг другу руки, одновременно оглянулись на мать.

— Толичка, — приподнялась Настасья Меркуловна над лавкой и качнулась.

Анатолий Степанович нежно обнял ее, усадил на место. Михаил пристроился за столом.

Братья и в зрелом возрасте сохранили общие черты лица. Оба губастые, глазастые, широколобые. Только у Анатолия залысины аккуратно спрятаны под начесанными на лоб волосами. А у Михаила неприглаженные вихры, как и в молодости, топорщатся во все стороны, спадают колечками на зеленоватые, как у всех Сучилиных, глаза.

— Доехал, Толичка? — вопрошает мать и, улыбаясь, прикрывает рот рукой.

Несколько лет назад, когда она первый и единственный раз гостила у сына в городе, показал Анатолий Степанович ее дантисту, и тот подобрал Настасье Меркуловне искусственную челюсть. Но хотя и заимела мать ровные белые зубы, так и не отвыкла при разговоре стыдливо закрываться ладошкой.

— Ай дорога хорошая? — допытывалась она, целуя Анатолия Степановича.

— Известно, какая дорога, — заскрипел стулом Михаил.

Против юркого Анатолия, который старается держать себя в форме, Михаил выглядит грузным, медлительным.

— Снегу по колено. Кабы не трактора, сидели бы мы, как в западне.

— Да, снежку насыпало будь здоров, — поддакивает Анатолий Степанович, обводя глазами горницу.

Всё как прежде: буфет, комод, видавшая виды ножная швейная машинка. Возле стола — сундук с железными заклепками по углам. И еще — на табуретке ведро с водой. Но это временно, по случаю холодов. С весны вода находится в сенях. Анатолий Степанович слегка вытягивает голову и смотрит сквозь проем между ситцевыми занавесками в залик. Что там нового? Но видит только зеркало и подвешенный на гвоздик динамик.

Анатолий Степанович знает: левее динамика вся стена занята семейными фотографиями. Кто там только ни изображен! Народ большей частью ему незнакомый. А мать, подслеповато щурясь, частенько подходила к снимкам, напоминая сыну: «Энто вот золовка, то дядина сноха, а энтот, при погонах, самый дядя».

Анатолий Степанович, с детства глазевший на фотографии тысячу раз, бросал недовольный взгляд на курносого военного с непонятными знаками отличия и Георгиевским крестом на выпуклой груди. «Ишь, вытаращился», — думал он, а матери вежливо замечал, сдерживая зевоту: «Ничего, справный малый».

В присутствии брата, а тем более матери, Анатолий Степанович всегда старался говорить просто. И вообще старался быть таким, каков есть.

— Не хвораешь? — поинтересовалась мать.

— Ну что ты, — отмахнулся Анатолий Степанович. — Ты-то сама как, а-а?

— А ништо, ништо, — поспешила уверить его Настасья Меркуловна.

Михаил достал из буфета вилки, соль. Принес из сеней тарелку с холодцом. Нарезав крупными ломтями хлеб, протяжно вздохнул:

— Разговор у нас с тобой, братуха, дюже серьезный намечается. Так что давай на скорую руку.

Анатолий Степанович торопливо достал захваченные из дому дорогие угощения, вопросительно взглянул на мать.

— Вечеряла я уже, сына, — отказалась Настасья Меркуловна.

Мать расспрашивала о невестке, внуках. Анатолий Степанович отвечал скороговоркой, ждал, что сообщит брат, а пока раскладывал свои угощения на столе, сказал с чувством:

— Желаю тебе, мама, такого здоровья, чтобы бегала ты до ста лет.

Михаил сузил в усмешке глаза:

— Дожить, может, и доживет, а бегать вряд ли сможет.

У Анатолия Степановича в прямом смысле слова кусок застрял в горле.

— Кк-а-к не смо-о-жет?

— А это пусть уж она тебе сама разъяснит.

Анатолий Степанович внимательно посмотрел на мать.

— Что стряслось?

— Стряслось давно, а припекло прошлым месяцем, — хмуро заметил Михаил.

— Ну говори, — пытал Анатолий Степанович мать.

Настасья Меркуловна поднесла ладошку ко рту.

— Ноги, сына, у меня не ходють.

— Как так?

Мать повела глазами на старшего сына…

— Язык не поворачивается у ей такое сказать, да куда ж денешься, коль случилось. — Михаил расстегнул и снова застегнул верхнюю пуговицу на рубахе, что всегда делал в большом волнении. — Отнялись.

Анатолий Степанович недоумевающе уставился на мать, медленно скосил глаза вниз. Из-под широкой и длинной материнской юбки выглядывали ступни ног, обутые в мягкие войлочные чувяки.

— Э-э, — поспешил он придать беседе веселый оборот. — Не волнуйся, мать. Разотру я тебе их спиртом, как молодайка носиться будешь. Испытанное средство.

Тяжеловатая шутка Анатолия Степановича не возымела действия. Настасья Меркуловна натянуто улыбнулась, а Михаил сердито засопел, снова стал теребить пуговицу.

— Как мертвому припарки, так ей твоя растирка. Совсем не то у матери, об чем ты думаешь. Я с врачами толковал, возил её туда. — Михаил назвал ближайший город. — Сказали, не поддается болесть лечению. Возраст…

— Я к этому и веду, — подхватил Анатолий Степанович. — Обыкновенное возрастное явление. У пожилого человека подобная патология происходит нередко. И она порой принимает затяжной характер.

Анатолий Степанович изъяснялся витиевато и нудно.

Мать во время его длинной, изобилующей медицинскими терминами речи безмолвствовала, а Михаил напряженно слушал, пытаясь что-нибудь понять.

— Оно, может, и так, — задумчиво промолвил он, когда Анатолий Степанович умолк, — но матери от того не легче.

Он уселся поудобнее и, помолчав, заговорил:

— Мы, собственно, вот зачем тебя позвали. Что мать, почитай, без ног, то полбеды еще. Мне не трудно прийти и подсобить по хозяйству. И жена стряпала ей не раз, подстирывала какую мелочь. Да вся беда, что моя Валюха сама слегла, и я на той неделе отвез ее в область. Болесть у нее тоже тяжелая. Короче, мне надо находиться при ей. Я тута через одного шофера уже договорился насчет квартиры. И правление пошло мне навстречу, не воспрепятствует, чтобы я был подле жены. Но загвоздка, Толя, сам понимаешь, в чем. — Михаил без конца вертел пуговицу, ронял глухие слова. — Мать не на кого оставить. А без помощи — она не жилец. Вот мы и порешили. Лучше всего будет, если ты ее возьмешь к себе. Квартира у тебя справная, просторная, живности никакой нет. Не одни вы с женой, а когда и дети приглядят за ей. Все же бабка она им. Поживет у тебя зиму, весну, а летом видно будет. — Он оставил пуговицу в покое, доверительно улыбнулся. — А соседи здеся за курями присмотрят. Надо будет вам, бери, сколько хошь. И на мясо курочек, и яичек. Всё лучше, чем на базаре втридорога.

Анатолий Степанович, вначале слушавший брата невнимательно, по мере того, как говорил Михаил, все больше настораживался.

«Вот оно что, — дошло до него с некоторым опозданием. — Потому Михаил сам на стол собирал, а мать сидит, словно привязанная. Ах, незадача. Действительно положение».

Мать и брат смотрели на него.

— Ты твердо решила, мама?

Настасья Меркуловна поднесла ладошку ко рту, но не успела сказать.

— Решай не решай, выхода нет, — вмешался Михаил. — Ты лучше сам скажи, что решил.

— А я что, я… — запнулся Анатолий Степанович.

Он опустил голову, не зная, что ответить. «Зачем спрашивать, если без меня всё решили? Как будто это так просто — взять и привезти мать к себе».

Он представил, как входит, да что там входит — вносит на руках мать в квартиру. Остолбеневшая Антонина, не очень жалующая свекровь и на расстоянии, всплескивает руками, удивленно округляет накрашенные глаза. Ясно, цветами она мать не осыплет. Тем более, если с ней заранее не согласовали.

— Подумать надо. Да и посоветоваться не мешает. Ты же знаешь, Михаил, у меня семья.

— К матери обращайся, — угрюмо буркнул Михаил. — Не я, она без ног осталась.

— Ну, знаешь, — рассердился Анатолий Степанович, — мы, кажется, с тобой по отношению к матери в одинаковом положении. Однако я тебя ни в чем не упрекаю и не апеллирую к ней.

— Чего мелешь? — повысил голос и Михаил. — Отказываешься брать, так и говори. Не здорово удивишь этим. Я как чувствовал.

Анатолий Степанович вышел из себя:

— Нет, вы подумайте только! Без меня меня женили и еще в чем-то пытаются обвинить.

Братья стали ругаться.

Настасья Меркуловна сидела, не проронив ни слова, и они не сразу обратили внимание, что она плачет.

— Не надо, мама, — кинулся к ней первым Михаил. — Успокойся.

— Будет, будет вам ссориться. Не дело энто, чтобы родным-то братьям из-за меня вражду чинить. Охолоньте. Как судьбе угодно, так оно и выйдет. Одно прошу, — задержала мать взгляд на Анатолии. — Если помру на стороне, предайте земле здеся. И чтобы люди пришли в хату проститься со мною. И на помин моей души не поскупитесь. — И оглядела обоих сынов. — Вся моя и просьба.

Братья подавленно молчали.

А Настасья Меркуловна по-прежнему беззвучно плакала, орошая слезами концы старенького платка.

…Потом, когда по просьбе Настасьи Меркуловны Михаил уложил ее на тахту — вспомнила-таки мать прихоть младшенького, уступила ему кровать, братья, ни к чему не притрагиваясь, молча сидели за столом.

Анатолий Степанович недоумевал, чего ждет Михаил, и красноречиво поглядывал на часы. Но потом вспомнил, что Михаил остался один в своем доме и спешить ему некуда. Анатолий Степанович вдруг ясно представил мать, одну, беспомощную, покинутую всеми в пустой, холодной хате, и сердце его болезненно сжалось. Надо было что-то предпринимать, как-то выходить из положения. Но как?

— Послушай, Миша, — нарушил он тишину. — Ты все варианты предусмотрел?

Вихрастая голова Михаила слегка дернулась.

— А чего?

— Я на тот случай, если мать пробудет у меня до лета и Антонина начнет…

— Чегой-то вдруг до лета? — насторожился Михаил.

— Ты же сам говорил. Пока до лета, а там придумаем что-нибудь, — замялся Анатолий Степанович. — Я своим так и передам. — Он сделал слабую попытку смягчить разговор. — Знаешь ведь… Как начнет Тонька грызть…

— Я тебя знаю, а не Тоньку, — выдавил Михаил.

Анатолий Степанович сразу сник.

— Не надо обострять разговор, — невнятно попросил он.

Михаил наконец удостоил брата взглядом исподлобья.

— Ишь ты. От матери отказывается и хочет, чтобы без обострений.

Оправдываться было не в правилах Анатолия Степановича, но сейчас он поспешил это сделать.

— Пойми, Миша, тебе гораздо проще найти выход из создавшейся ситуации. А я… Я постараюсь сделать все от меня зависящее.

Анатолий Степанович с некоторым запозданием понял, что ляпнул неуместную фразу. Таким манером он обычно изъяснялся на службе, желая отделаться от неприятного разговора или уйти он него. «Подлил масла в огонь», — посетовал про себя он. И не ошибся. Михаил приблизил к нему потное гневное лицо.

— Правильно, Толик. Мать же делала все от нее зависящее, как ты сказал, чтобы дать тебе молока, когда кормила тебя грудью, делала все, чтобы ты был сыт, когда в голодном тридцать третьем жевала макуху и пихала тебе в рот, когда в войну отнимала от себя кусок для тебя, делала все, чтобы ты был грамотным, когда посылала тебе в город последние сбережения.

Придавленный язвительностью брата, Анатолий Степанович часто моргал, оглядываясь на залик, где отдыхала мать.

— Об одном жалею, что вызвал сюда такое… — скрипнул зубами Михаил. — Но из-за Валюхи все. И так одни мы с ею. Дети и есть, и нету их. Когда-нибудь ты поймешь это.

Он встал, сдернул с гвоздя замасленный полушубок. У порога задержался, сказал, глядя прямо в глаза Анатолию:

— Одна мать не останется. А тебе я так скажу. Просила она, чтобы схоронили ее тута, коль помрет на стороне. Ну так вот. Ты ее уж давно схоронил. Не оставил в своем сердце места для родной матери. На том и весь мой сказ.

Михаил плечом распахнул дверь, вышел.

— Много ты соображаешь! — глупо прокричал вслед Анатолий Степанович и осекся. Не разбудил ли мать?

3

Анатолий Степанович лежал на кровати, даже не пытаясь уснуть.

Вспомнилось детство. Иногда в такую же зимнюю пору, когда до красноты раскалена плита, он просыпался, увидев страшный сон, и недоуменно озирался. Сон это или явь? И где он, куда попал? Не угодил ли в самую преисподнюю, о которой рассказывала мать? Там черти жарят грешников. Толя готов закричать, но — слышит рядом мирное сопение брата, узнает свою хату, облегченно вздыхает и, беззвучно ступая босыми ногами, крадется к двери напиться воды.

Разговор с Михаилом оставил в душе неприятный осадок, и Анатолий Степанович искренне мучается. «Ах, нехорошо, нехорошо мы с ним поговорили».

Он мысленно продолжает разговор, негодуя на себя, что не сумел отбрить как следует брата, да и вообще, что приперся сюда на ночь глядя. Разницы, разумеется, не было никакой. И нагрянь Анатолий Степанович не вечером, а утром следующего дня, результат был бы тот же. Но ему неприятно. Неприятно, как любому человеку, чье самолюбие больно задето. Утерявший здесь, в родном доме, напускной лоск, Анатолий Степанович думает прежде всего о себе. Во что еще выльется вся эта история?

Он привык к размеренному, устоявшемуся образу жизни. После работы — сразу домой, и обязательно пешком. Свежий воздух полезен и необходим. Анатолий Степанович идет не спеша, вежливо раскланивается со знакомыми, заглядывается на витрины магазинов — точнее сказать, на свое отражение в них. Потом, нагуляв аппетит, ужинает с супругой. Взрослым детям в такое время суток не до еды. Антонина Петровна стряпает неважно. Во всяком случае, не вкуснее, чем в столовой. Но она занятой, деловой человек. Любит порядок, чистоту. Очень пунктуальна. День расписан буквально по минутам. И то сказать, на носу диссертация. Сожалеет, что и так упустила время. Но это она уж чересчур. Сорок четыре года — отнюдь не препятствие научной карьере. Да и нужна она ей, та карьера! Станет больше получать — и довольно. Говорит Антонина Петровна ровным, бесстрастным голосом. А когда сердится, недовольно поджимает губы. На службе Анатолий Степанович сторонится таких дам. Но на супругу смотрит почти с обожанием. И вот ей, строгой, педантичной женщине, у которой скоро защита, придется сообщить ошеломляющую весть.

Анатолий Степанович словно наяву видит ее губы, бесцветные, когда не накрашены, холодные, с прищуром, глаза. Он знает, что она скажет, и даже слышит ее голос: «Не собираешься ли ты устроить у нас в квартире приют?»

Тогда Анатолий Степанович возразит: «А что, если бы подобное произошло с твоей матерью?» Но возразит не властно, а робко, наперед соглашаясь с супругой. «Не задавай глупых вопросов, — нахмурится Антонина Петровна. — Со своей мамой я разобралась бы как-нибудь умней». Больше она не коснется этой темы, и Анатолий Степанович знает, что не коснется никогда.

Он представляет всё это с каким-то удовольствием, даже со злорадством: «Понял, Миша? Чтобы строить прожекты, надо знать людей. А уж таких, как Антонина, в первую очередь».

Анатолий Степанович ворочается, поджимает под себя ноги. Не услышит Мишка его объяснений с супругой. «Не услышит, — уже без злорадства думает он. — А я вот…» И мысли Анатолия Степановича вдруг бегут совсем в ином направлении.

Да, он доволен женой, гордится ею. Но есть ли у них взаимная теплота, духовная близость? Он перебирает в памяти годы совместной жизни, но не может сказать ничего определенного. Анатолий Степанович с возрастом стал далек от таких эфемерных понятий, как, скажем, любовь. В его представлении она перестает существовать, когда люди начинают совместную жизнь. Но любил ли он Антонину, когда они только узнали друг друга? Так любил или нет?

Подобная проблема прежде не занимала Анатолия Степановича. Но почему-то сейчас он принялся доискиваться до сути. Так было чувство или нет?

И вдруг неожиданно вспомнил.

Стояла такая же снежная зима с буранами, морозами, ясными лунными ночами. Во всяком случае, в тот вечер светила луна.

Он встретил ее в клубе на танцах. Анатолий был уже парнем лет двадцати пяти, она — юной, хрупкой, с темной косой на спине. На ней была юбка-шестиклинка и синяя вязаная кофточка с воротничком-стойкой.

Анатолий хотел пригласить ее, но постеснялся. И тогда это сделала она. Баянист лихо притопывал ногой, подзадоривал танцующих. Но Анатолий видел только ее карие глаза, слышал только ее мягкий, певучий голос. «Ты жаворонок», — расхрабрившись, сказал он ей, когда провожал после танцев. «Какой жаворонок, — засмеялась она, — ведь сейчас зима». И, схватив горсть снега, кинула ему в лицо.

Девушка смеялась, словно колокольчик, и все мела на него ладошкой снег с высокого сугроба. Потом они договорились о встрече. Но у Анатолия окончились короткие преддипломные каникулы, и он уехал в город…

Анатолий Степанович тряхнул головой. «Постой, в какой город? Ведь Антонину я встретил в городе, уже имея на руках диплом».

Анатолий Степанович застонал, как от зубной боли. Значит, не с Тонькой он бы тогда. Один восхитительный вечер в жизни — и не с ней.

Спустя год он познакомился с Антониной. Анатолий Степанович затрудняется сказать, чем могла она его увлечь, какими такими качествами. Помнит только, что ему льстило, что за него выходит строгая, без фокусов в голове, студентка. Опять же — отличница, гордость факультета.

А потом он впал в обычный жизненный водоворот: работа, дом, семья. И как-то незаметно исчезли из виду его прежние друзья, а на смену им пришли те, каких с дальним прицелом подбирала ему жена. Анатолий Степанович пытался протестовать. Но Антонина неизменно отвечала, что в выборе приятелей надо быть разборчивым. Когда же Анатолий Степанович мало-мальски продвигался по службе, она находила повод его поддеть. «Ну что, дорогой, могло бы это случиться, если бы к нам захаживал не он, а твой друг детства Вася?»

Анатолий Степанович вспоминал хохмача Васю и грустил. Но что поделаешь. Иногда для достижения цели жертвуют гораздо большим, нежели дружбой с Васей.

«Цели», — усмехается Анатолий Степанович. Цели перед ним тоже ставила жена. И он послушно следовал ее приказам. Когда же «битва» была выиграна, лицо ее освещала улыбка стратега, точно рассчитавшего ход сражения. С годами Анатолий Степанович уже не ждал прямого приказания. Желания супруги угадывал, чувствовал на расстоянии и не отделял их от своих.

И вот теперь она, конечно, не захочет, чтобы его мать жила у них. Она не захочет даже видеть ее, потому что для нее мать — совершенно посторонняя. Так, малограмотная деревенская старушка. А тут еще возись с ней. Гости придут — ее не выпроводишь на улицу. Нет, Антонина будет категорически против. А значит, должен быть против и он.

Анатолий Степанович чутко вслушивается. Кажется, мать спит.

Знала бы она, о чем он сейчас думает. Хорошо, однако, что люди не могут читать мысли других. Анатолию Степановичу не по себе. Черт его знает, может, и удастся уговорить Антонину, и та разрешит пожить матери, хотя бы до лета, у них. А что, и дети могут присмотреть за ней. Правильно Михаил сказал, бабка она им, а не кто-нибудь. Но тут же понимает всю бессмысленность затеи. Антонина так детей настропалит против нее, что мать света белого не взвидит. «Сам-то я что, с удовольствием принял бы ее, — без тени сомнения думает Анатолий Степанович, — да слаб против своих».

Он лег на спину, закинул руки за голову.

Эта дрянь мне всю жизнь искалечила. И сам не заметил, как превратился в урода. Родную мать готов оставить в беде из-за прихоти бессердечной эгоистки. Миша, брат, и за человека меня не считает. До сегодняшнего случая, может, и теплилась в нем надежда, что это не так, да я сам убедил. (Его вдруг обуял стыд и непрошеный гнев… не на себя, на жену.) Ну нет, женушка, здесь у тебя ничего не выйдет. У меня еще не полностью окаменело сердце, и я покажу, кто в доме хозяин. Завтра же отвезу мать в город. Завтра. И с Михаилом мне незачем объясняться. Настанет час, когда он сам повинится передо мной за необдуманные слова. Забираю мать, — преисполнился Анатолий Степанович отчаянной храбрости. — Я хозяин. Я! И квартиры, и машины. Я отец детей. Я, в конце концов, сын. Когда-то я тоже состарюсь, и тогда дети… Нет, забираю, — свесил ноги Анатолий Степанович. — А ты… — Перед его распаленным взором предстало лицо супруги. — Ты можешь катиться ко всем чертям, если тебе это не нравится. Я все выскажу, когда приеду с матерью.

Анатолий Степанович злорадно усмехается, словно уже видит, как отшатывается от его обличительных слов супруга, как покрывается багровыми пятнами ее шея. «Получай, получай! — остервенело шепчет он. Его шепот разносится по всем комнатам, и Анатолий Степанович спохватывается: — Мать услышит… Ну и пусть слышит. — Он вскакивает с кровати. — Я ей тотчас и сообщу».

Анатолий Степанович никак не нащупает ногами тапочки, шарит по стене в поисках выключателя.

Вспыхнула лампочка, заливая горницу светом. Анатолий Степанович на секунду зажмурил глаза, затем широко раскрыл их. По стене испуганно метались два таракана. Свалившись на пол, юркнули в щель между половицами.

Анатолий Степанович остолбенело застыл возле печи. Он не мог ни объяснить, ни понять того, что с ним произошло. Все его благие намерения вдруг исчезли, как исчезла и темнота, навеявшая их. Словно яркий свет отрёк его от всего, чем он только что жил, дышал. Он отрешенно смотрел на стену и гадал, приснилось ему все или он действительно встал, одержимый невероятной идеей.

Анатолий Степанович хотел потушить свет, но поднятая было рука безвольно опустилась.

Ничего он не мог сказать матери. А уж угрожать Антонине… Господи, да куда ж он без нее? Ведь он весь, от макушки до пят, вылеплен ею. И нет Анатолию Степановичу шагу ни назад, ни в сторону. Единственное, что он может, так это только мечтать, как мечтал минуту назад.

Он переводил взгляд с пола на стены, и беспощадная мысль сверлила сознание. Помечешься-помечешься ты, Толик, как захваченный врасплох таракан, и шмыгнешь обратно в свою щель. Ни характера в тебе, ни самолюбия…

«Ну, это мы еще поглядим, — хорохорился Анатолий Степанович. — Поглядим».

А из залика, из-за опрятных ситцевых занавесок уже подала голос чутко спавшая мать.

— Ты, сына?

Анатолий Степанович вздрогнул, оторвал от пола босые ноги.

— Напиться я.

Но вместо того, чтобы идти к ведру, отодвигает занавески, проскальзывает в зал.

— Я что хотел, — с трудом шевелит он языком. — Ты не волнуйся. Мы с Мишей всегда рядом с тобой. Я прямо сейчас, сию минуту, завожу машину и в город — предупредить своих. Антонина, она баба не вредная. Только с виду норовистая. — Анатолий Степанович был рад полутьме в зале. Мать могла слышать его ложь, но не читать ее в глазах сына. — И сразу обратно за тобой. Так что не беспокойся, мама.

— Куды в такой час? — отговаривает его мать. — Потерпи до свету.

— Поеду, — стоит на своем Анатолий Степанович.

Настасья Меркуловна вздыхает.

— Жена в доме всему голова. Как она посчитает нужным, так тому и быть. Передавай Петровне поклон от меня.

Анатолий Степанович готов провалиться сквозь землю. Мать, неразговорчивая смолоду и сохранившая это качество до преклонных лет, распознала неискренность сына, но не подала виду. Как посчитает Антонина, ей наперед известно. Выходит, выручает его мать. И Анатолию Степановичу остается лишь удовлетвориться этим.

Он поспешно одевается, так же поспешно, не заходя в залик, прощается с матерью.

— В добрый час, — доносится из-за ситцевых занавесей.

Анатолий Степанович с тяжелым сердцем идет к дверям. Кто знает, может, и в последний раз слышит он материнский голос.

Небо словно повернули. Звездный атлас был расположен теперь совершенно иначе. Яркая звезда, горевшая голубоватой свечой прямо над головой, теперь блещет у самого горизонта. А на том месте Большая Медведица. Рядом с ней, как ночная бабочка в полете, разметала стромкие крылья Кассиопея. Чуть в стороне — половинчатый диск луны. Она висит еще низко, и поэтому кажется, что ползет вверх, скользя по белому гребню крыши.

Анатолий Степанович неотрывно смотрел на дорогу, старался ни о чем не думать. В автомобиле, за надежными дверцами, ему несравненно спокойнее. Все уже позади. И он наконец в привычной обстановке. Всеми своими порами, каждой клеткой Анатолий Степанович ощущает эту обстановку и радуется ей, как дитя. Он любовно поглаживает коврик на сиденье, облегченно вздыхает. Но состояние блаженства длится недолго. Анатолий Степанович настораживается, весь уходит в слух. В этот тщательно оберегаемый мирок не должна просочиться ни одна тревожная мыслишка, ни один намек на нее.

«Жигуленок» мчит его домой. Что там, позади? Анатолию Степановичу не хочется об этом думать. Вперед! Только вперед. Он снова расслабляется, но что-то скребется у него на душе. Что? Анатолий Степанович бросает взгляд в сторону, но тут же отворачивается. Он не может спокойно смотреть на снег, видеть его немеркнущее сияние. Быстрее в город! Туда, где снег безжалостно истоптан, перелопачен, свален в большущие кучи. Даже не верилось, что для Анатолия Степановича еще недавно не было ничего дороже, как зарыться в него с головой, исторгая ликующие крики. Святая наивность… На свете всему есть цена. И снегу она… сожми в кулаке — потечет одна вода.

Сучилин мрачнеет, глубоко задумывается. А может, не так уж всё и просто на свете?

Он вдруг пугается, беспокойно оглядывается. Светящиеся точки по-прежнему мерцают на белом покрывале. Но уже не души, не судьбы людские напоминают они Анатолию Степановичу. Он трусливо съеживается, сигналит что есть мочи, пытаясь заглушить безотчетный страх.

Но тщетно…

Непроходящий страх гонит его дальше — и холодное снежное мерцание, как солнечными лучами, режет глаза…

1980

Зеленые луга

Бесснежная, сырая зима стыдливо прикрывается низким сводом неба, рядится в ранние сумерки, хоронится за густым туманом.

Кричащие галки затемнили небо. Мечутся, кружатся на одном месте, словно стараются залатать разорванные края туч черными живыми петлями. А внизу — промокшая, осиротелая земля. И как невысохшие слезы — на ней раскисшие, вязкие кочки…

Смеркалось, когда Аркадий Павлович вышел из последнего вагона электрички.

Не мешкая пересек пустой перрон остановочной площадки, спустился по крутому откосу к реке. Оглядевшись, привычно зашагал по петляющей вдоль реки тропинке.

Этот путь к лодочной станции был у Маркушина излюбленным. Обычно приезжие из города шли туда в обход — через дачи, по разбитой грунтовой дороге. А он, если не заливало, ходил обязательно так. И ближе, и по пути мысленно настраиваешься на долгожданно-желанное: река, рыбалка, уха.

Собственно, рыбалка — не такое уж любимое занятие Аркадия Павловича. Большее для него — сама вылазка на природу, ночевка в сторожке Фомича, который всегда ему рад. Да и одному ли Аркадию Павловичу? Сколько сотрудников заглядывает на огонек к бывшему лаборанту кафедры института, где преподает Маркушин.

Аркадий Павлович поправил перекинутые через плечо складные удилища, сбавил шаг. Торопиться не следовало. Отсутствие любой спешки — его первая заповедь на отдыхе. Правда, в последнее время он придерживается ее и на работе. Ох уж эта работа! Мысли Аркадия Павловича невольно возвращаются к тому, что докучало ему всю дорогу.

Задумавшись, он свернул с тропинки, ступил в выемку, полную воды. «Кажется, зачерпнул, — подумал с досадой. — Суши теперь носки в сторожке. Хорошо, как Фомич топит печь. А если нет? В холодном помещении и с мокрыми ногами…»

Маркушин чертыхался, хмуро глядя по сторонам: «Январь называется…»

Вечерний туман уже сел на реку, выбеляя ее среди подступивших к самому берегу сумерек. Казалось, что по светлой глади куда-то вместе с течением уходят и остатки дня.

На минуту задержался у стены камыша.

Черные от сырости стебли слабо дрожали на ветру. Но верхушки, напоминающие острия копий, были стромки и прямы.

Серая болотная птица заскакала из-под ног Аркадия Павловича.

Маркушину вдруг стало не по себе при виде удручающей картины.

Луговые травы, радующие летом буйной зеленью, теперь поражали своей блеклой окраской, спутанными былинками, приникшими к неукрытой земле. Иные, вывороченные ветром, напоминали высохших пауков, другие — всклокоченные, иглообразные, крепко вросшие в дернину — ежей, замерших на одном месте.

И среди жавшихся к земле трав одиноко торчал подсолнух. Чудом уцелевшая шляпка скорбно склонилась. В кругу темных, заплесневевших семечек, как два пустых глаза, чернели места, выклеванные птицами.

Аркадий Павлович вздохнул и снова зашагал. Сквозь заросли камыша приветливо светились окна сторожки.

Фомич был не один. Шлепая в дырявых, не по ноге, калошах, он суетился и приглашал Аркадия Павловича к накрытому столу, за которым сидел незнакомый пожилой мужчина.

На раскаленной плите дребезжал чайник, весело булькало в закопченной кастрюле варево.

— Холодец, — пояснил сторож, сгоняя улыбку с лица. — А ко мне Гришка Кувыкин пожаловал. — И обернулся к незнакомцу: — Гришк, поздоровайся.

Тот вышел из-за стола, протянул руку. На нездоровом, желтом лице едва угадывались рыжие брови. Такие же рыжие волнистые волосы лезли из-под расшитой розовыми нитками тюбетейки на круто пересеченный складками лоб. Несуразная тюбетейка настолько привлекла внимание Аркадия Павловича, что он пропустил мимо ушей отчество Кувыкина.

— Как вы сказали? — переспросил он.

— Григорий Павлович, — зычно повторил гость, вопросительно взглянув на хозяина: дескать, не глухой ли?

— Значит, наполовину тезки, — проговорил Аркадий Павлович, выставив напоказ левую туфлю. — А я вот ноги промочил.

— Угораздило, — разулыбался Фомич, будто Маркушин продемонстрировал что-то исключительно приятное для него. И — сгибая сухощавое тело, внимательно осмотрел обувь Аркадия Павловича:

— Надо бы в сапогах по такой погоде.

— У тебя же имеются здесь… — ответил Аркадий Павлович, выжимая носки. — Тапочки какие найдутся?

Фомич склонился на грубо сколоченным ящиком, прозванным рундуком, извлек ношеные спортивные кеды.

— Примерь. Внучок запрошлым летом гостил и оставил…

Маркушин развесил у печи носки.

— А я столяр по профессии, — ни к селу ни к городу сообщил Григорий. — По правде, год как на пенсии. Но работаю.

— Очень приятно, — рассеянно кивнул Маркушин.

Фомич тем временем метался по комнате, желая что-либо добавить к столу. Наткнувшись лишь на пару проросших луковиц, огорченно махнул рукой, стал нарезать хлеб. Аркадий Павлович с понимающей улыбкой следил за суетой хозяина, отмечал знакомое убранство сторожки.

Стол не стол, а так — кусок двойного дикта, набитого на чурбак. Три таких же чурбака — вместо стульев. С низкого потолка свисает бредень. В углу — сухие щепки для розжигу.

— Чем угощаешь, Фомич? — Маркушин сел за стол.

— Вот, Аркаша, помидоры, картошечка в мундире. А рыбку, извини, мы уже скушали.

— Ну а как клев?

— У-у, — развел руками Фомич. — Сазан. Та-а-кой са-а-зан, Аркаша, небывалый. Завтра сам увидишь.

— Может, с вечера закидушками попробуем?

— Не-е, — отмахнулся сторож, и его зеленые, с красными прожилками, глаза приняли хитроватое выражение. — Зима. За лето и осень рыба нажировала. Чего ради ей в потемках рылом дно ворошить? Утром — другое дело.

Григорий хохотнул, обнажив десны.

— Каждому овощу свой срок.

— При чем здесь овощ? — не понял Фомич. — Мы о рыбе толкуем, а ты, Гришка, с капустой лезешь.

«Все ясно, каши с Фомичем не сваришь, — полнился раздражением Маркушин. — Тут еще этот Григорий. Принесла его нелегкая».

— Ты с посторонними разговорами, Гришка, не лезь, — сердито выговаривал Григорию сторож. — Я с ученым человеком беседу веду. Притрагиваюсь, можно сказать, к кладезю знаний. А ты? Кто ты такой есть и что ты можешь делать? Аннотации людям читать?

Аркадий Павлович, слушая, думал о своем.

«Четыре пункта выхватить, конечно, перегиб. Шеф мог бы не нахальничать, а ограничиться парочкой пунктов, но ключевых. А так работа, конечно, выглядит куцевато. Надо было на это и делать упор Валентину. Довод вполне резонный».

— …в тридцать втором, говорю, — шумел Фомич, сотрясая кулаком тонкий дикт.

— Ой, память у тебя, — заливался Григорий Павлович. — Да вы в тридцать втором уж съехали оттель. Аккурат батю схоронили.

— Схоронили-и? — обескуражено икнул Фомич.

Аркадий Павлович окинул его неприязненным взглядом.

«Какой с тебя завтра рыбак. Не добудишься. Еще и рыбой не угостил. Холодец, видите ли, варит».

Он довольно невежливо толкнул локтем Фомича.

— Иди, кухарка, стряпню свою проверь.

Сторож послушно поднялся.

«Мой вариант, бесспорно, заслуживает внимания, — вернулся Маркушин к своим мыслям. — Защиту можно устроить в другом месте. Соломоново решение. Зачем натыкаться на острые углы, когда их вполне можно обойти. Лавируй, Валёк. Так нет же…»

Его отвлек грохот. Аркадий Павлович встревоженно обернулся.

— Перевернул, — ругался сторож и дул на руку. — В короб кастрюлю сувал, а меня паром.

— Пар костей не ломит, — засмеялся Григорий Павлович. — Мечи, Лёха, чё уцелело, на стол, разбирать будем.

Аркадий Павлович помог сторожу собрать всё с пола, замел веником у печи.

— Жучку завтра накормлю, — благодарно улыбнулся ему Фомич. — Собачонка тута приблудилась.

— Накормишь, — усадил его на кровать Маркушин. — И собаку накормишь, и рыбки наловишь. Ляг поспи.

— Посплю, — покорно выдохнул хозяин. — Я тебе, Аркашка, верю. Хоть и со студентов берешь, но верю.

— Что ты болтаешь, дурак? Кто берет?

— Вот-вот, берешь, — сонно забормотал сторож. — Я и то брал. А человек поменьше тебя. Потому и верю тебе. На што тебе мое барахло.

Аркадия Павловича всего передернуло. «Несет черт знает что. Утром поговорю с ним хорошенько. Еще ляпнет при ком. Доказывай тогда…»

— В институте работаешь?

— А-а, — вскинул голову Аркадий Павлович.

— В институте, спрашиваю, трудишься? — громче повторил Григорий Павлович.

— Тише, — сердито заметил Маркушин, присаживаясь, — люди спят.

А про себя подумал: «Этот еще прицепится с разговорами».

— Мы институтов не заканчивали, — не отставал Григорий.

Аркадий Павлович ничего на это не ответил, решив не ввязываться с Кувыкиным в разговор…

— Не заканчивали, говорю.

— Яснее ясного, — не удержался от едкой реплики Маркушин.

— Учила меня…

— Жизнь, — перебил Григория Аркадий Павлович, не скрывая насмешки.

Кувыкин обиженно оттопырил губы.

— Мать. Щедрый на доброту человек. Слово отцово меня так не проняло бы, как ее. По гроб жизни ей всем обязан. Я по ее совету и профессию выбрал. Руки, мать мне говорит, у тебя, Гришенька, не жесткие, об металл ты их сразу набьешь, ступай учиться по дереву. Я ее и послушался.

Аркадий Павлович почувствовал приятное тепло. «Хорошо. Что ни говори, а хорошо, что я вырвался сюда».

Григорий Павлович продолжал рассказывать про свое послушание маменьке, но Маркушин не слышал ни слова.

«Сюда бы Вальку, — думал он. — Я бы с ним начистоту, как старший по возрасту. Сидели бы друг против друга и душевно разговаривали. Чудак. Он, наверное, ждет такого разговора на совете. Как же, шеф тебе там такой разговор устроит…»

— И вот я кумекаю, — Григорий приложил к виску палец. — В чем суть жизни, а-а, как ты думаешь?

«А действительно, в чем?» — вяло соображал Аркадий Павлович, очищая кожуру с холодной картофелины.

— А я тебе скажу, — округлил глаза Григорий. — В очередности.

— В чем, в чем? — спросил с набитым ртом Аркадий Павлович.

— В очередности.

Григорий налег животом на столик, склонившись ближе к Маркушину.

— Сейчас чё, зима?

— Судя по календарю — она.

— Погоди, — отвел палец Григорий. — По-старому Новый год встретим — враз похолодает.

— Дай бог, — сказал Аркадий Павлович.

— А потом весна. Какая ни суровая зима, весна все одно переборет. Следом — лето, осень, снова зима. И так без конца. Такая ж карусель и с человеком. То у него — одно благополучие, то одни напасти. У того, у другого. Да по всей стране, всему земному шару. То лето, то зима у него на душе.

Аркадий Павлович внимательно посмотрел на Григория. «Пустой бред или философия?»

— Но у человека — душа в душе.

— Это как понимать?

— На душе — холод, теплынь, а сама она — одно из двух: или черная, или белая, — повысил голос Григорий. — Не бывает очередности поступков человека. Сегодня, скажем, плохие, завтра — хорошие. Какой человек, таковы и поступки.

— Альтернативы быть не может, — усмехнулся Аркадий Павлович.

— Чё? — опять налег на стол Кувыкин.

— Это я так, — уклонился от объяснений Маркушин. — Продолжай, тезка, я слушаю.

Но Григория Павловича мудреное выражение Маркушина, видимо, сбило с толку.

— Чё продолжать, и так ясно.

— Но-но, ты не увиливай, — всерьез заметил Аркадий Павлович. — Если уж затронул высокие материи, развивай тему до конца.

Григорий робко улыбнулся.

— Я уж, кажется, всё…

— Брось, — отрезал Аркадий Павлович, — нет очередности поступков. Следовательно, они или только хорошие, или только плохие. Так ты сказал?

— Вроде так, — неуверенно поддакнул Григорий.

— Так что же, по-твоему, кто-то ангел, а кто-то сплошная мерзость?

— Истину говоришь.

— А золотая середина?

Григорий недоуменно повел бровями…

— Какая середина?

«Ах, тундра, — схватился за голову Маркушин, — вот и добейся чего-нибудь от такого».

Кувыкин снял с головы тюбетейку, вытер испарину на лбу.

— Не веришь, стало быть, моей теории?

— Да уж очень она у тебя, тезка, сомнительная.

— Сомневаешься?

— Сомневаюсь. Легко ты разграничиваешь людей на плохих и хороших.

— А че с ними цацкаться, раз они такие и есть.

Аркадий Павлович впервые за вечер улыбнулся.

— Привык рубить с плеча.

— Я-то? Да нет, я смирнай, — со смешком ответил Григорий.

— Тогда слушай меня, «смирнай», — Аркадий Павлович промокнул платком губы. — Плохие поступки или хорошие, это еще с какой стороны смотреть. Я согласен с тобой. Определенная очередность в жизни людей существует, так же, как существуют и плохие и хорошие поступки. Но! Последние надо рассматривать в чисто субъективном свете. Например, наказан какой-либо негодяй. Так сказать, свершилось возмездие. — Аркадий Павлович и сам не заметил, как голос его набрал полновесность лекционного звучания, словно перед ним была аудитория слушателей, а не один полусомлевший человек. — А кто определит истинную цену возмездия и воздаст по заслугам виновному? Так, чтобы были удовлетворены и судья, и наказуемый, и общество. Под наказуемым я не имею в виду человека, обязательно пребывающего на скамье подсудимых. Так же, как, разумеется, и судью. Все взято чисто теоретически. Надеюсь, ты понимаешь меня?

— Угу, — буркнул Григорий, усиленно моргая.

— Или. Ты сделал то, что считаешь крайне нужным в данный момент. Ты сделал людям добро. А через какой-то промежуток времени это хорошее обернулось бедой. И ты стал такой-сякой, нехороший. Так что же? На поиски, удачи, ошибки твоя теория ничего не отводит.

— Как так не отводит? Отводит… Все в ей, родименькой, заключено.

— В чем это — в «ей»?

— Дав совести ж, — лукаво улыбнулся Григорий. — Она вещь удивительная. Как ни крути ни верти, чем не прикрывайся, все одно: пред ей ты, как херувимчик голенький — весь на виду. И она тебе безошибочно подскажет, когда ты чё задумал: вилять тебе впоследствии перед людьми и глаза от них прятать или нет.

Маркушин несогласно покачал головой.

— Совесть — понятие расплывчатое. И к ее совету в наш век мало кто прислушивается.

— Оно и плохо, что мало, — насупился Григорий. — А всяк с пеленок должен усвоить, что она у него есть, что она должна быть чиста. И тогда все будут жить с этим сознанием, как живут сейчас, зная, что солнышко красное, хлеб вкусный. — Он обвел комнату, остановил взгляд на окне, будто что-то хотел увидеть за ним в кромешной темноте, тихо добавил: — А луга зеленые.

— В этом ты прав, — подтвердил Аркадий Павлович.

Уязвленный, он долго молчал, прислушиваясь к похрапыванию сторожа.

«Иш ты, хохотун. Не так ты прост. Надо же, к чему всё повернул. К зеленым лугам».

Заслонившись от света, глянул в окно. Тусклое пятно лежало на пологих ступеньках крылечка, подпертого двумя замшелыми валунами. И больше ничего не было видно, кроме свисающей на стекло тонкой вербовой ветки.

Аркадий Павлович, облокотившись на подоконник, негромко, словно бы и не для Кувыкина, а больше для себя, стал рассказывать, что занимало его последние дни.

— Товарищ у меня есть на кафедре, Валя Пантелеев. Старший преподаватель. Умная голова. Работал над диссертацией несколько лет. Собрал превосходнейший материал. Шеф, ознакомившись, одобрил его работу. Включил Вальку в план защиты диссертаций. И вдруг предложил Вальке опустить в работе ряд моментов. «У тебя, — говорит, — она и без того пройдет. Я обещаю». Все мы люди живые, и все понимаем. Один из наших слабо подготовился к защите. И шеф, чтобы его вытянуть, решил подкинуть ему кое-что из Валькиной работы. Жест, разумеется, не совсем красивый, и Вальке, понятное дело, не очень приятно. Но, с другой стороны, шеф обещал. А слово шефа — лучшая гарантия. И Валька не может этого не знать. Но… — Аркадий Павлович развел руками. — Заупрямился негодник. Не согласился ни на какие компромиссы. Шеф неоднократно с ним беседовал. Случай, в общем-то, беспрецедентный. Обычно больше одного раза шеф себя не утруждает. На этом мирные, с позволения сказать, переговоры завершились. Стали цепляться к Валькиной работе. Причем не по мелочам — по существу. Валька, понятное дело, в амбицию. Затем наступила мирная передышка. Одним словом, предоставили ему время на обдумывание. Однако он остался при своем. В общем, послезавтра — совет кафедры и повестка дня одна: диссертабельность работы Пантелеева… Что это значит, понятно каждому. Одно Валькино слово — и путь к его защите открыт. Но, боюсь, не получится. Я, как друг, пытался Вальку переубедить. Но увы. Клянется быть принципиальным до конца. Закусил удила, никакие доводы на него не действуют…

Кувыкин слушал с таким напряженным вниманием, что как-то подобрался, словно стал выше, сидя на неудобном чурбаке.

— На первый взгляд, шеф кругом не прав, — продолжал Аркадий Павлович. — Но стоит только вникнуть глубже… Да, Вальке обидно. А что, шефу не обидно? Тему, между прочим, он ему подсказал. И ни в чем не отказывал во время работы. Уменьшить лекционную нагрузку? Пожалуйста. Разрешение на командировку? Езжай бога ради. Специальная литература? Нет проблем. Я сам десять лет назад, когда мне было столько, сколько сейчас Вальке, защищался. Но со мной так никто не носился.

Да, шеф тянет такого-то. Ну, хочет он помочь остолопу. Не ему, так другому. Можно Вальке это понять? И можно и должно. Шефу гораздо труднее переступить через свое «я». Возраст, положение. А Вальке что? Умерь свою гордыню, и баста. В жизни так. Чем-то, но надо поступиться. Зато через каких-то полгодика — защита. Еще через столько же — степень кандидата наук. А с его головой это далеко не предел. Ну а не захочет… Строптивость тоже нужна в меру. Вот тебе, дорогуша Григорий, черное и белое. Как ты рассудишь? Молчишь. То-то. В любом деле нужна не только прямота, но и гибкость, эластичность.

Завтра поеду к Вальке домой. Постараюсь убедить стервеца. Больше всего боюсь одного. Как завалят его на совете, уйдет в себя, замкнется, на весь свет обидится. Уж Вальку я знаю. Пропадет парень. А ему тридцать два года. Решил все бросить на весы, но убедить. В крайнем случае, попытаемся провести защиту в другом институте. Но здесь тоже многое от шефа зависит. Эх, Валька, — Маркушин в досаде пристукнул ладонью по столу, — неправильно ты, все-таки, мыслишь. Не так надо.

Аркадий Павлович умолк, неприязненно покосившись на разразившегося тяжелым храпом Фомича.

Кувыкин утирал влажный лоб тюбетейкой, смотрел в сторону. «Черт темный. Дальше своего носа не видит. Напустил туману про чистые воды, зеленые луга и думает, что он пуп. А что ты мне сейчас скажешь? Какой ответ дашь? Соедини-ка свою теорию с практикой. Шиш ты ее соединишь».

Как ни был возбужден Аркадий Павлович, когда произносил свою длинную поучительную речь, он тем не менее был не совсем искренен с Кувыкиным. Назавтра он действительно собирался к Валентину. Но собирался так, просто лишний раз (знай, мол, настоящих друзей) прощупать Валентина. Как-никак, а точку зрения шефа на совете «сам» поручил отстаивать ему — Маркушину. И поручил, быть может, помимо всего прочего, не без тайной мысли найти ключик к несговорчивому Пантелееву. Задание не из приятных. Выходит, что отдувается он за всех. А этого Аркадий Павлович не желает.

— И вообще, — спохватился он, — я приехал отдохнуть.

Маркушин сладко зевнул, потянулся до хруста.

— Чайку бы сейчас, а, Григорий?

И неожиданно наткнулся на пристальный взгляд того…

— И че ж, ты едешь к нему?

— К Вальке? Обязательно.

— Обрабатывать, значит. — Кувыкин сузил глаза. — Ишь ты, ангел-утешитель.

— Однако, тезка, — Аркадий Павлович старался сохранить благодушный тон, — тебя, насколько я могу судить, в этой истории мало что касается.

— Эт как поглядеть.

У Маркушина насмешливо дрогнули уголки губ.

— Поговорим лучше о столярном деле.

Григорий Павлович помрачнел.

— Ты мое ремесло не трогай, здесь дело в совести, а не…

— Оставь, — перебил Аркадий Павлович. — Не стоит разводить демагогию. Если хочешь что сказать, говори, пожалуйста, по существу.

— Я и говорю. Пусть парень сам, без посторонних, решает, как ему быть.

— Это я посторонний? — возмутился Аркадий Павлович.

— А ты думаешь… Если уж начистоту, ему тебя больше всех опасаться надо.

— Что же я за зверь такой? — пробовал отшутиться Маркушин.

— Вона как у вас там дела проворачиваются. Один трудится, а вознаграждение, значится, пополам.

— У начальства, брат, свои соображения.

— Соображения? Мало ли чё захотел главный там ваш дядя, — упорствовал Григорий. — Ему с высоты своего положения, может, и не понять, чего он выкомаривает? Но вы-то ниже. Чё ж миритесь с незаконным?

— Так уж и незаконно. Ты, Гриша, много не понимаешь, — Маркушин доверительно понизил голос. — Признайся, делаете же вы, столяры, из какой-нибудь чурки не один, как положено, табурет, а два. Ну, скажем, на сэкономленных, как сейчас принято говорить, материалах. Так и у нас. Вместо одного — сразу два кандидата. Понял? — успокаивающе засмеялся он.

Григорий Павлович не принял шутливый тон Маркушина. Сердито засопел, недоумевающе пожал плечами.

— Чё смешного, мил человек? Попробуй сесть на такой табурет — рассыплется. Я ведь его из щепок да опилок сляпаю, если, конечно, совесть позволит. Ну, табурет ладно. Его в печку кинь, хоть прок какой ни на есть будет. А от липовой твоей тетрадки чё? Добро бы только так, а то ведь и человек страдает.

Маркушин всё же надеялся по-хорошему закончить разговор с Григорием.

— Предположим, не так уж и страдает.

— По себе небось судишь. В гости на чаёк собрался, — угрюмо басил Кувыкин. — Я бы тебя с такими-то намерениями и на порог…

Аркадий Павлович едва сдерживался, чтобы не наорать. И зачем он вообще с ним?

— Не друг ты ему, нет, — сожалеюще заключил Кувыкин.

— Послушай, Григорий Палыч, — Маркушин сам поражался своей выдержке. — А ведь сгоряча можно совсем погубить человека. Пусть я в твоих глазах не друг, раз не с кулаками защищаю Вальку. А ты своей опрометчивостью много пользы ему принесешь? Я согласен. За справедливость надо бороться. Но оправдана эта борьба тогда, когда знаешь, что она не бесполезна. А стучаться головой в глухую стену… Ты извини, брат, но это неумно.

— Чё ж тогда, по-твоему, умно, объясни мне, малограмотному человеку, — допытывался Григорий. — Может, я чё такое, важное, и пойму на старости лет?

Поразмыслив, Аркадий Павлович сказал как можно искренне:

— Ты, Гриша, безусловно, прав. Дело это, мягко говоря, темное, и я в нем не собираюсь принимать никакого участия.

— Эт как понять?

— А так и понимай, — дружелюбно подморгнул Аркадий Павлович. — Не хочу ввязываться во всякие там распри. Без меня разберутся.

Его заявление вызвало у Кувыкина совершенно иную реакцию, чем он предполагал.

— Ишь ты, ввязываться не хочет. Ты, может, и Валентина не поедешь уговаривать, чтобы он плясал под дядину дудку?

— Разумеется.

— Стало быть, оставлять парня одного ты, ученый человек, считаешь, что это умно́?

«Опять не так», — поморщился Аркадий Павлович.

Пальцы Кувыкина нервно подергивались…

— Я ведь тя насквозь вижу. Отсидеться хочешь. И друга жалко, и начальства боишься. Чистеньким хочешь остаться.

Аркадий Павлович презрительно скривился, отбросив всякую дипломатию.

— А хотя бы и так. Кто мне помешает?

— Ты сам.

— Да брось! — громко выкрикнул Маркушин.

— На старости лет будешь себя казнить. Помянешь мое слово.

В эту минуту Фомич, захлебнувшись в протяжном храпе, открыл глаза.

— С пробуждением, — обрадованно воскликнул Аркадий Павлович.

Фомич, кряхтя, сел, свесил босые ноги.

— Сумерничаете? А сколько времени?

Аркадий Павлович взглянул на часы, сказал, словно спохватившись:

— О-о, засиделись. Одиннадцать ночи.

Кувыкин не сводил глаз с Аркадия Павловича…

— Так чё ж, отрекаешься, стало быть, от друга?

— Про что ты, Гриша? — спросил Фомич.

Аркадий Павлович неловко кашлянул. Не хватало еще Фомичу все знать.

— Зачем такие обвинения? — с обидой проговорил он. — Я еще не высказался определенно.

— Ишь ты, — недоверчиво мотнул головой Григорий. — Наговорил с полкороба, а высказаться не успел.

— Чего он там темнит, Гришк? — подал голос сторож. — Скажешь ты, наконец?

— Поеду, — тотчас бросил Маркушин, боясь, что Кувыкин расскажет все Фомичу. — Но только я тебя прошу: о нашем разговоре никому.

Настороженное выражение на лице Кувыкина сменилось сочувственным.

— Чё, побаиваешься?.. Тут струхнешь. Могут и впрямь по шее накостылять?

— Могут, — без всякой рисовки подтвердил Аркадий Павлович.

Григорий порывисто вскочил, навис всем телом над Маркушиным.

— Не беда, когда все идет своим чередом не по воле человека. Горе аль радость, не на кого пенять. Ну а коли по воле? Здесь уж не обессудь. Ничё не должно делаться ему во вред. — Он наклонился так низко, что Аркадий Павлович разглядел коричневые точки конопушек. — Ты небось думаешь, что Валя веру в справедливость утеряет, от людей замкнется? Чудик. Как ни трудно, ни постыло человеку, но коли душа у него есть, она непременно к людям обратится. Ну, едешь?

Аркадий Павлович не знал, куда деваться. Нахрапистый старикан. Развез черт знает что, еще и ответа добивается.

А глаза Кувыкина сверлили его.

— Сказал, поеду, значит, поеду, — отрезал Маркушин.

Григорий Павлович, довольный, отступил.

— А я было решил…

«До чего же ты доверчив, чёкалка», — с невольной симпатией подумал Аркадий Павлович.

Фомич, так ничего и не понявший, беспокойно заерзал:

— Может, пройдемся. Гриша?

Кувыкин накинул на плечи потрепанный плащ, вышел вместе с Фомичом.

«Дернуло меня распускать язык», — укорил себя Аркадий Павлович и направился в коридор за раскладушкой.

У окна с разбитым стеклом он застыл на месте, услышав свое имя. Мужики лениво перебрасывались словами, справляя свою нехитрую потребу.

— Ученый, — с натугой говорил Григорий. — Звание за большие заслуги перед наукой получил.

— Пошел он… — хриплым со сна голосом выругался Фомич.

— Парнишка с ним дружит. Валей зовут. Ты пригласил бы его, Лёха.

— А чванится, — сплюнул Фомич. — Речи гладкие, да пустые. Я еще когда в институте работал, невзлюбил Аркашку. Сла-ща-а-вый.

— Валя тоже может стать ученым, — с неподдельной гордостью произнес Григорий. — Вот оценят его люди…

Аркадий Павлович некстати упустил раскладушку, шарахнулся от окна. Стараясь не обращать внимания на вернувшихся мужиков, приготовил себе постель возле печи. Собравшись лечь — тоже вышел…

2

Туман рассеялся.

Аркадий Павлович жадно вдыхал похолодавший воздух, пробовал что-то насвистывать в темноте. Она была разлита всюду. И даже река не выделялась на аспидно-черном фоне, казалась гладко скошенным участком луга, и только. Светлым было лишь небо без единого проблеска звезд. В прорехе низких, стелющихся туч угадывались плотные белые слои. Туго сбитые, будто спрессованные, они никак не могли просыпать долгожданный снег.

Маркушин поднял воротник пальто, поглубже нахлобучил шапку. Жаль, пиджак остался в сторожке. Но туда он пока не пойдет. Пусть старики заснут. Впрочем, Фомич наверняка захрапел.

И Аркадий Павлович обрушил весь свой гнев на сторожа.

«Ханжа, бездельник. Каждый раз тащи ему — и все плохой. Добро бы последнее доедал. А то ведь сыт по горло. Ясно, что браконьерствует. Сам по глупости своей проболтался. Почему тогда не мягчеет человек, а все сосет его жадность, ломает злоба? И один ли такой Фомич? — горел благородным негодованием Маркушин. — Похлеще его сколько на белом свете. Обязанностей у них никаких, одни права. Всё ждут, надеются, что подадут им готовенькое. Останется только проглотить. Уж за этим дело не станет. Если надо — проглотят и тебя с потрохами. Откуда такое в них берется? От чего?.. От лени? Равнодушия?

Равнодушие, — мысленно подчеркнул Аркадий Павлович. — Вот где кроется первопричина. Сами изолируют себя от душевного контакта. А без него что? Сужение интересов, замкнутость.

Просто парадокс. Люди, живущие бок о бок на одной лестничной площадке, в то же время далеки, как будто их разделяют континенты. Никого не интересует, как там у соседа, коллег по работе. Черствость. Иммунитет к чужой беде. Как незаметно, исподволь, он выработался в нас. — Аркадий Павлович, наконец, отождествил себя со всем остальным человечеством. — Смирились, прямо-таки сдружились с хамством. Даже не замечаем… Заорать бы во все горло. А чего орать, когда тебя не касается. Дурак ты, что ли? Коснется, тогда верещи сколько влезет. Нет — ходи, стиснув зубы. Мучайся, как Валя Пантелеев. А что сделаешь?»

Аркадий Павлович с силой тряхнул деревянную подпорку крыльца.

«А что я сделал, чтобы защитить Вальку? Втихомолку повозмущался, и его же во всем обвинил. Спрашивается, чем я рисковал, прояви принципиальность? Ну сотворил бы шеф одну-две пакости. Беда какая. Пережил бы. Легко и весело пережил. Когда на сердце нет тяжести, все нипочем. Вернуть бы время, хотя б на месячишко, назад… А кто сказал, что сейчас еще поздно поправить? Будь рядом Григорий, обязательно бы изрек: „Добрые дела никогда не поздно вершить“. Ах, Григорий, Григорий, сам не знаешь, что ты за человек».

Аркадий Павлович от возбуждения распахнул пальто.

«Если шеф просил переубедить Пантелеева, то, вероятно, чего-то побаивается. И ломать Вальку он будет не в лоб, одним сокрушительным ударом, а осторожно, с оглядкой. Ну что ж, товарищ завкафедрой, оглядывайтесь, да почаще. Я первый не дам Вальку в обиду. Мне что. Моя научная карьера, как это ни прискорбно, окончена. А Вальке надо продвигаться. Годы не ждут… Не дрейфь, Валёк, мы еще повоюем. Завтра утречком — я к тебе, и обо всем договоримся. — Маркушин поднес часы к глазам: — Точнее, уже сегодня».

Поднявшийся ветер сердито шелестел в камыше, будто искал там что и никак не мог найти. Изредка вскрикивала ночная птица. И крик ее, эхом отзываясь на пустынной реке, замирал на лугу.

Аркадий Павлович смотрел на погруженные в беспросветную темноту луга и думал: до чего ж не изведана жизнь. Человек, даже с самой безукоризненной репутацией, положением, солидный, как монумент, в сущности, песчинка перед ветром судьбы. Подхватит, завертит он его и понесет куда угодно. Что тебя ждет завтра, что ожидает в дальнейшем? Будущее твое окутано мраком, и ничего ты в нем не видишь, как не видишь сейчас заречных далей.

Сирена выскочившей из-за поворота электрички заставила его вздрогнуть. Дробно застучали колеса.

Аркадий Павлович почувствовал легкое сомнение.

«А так ли? Песчинку, ясно, ветром сдунет. А весомый камешек? Какая буря ему страшна. Так то — камешек. А тебя, песчинку, ищи свищи, случись что».

Шум пробегающих вагонов тревожно входил в него. Это как на подножке ехать. Хорошо, удержишься, а если сорвешься? Стоит ли в таком случае рисковать?

Теперь уже с завистью провожал он удаляющиеся огоньки… «В город идет. И езды-то всего ничего. Там, на месте, всегда виднее. И проблемы решаются просто, по обстановке. Так зачем же я тогда…»

Аркадий Павлович облегченно вздохнул. «Что я, в самом деле, распсиховался. Самая отвратительная черта, когда чем-то недоволен, ры́ситься на весь свет. От кого я это слышал? Вспомнил (засмеялся), от своего дорогого шефа».

Маркушин потирал озябшие руки, сам себя успокаивал. «Ну и ладно. Все утрясется. А впадать по пустякам в крайности…»

Сердясь, вбежал по приступкам. «Григорий все виноват. Растравил душу, липучка старая. Совесть, совесть… Развез! Сидеть бы тебе, отец Григорий, дома и нашептывать на ухо своей маменьке. Надо подсказать Фомичу, пусть отваживает таких гостей. В конце концов, станция институтская, и посторонним на ней делать нечего. Завтра же скажу. Хотя, — и он снова посмотрел на часы, — не завтра. Сегодня».

Аркадий Павлович зевает, торопливо дергает дверь…

В сторожке на ощупь пробирается к раскладушке, с блаженством вытягивает ноги. «Жаль, вечером не пришлось поудить. А утром — какой еще клев будет?»

И кажется вдруг ему, что Григорий, прижатый храпящим сторожем к стене, говорит самому себе, ласково глядя на засыпающего Аркадия Павловича: «За друга мается. Чудная у них, ученых, дружба. Непостоянная, с оглядкой. Этот вовсе шалый. Сам не знает, чего ему хочется. Вовремя я на него нажал. А то, грешно и подумать, совсем бы заплутал. А Лёха напрасно корит его. Нельзя любить и уважать людей только по своему подобию. Нельзя».

Маркушин через силу поднимает голову, прислушивается, борясь со сном.

И последнее, что он помнит, глядя сквозь прищуренные веки на темный квадрат окна, как в угол рамы набивается всё больше и больше белого пуху, и тонкое стекло тихо дзенькает в непригнанном переплете.

«Снег мерещится», — обессиленно роняет голову Аркадий Павлович.

Но ему не мерещилось…

Верховой ветер вспорол тонкую ткань облаков, и они порожнились густым снегопадом. Земля как бы ликовала от покрывающего ее снега и, все еще не веря своему счастью, торопливо примеряла кипенно-белую рубаху.

1981

Солнцеворот

Ничто так не быстротечно, не сторожко в природе, как ранняя осень. Пугливой белкой скачет она меж зелени, оставляя пряди рыжей шубки. И первый желтый лист золотом полнит душу, вытесняя, казалось, навсегда прикипевшее…

Гостенин был рад и не рад приезду на родину. С одной стороны, в кои-то веки, наконец, собрался. С другой… Почти все лето лили дожди, и погода установилась только теперь, в сентябре, одаряя яркими, солнечными днями. Самое время махнуть на юг, к морю, что он всегда и делал во время отпуска. Алексей Семенович, возможно, так и поступил бы — благо две недели у него еще имелись в запасе. Но заели мать с женой, талдыча одно и то же, и он сдался, хотя и не без сожаления.

Приехав лишь накануне вечером, Гостенин, едва проснувшись, уже думал об отъезде. «А что, — размышлял он, — „командировали“ меня для дела. Сегодня все решу — и назад. А деньги, сестрица Анна, твой муженек мне сам привезет».

Алексей Семенович поспешно откинул одеяло. Можно и до обеда управиться, тогда он и на вечерний поезд успеет. Гостенин привычно провел ладонью по щеке, расстегнул портфель. Все пересмотрев, не обнаружил электрической бритвы. Это обстоятельство еще больше укрепило желание быстрее уехать. Дома побреется. А пока обойдется. Не скоблиться же Колькиным лезвием.

Сестра мела возле крыльца. Отсыревшая листва бесшумно стелилась. А вчера, высушенная за день, она колко хрустела под ногами.

— Где Николай? — нетерпеливо спросил Алексей Семенович.

Анна ответила не сразу, суховато.

— В бригаде наряды пишет.

Гостенин с недоумением отвернулся. Чего злиться? Три года занимала комнаты. Была бы еще родная. А то…

В ожидании Николая бесцельно ходил по двору. Собственно, двора как такового не было. Маленький садик выкорчевали под огород. Много места занимал гараж, построенный впритык к огороженному сеткой курятнику. Сложенные в несколько рядов кирпичи закрывали просторный сарай.

«Правильно мать жаловалась, что выйти ей некуда, — хмурился Алексей Семенович. — Размахнулись тут».

Он собрался едко выговорить Анне, но в это время пришел Николай. Гостенин недовольно ответил на приветствие, буркнул что-то насчет погоды… Николай — резкая противоположность жене. Анна небольшого роста, полная, с отекшими ногами. Лицом белая, черноволосая. Николай высок, поджар, шевелюра огненно-рыжая, над правым глазом продольный шрам, и оттого кажется, что бровь у него двойная. И по характеру: Анна молчалива, сдержанна, Николай — разговорчив, порывист.

— А что я говорил, помнишь? — на ходу спросил у жены, увлекая Алексея Семеновича за собой. — Сел КамАЗ в яму. Жди, когда тягач пригонят.

Алексей Семенович поспешил за ним в дом, настраиваясь на деловую беседу. Николай задрал голову, ткнул пальцем в потолок.

— Прошлым летом заново оштукатурили. Энту комнату целиком отремонтировал.

— И обои, вижу, наклеил.

— А ну ее к шутам, моду. Стены только измарал.

Не задерживаясь, Николай вышел во двор, где поджидала Анна с лестницей.

— Ну, полезем наверх.

Алексей Семенович поднялся на покрытую шифером крышу, огляделся.

Соседские усадьбы уходили вниз к пустоши, заросшей густым бурьяном. За бурьяном узкой полосой синел луг. Под утренним солнцем он поблескивал, словно стеклянная поверхность воды.

— Только это и осталось? — воскликнул Гостенин, пораженный скудостью растительности.

Николай не сразу понял, что он имел в виду.

— Луга-то? Все, что уцелело. И проку! Один кочкарник. Под выпас еще куда ни шло. А сена с них не возьмешь.

— А там что? — указал Алексей Семенович на темные делянки среди бурьяна.

— Картоху сажали. Да вот беда, поквасилась из-за дождей. Не клубень, а холодец. Половина, считай, в отход.

Николай присел, потрогал нагретый шифер.

— Бог с ней, с картохой. Лучше скажи, как тебе работа, нравится? Лист к листу, ни одного зазора. А коньки? Одной оцинковки сколько пошло.

Гостенин понимал, куда клонит свояк. Ишь распинается… Домовладелец.

Алексей Семенович прошел до трубы, посмотрел в сторону речки.

— Помню, хорошие бахчи были.

— Шибаи и нынче не жалуются.

— А свои?

— У своих, как ты знаешь, пообрезали. А сызнова брать никто не хочет… Вдруг катавасия повторится.

Алексей Семенович больше ничего не спрашивал. Стоял просто так, облокотившись на свежеобмазанную глиной трубу. Николай не торопил его, переключил свое внимание на соседний двор, где незнакомый Гостенину малый разбирал старенький мотоцикл.

Тем временем Анна позвала завтракать.

«Очень кстати, — подумал Гостенин. — За столом и договоримся насчет цены».

Сестра накрыла в летнице, обвешанной репродукциями из журналов.

«Художественный зал», — усмехнулся Алексей Семенович, макая в густую сметану горячие блинцы.

К его удивлению, Николай наотрез отказался от домашнего вина.

— Не, я давно не прикладываюсь. Как половину желудка отчекрыжили, так всё: не пью, не курю. Оно и лучше — машину завел и не думаю: пахнет от меня или нет? Со временем свободным не в пример лучше. Вон я скоко по дому наворочал. А тут еще с прошлого лета взялся на всю округу мотоциклеты чинить.

— Когда же ты успеваешь? — спросил Алексей Семенович, накладывая в тарелку салат.

— Раз тверёзый, свободное время и в будни выкроишь. Верно, Анюта?

Гостенин, заметив нетерпение сестры, поспешил перевести разговор.

— Вы, как я убедился, ремонт сделали немалый. Материну половину вообще не узнать.

— Крыша, — добавил Николай.

— В общем, так, — осторожно коснулся щепетильной части разговора Алексей Семенович, — за комнаты, кухню, коридор меньше шести тысяч я не возьму.

Николай с минуту недоуменно смотрел на него, потом громко расхохотался.

— Ну, Анюта, отмочил твой родич. Меньше шести тысяч…

Алексей Семенович слегка растерялся.

— Я учел ваши расходы.

— Ясно, а то бы и семерик заломил.

— Ох, — вздохнула Анна.

Алексей Семенович рассердился.

— Что «ох»? За полдома шесть тысяч? А участок? В городе бы у меня за десять с руками-ногами оторвали.

Николай посерьезнел.

— У вас — такой особнячок, словно этот, как его, оазис средь асфальта. А у нас — что у зайца теремов, повсюду натыканы. Потому и такса своя. Ты подумай.

— Тебе тоже советую поразмыслить, — в тон ему ответил Гостенин. — Нет, так я…

— А тетка Наташа что наказывала? — вмешалась Анна.

— Неужели мать цен не знает, — вроде как обиделся Алексей Семенович.

Долго молчали, пока Николай не сказал спокойным тоном:

— Ну, как хочешь. Мне мебель нетрудно убрать из твоих хором. Хватит, отквартировал. Но за ремонт уплати сполна. Мне одна крыша сколько стала.

Алексей Семенович недоуменно округлил глаза.

— Предлагаешь искать нового покупателя?

— Ищи на здоровье.

— Что ему предложу, когда ты весь двор занял пристройками? Как его теперь делить?

— Не твоя забота, — ласково проговорил Николай. — Как-нибудь договорюсь. И он, уверен, оценит мои хлопоты, особенно в отношении крыши.

Гостенин в досаде поднялся из-за стола.

— Что ты мне всё тычешь крышей?

Голос Николая снова изменился.

— Айда на крышу.

Алексей Семенович было отказался. Но Николай, выскочив, скоро навел лестницу…

— Давай первым.

Без прежней робости Гостенин быстро залез, прошел к трубе. Малого в соседнем дворе уже не было. Мотоцикл лежал без колес, с вывернутым сиденьем.

«Колькина клиентура», — ухмыльнулся Алексей Семенович.

Его скучающий взгляд прошелся под другим домам, почти невидимым за зеленью, остановился на пустоши. Плотный ворс травы как бы укатан валиком, настолько он был неестественно ровен и гладок. Кайма луга резко проступала, словно светлая оправа, выдавленная замысловатым тиснением.

— Любуешься природой, — повел бровью Николай. — Любуйся, хоть этот уголок не испоганили.

— За тем и позвал?

— И за этим. Одним словом, наделали делов с поймой. Будто варвар прошелся по земле. Так скажи, хочу я быть варваром в своем собственном доме? Нет, не хочу. Травы свели подчистую, не спросясь меня. Не смог я помешать тому. Но у себя дома, — Николай притопнул ногой, — все сделаю, чтобы народ видел: здесь живет человек. Да что народ. Я сам должен это чувствовать.

Гостенин пожал плечами.

— Не тебе говорить, не мне слушать.

Николай взглянул ему в глаза.

— Я тебе, Семеныч, так скажу: пошло зло от тебя. Ты зачинщик. И если твои планы насчет жилья какие другие, хочу, чтобы ты долго помнил, в каком виде принял свой дом.

— Тебе какая забота?

— А вдруг неровен час и его задумаешь довести до такого ж.

Последнее замечание вывело Гостенина из себя.

— Значит, я варвар. А кто ты? Поборник выискался. Кроме своего личного, на уме ничего не держишь. Нет, чтобы честно сказать…

Николай не отводил глаз…

— Для таких, как ты, слова — пустой звон.

— Для каких — таких? — готов был сорваться на крик Алексей Семенович. — Я пятнадцать лет не живу здесь.

— Оно и к лучшему. Не то в прах бы всё пошло.

— Да… да, — запнулся от гнева Гостенин. — Иди ты куда подальше. Прокурор доморощенный.

Николай вдруг улыбнулся.

— Куда, как не за стол. Пошли, продолжим беседу.

Анна налила по тарелке борща, посыпала сверху луком. Алексей Семенович долго не мог успокоиться, ел без аппетита.

В сущности, он был почти чужим этим людям. Анну видел в год по разу, когда та на часок-другой заглядывала к тетке — его матери. Николая — и того реже. С Анной он хотя бы рос. А Николай был пришлым, из другой деревни. Помнился он Алексею еще парнем, когда шумел на комсомольских собраниях да расквашивал носы в драках местным задирам. И еще помнил, как тот уводил сестру из дому под причитания родни. Анна вроде бы и колебалась, да уж больно напорист был жених.

Гостенин, покосившись на сестру, злорадно подумал: пока хата была занята, «фасон давила» — мыкалась по квартирам, снимая углы, а как освободилась — в момент примчалась со своим рыжим… Зачем мать позволила занять и свою половину?

Алексей Семенович решительно отодвинул тарелку.

— Шесть тысяч и ни копейки меньше.

— Твое дело, — добродушно заметил Николай.

— Коля, как же…

— Не суетись, мать, — одернул жену Николай. — Хозяин барин. Придется нам с тобой потесниться.

Гостенин внутренне рассмеялся, прочтя растерянность на лице сестры.

«Соображает, квашня, что значит „потесниться“. Через год-другой вернется дочь, закончив техникум. Да не одна, с мужем. А то и на сносях. Сейчас у молодых это просто. Где жить, как не у родителей. А тем самим тесно. Через стену — посторонние люди. Комфорт, и только».

Алексей Семенович угадал. Анна робко, почти просяще выдавила:

— Ты бы сбросил чулок, Лёша. Свои как-никак.

— Замолчишь ты, в конце концов, — прикрикнул Николай. — Мы хоть и не гордые, но за свое постоим.

— За что же? — с деланным интересом спросил Гостенин.

— Сам знаешь.

— Ремонт, что ли? Пожалуйста, найду покупателя, сочтутся с тобой.

— А я думал, ты смекалистее. Кроме денег, есть и другое.

Алексей Семенович застыл с полуоткрытым ртом, не зная, что сказать в ответ.

Николай вынул из кармана какие-то бумажки, углубился в чтение.

Боясь, что и Анна займется чем-либо иным, а то, чего доброго, и уйдет, Гостенин торопливо обратился к ней:

— А ты бы сколько дала?

— Тыщь пять положила б.

— Самое большое, — дополнил Николай.

Алексей Семенович мысленно прибросил: «Шесть, ясное дело, не выгорит. А вот пять с половиной…»

— А если не вашим и не нашим?

Николай аккуратно сложил бумажки…

— Последнюю тыщу, как я понимаю, пополам.

— Правильно понимаешь, — с ноткой примирения подтвердил Гостенин.

Супруги переглянулись.

— Нет, Семеныч, — твердо сказал Николай. — На пять мы и то едва согласные. Прибавь к ним расходы — на круг шестерик выйдет.

Алексей Семенович поморщился: «Опять за свое».

— Что у тебя: шифер или обои золотые? — в раздражении проговорил он.

— А то даром. Сам будто не знаешь, как нам все дается.

— Включил бы их в какую заявку. Ты же завмастерскими.

Николай снисходительно улыбнулся.

— Отвык, Семеныч, от нашей жизни. Отвык. Чтобы достать любую ерунду, даже для производства, надо так вертеться!

— Зачем вертеться? Сам на этом деле сижу, знаю, — приосанился Гостенин. Есть фонды, лимиты, что положено — обязательно получишь.

— Толку от этих фондов. Чего не надо — через горло, что до зарезу нужно — с гулькин нос. Вон у нас в мастерских получили весной через твою контору запчасти на трактора. Перебрали — половина бракованных. Если бы не ходили с протянутой рукой, чёрта лысого подготовили б технику к сроку. А уж цемент, стекло, кирпич…

Николай продолжал сетовать на плохое снабжение, но Алексей Семенович плохо слушал. В нем вдруг пробудился аппетит, и он, не стесняясь, уплетал все, что было на столе.

— В общем, я бы вашу контору крутанул бы как следует, — подытожил Николай. — Уж больно нерасторопны.

Гостенин с удовольствием отпил холодного компоту.

— Мы областное заведение. С районной решайте сами. У вас сейчас тоже немало прав.

— Права не блат, много с них не поимеешь.

— Верно, — согласился Алексей Семенович, глядя на Николая дружелюбно, почти отечески.

Горячая голова, но с понятием. Пообтерла жизнь. Гонору и поныне достаточно, но больше от слабости, от неумения поставить себя как следует.

Он обнял свояка:

— Слазим, Никола, лучше на крышу. Посмотрю еще разочек на родные окрестности.

Николай недоверчиво повел головой, однако встал, придержав жену.

— Огурчиков попробуем. Скинь гнёт. Небось просолились.

Час был послеобеденный, и солнце пекло совсем по-летнему.

Николай сбросил пиджак, потянулся.

— Благодать. Сюда бы, на верхотуру, беседку, и чаи распивать.

Алексей Семенович не отвечал. Взглянув на низину, удивился резкой перемене. Все было по-другому.

Косые лучи солнца пронзали каждую былинку. Прореженные золотистым светом травы казались цветущими, окутанными красноватым дымком. Пухкие от тепла, они чуть потрескивали, распираемые изнутри ватной сердцевиной.

По окраске растительность пустоши почти сливалась с луговой, над которой дрожала зыбкая пелена испарений. Алексей Семенович не мог понять, чем привлекал его травяной лоскуток. Смотрел не отрываясь, и странное чувство полузабытья все больше овладевало им. Как будто чрезмерная усталость, накопившаяся за годы, ослабила свои тиски. Он сел, прислонившись к трубе, и полулежа отдался сладкой дремотной истоме. И — сразу перед глазами поплыли разноцветные зонтики, трепещущие в невидимых руках. Они медленно уплывали к горизонту, задевая купы редких деревьев. И сами деревья, словно выдернутые неведомой силой, стали подниматься, вращая шарообразной кроной. Следя за ними, Алексей Семенович неловко запрокинул голову, открыл глаза. Николай был рядом, кидая по одному семечку в рот.

Гостенин конфузливо улыбнулся.

— Разморило.

— А чего ж, солнышко ласковое, приятное, самое нежиться.

— Некогда.

— Нет, Семеныч, ты уж подольше, пожалуйста, сиди.

Алексей Семенович уловил некий намек.

— Не пойму тебя.

— Понимай, не понимай, а дело твоих рук вон, перед очами.

— В чем ты меня обвиняешь?

Николай будто все время ждал этого вопроса, так живо откликнулся.

— А кто пуще всех заставлял пахать луга, кто гнал в шею ходоков, взывающих одуматься, кто приказал порубить лес у запруды? Не ты разве?

Гостенин порывисто вскочил.

— В задний след нечего крайних искать. Надо мной тогда столько указчиков было. Один председатель чего стоил.

— Ты председателя не впутывай. У Михалыча рука на такое не подымалась. Ретивым был ты, заместитель его.

— Думал отсидеться за моей спиной, — багровел от злости Алексей Семенович. — А пришло время, спросили с него.

— Михаил уходил — люди плакали, а когда ты расчет взял — перекрестились.

Гостенин всерьез выразил недоверие.

— И работяги из мастерских? Я же их на самый высокий тариф в районе посадил.

— Тариф… Через него они и стали в потолок плевать, а не делом заниматься.

— Я не господь-бог, чтобы все предвидеть. И ты мне мораль не читай… Молод.

Анна дважды окликала мужчин, но те в перепалке ничего не замечали.

— Молод, — повторил Алексей Семенович. — И не смеешь обвинять. Повыше найдутся.

— Выше всего — тута, — повысил голос Николай, приложив руки к груди. — Иной раз сердце так защемит в раскаянии, что куда там любая прочихвостка начальства.

— Мне не в чем раскаиваться.

— Как знать.

Алексей Семенович едва сдерживался, чтобы не закричать.

«Второй раз завожусь. Был бы толк, а то из пустого в порожнее. Но зачем он меня допекает? Может?..»

— Ответь прямо. Эти твои… упреки в мой адрес — личная инициатива или кто поручил? — встревоженно спросил он.

Николай рассмеялся.

— Я не знал, когда ваше господство пожалует.

— Тогда какого черта?!

— А шут его знает. Не зря, наверное.

— Пустое всё, — слегка успокоившись, сказал Гостенин.

Добродушия Николая как не бывало…

— Не скажи. Из любого разговора пользу извлекаешь. Иной в голову так западет — всю жизнь помнишь. А на праздник придется — и вовсе памятный.

— Сегодняшний ни на какой случай не годится, — холодно заметил Алексей Семенович.

Николай, сбив кепку набок, озорно подмигнул.

— Чем нынешний не такой? Ночь день обгоняет. Солнцеворот.

«Хитер, однако, — думал, спускаясь, Алексей Семенович. — В угол запросто загонит, успевай отмахиваться».

Анна в который раз подогревала жаркое.

— Ты, Никола, я смотрю, еще тот хват, — удобно устраивался за столом Алексей Семенович. — Но категоричен. Я тебе по-свойски скажу: тише надо, иначе так влетишь…

— Я по-другому не представляю, и моей голове, — Николай пригладил волосы, — уже доставалось.

Анна, пригорюнившись, кивнула.

— Не последний раз.

— А как же, — возразил Николай. — Не будешь лезть, такого наделают…

«Сейчас по новой начнет», — промелькнуло у Гостенина.

Николай, действительно, развивал тему, далекую от сделки.

Алексей Семенович, уточнив, который час, махнул рукой. На вечерний поезд он все равно опаздывал.

— …Быть настоящим хозяином трудно, — продолжал Николай. — Не для себя, для людей радеть, коль над ними поставлен.

— Такое в человеке редко сочетается, — заключил Гостенин.

— Попадается какой-нибудь верхогляд, а хуже того — дурак, и спроси с него.

— Дурак, говоришь. А по моему разумению, на каждого такого специальную анкету следует заводить.

— Зачем?

— А чтобы отсеять настоящего дурака от подставного.

— Какого еще подставного? — изумился Алексей Семенович.

— А такого, что дуриком только прикидывается. Он, может, и рад как все нормальные, да по привычке ваньку валяет. Жаль мне таких. Не их вина, жизнь приучила.

Гостенин спросил с нескрываемым интересом:

— А тебе не приходилось разыгрывать?

— А почему бы и нет, — без колебания признался Николай. — Самому смешно бывает. — Он повернулся к жене: — Анют, помнишь, как в прошлом году гаишник нас? Короче, катим с ней на своем драндулете. Останавливает сержант. А я, как на грех, права забыл. Виноват, бывает. Он ни в какую. Буду, говорит, номера сымать. Я ему: и не пытайся. Машину разломаешь, а их не отдерешь, они у меня лет двадцать как заржавели. Он затылок чешет, что, мол, делать? А ничего, успокаиваю, держи пятерку и будь здоров. «А удобно?» — спрашивает. «Удобно, отвечаю, чтобы не забывал».

Николай хохотал громче Гостенина, до слез.

— А что, Семеныч, на техосмотре делается! Во где равенство. Посмотришь, что вахтер, что агроном, что профессор, пресмыкаются одинаково. Любую правду-неправду городят, лишь бы квиток получить. Но с ними ладно, есть и другое, — посуровел лицом Николай. — Ты Клавку Захарову помнишь? Увидал ее дочь как-то в городе. «Где, интересуюсь, работаешь?» — «В проектном институте». — «И чего же ты проектируешь?» — «Ферму. Я над ней полпятилетки бьюсь». Через два года встречаю. «Как, спрашиваю, твой коровник, выстроили?» — «Еще проект не готов». Я верю — не верю. «Чего ж там проектировать? На трубы, вентили, поилки ГОСТы еще при царе Горохе были». — «С трубами, — на полном серьезе отвечает, — и загвоздка. В одном отделении в палец толщиной, в другом с руку, работаем над конструкцией переходников».

Алексей Семенович выразительно крякнул.

— Бывает у нас.

— Слишком часто бывает, — веско заметил Николай. — Фальшивим, выкручиваемся. Вроде как артистизм какой проявляем. И не понимаем, что сами от себя прячемся.

— Жестче надо.

— В том вся и беда: где нужно характер проявить, дуракам потакаем. Подумаешь — и теряешься от беспомощности. На худой конец — поносишь тех, кто от природы глупее. Но проймет ли? До высокого дурака вовсе, пока дойдет! Он кресло свое бережет. На остальное ему наплевать. Втолкуй такому, кто он есть. Пока сам не призадумается…

Гостенин положил руку на колено Николая.

— Не переживай!

— Нужно переживать! — резко ответил Николай. — Надо одно лишь: отмежевать важное от пустяшного. А у нас цепляются зато и это. Мы вот с тобой сколько толчем воду в ступе, а никак не договоримся. И невдомек, что нет нам выгоды абоим. Подумаешь, ты отстоишь полтыщи — я потеряю. А в жизни что изменится?.. Нет, Семеныч, торговаться надо в другом.

Алексей Семенович спохватился.

— Мы, кстати, с ценой окончательно не решили. На какой сумме остановимся?

Николай отрешенно посмотрел.

— Сдается, ты так ничего и не понял. А мне было показалось…

В летнице темнело быстро. По двору пролегли длинные вечерние тени.

«До ночи не управимся», — забеспокоился Гостенин.

— Пора точку ставить. Надоело, — и поочередно оглядел супругов.

«Вот как надо с вами, покруче. А то развезли…»

— Пора, значит, пора, — сказал Николай. — Двум хозяевам, что двум кобелям в одной будке, не ужиться. Покупать, конечно, будем.

— Мои условия те же, пять с половиной, — воспользовался благоприятным моментом Алексей Семенович.

— Договорились, — легко согласился Николай. — На той неделе доставлю тебе деньги.

«Как я и предполагал», — отметил про себя Гостенин, впрочем, не чувствуя большого удовлетворения.

— Пойду на боковую, завтра чуть свет бежать, — заторопился Николай.

Алексей Семенович, не желая оставаться с сестрой наедине, вышел следом.

— Может, телевизор посмотришь? — предложил Николай.

— Я, пожалуй, пройдусь, — отказался Гостенин.

Но — едва Николай зашел в хату, тотчас полез на крышу…

Он не мог ответить, что потянуло его туда: одно лишь желание посмотреть на пойму или что другое.

Волнистый гребень шифера раскололся под ногой, но Алексей Семенович, забыв осторожность, топтался возле трубы. Он снова видел совершенно иную картину…

Травы лежали сплошным ковром, как будто склонились друг к другу перед наступлением ночи. Граница луговых и запыревших трав отчетливо различалась. Луговые были темнее, казались почти матерчатыми, мягко-ворсистыми на ощупь. «Дикие» — наоборот, жесткими, медно-коричневатыми. Они зияли редкими плешинами. Стелющийся сумрак окутывал всё кругом, лишь участок пустоши был еще виден, долго вырисовывался тусклым пятном, как свет сквозь закопченное стекло.

Алексей Семенович не знал, что с ним творится. С горьким сожалением следил, как опускается ночь и теряются очертания низины. Что-то ранее неведомое входило в него. И дразняще медленно разгорались звезды.

«Все просто, — размышлял он. — У природы свой черед. И нет ей никакого дела до того, как прожил ты день минувший, с пользой или впустую».

Алексей Семенович отдавал себе отчет в том, что ему больше не ночевать в некогда родном доме. И не только потому, что не будет прямого повода — он сам станет искать любой предлог, чтобы избежать этого. Его ничто не связывает с миром, в котором он прожил около сорока лет. И если и тронуло его, задело ненароком, то мимолетно. Не такой он человек, чтобы всерьез призадуматься.

Свояк, конечно, по-своему прав. Но легко разглагольствовать об очевидном. Тем более становиться в позу: «Торговаться надо в другом».

Гостенин усмехнулся. Вроде и закваска в Кольке мужицкая, а туда же, витает черт-те где. Не-е-ет, с ним у него торг окончен. Не какой-нибудь там философский, а жизненный, реальный. Ничего, не обеднеет. Дом, как говорится, полная чаша: хозяйство, автомобиль. Не будь этого, не здорово хотелось бы еще чего-то.

И тут Алексей Семенович засомневался. Почувствовал, как выпало звено в его логически связанной цепочке. Характер человека не поставишь в зависимость от его жизненных условий. Это врожденное.

Алексей Семенович ощутил легкую зависть. Выходит, что суждено одному, не дано другому. И сразу разозлился, мысленно прикрикнув: «И чего им всем надо?»

Звезды обрисовали границы неба. Сколько их, ярких и блестящих, трепетно мерцающих или льющих ровный свет. Выше, ниже. Где густо, а где и мало. И будоражащий, пробирающий душу холодок…

Гостенин мучительно напрягал память, пытаясь вспомнить, когда он видел такое.

Давно, очень давно. Еще почти мальчишкой, получив диплом… Председатель заскочил перед ужином в его бригаду, поздравил бывшего заочника. Свой, а не залетный специалист.

Проводив Михалыча почти до самого хутора, Алексей возвращался обратно, любуясь ночным небом. И чудно ему было, что никогда раньше не замечал, какое это притягательное зрелище. А рука ныла после крепкого пожатия: «Жизнь, Леша — истое служение делу».

В сутолоке забот он забыл о напутствии председателя. Может быть, потому, что повседневные заботы, как он считал, и были его делом. Он прилежно исполнял все приказы. Решительно пресекал всякую самодеятельность. Холодно относился к любым предложениям, идущим вразрез с общепринятыми установками. И даже когда его пропесочили за слепое соблюдение тех самых установок, он не возмутился, не покаялся, считая это проявлением новой установки. Вскоре он уехал, легко согласясь с доводом, что не предначертано ему всю жизнь быть там, где родился. И на новом месте Алексей Семенович следовал своим принципам. И станет следовать дальше. Поздно перестраиваться. И незачем… «А вдруг придется?» — точит его червячок сомнения.

И Алексею Семеновичу вдруг стало одиноко под темным, безлунным небом.

«Надо было днем уезжать, — корил он себя, — на худой конец вечером. А меня черт попутал с этим Николаем».

Гостенин пытается вернуть себе прежнюю уверенность…

«Основное я выполнил. Во всяком случае, то, ради чего притащился сюда».

Осторожно склонившись над краем крыши, ищет ногой ступеньку…

В хате давно спали.

Алексею Семеновичу постелили возле двери, и он ее так и оставил открытой, вслушиваясь в стрекотание сверчков.

«Выполнил», — шепчет он, пытаясь уснуть.

Но сон не идет. Алексей Семенович ворочается, отгоняет непрошеные мысли…

«Видимо, неспроста Николай затеял разговор, — думает он. — Мы с ним люди несхожие. Хотя в целом делаем одно дело».

Гостенин встрепенулся.

«Конечно, одно. Но суть не в том. А в чем? В расхождении мнений? Это само собой…»

Вздохнув, он садится, видит стену сарая, высокое дерево в соседском дворе, за ветви которого словно зацепилась лучистая звезда. И тут же по ассоциации вспоминает слова Михалыча…

«Так вот в чем соль, — поражается Алексей Семенович догадке. — Не просто дело, а сам подход к нему. Отсюда всё…»

Гостенин вне себя. Через столько-то лет постиг он нехитрый житейский смысл.

Алексей Семенович как можно громче скрипит дверью, выходит. Что, если Николай услышит? Поговорить бы с ним откровенно, по-родственному. Но захочет ли? Всё наболевшее он и так высказал.

Кусочек неба над головой, многоярусный слой звезд…

Между ними и землей — плотная ночная тьма. Все деяния рук человеческих сокрыты ею.

Какое-то мгновение Алексею Семеновичу хочется, чтобы никогда не наступил рассвет. Но только мгновение. Он закрывает дверь, ложится. Укутавшись в одеяло, засыпает. И ясно вдруг видит пляшущих людей… Образовав большой круг, несутся мужчины и женщины, неразборчиво крича. Николай, наблюдая за ними, что-то хрипловато говорит. Алексей Семенович заклинает его остановить немыслимый шабаш. «Нехай резвятся, — смеется Николай, — это же… — и протягивает руку. — Давай и ты к ним». — «Нет», — отшатывается Алексей Семенович и прячет голову под одеяло.

Проснулся он весь в поту. Было уже светло. В соседней комнате, позевывая, убиралась Анна. Во дворе гремел рукомойником Николай.

Гостенин с замиранием сердца ждал, когда он войдет. Но Николай сразу ушел.

Захватив портфель в одну руку, плащ в другую, Алексей Семенович попрощался с опешившей сестрой. До самой околицы ему никто не встретился. Лишь обогнал старенький грузовик, оставив рубчатый след на прибитой росой пыли. Гостенин облегченно вздохнул. Вот оно, шоссе, рукой подать. Попуткой на станцию — и домой. Там его никто ни в чем не обвинит. Никто не скажет, что он…

«Да и кто скажет, кто?» — выпрямил спину Алексей Семенович.

Он не видел, как из-за рощи, разливаясь всюду красными волнами, поднимается солнце. Холодные лучи стрелами пересекли дорогу.

Алексей Семенович оглянулся, закрыл глаза.

Бежать было бессмысленно. То, чего так боялся, настигло его… И крепкие ноги подкосились, когда он услыхал в себе хлесткое, как приговор: «Эх, дурак!»

1983

Гангрена

1

Теперь Корней не спал ни ночью, ни днем… Тяжелые предчувствия не давали покоя, и чем больше пытались обнадежить врачи, тем больше одолевала тревога.

Единственная радость появилась, когда перевели на освободившуюся койку возле окна и он не стал видеть соседей по палате. Ни к чему они были Корнею Семеновичу. Закинув руки за голову, подолгу не сводил глаз с широкого с двойными стеклами окна. Оно выходило в больничный парк, пышущий осенним разноцветьем. Но Корней видел лишь крону невысокого каштана. Желто-пушистых листьев на дереве становилось все меньше. Старик загадал: когда слетит последний листик, он умрет. И Корней молил Бога, чтобы не было сильного ветра и не ударил мороз.

Ветер дул пока слабый, дни после дождей в начале октября установились погожие. Корней Семенович бодрился, замечая пролетающую за окном паутину. Она переливалась всеми цветами, и старик опасался, чтобы какая птица случайно не оборвала эту стромкую, живую нить…

С того места, где жили сыновья Корнея, попасть в областной город — целое дело. Раньше, когда до райцентра ходили «Ракеты», было проще, главное — на пристань попасть. Дальше по Дону куда угодно доберешься.

Но пристань давно переоборудовали под бар, причал по дощечке растащили досужие станичники. Автобус, колесивший по району, стал делать не две, как обычно, а лишь одну ходку. Да и то не всегда заворачивал с трассы в отдаленные, как и хутор Корнея, селения.

Старший сын Семен жил с отцом, выстроив рядом со старой хатой добротный особняк. Младший Борис ютился на краю хутора в дощатой халупе, сдав дачникам свой дом.

Борис смиренно переносил неудобства, а пуще всего упреки жены.

Ругала она Бориса и в это утро, когда он поднялся ни свет ни заря, чтобы идти к брату.

Бориса пробирала знобящая дрожь. Соображая, где бы похмелиться, привычно огрызался:

— Не гунди, и так мутит.

Дачники еще спали. На веранде Борис нашел после вечернего застолья остатки жидкости в плоской бутылке, хлебнул из горлышка.

Одет он был в мятые вылинявшие брюки, легкую навыпуск шведку. Чтобы лишний раз не маячить перед женой, сдернул с гвоздика пиджак квартиранта.

— Нихай скажут спасибо за мою доброту, — с вызовом погрозил он пальцем.

По пьянке он хорохорился перед дачниками, намекая на свои права хозяина.

Второй год Борис нигде не работал. Жена нанималась на сезон в какое-то мудреное АО, помогала скупать овощи у селян. Борису не нравилось ее занятие. Городские «фирмачи» были нагловато-высокомерные, не стесняясь приударяли за женщинами. Супруга в ответ сама пилила мужа, дескать, шел бы помогать брату; как никак первый фермер на всю округу. Борис не без злорадства ухмылялся: «Погоди, Сёмка обанкротится, мигом с „волги“ на лисапед пересядет».

Борис вспомнил уже на улице. Кажется, третьего дня, когда братья договаривались съездить проведать отца, Семен жаловался на двигатель… Может и права жёнка? Чего переться в такую рань, если машина не на ходу.

Сырой утренний воздух слегка пах цвелью. На другой стороне улицы разгорался оставленный с вечера костер. Косматый клубок еще низкого солнца разматывал свою нескончаемую красно-желтую пряжу.

Среди поредевшей листвы совсем близко виднелся став; за ним горбилась корявая грунтовая дорога. По ней-то и мчался юркий УАЗик, прыгая на кочках.

Пока Борис в раздумье докуривал папиросу, УАЗ уже тормозил. Семен, открыв дверцу, нетерпеливо пригласил брата.

— Такси к самому порогу подал! — Борис не без удовольствия плюхнулся на заднее сидение, задел плоский «дипломат». — Со своей канцелярией и спишь в обнимку?

— Куда без нее, — буркнул Семен. — Заодно и бате книжицу почитать прихватил.

В зеркальце над лобовым стеклом отражались его короткие рыжеватые брови, серые утомленные глаза.

— Да-а, незадача с батей, — сказал лишь бы что сказать Борис.

УАЗик, выскочив на шоссе, долго не мог обогнать петляющий грузовик.

— Сволочь, — погрозил водителю Семен. — С утра уже надрался.

Борис, уловив намек, отодвинулся на самый краешек сидения. Праведный какой. В выходной сам Бог велел… На всякий случай пошарил по карманам чужого пиджака. Нашел пустой коробок спичек да огрызок карандаша. Сердито сопя, вытянулся на сидении, положив под голову свернутый пиджак.

— Ты особо не располагайся, — заметил Семен и кивнул на незнакомого Борису водителя. — Добрый человек нас до переправы подвезет, а там как уж получится.

— Получится, — зевнул Борис. — На пароме всякого транспорту полно, кроме бабы-яги с метлой.

Жалея о забытой кепке, закрылся рукавом пиджака. Почему-то подумалось, что ему давно не снились хорошие сны. Такие, как в детстве или в первые годы после женитьбы… Хорошее было время. Он так и жил бы с родителями, кабы не Сёмка со своей стройкой. А уж когда брательник отгрохал по хуторским меркам дворец, пришлось и Борису подыскивать новое пристанище. В те времена деньги что-то стоили. Прикинув, Борис не сдержался от едкой усмешки. Получается, сейчас пузырек водки стоит столько же, сколько тогда дом с хорошим участком… Усадьбу он приобрел ради форсу: мол, и я не лыком шит. Года два Борис приводил ее в порядок, доставая дефицитные материалы, благо должность завхоза позволяла. На том и погорел…

Стало подташнивать. Борис, зная чем это обернется, беспокойно затронул Семена.

— Найдется тебе лекарство, — успокоил тот брата.

Они уже подъезжали к переправе, огибая кирпичный забор консервного завода.

— Архитекторы, мать их так, — сразу повеселел Борис. — Недотумкали рядом и винокурню спроектировать. Сразу бы тебе: закусь и выписка.

— Опять второй паром сломался, — посетовал Семен, оглядывая длинный хвост машин. — Загорать им тут полдня.

Много машин было прямо с полей. Среди прицепов, доверху набитых капустой или заставленных ящиками с бурелыми помидорами, выделялись самосвалы, полные мелкого темного винограда. Издали он казался углем-семечкой, чуть припорошенным пылью.

— Сбываются, Борька, твои пожелания, — хмыкнул Семен. — Пока виноград довезут — он и забродит.

На другой стороне Дона кудрявились еще по-летнему пушистые вербы, влажно блестела песчаная полоска.

— Тама бы и расположиться, — загорелся Борис.

На катере, перевозившем людей, он выпросил у теток-торговок пару крупных перчин, длинную золотистую луковицу.

— Оно, пожалуй, кстати, — похвалил Семен, добавив к водке краюху хлеба и колечко румяной домашней колбасы.

Выпили по очереди из пластмассового складного стаканчика, прислушиваясь к перебранке в очереди на паром.

Попутный течению ветер сбивал волну, поднятую буксиром, раскачивал вдали пирамидальные тополя.

— Ишь, задул астраханец, — жевал пахучую колбасу Семен. — Сколько он беды в начале лета наделал. Знал, так не хлеб, а бахчу бы посеял.

— Выходит, погода тебе разор учинила?

— Система долбаная. Ей не хозяин, а вечный холоп нужен… Обрадовался я, что земля и тягло — моя собственность. Как ишачить — и вправду я хозяин, а как подходит время доход делить — я навроде сбоку припеку.

— С такими налогами попробуй развернуться, — участливо поддакнул Борис.

— На каждом углу стрекочут: мол, свобода выбора. У меня эта свобода плешь проела: хочешь, гнои пшеницу, а не хочешь — можешь весь урожай сбыть перекупщику. На будущий год зерно может и не понадобиться. Государству, я смотрю, хлеб не больно и нужен. Правда, прошлый месяц я, скрепя сердце, клин озимых посеял. Стыдно землю пустой оставлять… Эх-х, мучил бы стыд кого другого.

— Посуду не задерживай, — поторопил Борис.

Семен, очнувшись от тяжелых мыслей, непонимающе посмотрел и вдруг так сдавил стаканчик, что тот хрустнул.

— Тебе бы только одно. Развелось вас…

Борис невозмутимо допил из бутылки.

— Зачем добро переводить?

— Сами виноваты, — бережно собрал остатки хлеба Семен. — Купились на речи льстивые и посулы заманчивые.

— Во-во, купились. Мы ж доверчивые.

— Страшно, что приходится их же сволочными методами и действовать, — со значением взялся за «дипломат» Семен. — Вынужден и я грех на душу брать. Бумаги, что в портфеле, отдам одному прохиндею, он через них и прижмет того, кто у меня под ногами путается.

— Ну и пусть, тебе какая печаль?

Семен неуклюже, будто гирю, держал «дипломат».

— А вдруг мой конкурент к тому прохиндею раньше меня сунулся?

— Не сунулся. Совесть-то у него, ха-ха, должна быть.

— Совесть? — оборвал неуместный смешок брата Семен. — Тот конкурент — такой же бедолага, как и я. Вот и соображай…

Между порывами ветра прибрежные вётлы уже не хлестали, а словно большие рыбьи плавники, слабо шевелили густыми ветвями, окуная их в воду.

— Чего ж ты хочешь? — недовольно отозвался Борис. — Ступай к нему и поплачься. Он тебя, хе-хе, поблагодарит.

— Брось подначивать. Я тоже хорош. Нашел, с кем советоваться.

— Что значит с кем? — обиделся Борис. — Не черта тогда сопли распускать.

— Окажись ты в моей шкуре, из тебя не сопли, дрысня бы полезла.

— Ну и катись со своими трихамуднями, — пнул ногой «дипломат» Борис. — Кулак новоявленный.

Семена отвлек шум на переправе.

— Хватит языком молоть, паром причаливает.

Пока он, договариваясь, переходил от одной машины к другой, Борис демонстративно стоял в стороне.

— Долго тебя ждать? — сердито окликнул Семен от крытого брезентом грузовика.

Братья расположились на мешках с картошкой, отвернувшись друг от друга. Но когда машина тронулась, одновременно обернулись на Дон, беспокойно бьющийся в своем обмелевшем песчаном ложе.

2

Корней, плохо спавший ночью, вздремнул, пропустив обед. Немолодая, почти его сверстница, медсестра не стала будить тяжелобольного.

Все, кроме него, в палате были ходячие и наверное грелись во дворе на ласковом солнышке. Ходить без посторонней помощи Корней уже давно не мог. В лучшем случае усаживался на кровати, пристроив ногу на табурет.

Более всего донимала глухая тоска… Ишь, доктора чего затевают: либо ты покойник, либо живешь, но с одной ногой. Коновалы хреновы. За то, что будешь на одной ноге скакать, еще и благодарить их должен?.. Нет уж, будь что будет, а резать он себя не даст.

Корней успел схватить взглядом сорвавшийся лист, отметив, что это уже не первый в этот яркий, но ветреный день. Он посмотрел на солнце и, зажмурившись, почувствовал выступившую на реснице слезинку.

«Господи, а ведь помирать совсем не страшно», — мелькнула вдруг ясная и даже обнадеживающая мысль. Ему ли страшиться смерти? Она могла придти за ним еще в войну, когда прямо в их дворе разорвался снаряд и тринадцатилетнего Корнея так контузило, что целый год не мог очухаться; могла забрать в голодном сорок седьмом, как забрала младшую сестренку. Пожалела Корнея косая и лет двадцать назад, когда он, уже порядком битый жизнью, опрометчиво погнал груженый ЗИЛ через замерзший Дон и чудом вылез из полыньи, сорвав все ногти на пальцах.

— Так чего мне тебя бояться? — с вызовом вопрошал Корней, — нехай другие трясутся, те, что нахапали. А всё моё богатство… ну разве что болячки.

— Этого разве мало? — пробасил вдруг над ухом Семен.

Увидев сыновей, Корней Семенович разволновался. Пока те рассаживались, незаметно вытер повлажневшие глаза.

— Мы ненадолго, — виновато сообщил Семен. Туда-сюда и темнеть начнет. Я ведь обломался.

— Понятно, — кивнул Корей, не скрывая досады. Будь ребята на машине, забрали бы с собой. Небось в районной больнице лекари не хуже.

Он исподволь рассматривал сыновей, поровну унаследовавших родительские черты. Борис — смугл и худощав, как и он сам, широкий в кости Семен — повторил обличьем покойную жену.

«Рыжий, рыжий, конопатый убил бабушку лопатой», — задержал взгляд на старшем сыне Корней. Видать, не все ладно у Сёмки, глаза так и шныряют. С Борькой все нормально. Ему бы только стопочку для успокоения нервов — и все дела.

Семен перечислял знакомых, славших отцу привет, загибая жесткие в ссадинах пальцы. Корней невольно посмотрел на свои руки. Сколько лет уж не крутит баранку, а ладони до сих пор словно деревянные. Жаль, и Семен перестал шоферить. В машинах он толк знает.

— Газеты сюда хоть носят? — подал голос Борис. — Или вы как те полярники на льдине?

— Найдется что почитать, — спохватился Семен и щелкнул блестящим замочком «дипломата».

Коней заметил, как напрягся сын, когда раскрыл свой заграничный чемоданчик.

— Вот она, книжица, — покосился на отца Семен. — Бери, все не так скучно будет.

Корней не глядя отложил книжку на подоконник.

— Не в избу-читальню пожаловали. Чего дома случилось, ответствуйте.

— Полный ажур. И с нами, и с внуками твоими.

— Ажу-у-ур? А в саквояже чего хоронишь?.. Ну-к покажь.

— Что ты, батя, — мелькнул испуг на лице Семена. — То деловые бумаги. Семьи нашей совсем не касаемо.

Борис разулыбался от уха до уха.

— На приставай, батя, Сёмку еще Кондрат хватит. А в сумке не что-нибудь, а компромат.

— Какой такой копра… комра… — не мог выговорить Корней.

— Дурак, — зло зыркнул на брата Семен. — Бате оно нужно?

Но Борис, посмеиваясь, пересказал отцу, что узнал от брата.

— Дурак, — повторил Семен. — Всё пропил, кроме языка своего поганого. Знать тебя больше не хочу.

Корней отвернулся к окну. На ближней ветке слабо дрожал на ветру последний лист.

— Вот и конец, — со вздохом обронил старик.

Семен услышал, склонился над ним.

— Плохо тебе, батя?

Корней, застонав, отслонил сына.

— Сукины вы дети. Зачем так унижаете и себя и весь наш род? Раскройте зенки пошире. Неужто не понимаете, какая напасть на всех накатила? А вы такое выкомариваете…

— Батя! — подался к нему Семен.

— Цыть! — поморщился отец.

Острая боль пронзила все тело, но не смогла заглушить другую боль, что терзала в эту минуту сердце старика.

— Ой, ребята. Лиха настоящего вы еще не познали. И то правда: кусок не последний доедаете, и кров есть, и на здоровье пока не жалуетесь. А что не слаживается у вас как надо, то лучше моего знаете, отчего и почему. Но мерзости допускать не смейте! Последнее это дело…

— Жизнь какая? — смутился Семен. — Будешь святым — по миру пойдешь. Не я сам, так меня разорят… Думаешь, я не переживаю? Спроси хоть у Борьки. Мы даже повздорили с ним.

— Верно, — подтвердил Борис, не ожидавший такого оборота. — Ты, батя, успокойся. Время такое. Сплошная безнадёга. Как говорится — каждый «сам сабе́».

Корней тяжело задышал, с неприязнью сверля взглядом Бориса.

— «Сам сабе́», значится?.. В лихую годину, когда надо держаться друг за дружку?.. А ну посмотрите сюда. — Старик неожиданно откинул одеяло, и братья увидели опухшую перебинтованную до колена ногу. Пахнуло гноем и йодом. — Чего носы воротите? Гангрена у меня. От пустяковой ранки прикинулась нога гнить. Видать, не тот табак курил… Гангрена, хлопчики. Вот и государство наше навроде меня мается. Отчекрыжь у нея ногу — хана России. На деревяшке шибко не зашагаешь.

Сыновья оторопело молчали. Борис, сглотнув, выдавил, отводя глаза:

— Ладно, прячь свою наглядную агитацию.

Корней Семенович набросил на себя одеяло, вытер на лбу испарину.

— Сей же час марш в церковь.

— Куда-а? — удивленно протянул Борис.

— В церковь, грехи замаливать. Оба. Иначе… — Гримаса боли исказила лицо. — Кликните там медичку. Рука у нея легкая, иглой хорошо ширяет.

— Выздоравливай, батя, — попрощался с порога Семен.

— Через неделю в любом случае меня отсюда заберите. В любо-о-м, — со значением повторил старик и всхлипнул, едва за сыновьями закрылась дверь.

Была уже глубокая ночь, когда братья высадились с попутки на пустынном шоссе. Немного подождав возле указателя на их хутор, пошли пешком.

Ветер утихомирился с сумерками, выпихнув солнце за край земли. И с высоты, со звездного неба опустился на землю колкий осенний холод. Стылое небо было настолько прозрачным, что казалось: за густым слоем звезд виделись еще какие-то немыслимо далекие миры… Потом из-за холма выскочил проворный лунный серпик, похожий на согнутого старца в длинном восточном халате.

Шаги братьев на накатанной сухой дороге были такими гулкими, что они старались ступать тише.

В городе они расставались на полчаса. Борис в какой-то забегаловке пропустил стаканчик дрянного винца. Семен, тоже куда-то отлучившись, вернулся без «дипломата». Когда завиделись огоньки крайней улицы, приостановились.

— В церковь так и не зашли, — сказал с укором Борис.

— Ни к чему, — возразил Семен, — каяться мне не в чем.

— А мне есть. Я, может, сны стал бы хорошие видеть. Такие… такие как эта вот ночь.

— Мне зато будет не до снов.

— Почему?

— Опоздал я к прохиндею.

— Как же так? — опешил Борис.

— Сам виноват. С моей расторопностью… Батя-батя, — покачал головой Семен, — отжил ты, видно, свое.

— Где ж тогда «дипломат»?

— Повернуть по-всякому может. Пусть хранятся бумаги у прохиндея, есть не попросят.

— Оно, конечно, так — растерянно пробормотал Борис, — да только… — И первым зашагал дальше, снова ощутив противный хмельной озноб.

…Корней Семенович, прикорнув с вечера, потом не спал всю ночь.

Старик корил себя за то, что неласково обошелся с сыновьями. Кому он еще нужен, кроме своих ребят? А что такими получились, то знать, на роду им написано. Всевышним всё загодя расписано: и Корнею, и детям его, и всяк сущему на белом свете.

— Простите меня, хлопчики, — беззвучно шептал старик, — что не приучил вас ни к вере, ни к терпению.

Ближе к утру стало совсем невмоготу. Но он не позвал дежурную, боясь потревожить соседей.

Лунный серпик скользил между ветвями каштана, подбираясь к единственно уцелевшему листику… Корней, затаив дыхание, не сводил глаз.

Пробудившийся раньше солнца ветер чуть тронул тонкую веточку. И будто срезанный лунным серпиком упал в мгновение ока тяжелый от сырости лист.

— Всё! — гулко ударило в голове.

Окно сразу отдалилось, стало не больше конверта, будто приклеился к небосводу нечитаный солдатский треугольник.

Смежив веки, Корней увидел, как через побуревшую степь гонят табун из ночного. И он крепко стоит на своих двоих, зачарованно глядя на восток. Там, на низком небесном насесте, пылало малиновым гребнем солнце-петух, готовое вот-вот пробудить спящую матушку Россию…

1994

Всадник на вершине горы

(Тацинские были)

Ночью у степной речушки приляг на прогретую землю. Закинув руки за голову, послушай, как не сверчки, а звезды монотонно стрекочут извечную свою песню, как утомленно шепчутся травы, как всплескивает волна, когда залитые лунным светом ивы сходят в воду и плывут подобно волшебным стругам…

Хутор Микитин

Долго, без конца петляя, течет речка Быстрая к Северскому Донцу: то в обрамлении густого камыша, то зеленого ковра трав, а то и темных, изреженных временем скал.

У хутора Микитина — течение плавное, неторопливое. Отломившиеся куски скал торчат из воды, отражаясь на зеркальной поверхности. Из-за холмов, плотно облегающих хутор, доносятся глухие взрывы. Камень, потребовавшийся после войны для гигантской стройки на Дону, добывают по сей день.

За плотиной — берега почти отвесны. Крутые, лишенные растительности склоны словно держат на себе глиняное плато. Попасть на его вершину нелегко, разве что в обход.

В вечерние часы на одном из них происходит необъяснимое… Небольшое деревце (или куст, одиноко растущий на горе) своим очертанием вдруг начинает напоминать коня и седока на нем… Всадник на вершине горы… Конь несется, выбрасывая ноги далеко вперед, и верховой, припав к гриве, словно влит в седло.

…Окна в доме, где я снял квартиру, смотрели на закат, и я какой уж день недоумевал, что бы это могло быть. Хозяин Федор Абросимович, по слабости зрения, ничего не мог объяснить.

Крепкий для своих восьмидесяти лет, он беспрерывно курит, бросая окурки на пол…

— То я по привычке, — ловит он мой взгляд, — раньше пол у хате був земляной.

И тут же заинтересованно присаживается рядом.

— А знаешь, отчего наш хутор Микитиным кличут? Возьми, к примеру, Маслов. Ясно, от пана Маслова. Крюков — от пана Крюка. Зарубин — от Зарубина, станица Тацинская — от пана Тацина. А Микитин? Нэ було такого пана…

Я невольно смотрю в окно, выходящее в глухой сад, в конце которого чернеет решетка массивных ворот, остатки стены из дикого камня…

— Дача панов Тациных…

— Тех самых?

— Ну-у, — сплюнул Федор Абросимович. — Самы́е богатеи. Сын старого Тацина на даче вздумал конюшню устроить. Я и то припоминаю.

— А как же название хутора?

Федор Абросимович ставит на стол кринку молока, кладет рядом ломоть серого хлеба, пару вареных яиц.

— В честь охотника Микиты. Он хочь не с нашего хутора, но своим нравом слыл на всю округу. А старое название хутора — Кобелёв.

— Сколько здесь нахожусь, и дворняги приличной не видел…

Федор Абросимович усмехнулся:

— Вперед того именовался Марининским, по барыне Марине, покуда у ее дочки пан Тацин не выменял хутор на собак. Нас повсеместно дразнили «собачниками». До драки дело доходило, так народ серчал на обидное прозвище.

— А Микита?

— Микита? Не кланялся он панам. Помер тута у родичей. Потому и прижилось новое название.

— Чем же он знаменит был?

Федор Абросимович развел руками.

— Сказывают всяко. Сам я его раза три и бачил. Одно знаю, помогал он красным, как и Щадёнок. — И тут хозяин заметно оживился: — Наш, хуторской. Полное имя его Дробащенков Евстигней Харитонович.

Поспешно вскочив, стал рыться в комоде, ругаясь вполголоса. Наконец вытащил пухлый альбом, перевязанный синей тесьмой.

— Ось!

На пожелтевшей фотографии — двое кавалеристов. Лихо сдвинутые папахи, кожаные портупеи, боевые сабли. Один совсем мальчишка, другой постарше. Федор Абросимович указал на него:

— Братуха мой, Петро. Про Мордон-дивизию слыхал? В ней он служил, а карточку с самого Царицына прислал.

Я спросил, нет ли какой связи между Щаденко и кличкой Дробащенкова.

— А як же, — разулыбался хозяин. — История занятная. И приключилась вона в восемнадцатом годе.

Он бережно взял фотографию, вложил в альбом.

— Так вот. Вел тогда Ворошилов с Щаденко и Харченко свою армию на Калач и Царицын. Сила у ёго грозная була.

Под Жирновым эшелоны его стали. Казаки мост взорвали. Денька на два заглянул Щаденко до нас. Звал в свою, як её… бригаду. На сердце тогда у многих накипело. Но вступать в красную дивизию побаивались… С белыми несладко, и с энтими не мед. Хто побойчее, не раздумывал. И наш Петруха тож. Оседлал кобыленку и пошел в отряд до Харченки. Когда выстроились новобранци, глядь, и Дробащенков с ними. Петруха и другие хлопцы моложави, а ему тогда давно за полста перевалило. Хуторяне над ним смеяться: «Куды тоби, Евстигней? Чувал худой. На скаку усё из тебя повысыплется». И Харченко тож молвил: «Может, передумаешь, батько? Дорога неблизкая. И стреляют ще». А тут как раз Щаденко. «А чёго, гаво́рыть, видный воин. В обозе самый раз будет». Хмыкнул только Харченко: плетку за ре́мень, та и оставил Евстигней Харитоныча в покое.

Взяли у белых ще по весне Тацинку. А посля гнали их от Ковылкина и Косырки до самой Обливской. И вот однажды, — понизил голос Федор Абросимович, — расположилися отряды Харченки и Щаденки на ночлег в хуторе близ Морозовки. Расседлали коней, разожгли костер, кондёр варят. Похлебали супцу, спать положились. А среди ночи — казаки. Свистят, гикают. Посты порубали и давай гоняться за каждым пешим верхом. Отбивались наши, як могли. Та от вострой шашки куды ж денешься? Петруха наш и ще хлопцы, вместе с Харченко, вырвались из хутора. Прискакали на взмыленных конях в Морозовку, собрались в кружок и давай горевать: «Пропал славный боевой командир Щаденко. Коли и жив, попробуй его вызволи. Белые кругом хутора заслон выставили».

А Щаденко и впрямь угодил, шо кур в ощип. Оглушили ёго до беспамятства в ночном бою. Утром очнулся, кругом товарищи порубаны, казаки шныряют. Оклемался малость Щаденко, думать не придумает, як из хутора выбраться.

Дывыться, едет по ву́лице телега с сеном. А возница — до чёго ж знакомый. А це Дробащенков спокойно на волах тика́ет до своих. Увидал Щаденко — слез, вроде ярмо поправить, а сам гаворыть, не оборачиваясь: «Ховайся, Щадинок, у сино».

Ефим Афанасьевич — шасть на телегу и зарылся в сено. У околицы останавливают Дробащенкова казаки. «Чего везешь?» — «Нэ бачите, сино», — отвечает Евстигней Харитоныч. Так и доставил Щаденко да своих…

В годе двадцать пятом чи чуток попозже наезжал к нам в хутор Щаденко. Уж тогда важною персоной был. Ручкался почти с кажным, но с холодцою. Евстигнея особо отметил: подарил свою шинель и картуз с кокардою — командирский, значится.

С тех пор Щаденко мы более не видали. Дослужился, сказывают, до генеральского чину.

В это время дверь отворилась и вошел коренастый, черноголовый мужчина, обутый в ярко начищенные сапоги.

— Здорово, Абросимович, — пробасил он и, не обращая на меня внимания, попросил подсолнечного масла.

— На что тебе? — полюбопытствовал хозяин.

— Хлеб для прикорма помаслю. У гребли попробую вечером сазана взять.

— Ты, Ваня, знакомься, — показал на меня Федор Абросимович. — Газетчик приехал.

— Расследуешь чего? — насторожился вошедший.

Я пояснил, что собираю материал по жирновскому карьероуправлению.

— Тогда давай знакомиться, — повеселел пришедший. — Гончаренко Иван Васильевич… Хочешь, вместе порыбачим?

Я не знал, что ответить.

— Ступай, чего там, — сказал хозяин. — Ванька — рыбак заядлый. — И, спохватившись, обронил: — Внук он того Микиты.

— Уже растрепался, — с напускной строгостью проговорил Гончаренко.

Федор Абросимович долго молчал после его ухода…

— Егерь по должности. От вашего брата и милиционеров страсть як хоронится… А всё из-за баб… Одно строчат на нёго жалобы… Однако ж Ванька мужик хочь и бусорный, но правильный.

— Что ж дальше было с Дробащенковым? — поторопил я старика.

Федор Абросимович провел рукой по лбу.

— Память проклята. Ну та ладно, на год, на два ошибусь, грец с ним. Где-то, кажись, ще до приезда Ефима Афанасьевича, образовался у нас комбед. Была и коммуна. А там и колхоз у нас организовалси… Собрались люди, как за́раз помню, на Пановой даче. Выступает тута уполномоченный из станицы. Так, мол, и так, товарищи труженики, а надо вам сообча выбирать председателя сельхозартели. Народ давай шумлеть: «На кой он сдался, коли колхозы пора распущать. Езжай обратно, покуда цел».

Тута поднялси один малый и гаво́рить: «Шо вы расходились? Никуды от артели не денетесь. А потому нам надо выбирать надежного вожака». — «Навроде атамана у казаков?» — «Ни. Казаки выбирали умного и дюже грамотного. А нам бы кого попроще, но справедливого. Иначе от этакой власти мы все по миру пойдем»… Враз примолкли люди. «А сам кого предлагаешь?» — спрашивают. Задумался малый. А народ его глазами и сверлит. И тут ухмыляется Семен Науменко… Шино́к у нас держат. К тому ж ехидна. После того, як подарил Щаденко Дробащенкову свою амуницию — не стал злюка давать Евстигнею проходу. Завидит Харитоныча, вытягивается перед ним дурашливо во фрунт, ладошку к виску, честь, значит, отдае, и гнусавит: «Здравию желаю, товарищ комиссар!» Старик не понимал поначалу, что над ним издеваются: оправит шинель, кашлянет смущенно — вольно, мол, хлопче, и идет своею дорогой. А Семен с дружками ему вслед: «Га-га-га!» И поначалу промеж себя, а потом на людях стали над Дробащенковым потешаться. Как завидят Евстигнея — зараз в смех: «Бачите, Щадёнок идэ. Смирно! Равнение на червонопузого!» И величали старика до чого ж оскорбительно: Щадёнок… Будто Евстигней только тем и занимался, что клянчил шинельки у красных командиров.

И ось глядит малый на ненавистну рожу Науменки, та и предлагает назначить Дробащенкова советским головою.

Народ зараз зашумлел, загалдел. А Науменко рыгочит… «Ах, гад, — рассердился малый, — всерьез не принимаешь мою линию… А ну! — кричит во страшном гневе. — Хто за червоноконника Дробащенкова — подымай руки!»

Разом поднялы́ся руки в полной тишине. Науменко — круть-верть головой по сторонам, и улыбка с морды сползае. А малый прямо в очи ему глядит и вопрошает: «А хто против нашего боевого товарища Щадёнка?»

Прыснули мужики догадливо, обвертаются на Семена. Шо, мол, съел? Якою кличкою наградил людыну, той и подавывся. Науменко, навроде ужаки, боком, боком и вон из толпы.

А люди уж и забыли об нем. «Ура! — кричат Дробащенкову. — Слава нашему председателю!» И к уполномоченному: «Чего сидишь? Пиши нашу народню кандидатуру».

Федор Абросимович усмехнулся, почесал спину и совсем неожиданно добавил:

— Отец мне тогда здорово ремнем отстегал. Мине уж, почитай, тридцать було́, а он хлестал до усёрушки. «Знай свой шесток, сопляк, не высовывайся, иде не нада, у чека заберут, хто твоих детей будя ро́стить?»

А отлупыв, опечалился: «Черте шо. Сына за справедливость высек. Извиняй меня, Хфедор, то я сгоряча». Я тогда, хочь и детей своих заимел, ще не отделился от батька с мамкой. Спина ное, а настроение развеселое: «Ничего, кажу, батя, зараз жизня подлючая, но кабы хужей не було́».

Федор Абросимович, поняв, что проговорился, смутился…

— Недолго був Дробащенков головою. На другой год своего председательства слег Евстигней Харитонович. Долго хворал. Вскорости забрали его родственники у Белу Калитву. Там перед коллективизацией и помер… А перед кончиной завещал колхозу свой дом… Чувство благодарности имел… Какой с него председатель — даже по энтим еще временам — он и сам догадывался. На смену вроде и грамотного прислали, да чужого… При нем-то всё и завертелось… Ох как завертелось.

Я еще раз посмотрел на фотокарточку.

…Двое кавалеристов. В папахах, в перекрещенных ремнях, при саблях. Тот, что постарше, брат Федора Абросимовича. А рядом?.. Я пристально всмотрелся в юношеское лицо. Будто бы знакомы его черты… Разрез глаз, широкий нос, жесткая складка губ. Неужели?..

— Федор Абросимович, — не утерпел я. — Вам сколько после Царицына пришлось воевать?

Федор Абросимович, уже повернувшись ко мне спиной, заметно вздрогнул и после недолгого раздумья глухо сказал:

— Много, сынку, много. Считай, всю жизнь… И с красными, и с белыми. С германцем даже… Медалей да грамот ворох, а карточка одна.

Невыдуманные истории

На чистом ночном небосклоне вставал половинчатый диск луны. Красное тело, похожее на маску сатира, стремительно поднималось, словно там, за горизонтом, метнули его сильной рукой в этот ночной мир.

Явственно различались злая усмешка, обрезанные щеки, пронзительный взгляд прищуренных глаз.

Ночь с неохотой впускала маску к себе. Кажется, все невидимые силы, скрытые темнотой, насторожились перед коварной пришелицей, и еще минута-другая — ожесточатся против нее и вышвырнут вон.

Но вот цвет лунного диска стал миролюбивым — ярко-желтым, разгладились черты лика, улыбка тронула надменно сжатые губы, и… он был принят… Мягкий свет лег на холмы, скользнул к их подножью, побежал по реке.

Отблески жаркого костра заплясали на земле раньше, чем ее осветила луна. Прибрежные кусты и деревья потеряли за светом свои очертания. Черное августовское небо сомкнулось, будто захлопнуло жалюзи, и, как из прорези, слабо виднелись редкие звезды.

У костра, кроме меня и Гончаренко — Сергеев, местный шофер. Рыбацкое счастье отвернулось от него, и он сидел, сердито насупившись. Гончаренко, наоборот, был весел, без конца шутил и вообще вел себя так, будто знал меня всю жизнь.

— Так ты, значит, слыхал про моего деда, — помешивает он уху.

— Вскользь.

— Э-э, — разочарованно тянет егерь. — О деде Миките надо песни слагать.

Я подкидываю сушняк в огонь. На какое-то мгновение костер почти гаснет, остаются только бледные язычки пламени, затем вновь ярко разгорается. На склоне холма другого берега — его слабое отражение. Неясно видны валуны, рыбацкие мостки.

— Сазан играет, — вслушивается Гончаренко, глядя на реку. — Ишь, резвится.

— Язь тоже сигает, — долговязый Сергеев, неловко согнувшись, пристраивается у костра.

Пока он пробует уху, я разглядываю его. Всё в нем соразмерно большое: руки, худое лицо, и даже пальцы с неровно подстриженными ногтями поражают своей длиной.

— Юшка самый раз. Одним словом, готово.

Иван Васильевич, сняв с огня ведро, накрыл его деревянным брусом.

— Нехай настоится трошки.

Он извлек из сумки деревянные ложки, полбуханки хлеба, пару луговых фиолетовых помидоров.

— Смотри-ка, во сорт, — поразился Сергеев.

Гончаренко первым зачерпнул уху.

— Хлебайте, пока не остыло.

Ели быстро, обжигаясь недоваренной картошкой.

— Икры нет. За икру я и люблю весеннюю ушицу, — посетовал Иван Васильевич.

— Скажи и за такое спасибо, — обронил Сергеев.

Он встал, выплеснул остатки.

— Ну шо, спасибо за компанию.

Несмотря на его «шо», я тем не менее понял, что он не местный.

— Точно, не местный, — подтвердил Сергеев. — Но живу здесь с самого Волго-Дона. А родом с Урала.

— Считай, тридцать лет у нас, — заметил Гончаренко.

Сергеев пристально смотрит на огни поселка за рекой.

— Одним словом, понемногу, понемногу — и набежало.

Гончаренко закуривает и тоже смотрит на поселок.

— Помнишь, как зачинали его?

— Еще бы. Сколько я ходок с камнем на Волго-Дон сделал. Не счесть.

— А сколько живности погубили. Какие берега зничтожили, — вдруг с горечью сказал Гончаренко и обернулся ко мне. — Река ранее вон до того бугра доходила. Широкая была, полноводная. А скалы… Подывысся вниз, голова кружится. А уж рыбы… На что дед Микита неохочь до нее был, и то, бывало, нет-нет да и забросит удочку.

— Рассказал бы о нем, — к слову пришлось у меня.

Гончаренко отмахнулся, но поддержал Сергеев:

— Уважь, Ваня, мне тоже интересно о твоем снайпере послушать.

Иван Васильевич польщенно улыбнулся:

— Дед Микита не только охотой был знаменит. Он, можно казать… не новосел, а как это…

— Основатель, — подсказал я.

— О-о! Точно, — обрадованно воскликнул Иван Васильевич. — Основатель хутора Сибирьки.

— Не слыхал, — сказал Сергеев.

Радость Гончаренко сразу гаснет.

— Захирел с войны. Дворов десять и наберется.

— Сколько Микита прожил? — снова встрял Сергеев.

Иван Васильевич начал не с того…

— Отца его Данилой звали. Он и привил сыну любовь к ружью. А потом попала семья в кабалу пана Крюка. Но не схотел того Микита и подался из родного дома. Верстах в тридцати отсюда набрел на заброшенную усадьбу. Там и поселился. Целый год жил один. Затем присоединился до него человек, следом другой. Так и возник хутор.

Приметили люди, что дюже много растет вокруг сибирька. Оттого и привилось название. В общем, корень мой идет оттуда, из Сибирьков. А Микита, как почувствовал свое положение, с ружьем уж не расставался. На крупного зверя хаживал аж на Хопер и Битюг. Прослышал пан Крюк про его меткость да умение и привлек к себе на службу. И стал Микита, как его батька с мамкой, зависимым от пана.

— Вот те раз, — хмыкнул Сергеев.

Иван Васильевич недовольно покосился на него…

— В начале века неподалеку от хутора Маслова охотился дед на волков. Старый пан перед смертью совсем брюзгой стал. То ему не так, то не этак. А уж на людей лаялся. И ни пикни. Давно хотели люди проучить его, да не подвергался случай удобный. Однажды, как я уже сказал, гонял дед волков. Всю стаю извел, а волчицу никак не мог подстрелить. Про волчицу всякие страсти болтали. Вроде и ростом с телка, и проворна. А главное, что не самец был в стае вожаком, а вона́… Был такой случай в ту зиму… Мужик на бедарке ехал, а тут волки… Лошадь вскачь, они за ней. Короче, выпал мужик на повороте, а лошадь волки и без ездового нагнали. Влип мужик, спасения никакого. Снегу по пояс, дорога одна. Впереди волки кобыленку терзают, сзади — путь многоверстный до ближайшего селения. Сел возле обочины, смерти ждет. Разорвали волки кобыленку, к мужику затрусили… Сидит он, бедолага, зуб на зуб от страха не попадает. Окружили его волки. Окровавленные пасти оскалены. Но не кидаются. И вдруг самый здоровенный волк — а то была волчица, — приблизился к нему, помочился и увел стаю, не тронув мужика. Вроде как презрение выразила человеку.

Прибежал мужик на хутор: ни жив ни мертв. Рассказывает, как было. Мало кто верит ему. И только дед Микита не усомнился в правдивости несчастного. «Бывает у волков такое, — народу разъясняет. — А коль волчица сделала такое срамное дело на человека, стало быть, силу и безнаказанность свою чует. Худо будет нам, мужики, коли хищницу оставим».

И выследил-таки Микита волчицу. В чистом поле сошлись с глазу на глаз. Без всякого рычания и воя устремилась самка на деда. Верный признак свирепости зверя. А у Микиты один патрон в стволе и, как назло, руки закоченели.

Упал дед в снег, выставил ружье из сугроба и вже на излете во время прыжка сразил волчицу.

Рисковал он страшно. Промах — и волчица сомкнула бы клыки на шее.

Поднял Микита с трудом добычу на лошадь, поперек положил. Хрипит каурая, глазами косит, а не бежит. Слушалась животина Микиту, ко всем имел подход старик.

Держит он лошадь под уздцы, к хутору ведет. И здесь, откуда ни возьмись, пан Крюк. Не один, с целою свитой. Соскочил с коня и от неожиданности ажник губами заплямкал: «Волк?» — «Волчица» — правит его дед. «Вбыв?» — «Вбыв», — отвечает Микита не без гордости. Осмелел пан Крюк, ближе подошел. «Ох, — говорит, — и здорова. А шерсть, а ноги, а зубы». И легонечко так пальцем к морде. Тока дотронулся, а волчица, чи с последних сил, чи нервы каки сработали, зубами щелк — и захлопнула пасть. Едва пана Крюка пальчик не остался там.

Отшатнулся перепуганный пан, закричал дурным голосом так, что каурая вздрогнула больше, чем при виде волка. Свита его в седло подсадила, и поскакал пан к себе в имение без оглядки. А прискакав на место, велел баню ему топить. Короче, наложил в штаны с переляку.

Весть об том обошла всю округу, и стали пана за глаза дразнить срамно.

Известно, наш народ говорить зря не станет. Рвал и метал Крюк. Ну а здеся уж птичье правило действует: если ты в прямом смысле того, сиди и не чирикай.

Замкнулся старый пан, куда и спесь подевалась. И до самой смерти избегал лишний раз людям на глаза попадаться.

Долго желал Микита передать охотничье ремесло своим потомкам. А жинка, как назло, рожала ему одних девок. Может, потому и обрадовался он, когда я появился на свет. К тому времени перебрался он сюда, к дочке, матери моей то есть. Но пока я на ноги стал — дед едва мог ружье поднять…

Обучал он меня чисто теоретически. И приметам погоды, и повадкам той или иной птицы и зверя. Особо нравилось ему, когда я записывал всё в тетрадку. Сам дед был неграмотный, а я с шести годков читать, писать научился. Правильно говорят, что стар, что мал. Дед рад, что внук ему такое уважение оказывает, а внук перед дедом свое чистописание демонстрирует.

Умер он, как и полагается, с ружьем в руках. С вечера почистил двустволку, на лавку присел и…

— Лет сто прожил? — все допытывался Сергеев.

— Без малого.

Помолчав, Иван Васильевич кивнул Сергееву…

— Так что рыбки, Козьмич, здесь было невпроворот. На том берегу лежали бутуки — камни большие, вот сомы тама и ходили. Да громадные.

— Громадные, да дурные, — заключил Сергеев.

— Сом не дурень, я тебе кажу. Может, и не такой хитрый, как щука, но с норовом.

— Скажешь еще.

— Погоди-ка, — встрепенулся Гончаренко, завидев, что тот собирается уходить. — Хочешь, я расскажу?

Сергеев пробубнил что-то неразборчиво, но остался.

Гончаренко щелчком стрельнул окурок в костер, чуть отошел от огня.

— Вернулся я со службы в пятьдесят первом. Здесь как раз шло полным ходом. А уж берега рушили вовсю. Камень на них самый высокосортный был. Взрывники — хлопцы молодые, отчаянные. Рядом круча взметается, а они чуть не в двух шагах стоят. Шофера — народ чуток постарше, постепеннее. Зазря жизнью рисковать не станут, но и мимо того, на чего пацаны-взрывники и внимания не обратят, не пройдут. И вот помню, когда уже снесли скалу над рекой, легли камни полукругом вдоль берега. Шоферы в кучку сбились, отдыхают. И вдруг видят: морда соминая из воды высунулась. Ребята в большинстве своем с севера, сроду такой рыбы не видали. «Ату ее, — кричат, — акулу!» А сом только бац хвостом по воде, брызги таки, будто валун упал. Ребята вначале спугались, а потом смотрят: сом как в западне. Вверх и вниз по течению ходу ему нет, а с другой стороны — берег. И здесь самый старший из них пригляделся к рыбине и кажет: «Встречал таку страшилу на Днепровском каскаде. Но как она тут очутилась, ума не приложу». Ему и невдомек, что у нас в Быстрой и подюжее экземпляры встречались… Загорелись глаза у бывалого шофера. «А ну, — командует, — берите, хлопцы, камни потяжелее, палки какие. Если оглушим гада и на берег вытащим, я вам таку уху закачу, всю жизнь будете помнить». Прельстил он хлопцев дармовым угощением. Вооружились они камнями, палками и пошли на сома цепью, будто в атаку. Мечется рыба. То к одному валуну приткнется, то к другому. Пространство малое и не дюже глыбоко. Раза два достали хлопцы каменьями. Но не шибко. Вильнула рыба по самому дну, к другому краю отошла. Шофер, что на Днепре был, от азарту ажник хрипит: «Кидай, робя, без промедления, мы его, гада, измором возьмем!» И вправду, берут уже, кажется, сома измором. Еле мотыляет хвостом. Хлопцы осмелели, самую длинную палку в воду суют, под брюхо поддевают. «Ну, — думаю, — еще разок стукнут по голове — и капут ему». Хотел я было вмешаться. Не по нутру мне такая бесчестная игра. Но разве переубедишь людей. И вдруг… — Гончаренко обеими ладошками хлопнул себя по коленям. — Сом как трепыхнется, как вдарит хвостом, точно и не был минуту назад снулым. Кувыркнулся у воздухе, и пошел к берегу, как торпеда. А там глыба, когда упала, расчепилась на части, вострый конец камня метра на два в воду выступил. Хлопцы — по валунам за рыбой, а потом остановились… Подбежал и я. Лежит сом недвижимо, напоровшись на остриё. Бывалый шофер пот отирает и молвит восхищенно: «Видали, робя, как он, гад, на таран шел, сам себя жизни лишил». Вытащили хлопцы рыбу на камни. Как я и думал, невеликим оказался по тем временам. Но пуда четыре было. Смотрят ребята, а блеску в глазах уже нема. Смутила их така развязка. Постояли, затылки почесали и опять по машинам.

…Я с треском переломил ветку. Мои собеседники вздрогнули, оглянулись на меня.

— Ишь как оно бывает, — покачал головой Сергеев. — А с виду у каждой твари… одним словом, инстинкт, и всё.

— Животные, Коля, так же думают, как и мы, — сумрачно произнес Гончаренко.

— Оно конечно, — быстро согласился Сергеев. — Ты бы и о зверях что-нибудь рассказал, Ваня. Одним словом, случай из практики.

Гончаренко снова закурил, прикрыв папиросу ладонью. Это я замечал за ним и раньше.

— Послушай, Иван Васильевич, что ты все папиросу прячешь?

— А, палец указательный у меня отбит. Вот другими и помогаю большому, — с готовностью ответил Гончаренко.

Он провел рукой по голове, взлохматил и без того неухоженную шевелюру…

— В капкан по недосмотру угодил. Мог бы и вовсе без пальцев остаться. Вот тебе и мирная жизнь. Николай вон два года на передовой, и ни одной царапины.

Я недоверчиво взглянул на Сергеева.

На вид ему было не больше пятидесяти, как впрочем, и Гончаренко (так тот уже в мирное время служил).

— Одним словом, захватил чуток, — сказал Сергеев, предвидя мой вопрос.

— Ничего себе чуток. Два года под огнем, — усмехнулся Гончаренко.

— Два не два, а полтора выйдет.

Он приблизился к Гончаренко:

— Дай и мне побаловаться.

Прикуривая, искоса поглядывал на нас. Чувствовал, что теперь и от него ждут рассказа о каком-нибудь боевом эпизоде.

Сделав несколько глубоких затяжек, Николай Козьмич закашлялся, бросил папиросу.

— Отвык. Ну ее к чертям, — и остановился напротив меня.

Худой, лицо моложавое, почти без морщин. Седые волосы никак не старят его, даже, наоборот, украшают.

— Самое интересное, друг, как меня в армию забирали и как я пришел домой. А все остальное неинтересно. Кто там был, примерно то же рассказывают.

Одним словом, родился я тридцать первого декабря. — Сергеев внимательно посмотрел на нас. — Чуете, шо это значит? Тридцать первого декабря двадцать шестого года. Родись я на день позже или запиши мне в метрике, что я родился первого января, я бы мог и вовсе не попасть на войну или захватил бы лишь концовку ее. Ведь по закону меня могли призвать только в новогоднюю ночь сорок пятого. А я ушел добровольцем на год раньше. И сорок четвертый встретил в теплушке, по пути на фронт. — Сергеев сделал паузу, чуть смущенно усмехнулся. — Я перед призывом пацан пацаном был. Маленький, худенький: руки, ноги — словно плети. А самое главное — на всем теле ни волосинки. Одним словом, сходил за щуплого подростка. На фронт попал, знаете, чего больше всего боялся?.. Бани. Ни артобстрел мне был не страшен, ни бомбежка, ни танк, ни даже рукопашная, хотя любой фриц, пусть и доходняк, мог меня одним шелбаном пришибить. А вот бани я страшился больше всего. Как поднимут меня ребята на смех, хоть выскакивай голяшом наружу. Одним словом, хлебнул я изрядно насмешек. А за какой-то год все круто изменилось. Стал ломаться голосок, плечи раздвинулись, мускулишками оброс. А незадолго до победы и в баню не стыдно стало показываться… В сорок шестом году (а я после войны дослуживал в Австрии, город такой есть на Дунае, Линц) встретил земляка — вместе в Златоусте комиссию проходили. Вытаращился он на меня, пилотку на лоб сдвинул и насвистывает, что на нашем солдатском языке значило в ту пору: «Ну, ты, паря, даешь!» Одним словом, сказал он мне на прощание, что вернусь я домой и меня, мол, «и мама родная не узнает». Поговорка эта ходовая, всерьез ее никто не принимает. А через два года вспомнил я его слова…

Письма я слал домой регулярно. А вот о фотокарточках как-то не подумал. А за шесть лет вымахал я таким… может, даже выше, чем сейчас. И на лицо изменился, и так… Одним словом, мужик.

Демобилизовали меня осенью. У нас на Урале уже снег по колено. К родному дому пришел вечером. Торкнулся в дверь, не заперто. Чемодан в чулане поставил. Специально. Когда ахи и охи закончатся, думал я внести его в комнату и начать потрошить — подарки родным раздавать. Открываю дверь, — Сергеев, увлекшись, подкреплял уже жестами свое повествование. — И тут мне в голову приходит… Интересно, кто меня вперед узнает: мать, батя или сестренка. Вся семья в сборе, и девчонка какая-то крутится. Позже признал я дочку соседей. На фронт уходил — в куклы играла. Теперь уже барышня. Сеструха Таська тоже изменилась будь здоров. Про родителей и говорить нечего. Все мы так молодеем. Одним словом, здороваюсь я и тихонько так спрашиваю: «Можно у вас, добрые люди, обогреться и воды напиться?» Девчонки на меня даже не взглянули. Батя голову поднял от газеты и говорит равнодушно: «Проходи, служивый», — к печке табурет подвигает. Посмотрел и опять в газету уткнулся. Мать без лишних вопросов протягивает кружку. Я шинельку расстегнул, медали на груди позвякивают. Увидала их маманя и говорит с гордостью: «Вот и наш Коленька пишет, что дослужился до старшины и имеет не одну награду». Я, верите, чуть не захлебнулся. «Да шо они, — думаю, — издеваются надо мной?» Ну, ладно. Сажусь на табурет, достаю кисет. Курить я начал в сорок пятом. Мать на меня покосилась, ничего не сказала. «Что ж, — думаю, — и на том спасибо, что родного сына не в холодный коридор отправила курить». Одним словом, сижу, дымлю, слушаю, о чем родные говорят. А слушать-то чего? Девки шепчутся — туда же, кавалеры небось на уме. Батя с матерью словечком перекинутся каким, и все. А на меня — ноль внимания. Потом маманя так, промежду прочим, и говорит: «А мы, солдат, в такую-то пору уж и спать ложимся». Соседская девчонка — сразу ноги в валенки и за порог. Проводила ее Таська, чемодан не заметила. Тут уж и батя газетку отложил, смотрит на меня поверх очков. А маманя так ядовито: «Что, товарищ военный, пора и честь знать». Всколыхнулась во мне обида. Вскочил и говорю, еле сдерживая слезы: «Пора, конечно, пора вам было родного сына и брата приласкать и, одним словом, с дороги накормить. Неужто не признали?» Табурет отбросил, шинельку запахнул — и ходу из хаты. А когда через чулан шел, споткнулся о чемодан и, одним словом, растянулся во весь рост. А верста я, как видите, приличная, аккурат наружную дверь лбом достал.

Брызнули искры у меня из глаз. Ну, думаю, на фронте — и малюсеньким осколком не задело, а через чемодан чуть контузия не случилась… Не успел я очухаться, голоса из комнаты: «Отец! — кричит мать. — Это ж сын наш, Коленька. Я, когда он корил нас, не угадала его, а как сказал он это свое „одним словом“, вмиг признала. — И снова в крик: — Чего жо ты стоишь, пентюх?»

Таська, сестра, первая опомнилась — и прыг в чулан за мной. Пока я корячился, поднимаясь, она на меня и налетела в потемках. С испугу не поняла, что к чему, и как завизжит: «Дяденька, не трожь!» Схватил я ее за косы, да как врежу ниже спины: «Какой я тебе дяденька? Брат я твой Колька». Охнула Таська и голыми ручонками обняла меня за шею.

Так и появились мы оба в хате. Я, с раной на лбу, и она, перепуганная и счастливая, у меня на руках.

Ну а дальше было то, чему и надо было быть с самого начала.

…Мы с Гончаренко сидели, не проронив ни слова. Иван Васильевич даже рот раскрыл.

— А ты говоришь, Ваня, без единой царапины. Как видишь, были они у меня. Пусть и житейского характера, но были. А все из-за нее, войны проклятой… Одним словом, давайте, как говорится, удочки сматывать.

Мы без возражения собрались, залили костер водой.

— Дождь будет, — потянул носом Гончаренко.

Мы с Сергеевым усомнились.

— Какой дождь… Ветра нет, небо чистое, и с вечера закат ясный был.

Гончаренко, прежде чем попрощаться, на секунду придержал меня.

— Не будет вскорости дождя — считай меня кем хоть. А ежели прыснет — милости прошу до моего шалашу.

Мы молча шли с Сергеевым по темной хуторской улице. Мой долговязый спутник без конца спотыкался, сетуя на слабое зрение.

Неясный гул раздался в тиши…

— Обычно камень ночами не рвут, — сказал Сергеев.

Гул повторился громче.

— Гром! — одновременно вырвалось у нас.

В южной части неба полыхали, с минуту на минуту всё более яркие, зарницы.

Мы смущенно потоптались и разошлись, не сказав больше ни слова. А раскаты грома всё гремели: то с глухим протяжным ворчанием, то с палящим коротким треском.

Змеиный клубок

Два дня, не переставая, шел дождь. Каждый вечер, обув сапоги хозяина, я бегал ко двору Гончаренко и не заставал его. Я уже стал опасаться, что срок моей командировки истечет прежде, чем мы встретимся.

Что влекло меня к егерю?.. Загадочность или его непосредственность?

Наконец, на третий день, под вечер, я нос к носу столкнулся с Гончаренко у порога его дома.

На минуту зашли в хату.

Чучела птиц и ружье на стене выдавали привязанность хозяина. Мое внимание привлекла птица размером с гуся.

— Дрофа, — объяснил Иван Васильевич.

— А что это? — Под стеклом узкая натянутая полоска, словно из черной кожи.

— Змеиная шкура.

С недовольным содроганием отдернул руку.

Гончаренко озорно улыбнулся…

Не сговариваясь, идем к колодезному срубу.

— Видишь наездника? — киваю я в сторону холма.

— Дывысь! И вправду, словно верховой. Ай, глаз у тебя!

— Расскажи лучше, по каким признакам ты тогда дождь предугадал.

— Признаков куча.

Восхищение в глазах Гончаренко вытесняет недоумение: мол, не лезь до меня с глупыми вопросами.

— А все же?

— Тьфу, черт! Самые обыкновенные те признаки. Закат хороший, а росы утром не было, ветер враз повернул на южный, и не на чистый калмык, а на сырой юго-западный, дед Микита обычно приговаривал: «С гнилого места дуе». На леваде одуванчик скорючился, будто его мороз прихватил, в колодце вода поднялась.

— Это что же — учение деда Микиты?

— И его, и собственные наблюдения. Я ведь, когда подрос, нашел ту тетрадку и переписал из нее в дневник.

— Так ты и дневник вел?

Иван Васильевич скромно потупился.

— И сейчас веду. Цельный роман за четверть века сложился. Я и заглавие ему дал: «Змеиный клубок».

— Змеиный клубок?

Гончаренко слега смутился.

— Было у меня по молодости приключение. Считай, и поныне отзывается. А вот книга целиком не сложилась. Замотал часть бумаг. С меня какая хозяйка? Сумку с вечера пристрою иде, утром битый час шукаю.

— А что же супруга?

Иван Васильевич со вздохом проговорил:

— И есть, и нету. Это дело тянется у меня всю жизнь. Одно за другое чипляется.

Он наклонил ведро, жадно отпил.

— Когда схоронили деда Микиту, переживал я дюже. Всё вспоминал его. И во всем старался на деда быть похожим.

Якось летом шел я на пруд купаться. Спускаемся в балку. Хлопцы впереди, а я, как самый молодой, следом за ими. И вдруг бросились хлопцы врассыпную. Гляжу: две гадюки лежат среди тропки. На макушке пятна серые, языки раздвоены: словно воздух пробуют на вкус и шипят. Онемел.

Никогда сроду дед Микита не говорил про змей. Может, потому что со двора со мной никуда не отлучался. Я до того видел гадюк, но обходил их. Стою смотрю. Одна гадюка отползла в сторону, другая — как прилипла к одному месту. Слышу, ребята кричат: «Рубашку наизнанку выверни». В народе поверье есть такое: рубаху наизнанку вывернешь, никакая гадюка тебя не тронет. Не стал я рубаху выворачивать. Чую, как голос какой мне шепчет: «Иди, не трусь, Ваня». Сделал я шаг один к гадюке, потом другой. Перестала шипеть змея, и язык почти не кажет. «Ну, что, думаю, брал я ужаку на руки, и эту тварь возьму». Стал так ласково приговаривать: «Серенькая, серенькая», погладил ее по голове, от земли оторвал. Обвилась гадюка вокруг руки, в рукав прячется. Не стал я ее отпускать, в хутор понес. Дома молока в блюдце налил. Свернулась гадюка кольцами, уснула.

Вечером мать с поля пришла, крик подняла. Я ей кажу: «Не бойся, мамо», — и змею на руки беру. А мать — как вскрикнет и в хату бегом. Посмеялся я только — и опять даю гадюке молока. Вдруг оторвалась она от блюдца, зашипела, забилась, будто в лихорадке. Кошка Мурка стоит и грозно так мявчит. Кинулась первой кошка на гадюку. Но осторожно, боится укуса. Гадюка тока на нее язычком поведет, кошка враз в сторону и норовит всё лапой до головки достать. А змея, видно, чует то, бережется. И вот изловчилась кошка. Скребанула гадюку по голове. Та враз вытянулась… Издала кошка такой звук, какой издае, когда мышь поймает, и убёгла прочь. Хотел я ее вбыть, до того мне серку стало жаль. Серками я после всех гадюк называл, каких в дом носил. Мать меня за них лупила, грозилась со двора выгнать. И старухи в хуторе косились. Пацанам нашептывали, чтобы не водились со мной. Скаженный, мол, я. Ну, скаженный и скаженный. Я тогда, по малолетству, не придавал тому значения. А вышло так, что жизнь моя пошла именно из-за того наперекосяк.

Иван Васильевич помрачнел, но продолжал говорить без остановки.

— Однажды наткнулся я на желтобрюха. Много слышал про них нехорошего. Шипеть не шипел он, но шишка на конце хвоста у него на моих глазах вздулась. А потом, когда я его ласково окликнул, уполз. На руки никогда не давался. Или уползал, или в узел сворачивался и морду воротил… Дывывся я, как он за сусликами охотится. Вползает прямо в нору, только хвост торчит. Тянул я его оттуда, никак вытянуть не мог. Крепко держится чертов полоз.

Позапрошлым годом был я в командировке в Ставрополье. Там желтобрюх залез под крышу сторожевого домика. Наверное, птичка какая свила под ней гнездо и он хотел полакомиться. Так я с одним-мужиком, тоже егерем, тянул его со всех сил, и пока под брюхо не просунули ему руки, вытащить никак не могли.

Сталкивался я и с лесной гадюкой, это когда в Карпатах службу проходил. Не знаю, как бы она ко мне отнеслась, если бы вздумал на руки взять. Но к тому времени я уже избегал змей.

— Укусила какая?

— Укусила меня жизнь.

Гончаренко в запальчивости глотнул воздух широко открытым ртом.

— Было у меня желание хоть разок в жизни увидать змеиный клубок… Во время войны, ще перед тем, как немцу прийти, шли через наш хутор беженцы. Остановился один мужик у нас передохнуть. Разговорился я с ним. Оказалось, он тоже знаком со змеями по роду своей работы. Назвал он мое бесстрашие к ним каким-то мудреным словом. Оказывается, наука всё это объясняет. И вот он меня и пытает: «А что, Ваня, змеиный клубок не доводилось тебе когда видеть?» — «Не», — отвечаю. И, в свою очередь, интересуюсь, что бы это значило. «Продолжение рода змеиного вершится в том клубке. Танец у них такой происходит в теплое время года».

Но сколько ни лазил я после того по самым змеиным уголкам, ничего такого не видал. Потом мамка заболела, и не до того мне стало. Работать пошел. К тому времени немцам по шапке наши надавали. Работал я на конюшне, и на току, и на тракторе, и в кузне. Рано вкусил соленый пот. Рано и мужчиной стал. Не от распущенности, конечно. Хлопцев, как я, раз, два и обчелся. Остальные — всё мелюзга и старики. В общем, раза два было у меня дело с бабами.

В победную весну влюбился я в одну девку. Не могу и передать как… Весна в сорок пятом ранняя была. Я на тракторе робыв, она прицепщицей со мною. Сама не нашенская. Приехала до нас с матерью к тетке. Хата их, де они раньше жили, сгорела. Ну и поселилась, вроде на время, у той тетки. Звали дивчину Василиной… Очи голубее неба, брови что тетива натянутая, щечки, будто кто мулевал их краской кажин день, до того свежи и румяны. Ох и пригожа. Готов я был тогда сутки напролет с трактора не слазить, только чтобы быть с нею рядом. Бегал я за ней долго. Сторонилась она меня. Видать, разболтал ей ктось лишнее. Но со временем перестала дичиться. Глядишь, когда и улыбнется. А то и первая заговорит. — Мягкая улыбка тронула его губы, и голос зазвучал тихо и ровно: — Как-то хотел поцеловать ее. Так иде там, такого стрекача дала. После того неделю избегала меня. Как я маялся то время. Места себе не находил. А потом не выдержал — кинулся прямо в степи к ней: «Василина, что же ты робышь со мной?» С того дня и пошло у нас.

Якось культивировали мы до позднего вечера. Домой пешком шли. А идти километра четыре. Пройдем шагов двадцать, поцелуемся. Еще чуток пройдем, целуемся. А на пути балочка. Спустились в нее. Прохладно, воздух свежий. Целуемся, оторваться никак не можем. Василине бы убежать, как тогда, или хотя бы отстраниться от меня. А у нея не только губы, тело всё пылает. Кто повинен в том, что дальше случилось, поздно спрашивать.

Летние ночи коротки. Поднялись мы с ней из балочки, гляжу: заря поднимается. И вспомнил я, что в этой балке повстречались мне впервой гадюки. И заря такая уж кровавая. Не к добру, думаю. И сердце вроде как жмет. Но забылись те предчувствия, как мимолетный сон. Какие могут быть предчувствия в юные годы… И лето промчалось за любовью незаметно. Обмолотились уже, птицы подались в теплые края. Чую, загрустила моя любушка. С чего, непонятно. Меня в военкомат вызывали по повестке. Казали, после сева призовут. Само решать нам, как быть. Если жениться, то надо загодя всё решать. Расспросил я обо всем Василину. Не открывается мне девка. Горюет по-прежнему. Думал к матери ее зайти. Но повстречался с ней раньше, чем собрался.

И таким она взглядом меня ненавистным одарила, что застыл я посреди улицы с открытым ртом. «Понятно, — думаю, — кто Василину уму-разуму учит». В тот же вечер поговорил я начистоту с Василиной. И призналась она, что не хочет мать ее и видеть меня даже. Ще и грозится: «Будешь встречаться с голодранцем, из дому выгоню». Закипел я от гнева: «Ах ты, кулачка старая». К тому времени узнал я от Василины, что родители ее из кулаков бывших. И не из тех, кто горбом добро наживали, а из потомственных мироедов. А тут Василина и шепнула, что тяжела. И обрадовался, и растерялся. Ребенок родится, а меня рядом нет. Ну и выложил сомнения Василине. Заплакала она горькими слезьми. Не сложится-де наша жизнь. Я ее давай уговаривать. Успокоилась вроде девка. А у меня на сердце так неспокойно.

Сев подошел. За хлопотами не видел я сколько-то дней Василину. А как встретил, ахнул. С лица опала девка. Осунулась, почернела. И смотрит на меня зверем. А вечером мать мне и кажет: «Вытравила твоя зазноба плод». Залила меня краска стыда, а ще пуще — ярости. «Ну, — думаю, — раз послухала мать-кулачницу, слухай ее и дальше, хочь всю жизнь». И через три дня махнул я в станицу, в военкомат, раньше назначенного сроку.

Иван Васильевич мял в волнении вторую папиросу. Наконец отряхнув пальцы, достал еще «беломорину», но до рта так и не донес.

Он мысленно перебирал те годы, словно подводил себя к тому, откуда считал нужным продолжить свой нелегкий сказ.

— Не помню, на каком году службы поощрили меня краткосрочным отпуском. На дворе стоял май. Тепло, травы в степи пахнут, прямо пьяный робышься. Подсобил матери по хозяйству, дружков обошел. Вижу, есть в хуторе хаты, досками забитые. И Василининой тетки хата наглухо заколочена. Я не вытерпел, спросил у матери. «Тетка, — отвечает мать, — померла, а Василина с матерью уехала туда, откуда приехала». Поверишь чи нет, — приложил он руки к груди, — всю ночь глаз не сомкнул, думал, как быть. А чуть свет кинулся на большак ловить попутку. Понял, не могу без Василины. И вот как увидел я ее, все обиды из сердца вон. А Василина ж ще краще стала. Чую, пропадаю я. Один вечер милуюсь с ней, другой. И без всякого баловства. Какое там баловство. И так, можно сказать, счастлив был.

На следующий день старушка одна умерла. Понятное дело, деревня: пересуды, утешения. Василины мать вроде тоже помогала прибирать покойницу. А вечером, когда сидели мы с Василиной, мать чуть не силой оторвала ее от меня. Хочь и темно, а разглядел я ее ненавистные глаза. Сама уж давно старуха — Василина самая младшая у нее, а злости на семерых.

Не торопился я уходить. Вдруг да и выйдет Василина. И чую, вроде ругается она с матерью. Подслушивать у меня никогда не было привычки. А тут — как что толкнуло. Подкрался к окошку.

Плачет, заливается слезьми Василина, а мать ей на ухо зудит невразумительно. То с одного боку зайдет, то с другого. И одно тычет в лицо кулак: «Ослушаешься, сживу со свету». Василина слезы утирает и кажет еле слышно: «Что накажете, то и зроблю, не могу так больше».

И тут мать, отлучившись на минуту, вертается с каким-то зельем. По виду как вода, только мутновата. «На, — говорит, — как завтра Ванька испить попросит, ты ему в кринку с водой и подольешь». Вскочила Василина так, что скамейка опрокинулась. «Чего вы хотите зробыть?» А мать, как ведьма, хихикает: «Ничего. То вода, какой покойницу обмывали. Жив будет Ванька, не бойся. Походит за тобой и отстанет. А нет, сама прогонишь со временем».

Помутилось у меня все в голове. Наслышан был я про то зелье. Как-никак в крестьянском кругу воспитывался. Говорили люди старые, что если обмыть покойника и ту воду, какою мыли его, собрать и дать выпить мужчине, то он якобы уже не будет мужчиной. Так это чи нет, никто не проверял. Но поверье такое я собственными ушами слыхал.

И опять ноченька у меня бессонная. Провалялся, как чурбан, такое оцепенение на меня нашло. А утром вспоминаю, что отпуск подходит к концу и пора мне ехать с матерью прощаться да в дорогу собираться. Думаю так, а ноги сами до Василининой хаты несут… Вышла она на мой стук. Бледная, очи красные, видать, тоже всю ночь не спала. Сели мы на лавку. Разговор никак не вяжется. А солнышко припекает. Снял я фуражку, мундир расстегнул. «Жарко?» — спрашивает. «Жарко», — кажу. И тут она подымается: «Щас водички принесу». Пока до меня дошло, ее как ветром сдуло. Не успел я ничего придумать, как она несет кринку. «На, — кажет, — холоднячка». Я руки протягиваю, а сам в глаза ей смотрю. Теплилась надежда еще: может, от чистого сердца угощает и ничего не подмешано в воду. И чую, только поднес я кувшин к губам, напряглась она уся, вроде бездыханная стала. Не выдержал я. «Пить?» — спрашиваю. «Пей», — молвит и улыбнуться пробует. А лицо-то не свое. Не улыбка, гримаса получается. Дюже жалко мне ее стало. «Что же ты, — кажу, — Василина, задумала? Коль не мил я тебе, то давай уж по-хорошему расстанемся». И разжал пальцы. Хлопнулась кринка на землю, разбилась. Вскрикнула все понявшая Василина, глаза закрыла, опустилась на землю.

На другой день ехал я на попутной полуторке к поезду. Шофер торопился и, сокращая концы, рванул через Андреево урочище. Оно давно распахано. А тогда нехорошо о нем отзывались. Вроде и место там волчиное, и змеями кишит, и филин ночами человеческим голосом орет. Через ручей переезжали и застряли. Пошел я в лесок, хворосту какого сыскать, чтобы по колее его разбросать.

И вот под засохшим карагачом, у которого был вывернут корень, и обнаружил я змеиный клубок… Переплелись гадюки одна с другой, изгибаются — и не шипят, а как-то посвистывают. Подступила у меня тошнота к горлу. Точно не гадюк, а людей ядовитых вижу. Поддел сапогом ком земли и швырнул с размаху в клубок.

На Западной Украине в те годы неспокойно было. Изредка, но приходилось и мне гоняться по лесам за бандитами. И когда накрывали мы их схорон, казалось мне, что вижу я не перепуганных и злобных людей, а извивающихся черных змей.

Иван Васильевич попытался втянуть в себя дым из так и не зажженной папиросы.

— Ну, не заснул?

Ночь уже давно вытеснила вечер. В просвете облаков мигали звезды. Громко трещали сверчки, и совсем близко от земли, едва не задевая наши головы, стремительно проносились летучие мыши.

Я не удержался от горестного вздоха:

— И что ты, с тех пор один?

Иван Васильевич выдернул сухую травинку, намотал ее на палец.

— Не связалась у меня жизнь ни с одной бабой. Я, когда отслужил, прямехонько сюда. Поначалу на карьере работал, потом в заказник устроился. Узнал, что Василина давно замужем и дитё у нея в школу ходит. Делать нечего, надо было и мне пару подыскивать. Словно от того, замужем Василина чи нет, что-то зависело или менялось. Сошелся я с медсестрой. Ничего девка, смирная, хозяйственная. Но полного счастья не было. Привык я к ней, и всё. Лежу, бывало, ночью и думаю. А ведь привыкнуть я мог к кому угодно. Так и прожил с нею лет пятнадцать.

Однажды, года четыре назад, приехал я в поселок Шолоховский. Красивые здания, магазины просторные. То я все проездом через него. А тут дело вышло пустяшное, командировку мне выписали. Времени — завались. А было лето, день знойный, безветренный. Захотел я воды попить. Ее как раз отпускала одна дамочка из палатки. Заказал пару стаканов, глаза на продавщицу поднял и обмер: Василина. Ее я сразу узнал. Хоть и обрюзгла лицом, и телом располнела, а узнал сразу. Назвал ее по имени. Припомнила и она меня. «Ванюшка», — говорит. И как произнесла так мое имя, стакан у меня бац из рук и вдребезги. Никто, кроме нее, так меня не называл. Второй она подвинула — и хлоп, окошечко закрыла. А сама через дверь идет ко мне, зави́ску с себя сымает…

Пошли обычные в таких делах вопросы: где, как, скоко детей? Ее внуку, кстати, год в тот день исполнился. Похвастался и я чем мог. Она руку мне подает, адрес называет, в гости приглашает. А потом увидала стакан полнехонький, захохотала. «Ты же пить, Ванюша, хотел». Взял я стакан в руки и говорю: «Я однажды чуток не выпил отравы с твоих рук». Василина смутилась, зави́ску в руках теребит. «А мамка не поверила тогда, что ты догадался».

«Бог с ней, — кажу, — с мамкой, царство ей, наверное, небесное». Она головой кивает, давно, мол, преставилась. «Ты лучше ответь, люб я тебе тогда был чи нет?» Она еще больше смутилась. «Не помню, — кажет, — наверное, был люб». И опять адрес называет и руку для прощания протягивает. Пожал я ее пальцы пухлые, да с тем и пошел восвояси.

И вот, после той встречи, отрезало у меня все к жене и дочери. Никогда не мог и по сию пору не могу Василину из головы выбросить. Махну в Шолоховку, подойду к тому месту, где Василина торгует, помнусь нерешительно и ухожу.

Жена приметила, что я куда-то зачастил, скандал устроила. За ним — ще. Так и пошло у нас почти кажин день, пока не дошло до разводу. Собственно, по паспорту мы мужем и женой так и остались, а фактически…

И вот приеду я очередной раз из Шолоховки, сяду в пустых комнатах и гадаю, что мне делать? И тянет меня излить душу бабам-одногодкам, познавшим, что такое жизнь. Не скажу, что греха на мне нет, хотя люди больше болтают, чем было на самом деле, но до разврату я не скатывался. Так вот и течет моя жизнь, как речушка в степу. Пересохнуть завсегда может, а полноводью на ней никогда не бывать…

Что я мог сказать Гончаренко? Что в знании жизни я, в сущности, перед ним никто? Так он и сам знает о том. Что за каждыми очевидными, на первый взгляд, вещами кроются недоступные пониманию причины?.. Не слишком ли сложно, если, наоборот, не упрощено?.. Так что же, что?

И, вспомнив, как отзывался о нем Федор Абросимович, мысленно согласился с мнением старика.

Иван Васильевич сидел молча, изредка поднимал глаза к небу, по которому совсем низко ползли тучи, снова предвещая дождь.

В день отъезда я всё же предпринял попытку влезть на вершину горы, к «всаднику».

Миновав кладбище, вышел на грунтовую дорогу и, пройдя по ней примерно километр, начал подъем.

Валуны, беспорядочно разбросанные по склонам, мешали продвижению наверх. Потом пошли заросли кустарников. Но труднее всего стало, когда началась насыпная земля. Не подсохшая после недавних дождей глина липла к подошвам, пачкала одежду. Однако, когда я вскарабкался на вершину и, пройдя плато, превратившееся в топь, вышел к месту, откуда открывался вид на хутор, понял, что вознагражден. Меня нисколько не удручало даже то обстоятельство, что «всадником» оказалось наполовину засохшее масличное дерево, чудом уцепившееся корнями за клочок наносной земли. Оно было единственным — вокруг росла только трава. Шла вторая половина дня, и потому хутор, лежавший к востоку от горы, был виден как на ладони.

С первого взгляда создавалось впечатление, что все состоит из больших и малых, резко отличных друг от друга пятен.

Старый сад на окраине казался круглым зеленым пятном, пустырь между кладбищем и горой — серым прямоугольным пятнышком, речка, петляющая меж холмов, — застывшей сиреневой кляксой. И сам хутор Микитин с его хатками, деревьями, левадами, садами — самым большим и разноцветным пятном. Но, в отличие от других, оно воспринималось совсем иначе, потому что было населено людьми, ради которых я приехал сюда и с которыми теперь расставался.

Они разные, эти люди. И у каждого из них своя жизнь… Своя жизнь, наряду с одной, общей!.. И хорошо, просто прекрасно, что они такие разные.

Легкий ветерок теребит мои волосы, колышет чахлые белесые листья…

Всадник на вершине… Будь моя воля, я бы отлил его из бронзы и установил бы здесь как символ уважения к людям, к этой земле.

И пусть, хоть на миг, появятся возле него не только живые, но и давно ушедшие. И я отвешу им… глубокий поклон.

Собирай же их, Всадник. Скликай скорее к себе…

Всадник! Всадник на вершине горы…

1980

Повести

Комендантский час

Небеса постоянны. Земля терпелива. Они живут не только для себя. Поскольку же они живут не только для себя, они живут долго.

Цао До Дэни

Часть первая

Кровавая суббота

1

Самое досадное заключалось в том, что, проснувшись очень рано, Юрка долго лежал, а когда пришла пора вставать, снова крепко уснул.

Он не слышал ни раскричавшихся за окном воробьев, ни пронзительного дребезжания будильника, настолько притягателен был сон.

Среди ярких сполохов, похожих на северное сияние, возникла вдруг знакомая физиономия с густыми черными усами. Усов у директора Юрка никогда не видел и, пятясь от него, твердил невнятно:

— Я выйду, выйду из класса, Николай Николаевич.

Эннэ́ша налил полный стакан воды, который вдруг зигзагами полетел.

Юрка со страхом следил за расплескивающим воду стаканом, будто над ним завис топор. Голова запрокинулась, сколько было возможно, и холод ожег запотевшую шею.

Дернувшись, он открыл глаза. Матрац сполз, и голова лежала на стальной панцирной сетке.

Был десятый час, и Юрка ужаснулся: снова опоздал. Сбор восьмых классов перед первым днем практики назначили на девять утра… Впрочем, все знали, что до середины месяца будут рвать полынь, а потом пропалывать грядки в школе юннатов.

По правде, стоило только ему поднажать, и через пять минут он был бы в школе. И, если Эннэша ничего не скажет и смолчит классная, может еще и обойдется.

Юрка в раздумье присел на ступеньки крыльца, лаская щенка.

Пахло укропом, привядшими гроздями отцветшей акации, чем-то еще душистым. Этот запах всегда присутствовал в начале беззаботных летних каникул… Тревога на минуту покинула Юркино сердце. Он представил, что совсем скоро созреют крыжовник и тютина, наберут сладость черешня и клубника, заалеет вишня и побуреют жерделы, и только успевай тогда хозяйкам отбивать набеги на сады неугомонной ребятни. И кабы не было своего, а то ведь в каждом дворе, особенно на их улице, виноградные и фруктовые сады.

Щенок щекотал ноги, жмурил влажные глаза. Вздохнув, Юрка пошел в школу более длинной дорогой, оттягивая свое появление перед директором.

Он уже представлял, как Севрюков, поставив его навытяжку, скажет, обдавая резким запахом табака: «Если твои прежние выходки, Калачев, как-то можно оправдать, то сегодняшняя — из ряда аполитичных, и тебе не место в советской школе».

Потом его вызовут на педсовет, а это самое страшное… Никто за него там не заступится и не образумит Севрюкова, что Юрка на уроке географии не хулиганил, а наоборот, правильно отвечал у доски. Кто же знал, что именно в тот самый момент, когда географичка попросит Юрку показать на карте остров Свободы, он, не видя вошедшего директора, ткнет указкой в Японию… В классе все на секунду замерли, затем рассмеялись. Учительница сконфуженно отправила Калачева на место, и тот заметил, как задрожала ее рука, выводящая отметку в журнале.

До отца Севрюков, видимо, дозвонился тотчас. Во всяком случае Василий Афанасьевич, собираясь после работы на огород, спросил зачем его вызывают в школу. Но, как всегда, спросил равнодушно, занятый больше изучением кошелька.

— Затянем, ребята, пояски, — неведомо к кому обращался он, пересчитывая деньги.

Юрка придал мало значения тому, что отец по пути домой купил с десяток бутылок молока. И вот теперь, проходя мимо продуктового магазина, он невольно задержался, услышав о подорожании.

Говорил, страшно картавя, пожилой дядька. Он загибал пальцы, называя новую цену.

— Пигожки с ливегом, — согнулся крючком указательный палец. — Ажнак пятнадцать копеек.

— Вместо четырех! — ахнула одна из женщин.

Пирожки с ливером, или, как их называли мальчишки, с котятами, Юрка не любил. Но личные пристрастия были ни при чем.

— Двойка по арифметике, дедуля. Если все возрастет на треть, значит и пирожок дороже пяти с половиной копеек не потянет.

Дядька озадаченно замолк, а женщина раздраженно отмахнулась от Юрки:

— Математик выискался. Станут из-за твоих дурацких расчетов полкопейки вводить.

«Я же и виноват», — усмехнулся про себя Юрка и, приметив издали Марьяну, — классную из восьмого «а», — спрятался за дерево. У него сомнения не было, что Марьяна Львовна догоняет своих учеников, но вот ушел ли Эннэша, следовало выяснить.

По тому, как громко переговаривались пацаны, гоняющие мяч, Юрка догадался, что Севрюкова нет, и не таясь направился к стайке ребят, примостившихся на короткой лавочке.

Заправлял компанией второгодник Куцый, лениво перебирая струны гитары. Видимо, Марьяна безуспешно уговаривала его идти со всеми, но Куцый наотрез отказался, напросившись помогать завхозу.

— Гоп-стоп, Марьяна, пирожки-сметана, — с чувством выкрикнул Куцый и ударил по струнам.

Юрка не сразу заметил из-за его спины стриженую голову Генки Моха. Одноклассник украдкой курил, поглядывая на окна школы.

Ростом Генка с мал ноготок, и завхоз Кузя насмешливо наблюдал за ним, стоя у дверей раскрытого гаража.

— Тебя спрашивали, — с облегчением выбросил окурок Генка. — Эннэша прямо лютовал.

— А ты зачем остался?

— Кузе помогать. Из трех классов десять человек оставили.

— Буду одиннадцатым, — беспечно улыбнулся Юрка. — Один черт дир меня найдет. Пусть уж тут распинает, чем на виду у полшколы.

Куцему начхать было на всех воспитателей. Он вовсю смолил беломор, тряся в такт головой:

Мы плывем по Уругваю,

Ночь хоть выколи глаза,

Слышны крики попугаев,

А-а-безьянни голоса.

Плечистый его дружок Бабошка зашивал на коленях сеть.

— Сёдня идем с братухой на Караич. В прошлую субботу мешок рыбы принесли. И раков таза два… Раки толканули. В Мишкине на станции. Видно, приезжим. Трояк новыми отвалили.

Кузя велел ребятам сортировать доски.

Куцый, оставив без внимания команду завхоза, истошно заверещал:

Там, где обезьяны,

Там хавают бананы,

Там, где диких негров

Племена живут…

— Какие с гвоздями — откладывай в сторону, — суетился Кузя.

Едва он отошел, как розовощекий парень по кличке Снегирь смачно плюнул.

— Была охота ковыряться по жарюке. Айда в тень. — На верхней губе у него пробивались усики, смолистая челка лезла на глаза.

Ребята углубились в сад, сели на скамейку.

— Слыхали про новые цены, — цвиркнул сквозь зубы Снегирь. — Сыр, масло, колбаса.

— А конфеты? — спросил Мох.

— В следующий раз по какому-нибудь случаю.

Генка успокоенно сунул в рот леденец.

Куцый с Бабошкой, перебрав с десяток песен, с воодушевлением затянули самую ходовую:

Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно.

Там бы, там бы, там бы пить вино.

Там под океаном трезвым или пьяным

Видно все равно…

Снегирь тоже подхватил, притаптывая в такт:

Э-эй, моряк, ты слишком долго плавал.

Я-я тебя успела позабыть…

— Ты завтра и вправду дуй за город, Эннэша нашей Антуанетте наказал собрание устроить, — сказал Генка. — И чего суббота не сегодня, а завтра. Глядишь, за воскресенье Эннэша бы и поостыл, — проникся Мох участием к Юрке.

Снегирь голосил уже во все горло:

Дьяволу морскому

Свезем бочонок рому

Ему не устоя-я-ть.

— Да пошел ты, — отодвинулся Генка.

Снегирь удивленно замолк.

— Моя лилипуточка-а, — тоненько пропел он, — и пихнул Генку.

Генка упал, задрав вверх ноги, обутые в парусиновые туфли.

Юрка помог товарищу подняться, обругал Снегиря.

— А то чё, — выпятил тот грудь. — Дергай отсюда со своим заморышем.

— Сам катись, — вплотную подступил к нему Юрка.

Он понимал: случись драка и узнай о ней директор, первое сентября для него может и не быть. Но Генку обидел парень из соседнего восьмого «а», а неписаные правила Юркиного класса такого не прощали.

Генка незаметно присел сзади Снегиря.

— Уходи. — Юрка посторонился, давая противнику последний шанс.

— Еще чего, — фыркнул Снегирь и в тот же миг, когда Юрка легонько толкнул его ладошкой, очутился на обеих лопатках.

Генка проворно уселся ему на грудь. Снегирь, силясь сбросить его с себя, пытался вцепиться пятерней в голову. Но на том месте, где у него была густая шевелюра, у Генки торчали две волосинки.

— Пусти, мудак стриженый, — прохрипел Снегирь, и Генка тотчас встал, держась однако ближе к Юрке.

Кузя всерьез начал ругаться, и все поняли, что появился директор.

Куцый, оставив гитару, поплелся на другой край двора.

— Пошли и мы, — примиряюще сказал Юрка.

С досками они управились быстро, и Снегирь достал пачку Примы.

— Обедать пора. И скучно, хоть бы какой приспичило, — кивнул он на женскую половину уборной.

— Ну, — поддакнул Генка, потянувшись к пачке.

— Я иногда такие сеансы наблюдаю, — откровенно не заметил Генкино намерение Снегирь.

— Подсматриваешь? — уличающе заметил Генка, не зная, чем задеть Снегиря.

— Угу, — пахнул на него дымком Снегирь, — факультативные занятия.

Юрка обернулся в неясной тревоге.

Директор наблюдал за ребятами от гаража.

— Здрасьте, Николай Николаевич, — невозмутимо поприветствовал Севрюкова Снегирь, спрятав однако сигарету.

— Виделись, — снисходительно ответил Севрюков. — Извини, что утром не уделил тебе внимания. Прошу ко мне через полчаса.

— Зачем откладывать, Николай Николаевич.

— Калачев, — построжал голос директора, — зайдешь тоже.

«Ну вот и все, — с каким-то даже облегчением подумал Юрка. — Пережить бы скорее разговор с ним».

Куцый, проходя мимо, съехидничал:

— Попались, субчики. — И тронул струны, сделав страдальческое лицо. — Не грусти-и, моя ро-о-дная.

Снегирь снова закурил.

— Завтра пойду полынь дергать. Там хоть никто не гавкает и пруд близко. В этом году еще не купался.

— Я на Цикуновке бултыхался. Раза два сиганул с моста.

— О-о, там опасно.

— Место знаю. Сколько нарыл — ни на что не напоролся.

Как и утром, радостное ощущение пришедшего лета на миг охватило Юрку. Не велик труд рвать полынь или полоть огурцы. Главное, нет уроков. И ты вторую половину дня — вольный казак. И не нужны ни футбол, ни книги; бегом на речку к Цикуновскому мосту рядом с одноименным полустанком, приютившимся у подножия крутого бугра. А за Аксаем безбрежное море трав, пересекаемое Доном. Его голубой узор виден в бинокль. А по утрам и так можно разглядеть Старочеркасский собор и Маныческую церковь. Когда же шатры соломенных стогов усеют низину, потянет в не такое уж далекое путешествие к бабушке в станицу, и ты заранее предвкушаешь, как плывешь по реке на пароходе при догорающей вечерней заре.

— Чего задумался? — отвлек его Снегирь.

— Вспомнил, что уже лето.

— Хорошо в деревне летом, пахнет сеном и клозетом… Я через месяц в трудовой лагерь на два потока. К сентябрю на костюм заработаю. Насточертело в каждый след форму таскать.

— Точно, не солидно. Тем более, когда девчонка есть.

— То-то ты с октябрьских наряжаться начал.

Юрка смущенно промолчал. Он действительно с осени прошлого года самым первым в школе надел черные узкие брюки. Но специально родителей не просил: мать случайно наткнулась в универмаге.

Тщательно скрывающий свои чувства, он и в мыслях боялся передать то, что глубоко хранил за семью печатями.

Староста класса Майка Клименко не была самой красивой девочкой. Но живая, скуластая, с колким и умным язычком, она привлекала внимание ребят и старших классов. Чаще других возле нее вертелся Стас Кудрин — высокий голубоглазый блондин.

Стас после зимних каникул появился в немыслимо зауженных брюках и новом синем пиджаке.

В нехитром Юркином гардеробе с год пылился светлый великоватый пиджак, и он упросил мать перекрасить его.

Ребята с их школы частенько смотрели фильмы в кинозале политехнического института. Однажды Юрка пришел туда с двумя приятелями. Перед самым началом впереди села Майка со Стасом. Фильм был приключенческий, по книге, которую Юрка недавно прочитал. Стоило какому-либо персонажу появиться на экране, Юрка громко объяснял, кто это и что он будет делать дальше. По тому, как Майка чуть поворачивалась к нему, он понял, что она все слышит и в эту самую минуту для нее Стас что есть, что нет.

Юрка почти не спал, придумывая всевозможные затеи, чтобы привлечь ее внимание… Два последующих дня он доводил класс до изматывающего смеха, сам оставаясь серьезным, и сдерживал сердцебиение, ловя Майкины восхищенные взгляды.

Вскоре Стаса перестали видеть возле Майки.

Затаенно радостная волна захлестнула Юрку, когда Генка Мох сказал, что он сам слышал, как Майка признавалась его сестре, что ей нравится мальчик из их класса.

По городу гулял грипп. Занятия в школе прервали на две недели. Снегу насыпало много, и Юрка, забросив коньки, раскатывал с пацанами тяжелые самодельные сани.

На Ёркину гору приходили кататься издалека. Тогда Юрка и договорился с Майкой сходить на «Крестоносцев».

Длинный трехчасовой фильм разделился для Юрки на две части. В первой присутствовала только Майка, он, не таясь, смотрел на нее, во второй были лишь польские рыцари, похожие на русских средневековых воинов.

Майка язвительно отметила это, и Юрка не нашелся, что ответить.

Он скованно чувствовал себя на центральной улице под пристальным, казалось, вниманием прохожих, а Майка, наоборот, вела себя вызывающе, весело затрагивая знакомых.

В своей тарелке он почувствовал себя вечером, но лишь до того мгновения, когда Майка, рассказывая о чем-то, допустила выражение, свойственное кругу мальчишек. Юркино очарование тотчас ушло. Майка показалась ему обыкновенной озорной девчонкой, не чурающейся мальчишеской компании.

Клименко сдала в учебе, и перед окончанием третьей четверти Антуанетта назначила старостой другую девочку.

После весенних каникул возле Майки стал вертеться еще один девятиклассник, разбитной и смазливый. Майка будто и сторонилась его, но Юрка понял: сдержанность ее фальшивая. В парне с избытком было того, чего так не хватало ему — молодецкой удали и нахальства.

И вот теперь Снегирь ненароком затронул Юркину не совсем зажившую болячку.

— Стоило бы ради кого-то наряжаться, — как можно равнодушнее заметил Калачев.

— Она, кажется, пришлая?

— Два года в нашей школе.

— Короче, она раньше за одним суворовцем бегала.

Во рту у Юрки пересохло.

— Мог и натрепаться твой суворовец-нахимовец.

— Железно, — как о факте, не вызывающем сомнения, сказал Снегирь. — А я хочу стильно одеваться не из-за этих сверистелок, а чтобы к самому себе было уважительное отношение.

— Станут дразнить стилягой.

— Ошейник пять лет носил — никак не обзывали, а хорошо оденешься — косятся.

— Так в пионеры каждого принимают.

— Ты еще не комсомолец?

Юрка пожал плечами, мол, чего торопиться… Отличников в их классе всех приняли. А из хорошистов Антуанетта выбрала его закадычного друга Сергея Вертоусова.

Юрка тоже готовился к приему и даже почитывал Устав ВЛКСМ. Но на Совете дружины пионервожатая, с одобрения Эннэши, с удовольствием перечислила все Юркины шалости.

Когда Майка посекретничала с ним об этом, Юрка отнесся спокойно. Но сейчас, представив в лицах собравшихся в пионерской комнате, он вознегодовал. Обыкновенные людишки перемывали чужие косточки, считая себя вправе на это. О пионервожатой — гнусной подхалимке — он тоже многое бы мог рассказать.

На миг Юрке стало очень обидно, что коммунизм обещали так не скоро. Настань он раньше, и все эти и подобные им вряд ли успеют перевоспитаться. И тогда уже не они, а их будут перевоспитывать.

— Жалко, что еще двадцать лет до коммунизма.

— Меньше. — Снегирь наморщил лоб, считая про себя. — Девятнадцать лет и четыре месяца. Нам стукнет по тридцать пять, а Эннэша будет прохлаждаться на пенсии.

И оба подростка, вспомнив, что их, наверное, давно ждет директор, испуганно переглянулись.

Дверь в кабинет Севрюкова была приоткрыта, и ребята услышали его ровный и, как всегда в минуты хорошего настроения, мелодично журчащий голос.

— Ругать вас пока не за что, беседую в качестве профилактики. Не маленькие, в седьмой класс перешли и отчет своим поступкам должны отдавать. — Снял трубку зазвонившего телефона: — Третий раз повторяю — соединитесь со мной попозже… Так вот, открытие детской площадки — забота не только педагогов. И вклад актива пионерии нашей школы более чем уместен. Мы разве не так договаривались?

— Договаривались, — виновато шмыгнул кто-то носом.

Снегирь отвел Юрку подальше от двери.

— Отличникам мозги прочищает… Песочницы, грибочки. Кому оно нужно?

Заглянув в учительскую, Юрка отпрянул, увидев свою классную руководительницу Аллу Георгиевну. Ей-то чего болтаться в пустой школе?

Алла Георгиевна вела историю. Но совсем не поэтому прозвали ее Антуанеттой, намекая на королеву Франции. Хрупкая, с тонкими чертами лица, жеманная даже с учениками, она выделялась среди остальных преподавателей. Не от мира сего классная была, тем не менее жуткая трусиха и плакса. Довольно часто ее большие зеленые глаза влажнели от слез, а нос некрасиво краснел.

Ребята на цыпочках вернулись к директорскому кабинету.

— А вы думали, раз лето, значит беспечное времяпровождение? — неутомимо журчал ручеек Эннэшиной речи. — Нет, лето — ответственная пора, и очень уместно называют ее пятой четвертью.

— Давай выручать малолеток, — шепнул Снегирь, — не то их дир замучит своей нотацией, — и приоткрыл дверь шире.

Но директор ничего не заметил, вдохновенно рисуя перед тремя навытяжку стоящими мальчишками захватывающую картину преобразования города.

— Цифрами сыпать неуместно. Приводите октябрятам конкретные примеры. И прежде всего, что уже в первом десятилетии будет построена ГРЭС и электрифицирована железная дорога. Представляете, — Севрюков повернулся к окну, куда послушно уставились разморенные духотой шестиклассники. — На смену дымящим паровозам придут сверкающие чистотой электровозы. Пригородные поезда заменят электрички. Пятьдесят минут — и ты, Виталик, в Ростове… С пуском ГРЭС Аксай перестанет замерзать, и Новочеркасск превратится в порт пяти морей. Не нравится тебе, Виталик, трястись по железке на Дон, садись с Петей и Вовой на теплоход. — Отличники польщенно улыбнулись. — В следующем десятилетии быт горожан коренным образом изменится. Рост благосостояния и сокращение рабочей недели…

Юрка прикрыл дверь. Он знал, что дальше Эннэша начнет описывать проект зоны отдыха за городом с искусственным водохранилищем и песчаными пляжами.

— Распелся, — подосадовал Снегирь. — Ты как хочешь, а я сваливаю домой.

В эту минуту из учительской почти бегом выскочила Антуанетта, развевая складки широкого сарафана.

— Николай Николаевич, — еще в коридоре зачастила она, — звонили из гороно — на заводе Буденного бастуют.

Севрюков, мысленно витающий где-то очень далеко, не сразу пришел в себя.

— Кто, не понял, звонил, — Буденный?

— Не электровозостроительном митингуют из-за повышения цен.

Снегирь уже не таясь заглянул.

— Сведения достоверные? — потянулся директор к телефону. — Может кто-то неуместно пошутил. — Назвав телефонистке номер, обратил внимание на Снегиря. — Подожди в коридоре.

Через секунду не скрывающие облегчения школяры выскочили из кабинета.

— Дела-а, — округлил глаза Снегирь. — Надо ехать на поселок.

Эннэша, выйдя с Антуанеттой, бросил на ходу:

— Завтра, в восемь ноль-ноль, чтобы были у меня с родителями.

Он шел, чуть покачиваясь, и Антуанетта семенила рядом, заглядывая в лицо.

— Куда петух, туда и курица, — поглядел им вслед Снегирь. — К начальству чесанули.

Юрка, обрадованный таким поворотом событий, предложил вначале перекусить в институтской столовой, а потом уже ехать на поселок.

Снегирь выудил из карманов два пятака.

— Финансы поют романсы.

— Возьмем по тарелке первого, а хлеб дают бесплатно.

Они уже сворачивали к институтскому парку, намереваясь проникнуть туда через отогнутые прутья ограды, когда Юрка, к неудовольствию Снегиря, остановился.

— Это же Серый… Ты куда? — окликнул он Сергея Вертоусова, торопящегося в центр города.

— Купить сахарной пудры. Завтра у Таньки день рождения.

— Подождет твой торт, — вспомнил Юрка, что отец друга работает на электровозостроительном. — Батя не приехал?

Встревоженный вид Калачева и то, что он куда-то направляется со Снегирем, с кем никогда не водился, вмиг сняли безмятежность с обгоревшего лица Вертоусова.

— Рано еще.

Шея и руки друга оставались молочно-белыми, и Юрка догадался: Сергей специально задирал к солнцу лицо, чтобы загар скрыл яркие прыщи.

Снегирь объяснил, что к чему.

Вертоусов, помявшись, предложил ехать автобусом, а не трамваем.

— Быстрей же, — подтянул он синие шаровары, — и по пути в магазин зайдем.

В гастроном на Московской улице мать обычно посылал Юрку за шоколадным маслом или особым сортом конфет. В последнее время в магазинчик поблизости от их дома стали реже завозить вареную колбасу, и Юрка ездил сюда на велосипеде.

Через витражные стекла было видно, как Сергей, получив в бакалее небольшой кулек, отошел к хлебному отделу.

— И долго мы его ждать будем? — буркнул Снегирь. — Уже бы борща навернули.

Сергей, выйдя из магазина, стал махать проезжим машинам.

— Спятил, что ли? — удивился Снегирь.

— Блокирована железная дорога, — распирало от возбуждения Вертоусова. — Это неслыханно, — и кинулся к затормозившему грузовику.

Юрка, присмотревшийся к займищу с южной стороны города, очень редко видел северные окрестности Новочеркасска. Его поразило, как нелепо, посередине зеленого, праздничного убранства земли, торчат заводские трубы. И он отводил от них глаза, пока грузовик спускался под гору.

— Я прочитал обращение правительства к народу, — кричал ему на ухо Сергей. — Цены поднялись ненамного и только на мясо и молоко. А на сахар и, кажется, ткани понизились.

— Отец у тебя кто?

— Начальник смены в сталелитейном цехе.

— Гляди, — отвлек их Снегирь.

Впереди был затор машин. Орудовец и трое бригадмильцев стояли на обочине.

Шофер, выругавшись, отвел Сережкину руку с рублевкой.

— Вам представление, а мне в объезд шпарить.

Немного погодя ребята увидели скопление людей на железнодорожной насыпи. Еще одна толпа, но побольше, стояла у проходной завода.

— Что-то сейчас произошло, — сказал Юрка.

— Держимся вместе, — предупредил Снегирь, но сам же куда-то исчез.

Пройдя через пешеходный тоннель под железной дорогой, Юрка с Сергеем очутились перед распахнутыми заводскими воротами.

— Я должен найти отца, — вертел головой Вертоусов.

— В такой толчее разве увидишь, — посетовал Юрка, заметивший, однако, Снегиря, торчащего у газетного киоска.

Тот подбежал, напустив на себя важный вид.

— Воспользовался услугами справочного бюро… Короче, работяги загоношились из-за каких-то расценок и дороговизны. А директор у них не умнее нашего Эннэши. Собрал до кучи и отчебучил: не хватает на мясо, лопайте пирожки. Работяги и дали длинный гудок. Прискочи мы сюда пораньше, увидели бы, как они поперли мильтонов.

Самодельный плакат переходил из рук в руки, пока высокий мужчина не поднял его над головой.

— Хру-ще-ва на мя-со, — по слогам прочел Снегирь и ухмыльнулся. — На тепловозе то же самое намалёвано.

Вертоусов стыдливо наклонил голову.

— Они либо пьяные, либо дурные.

— Есть и другие обращения, — пропустил Снегирь почти их лет паренька с листом ватмана на груди. — Просто и коротко: «Дайте мясо и масло». А кто пойдет на мясо или кого доить будут — дело второе.

Сергей отвел Юрку в сторону.

— Зачем ты с ним. Ввяжется во что, скажут, вместе были.

Юрка, захваченный происходящим, подивился Сережкиной осторожности.

— Кто скажет, когда сами заводские такое вытворяют.

— Я пойду к отцу, — насупился Вертоусов.

В толпе вдруг заулюлюкали, засвистели, и ребята не сразу заметили группу осанистых мужчин, показавшихся на балконе недостроенного здания. Стоящий в центре приветливо поднял руку.

— Эх-ма, — озадачился пожилой рабочий с черными оспинками на щеке. — Да он никак вообразил, что вылез на трибуну. Еще и ура прикажете ему кричать.

— Директор завода? — спросил Юрка.

— Бери выше. Хозяин всей области.

Человек на балконе начал говорить, не дождавшись тишины. Юрка напряг слух, но доносились лишь отдельные слова.

— Партия и правительство… Ударным трудом… Колхозники и рабочие…

— Звук! — зычно крикнул кто-то.

Пожилой рабочий сложил рупором ладони.

— Басова долой! Долой!

— Долой! — дружно подхватили вокруг.

Первый секретарь обкома недоуменно замолчал.

— Иди к нам, — потребовали из толпы.

Седовласый мужчина, сменивший Басова, говорил громче, но его не слушали.

— Холуй… Спускай Басова без парашюта.

Четвертушка кирпича полетела в сторону выступающего. Седовласый испуганно закрылся руками, а когда об стену разбилась бутылка, отступил в проем двери, где исчез секретарь обкома.

— Ну кино, — восторгался Снегирь. — Жаль, наши пацаны не видят.

— Чем еще все кончится, — хмуро пробормотал Сергей.

Ребята, следуя за ним, прошли под арку главного входа.

Юрка, впервые попав на территорию завода, поразился необычайной тишине.

— Какой может быть шум, когда никто не работает, — пояснил Вертоусов. — Это кузовной цех, напротив — тележечный, а за ним — сталелитейный. Но боюсь, отца там нет.

Два подвыпивших мужика подтвердили, что в цехах пусто.

Попросив у Снегиря закурить, один из них пристально оглядел ребят.

— Вместе поищем вашего родыча. Он небось в конторе ошивается.

— Мы и сами найдем дорогу, — возразил Сергей.

Мужик, переглянувшись с напарником, осклабился.

— Твой пахан и даром не нужен. А без вас нам в контору не попасть.

У подъезда заводоуправления слонялось несколько рабочих в промасленных комбинезонах.

Юрка, настороженный словами мужика, внимательно осмотрел каждого.

По виду они не отличались от тех, что шумели на улице. Но комбинезоны у всех были почему-то свежеизмазанными. Заприметил Юрка и то, как трое рабочих, как бы невзначай, стали на пути у мужиков.

— Куда молодежь спешит, сегодня экскурсий нет, — улыбнулся старший по возрасту, тесня ребят от их сопровождающих.

— Пацанов проводим и вернемся, — ответил мужик, обходя его.

Дальнейшее произошло так быстро, что это заметил лишь готовый ко всему Юрка.

Неуловимым движением старший выхватил из кармана мужика металлическую штуковину. Тот, как и его дружок, уже лежал на земле с заломленными руками.

— Тихо, тихо, — был совершенно невозмутим старший.

Из-за строящегося крыла заводоуправления, с балкона которого и выступал Басов, выкатила «Победа». Пока она разворачивалась, задержанных втолкнули в нее.

— Разбили вашу компанию, — хитровато сощурился старший.

— Пьяницы, сами прицепились, — стал оправдываться Сергей.

— Не пьяные они. По капле для запаха пропустили, — усмехнулся старший. — И не давая ребятам опомниться, поторопил. — Ходу, ходу отсюда, мальчики.

Второй раз повторять ему не пришлось.

— Ну и ну, — уже на площади пришел в себя Юрка.

— Они же шпионов сцапали, — подхватил Снегирь.

— Хотел бы я знать, что за чертовщина хранилась в кармане лжевыпивохи, — похвастался своей наблюдательностью Юрка.

На выступе подземного перехода два человека криком привлекали внимание.

Народ тотчас расположился с обеих сторон перехода вдоль железной дороги.

— Антракт закончился, начинается второе действие, — сострил Юрка.

Плотного рабочего с одышкой сменил моложавый мужчина в кремовой рубахе.

Знобящий, несмотря на жару, трепет охватил Юрку. Сколько раз приходилось ему читать и видеть в кино нечто похожее. Где же, как не на экране, мог он до этого услышать призывы храбрых революционеров посылать делегации на другие заводы, чтобы там присоединились к бастующим; в тех же фильмах сильные красивые люди ставили непременным условием захват почты, телеграфа, вокзалов… То же предлагает и в кремовой рубахе. Говорит он с хрипотцой, делая паузы, и рабочие перебивают его, сыплют резкости, даже матюки. И лица у них далеко не одухотворенные, скорее раздраженные, горящие злым нетерпением.

Хрипатого сменил большелобый, невысокого роста человек.

— Петька Сиуда из сборочного, — сказал кто-то сбоку.

На удивление большелобый предостерег от решительных действий.

— От вас только и ждут, — взывал он, — что вы полезете на рожон. Мы прольем кровь, но ничего не добьемся. Нужно выработать требования об отмене Москвою постановления о повышении цен и не выходить на работу, пока власти не пойдут на уступки. Стоять надо до конца!

— Верно, — пробасил рыжеусый рабочий. — На шута нам телеграф?

— Пошлем депутацию в город, к местному начальству, коль областное побрезговало с нами общаться, — выкрикнул кудрявый парень.

— Пошлем, пошлем, — передразнила худая женщина с испитым лицом. — Они, сволочи, жилы из нас тянут, а мы к ним с поклоном… Резать их, толстопузых, мало! — истошно завопила она. — Резать гадов!

На эстакаду выбежал кряжистый мужчина и оглушающе заорал:

— Все пойде-е-м! Все до единого. С утречка и двинем к горсовету. Пусть видят, какая мы сила!

— Петицию грамотно все одно надо составить, — опять забасил рыжеусый. — И прилюдно вручить ее в горкоме партии.

Кряжистый ушел было, но вернулся.

— Но без хулиганства, братцы. Не задирать ни милицию, ни военных.

Лохматый парень, протиснувшись вперед, погрозил кулаком, дохнул винным перегаром.

— Мильтоны нас убо-и-ись. В штаны как сёдня наложут.

— Эх ты, залил глаза… Из-за таких вот и другие страдают.

Парень попятился назад, наступил Юрке на ногу.

— Место в для маневру нет, не то бы я, — и Калачев ощутил, как под тонкой рубашкой перекатываются тугие мускулы.

Снегирь, с которым лохматый обошелся не лучшим образом, огрызнулся.

— Чё толкаешься, руки чешутся?

Парень, буравя толпу, выматерился, пообещав салаге надолго заткнуть рот.

«Вот они какие, — стало обидно Юрке. — Такое дело задумали, а ведут себя, как босяки».

Очередной выступающий вдруг замолк, словно поперхнулся. Тяжелый гул доносился неизвестно с какой стороны.

— Танки, танки пригнали, — колыхнулась взволнованно толпа.

Снегирь едко засмеялся.

— Паникеры. Амфибию от танка не отличат.

Через несколько минут три бронетранспортера развернулись на площади.

Грозный рев эхом отозвался на пустыре за железной дорогой, и толпа лавиной ринулась на бронемашины.

Офицер, спрыгнувший было на землю, тотчас, как кузнечик, взлетел обратно.

— Р-раз, еще р-раз!

Бронированные машины под напором сотен рук стали раскачиваться.

— Что они делают? — ужаснулся Сергей. — Это же…

— Пусть не суются, — одобрил Снегирь. — Работяги сами разберутся.

— Р-раз, р-раз, — в упоении кричала толпа.

— Когда же это закончится? — жалобно пролепетал Вертоусов.

Словно услышав его мольбу, рев стих, и люди, окружившие машины, расступились.

Напуганный офицер с оторванным погоном обессиленно держался за крышку открытого люка.

— Зачем они его, будто какого-то фрица, — с горечью вымолвил Сергей.

Передняя машина неуклюже вырулила, тронулась в сторону города.

— Ни пуха, ни пера… Скатертью дорога, — раздались насмешливые возгласы.

Прежнее возбужденно радостное чувство вернулось к Юрке. Как мудро поступили рабочие, не тронув солдат. Снегирь прав: чего соваться, куда не следует.

Чуть кружилась голова от голода. Но безумно хотелось бегать от одной людской кучки к другой, не просто слушая, а впитывая услышанное. Это не спектакль, не любительская инсценировка, а народное волнение. И он с друзьями его очевидец, тихий свидетель происходящего. А завтра утром он взахлеб расскажет все одноклассникам. И неизвестно, кого они будут слушать — Юрку или Эннэшину галиматью.

— Не забыл, перед чьими очами нам велено предстать спозранку? — наигранно спросил Юрка у Снегиря.

— Для меня теперь Эннэша не указ, — сплюнул Снегирь. — У меня мать с утра до вечера горбится за семьдесят рубликов. И кусок колбасы ей по дешевке не продадут.

За цехами, оставленными рабочими, садилось солнце. Толпа на площади редела… Ребят, направившихся к трамвайной остановке, вернул озорной свист.

На фасаде заводоуправления, где висели портреты членов Президиума ЦК, накренился самый большой.

Ребята стояли не шелохнувшись на железнодорожной насыпи.

— Хрущев-то причем? — тихо обронила немолодая женщина.

— А при том, тетя. Прежде, чем сделать чего, головой надо подумать, — нравоучительно заметил Снегирь.

— Я, деточка, на заводе двадцать годиков, и знаю: в Москве святого посади — у нас ничегошеньки не изменится.

Юрка после минутного замешательства первым сбежал с насыпи. Он, чудак, еще утром был уверен, что самое главное событие — начавшийся чемпионат мира по футболу.

Когда трамвай миновал предместье города Хотунок и въехал на длиннющий мост через Тузлов, Юрка, обняв своих спутников, многозначительно сказал:

— Что тогда творится в Шахтах, Ростове, других больших городах?!

Снегирь согласно кивнул, а Сергей неопределенно ответил:

— Может, и покруче, чем на Буденного, а может быть, и никак.

Возле Триумфальной арки, где трамвай сворачивал в петляющие городские улочки, сели два мальчугана с красными флажками.

Юрка только теперь вспомнил, что сегодня, в первый день лета, как обычно отмечается Международный день защиты детей.

2

Сергей Вертоусов, в отличие от других прилежных учеников, не был связан твердым распорядком дня.

Домашние задания он выполнял на совесть, наказам родителей и учителей подчинялся беспрекословно. Свободное время использовал по привитой с раннего детства привычке: всего понемножку — и все в удовольствие. Он не мог позволить себе часами пропадать на футбольном поле или бесцельно слоняться по улицам… Попинав на школьном дворе мяч, шел в сектор для прыжков; толкал ядро и бросал гранату, наконец, исполнив «солнце» на турнике, делал трусцой несколько кругов. Летом ездил на велосипеде, а зимой ходил на лыжах. Читал он запоем и к седьмому классу знал всю рекомендуемую литературу.

Еще в пионерском возрасте Сергей пристрастился читать газеты, сопоставляя и обдумывая факты. Скучные даже в понимании взрослых комментарии политических обозревателей были для него вящей фельетона или броских рисунков Кукрыниксов. И он, к примеру, понимал, что независимость, обретенная крохотными Диу, Даман и Гоа не только результат решительных действий Индии, на территории которой остались крохотные португальские владения, а результат распада всей колониальной системы. С чувством законного удовлетворения смотрел, как перекраивается политическая карта мира. Десятки африканских государств, обретших свободу, подчеркивали кризис алчного капитализма. И пусть еще не все подневольные страны сбросили тяжкие оковы, пусть в застенках Салазара и Франко томятся пламенные революционеры, пусть бряцают оружием боннские реваншисты и их союзники за океаном, это уже ничего не изменит. Прогнивший строй лишь продлевает свою агонию, а дело социализма бессмертно.

В какое все же счастливое время живет Сережка. Принята историческая программа построения коммунистического общества. И к октябрю 1981 года — заветному рубежу эпохи — советский народ должен подойти развитым и духовно и физически.

Сергей Вертоусов упорно готовит себя к этому. Дело, за которое отдали жизнь Саша Чекалин, Лиза Чайкина, Витя Черевичкин, восторжествует и прославит на века славных пионеров и комсомольцев… Сергей с некоторым тщеславием представлял, что в ходе непосредственного строительства коммунизма ему суждено тоже отличиться; мимоходом, но обязательно должны упомянуть и его, поставив в пример другим.

Для того, чтобы мечта сбылась, Сергей выбрал своим мерилом честность и послушание. Это не значит, что он станет пай-мальчиком, а воспитает в себе железную дисциплину, отбросив ложь и изворотливость… Каких-то два года он еще будет выделяться среди своих одноклассников. Но в стенах ВУЗа среди ребят, прошедших армию и целину, найдет своим устремлениям достойное применение.

Однако незыблемые идеалы Вертоусова не были рассчитаны на то, что он вчера воочию увидел на заводе Буденного. Как на сорок пятом году советской власти рабочие могли возмущаться существующими порядками?..

По разговорам отца он знал, что на предприятии не все в порядке с планом, есть и другие недочеты. Однако рабочих взвинтило до крайности совсем другое. Объяснить все Сергею мог лишь отец. Но Андрей Антонович, вернувшись поздно вечером, не стал говорить с сыном.

По тому, как он вставал среди ночи курить, Сергей понял, что отцу неймется. Он тоже почти не спал, чтобы застать момент, когда отец проснется. Однако и утром поговорить им почти не пришлось. Андрей Антонович лишь сказал, что буза началась с его цеха. И сегодня задача — не сорвать смену, уговорить людей не то что работать, а хотя бы не болтаться за проходной.

Когда Сергей признался, что был свидетелем происшедшего и что рабочие собираются идти в город «качать права», отец пробурчал не то осуждающе, не то одобрительно:

— А куда им деваться, если наши тупаки ничего не понимают. — И уже на пороге отчеканил, — на завод сегодня ни шагу, в поселке войска. Вляпаешься в историю, хлопот не оберусь.

Что подразумевал отец под этим «вляпаешься в историю» — Сергей мог лишь предполагать, но догадывался, что за ночь произошли, а вернее, должны были произойти какие-то важные события. Подхлестнутый этой догадкой, он невнимательно слушал выговоры матери, вытряхивающей из кармана брюк сахарную пудру, и уж совсем не замечал, как дулась сестренка, задетая тем, что брат не поздравляет ее с днем рождения.

Верный своему правилу просчитывать все до конца, Сергей предвидел, что утром восьмиклассники не столько будут рвать полынь, сколько чесать языками, дожидаясь классных руководителей. Но Марьяну и Антуанетту Севрюков будет долго мурыжить, объясняя бунт на электровозостроительном так, как ему было велено. Потом еще с час школьники будут добираться на место, чтобы, немного поработав для отвода глаз, вернуться обратно. Но к тому времени бастующие уже будут в городе, и самое интересное случится без него. Поэтому Сергей должен найти какой-либо предлог отпроситься у Антуанетты.

Он чрезмерно ласково поздравил Танюшку, перешедшую в четвертый класс, и предложил матери самому сбегать на базар за раками.

— Ты придешь в третьем часу, а я к тому времени и сварю и остужу их, — убеждал он несколько удивленную Полину Сергеевну.

Мать черкнула записку Антуанетте, поручив сыну купить еще и свежей зелени.

Как Вертоусов и предполагал, ученики давно собрались, а обе классные сидели у директора в кабинете… Снегирь и Юрка, окруженные ребятами, попеременно жестикулировали. Юрка объяснил, что они со Снегирем влезли в разговор поневоле, настолько дикую нелепицу о событии на заводе рассказывала одна из девчонок.

Юрка сиял. Значит, его выходку с островом Свободы Эннэша или замял, или примет меры в более подходящее время.

— Пообещал вынести приговор в понедельник, — подтвердил Юрка. — А пока в честь субботы буду заглаживать вину ударным трудом.

— Тогда ты отпадаешь, — с сожалением произнес Сергей, сделав предложение одному Снегирю.

— Если идти, то прямо сейчас, — загорелся Снегирь. — И на круг. Мимо никак не пройдут.

Сергей, рассчитывающий вначале слётать на базар, заколебался.

— Может, с часик повременим?

— Еще чего, — твердо стоял на своем Снегирь. — Вон и Антуанетта нарисовалась. Смываемся, пока не засекла.

Сергей послушно последовал за ним, забыв вручить классной оправдательную записку.

С площади Революции, с самой высокой точки Новочеркасска, где дороги, ведущие на Кавказ, Москву и Украину, кольцом опоясали зеленый островок сквера — отсюда в просторечии и круг, ребята увидели танки. Они перекрывали дорогу ниже, у Триумфальной арки, но особенно много их было в конце моста при въезде в Хотунок.

Снегирь возмутился, дескать, заграждения устроили специально, испугавшись, что работяги рванут в город, а Сергей отметил разумность решения. Делегация от завода, конечно, уже ведет переговоры, а чтобы у их товарищей не возникло соблазна выйти в город, приняты меры предосторожности. И, спускаясь к Триумфальной арке, он не рассчитывал увидеть что-либо необычное, движимый больше желанием уехать на базар трамваем. Но трамваи шли в одном направлении — на поселок.

Снегирь, удобно присев на бетонный бордюр в двух шагах от танка, всем своим видом показывал, что для него ничто даже баллистическая ракета.

Со стороны Хотунка на всех парах проскочил под мостом товарняк. «Значит, движение на железке восстановили», — успокоенно подумал Сергей… И сразу интерес, одолевающий его, стал угасать. Ничего особенного не увидят они на этом месте. Намучаются лишь на пекле, дожидаясь неведомо чего.

Ребята уже хотели искупаться в речке, как что-то заставило их насторожиться… Из открытого люка танка донесся скрипуче-режущий звук, и молодой солдатик, безмятежно щелкающий до того семечки, полез на броню.

— Слыхал, рация горло прочищает, — кивнул на танк Снегирь.

Вертоусов не ответил. Слабый порыв ветра донес голоса.

Через минуту другой танкист показался из люка, навел бинокль на Хотунок.

И тут Сергей увидел детей, бегущих прямо на танки. Легко проскальзывая меж ними, они выскочили на мост, оглядываясь назад… На шоссе, разделяющем Хотунок на две части, показалась колонна людей. Передний ряд со знаменами и транспарантами замедлил шествие перед танками. Идущие следом напирали, сбиваясь в кучу.

— Бежим туда, — вскочил Снегирь.

— Зачем? — спокойно возразил все рассчитавший Сергей. — Они скоро будут здесь.

Неукротимый людской вал живым водопадом преодолевал железную преграду. Некоторые, держа свернутую одежду над головой, вброд переходили Тузлов.

— А мы в этой голожоповке хотели купаться, — пренебрежительно сплюнул Снегирь.

Разрозненные было ряды вновь сомкнулись на середине моста. Две орудовские машины медленно поехали впереди, останавливая встречный транспорт.

Колонна почти поравнялась с ребятами. Над портретом Ленина возвышался транспарант: «Долой грабительские цены». Молодые женщины пели что-то разудалое, а несколько мужских голосов затянули «Варшавянку». Сергею даже показалось, что перед ним Первомайская демонстрация. Побольше бы кумача, да народ был бы лучше одет… Некоторые парни шли по пояс голые, и солнце уже тронуло загаром их плечи. Другие связали рукава сорочек на животе, выставив напоказ татуировку.

Колонна обтекала Триумфальную арку, неумолимо двигаясь к главной улице.

Глаза Снегиря выражали восхищение:

— Жалко, что они стенд с собой не захватили.

— Какой?

— Пожарный. Прибили к нему дохлую кошку и под хвостом нацарапали: при Ленине жила, при Сталине сохла, при Хрущеве сдохла.

— Вранье, — едва сдержал смех Сергей. — Мы бы вчера видели.

— Не всё мы видели, — загадочно сказал Снегирь. — И много чего не увидим, если будем истуканами торчать. Айда через парк, а на Московской их подождем.

Пока колонна, круто взяв вправо, обходила сквер площади Революции, ребята уже были в начале Московской, где собралась толпа любопытных.

— С трех заводов собрались, — доказывал худощавый дядька.

— Нет, одни буденновцы выступили, — отозвался толстяк с маленькими колючими глазками. — Директору чертей всыпали, партком разогнали, секретаря обкома чуть в машине не перевернули.

— Свисти побольше, дядя, — бросил мимоходом Снегирь. — Директора кастрировали, а Басова отправили заведовать роддомом.

— Шельмец, — ощерился вдогонку толстяк.

— Перестань, — одернул Снегиря Вертоусов. И подумал, что со спутником он еще наберется хлопот.

Они шли по тротуару на одном уровне с головой колонны, занявшей всю проезжую часть главной улицы.

Продавщицы того самого гастронома прильнули к окнам. В их глазах Сергей читал растерянное недоумение. Редкие покупатели выскакивали из магазина, интересуясь, что происходит.

«И вы еще спрашиваете», — подмывало Сергея пристыдить их.

В киоске он купил «Правду», торопливо перелистал. Пробежав первые строки передовицы, ощутил облегчение.

— Послушай, что пишут, — задержал он Снегиря. — ЦК КПСС и Советское Правительство сознают, что само по себе повышение цен — мера нежелательная, это скажется на бюджете семьи…

— Давно сказалось, — отмахнулся Снегирь. — Толку, что томатный сок не подорожал, если его все равно нет в продаже.

— Я с тобой серьезно, а ты… Пойми, наше правительство не скрывает от народа истинное положение и называет вещи своими именами.

Мальчишки лет десяти крутились то сбоку, то впереди колонны. Иные из взрослых подсаживали их, и пацаны доставали из рожков на столбах красные флажки, вывешенные в честь дня защиты детей.

Сергей стал гадать, где состоится митинг: рядом с милицией — там обычно два раза в год по праздникам устанавливали трибуну — или возле горкома партии.

Что митинг должен быть, он не сомневался и мысленно представлял, как к манифестантам обратится секретарь горкома, а представители рабочей делегации расскажут о переговорах.

Милицейские «бобики» торопливо отъезжали от горотдела к памятнику Ленину. Теперь Сергей понял, где должна остановиться колонна.

Правильно, почувствовал он себя сопричастным к заботам рабочих. У памятника вождю они как бы присягнут на верность Ильичу, как присягнут еще раз и те, кто выйдет навстречу из бывшего атаманского дворца — ныне штаба городской партийной организации, чтобы уладить конфликт, нужный лишь врагам социализма.

Несомненно, тайные агенты, выявить которых из-за расширения экономических связей с западом попросту невозможно, уже передали по секретным каналам весть о волнении на заводе. И кто-нибудь в Лондоне или Вашингтоне свяжет это со всем городом и непременно подчеркнет, вспомнив историю: мол, когда питерцы и москвичи кровью завоевывали свободу, Новочеркасск не восстал против угнетателей, а наоборот, противопоставил себя молодой власти рабочих и крестьян… Это было очень давно, но кому надо — вспомнят и будут злопыхать. Поэтому необходимо, чтобы рабочие, в чьих мозолистых руках портреты Ленина и красные знамена, не держали зла на власть; за всем не усмотришь. А снижение расценок, досадно совпавшее с повышением цен, всего лишь недоразумение. Оно бы разрешилось еще вчера, если бы с людьми поговорили не сухо официально, а по-человечески. Хотя, справедливости ради, и рабочие тоже…

Против Сережкиного ожидания, никого возле памятника не оказалось. И рабочие, судя по всему, не ждали здесь кого-либо встретить. Они, наоборот, ускорили шаг, огибая небольшой сквер между памятником и площадью перед главным городским домом.

Этот двухэтажный дворец с навесным, украшенным декоративной решеткой балконом, открытыми в виде порталов входами, бывший когда-то обителью донских атаманов, являлся одним из самых примечательных в Новочеркасске. Даже Сергея, равнодушного ко всякой пышности, приятно поражали декоративная лепнина, чугунные лестницы, высокие сводчатые залы.

Рассеянная улыбка постелено исчезала с лица Вертоусова, когда он увидел цепочку солдат у входа во дворец.

«Зачем они здесь, кого и от кого охраняют?» — словно приросли ноги к асфальту.

Его грубо толкали, кто-то даже обругал.

— Выходи! — раздались голоса.

Молоденький сержант, расставив руки, что-то говорил. Его заслонили, послышался звон разбитых стекол.

— На абордаж, — зычно рявкнул голый по пояс парень. Волосатую грудь синей татуировкой оплела змея.

«Пират недобитый», — пытался отстраниться от него Сергей, но не смог, зажатый со всех сторон.

Снегирь, не теряющий присутствия духа, умудрился и в страшной давке стрельнуть окурок.

— А шишек чегой-то на горизонте не видать, — пустил он дым из носа.

Приподнявшись на цыпочки, Сергей видел, как распахнувшаяся дверь, словно водоворот, втягивает в себя людей.

— Тащи, кто попадется, на балкон, — ободрял прорвавшихся во дворец «пират». И заскрежетал зубами в досаде, что к двери ему не пробиться.

Липучее онемение обволакивало Сергея. Он никак не мог понять, почему не видно делегатов от рабочих. Неужели в горкоме и в исполкоме все разошлись по домам. Но тогда… тогда значит рабочих никто и не ждал. И от них укрылись за спинами солдат.

Толпа оживленно загудела, когда на балконе появился человек в спецовке… Потом выглянул еще один, совсем молодой и, перегнувшись над решеткой, выпустил из рук слегка спланировавший портрет Хрущева.

Тот, что в спецовке, держал начатую бутылку и тарелку с колбасой.

— Поглядите, чем они занимаются, — едва не выронил он тарелку. — Мы как проклятые упираемся, а они копченостями обжираются и коньяк глушат.

— К отве-е-ту!.. К отве-е-ту!..

Сергею стало противно. Неужто нельзя кушать то, что свободно лежит в магазинах.

Снегирь, облизнув пересохшие губы, возмутился по-своему.

— В такой солнцепек и коньяк хлещут. Нельзя ли там кваску или на худой конец «аш два о» поискать.

Вертоусов воспользовался желанием товарища.

— Пойдем в парк, тут же рядом.

Убеждать Снегиря не пришлось, и через минуту ребята были в буфете летнего ресторана «Весна», примыкающего к горисполкомовскому саду.

Они оказались не первыми, кому хмурая уборщица объясняла, что товар отпускать не будут, пока буфетчица отлучилась.

— Знаем, куда она отлучилась! — не спросив разрешения, Снегирь разъединил поливные шланги, припал к вожделенной струе.

Напившись, ребята вздумали пройтись кругом по парку, чтобы выйти на площадь с другой стороны.

Две полные женщины неуклюже перелазили через забор, оглядываясь по сторонам.

— Из дворца драпают, — хихикнул Снегирь. — Давай-ка проследим за ними, может, это начальники в бабское нарядились.

Сергей не сдержал ухмылки, глядя, как отряхиваются грудастые тетки.

— А ну их. Натуральнейшие бабы, натуральной для их возраста величины.

Но не успели беглянки выйти на центральную аллею парка, как наперерез им выскочили две растрепанные тетки.

— А-а, лярвы горкомовские, смыться надумали, — и вцепились толстухам в волосы.

Те стремглав устремились по аллее, призывая на помощь.

— Деше-е-вки! — по-разбойничьи засвистел Снегирь. — Чё буферами трясете.

Милицейская трель раздалась из боковой аллеи, и преследователи тотчас исчезли в кустах.

Сергей, немного посмеявшись, снова приуныл… Впервые в его короткой жизни конфликт между теорией и практикой человеческих отношений показал свою неразрешимость. И это тогда, когда изо дня в день все видят плакат: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»… Но как люди понимают коммунизм? Не придет же он сам собой за одну ночь, сделав всех равными… То, что он наблюдал вчера и особенно сегодня, могло быть и в двадцатом и в тридцатом году, но не на следующий год после принятия Третьей Программы партии… Человек, одержимый прекрасной идеей, должен учиться совершать и прекрасные поступки; как бы ни довлела над ним обида и ни тяготила несправедливость.

Народу на площади прибыло вдвое. Мальчишки, вытолкнутые из толпы, облюбовали деревья в сквере. Кто-то невидимый не предлагал, а умолял по громкоговорителю разойтись.

Усилитель мешал выступающим с балкона, но, когда туда выскочила черноволосая молодуха и бойко затараторила, толпа колыхнулась и от нее медленно начал отделяться галдящий людской круг, словно оторвавшийся пчелиный рой.

Прежде, чем юркнуть в незанятые пустоты, ребята успели узнать, что молодуха призвала идти в милицию освобождать арестованных прошедшей ночью.

— Брехня, — негромко проговорил хорошо одетый мужчина. — От силы полторы калеки забрали.

Мужчину одернули, и он умолк, опустив глаза.

«Чего ж ты робеешь? — хотел не спросить, а закричать Сергей. — Знаешь правду — выйди и скажи всем».

Он не мог поверить в аресты. Это могло быть опять же в тридцатые или сороковые. Тогда не здорово бы орали перед окнами горкома.

И яркие лучики догадки забрезжили в самых дальних уголках сознания. То, что людям дали возможность собраться и свободно вести себя, и есть, наверное, проблески коммунистической свободы. Человек волен переступать некогда запретную отметку. И за той чертой, он, его поведение, должны представлять интерес, в первую очередь, для самого человека, а потом уже для какого-нибудь исследователя. И вполне возможно, что в годы культа личности в таких вот непредвиденных обстоятельствах обнаружились бы истинные враги социализма, а не те, на кого настрочили донос или пала роковая тень подозрения. И быть может, сейчас какому-то важному лицу позарез нужно убедиться — действительно ли людское негодование соответствует степени их обиды… Но тогда не слишком ли жестко поступает он, испытывая терпение собравшихся? И не пора ли ему показаться, чтобы все рассудить по совести?

Словно в подтверждение Сережкиных мыслей толпа на площади снова подхватила:

— К на-а-ро-ду!.. К на-а-ро-ду!

Солдаты с автоматами, пройдя вдоль фасада, стали в две шеренги. На балконе появился офицер с громкоговорителем. Он не уговаривал, а угрожал:

— Часовой — лицо неприкосновенное. В случае нападения имеет право применить оружие. Приказываю разойтись!

— Продуй сначала матюгальник… Командуй в казарме, — гневно отозвались в толпе.

Сергея до мурашек било нетерпение.

— Когда же он выйдет? — невольно вырвалось у него.

— Кто? — Снегирь прикрыл носовым платком голову. — Во печет, хоть бы тучка набежала, — поднял он страдальческие глаза и схватил Сергея за руку. — Гляди, куда забрались.

На крыше соседнего дома копошились вооруженные. Бурая полевая форма была под цвет крыши.

— Снайперы, — предположил Снегирь.

— Придумаешь тоже, — высмеял его Сергей, досадуя, что офицер тянет резину и никак не скажет, начнут ли с народом по-настоящему вести переговоры.

У дверей снова началась давка, доносились вскрики, отборная ругань.

— Бей их! — потрясал кулаком неугомонный «пират». — Наших назад гонют.

— Не дергайся, — осадил его морщинистый мужчина. — Не черта было в помещении дебоширить.

Офицер надрывно кричал:

— Отойти от часовых!.. Отойти!

Словно ток пробежал по толпе. Вначале не громко, затем все сильнее, тысячекратно увеличиваясь над площадью, загремело:

— До-о-лой!.. До-о-лой!..

Кричал «пират», поднятый над толпой, кричал морщинистый мужчина, в упоении кричал Снегирь, и яркий румянец разлился до ушей… Шептал и Сергей. Робкая надежда, что все же появится тот, от кого зависят мир и согласие, еще теплилась в душе юноши, поэтому он не выказывал бурно своей поддержки. И в то же время не сомневался, что важной персоны нет во дворце, иначе рабочие, справедливо накостыляв по шее, вытащили бы его на всеобщее обозрение.

Вертоусов представлял, что издаваемый тысячами глоток клич слышен сейчас во всем городе и к площади потянутся еще любопытные, хотя и без того не повернуться и от разгоряченных, спрессованных тел исходит почти банная духота.

Освежающий ветерок, наверное, лишь под самым небом. Как всегда, в жару оно не ясное, а блекло-синее, будто затянутое прозрачной слюдой. Только самый краешек на востоке за суворовским училищем притягательно голубой, быть может, оттого, что слился там с еще зеленым лугом.

И Сергей, не отрывая глаз от этого влекущего небесного лоскутка, стал продираться сквозь толпу.

Снегирь не отставал, огрызаясь на сыпавшуюся отовсюду брань… Мелькнул милиционер, рыхлая, пахнущая потом и одеколоном женщина, смуглая с ярко накрашенными губами цыганка. Сергей обходил их стремительно, даже с азартом, словно, выбравшись из плотного окружения, он действительно почувствует себя лучше.

Как ни странно, но остановившись напротив узкого и длинного прохода, соединяющего площадь с городским парком, Вертоусов, ощутил облегчение… По этому увитому диким виноградом прохладно-притягательному проходу он час назад ходил со Снегирем в буфет.

Запоздалое сожаление подступило к сердцу. Не было никакой нужды возвращаться на площадь. Тем более, что дворец уже очищен, а у входа выставлен караул. А раз так, значит, никому нет и дела до рабочих.

Сергей с должным уважением относился к тем, кого народ, называл «начальство», но частенько вкладывал в это слово насмешку.

Он мог (влияние отца) поставить себя на место тех, кого ругала сварливая соседка или поносил бедолага-пенсионер… И сейчас, заставив себя подумать, как бы он поступил на месте сидящих в этом доме, поймал себя на мысли, что и он ничего не мог бы объяснить пришедшим на площадь.

Конечно, еще с вечера секретарь горкома связался с Москвой. Но что ему могли посоветовать? Сергей, внимательно прочитав «Обращение к народу», поразился, почему жизненно важные меры не приняли много раньше. Как же можно было продавать продукты дешевле, чем они обходятся?.. Нет, Постановление правительства верное, и комсомолец Вертоусов двумя руками «за».

Что касается расценок, то отец мимоходом заметил, что их пересмотр — вещь такая же обязательная, как восход или заход солнца.

Сергей, мало сведущий в вопросах, где плавают даже взрослые, тем не менее не сомневался, что можно было решить все тихо и не обязательно шествовать через весь город, будоража жителей.

Он представил, сколько самых невероятных слухов поползет по городу. Им будут верить и не верить, пока в местной, а потом и центральной печати не появится подробный рассказ о случившемся.

Сергей мысленно уже видел крупные заголовки типа: Пока гром не грянет… Рабочих, несомненно, будут поругивать за несдержанность, а то и откровенное хулиганство (одни лишь бесчинства на железной дороге чего стоят). Но вся критика, конечно, обрушится на управленцев завода, ведь это они довели до белого каления электровозостроителей.

Причисляя себя (и не только из-за отца) к буденновцам, Сергей бы в первую очередь выяснил, заводские ли хозяйничали в горкоме? И если нет, то надо как можно быстрее отмежеваться от громил, бросивших тень на славное имя завода.

…Тихий, но настойчивый голос привлек ребят. Они сразу и не заметили, что буквально в двух шагах, в самой гуще тополя, торчит передвижная вышка. На ней впритирку друг к другу стояли четверо мужчин, попросивших подальше откинуть обломанные ветки.

Сергей, исполнив просьбу, проникся уважением к дяденькам из электросети, занятым в такое время своим будничным делом. И непонятно, отчего Снегирь делает ему какие-то знаки.

Еще одна веточка упала рядом, и Сергей, машинально подняв голову, заметил блеснувшее стекло объектива. Он стыдливо покраснел, словно его уличили в нехорошем… Спрятавшись в зелени, дяденьки тайком снимают, а чтобы сломанные ветки не привлекали внимание, попросили их убрать. Снегирь смекнул, в чем дело, а вот он…

Сергей отошел в сторону. Смутное беспокойство ворохнулось в нем. Казалось, чье-то пристальное, недремлющее око сверлит его, читая мысли.

Он незаметно, но внимательно огляделся.

Подозрительного ничего не было. Разве что две немолодые пары остановились как раз под вышкой. Мужчины не спеша тянули пиво из бокалов, обсуждая вновь вспыхнувшую перепалку у дверей. Бочка с пивом стояла неподалеку, но нужный в столь знойный день напиток привлек лишь этих людей, позволивших себе даже разгуливать с бокалами.

— Зачем солдаты заперли дверь? — непонимающе приподняла черную бровь одна из женщин.

— А спроси ты их, — отозвался ее спутник. — Сначала не пускали во дворец, теперь, наоборот, не выпускают.

Сергей напрягся, чувствуя почти недомогание. Кто же смотрит на него?.. Взгляд, пробежавший по кучке людей, заслоняющих кассы летнего кинотеатра, остановился на торце здания.

Небольшое окошко, наподобие слухового, было распахнуто, и крупный человек виднелся в нем… Сергей вспомнил портрет Ленина, висящий в классе. Откуда бы ты на него ни смотрел, глаза вождя устремлены на тебя; из всего класса отмечают они лишь тебя, и ты никуда не скроешься от всевидящих зениц.

Так и человек в полевой форме, застывший в рамке окна, казалось, держал под прицелом неослабного внимания лишь одного Сергея.

Вертоусов попятился в тень, к стене… Нет, с него довольно. По этой улице, носящей имя Маркса, мимо стадиона, кружным путем, чтобы немного отвлечься, пойдет он домой. И сейчас же, немедленно, даже если Снегирь попросит побыть еще.

И чего это напарник в буквальном смысле раскрыл рот, как и спутник чернобровой женщины, забывший о пиве.

Оглушительный треск застал Сергея врасплох. Еще не повернув головы, он все понял… Однажды, когда хоронили военного с их улицы, солдаты произвели прощальный салют. Но тогда они отдавали почести у могилы, а теперь…

Сизоватый дымок медленно растекался по площади. Солдаты стояли с поднятыми автоматами, а двое крайних — Сергею сбоку было хорошо видно — направили стволы на людей.

Страшно закричала отшатнувшаяся толпа, и лейтенант выскочил из середины цепи как ошпаренный. Сергей думал, что он приструнит солдат, опасно державших оружие, но офицер вскочил в машину с брезентовым верхом.

Следя за ним, Сергей пропустил и момент второго залпа… Лишь несколько стволов смотрели вверх, остальные… С жутким предчувствием он чуть скосил глаза. Такое бывает, когда роняешь стеклянную посуду и, зная, что не успеешь подхватить, обреченно ждешь, разобьется она или нет.

Никто не упал в первом ряду, лишь у некоторых появились на груди красные пятна, похожие на оторванные головки гвоздик.

Сознание Сергея на мгновение раздвоилось. Одна половина твердила ему, что стреляют холостыми, другая доказывала, что это кровь и раненые мешают находящимся позади броситься на стреляющих.

Он отошел от стены и под ослепительным солнцем без страха, а как ожидаемое, увидел, что, подминая друг друга, разбегаются люди и, лишившись опоры, падают стоящие впереди… Чернобровая женщина вдруг вскрикнула, и от плеча у нее тоже отскочил как бы оторванный от стебля цветок.

Сергей, опережая мысль, что это вырванный клок мяса, лихорадочно соображал, как ее могла достать пуля. Но заметив разбегающийся народ под вышкой, шмыгнувшую за бочку продавщицу, провел воображаемую линию… Стрелял человек из слухового окна. С трудом втиснув туда свое крупное тело, он делал короткие очереди из автомата. Ему было неудобно, и он выворачивал автомат, почти припечатав его к стене.

Толпа, не вмещаясь в проход сквера, разделилась на две половины, и Сергей готов был криком остановить людей, чтобы они не обегали сквер справа. Военный делал короткие очереди, лишь когда стреляли солдаты и в треске выстрелов и реве толпы одиночная смертельная трель была не слышна.

Еще Сергей соображал, как им вырваться отсюда. Проще всего было отходить к стадиону, самые догадливые уже метнулись туда. Но они же привлекали и сидящего в засаде.

Он оцепенело глядел, как ствол автомата перемещается вправо. Стайка ребят испуганно жалась к кассам, и Сергей все бы отдал, чтобы оказаться рядом с ними. Они не попадали под угол обстрела, и хладнокровный убийца (в этот миг Сергей его так и называл) был бессилен их достать.

— Щас жахнет, — закрыл уши Снегирь.

Солдаты вдоль фасада прекратили огонь, хотя и держали автоматы наизготовку.

«Не стреляйте, миленькие», — умолял их Сергей, стараясь не замечать, как тела корчатся в красных лужах.

Убийца в окне ждал, и от напряжения рука в локте чуть дрожала.

Ярость, захлестнувшая Сергея, была беспредельна; как будто никого не осталось рядом, секунды растянулись в долгие минуты, и он один против чудовища в форме, которого некому столкнуть вниз, чтобы здесь, на земле, свершился праведный суд.

Через пальцы женщины, обхватившей плечо, била кровь. Спутников ее как ветром сдуло, а по краю тротуара полз мужчина, отставив перебитую ногу.

— Бежим! — сорвался с места Снегирь.

Сергей, чуть замешкавшись, помчался следом, выискивая средь толпы просвет… Бочка справа, сквер слева, обезумевшие люди между ними и возле памятника Ленину. Как близко и одновременно далеко до углового магазина. Правильно, что Снегирь держится ближе к решетке сквера. Убийца, если вздумает пальнуть, вряд ли достанет его. О себе Вертоусов не беспокоился. Если остался невредим под прицелом автомата, то теперь ему нечего бояться.

Но отчего Снегирь замедлил бег? Зачем сворачивает в сквер; ведь вздумай солдаты снова стрельнуть…

Снегирь внезапно остановился у фонтана и плеснул пригоршней на лицо.

— Здорово мы оторвались.

Срезанные очередями листья плавали в фонтане. На скамейке лежал мужчина. Женщина, плача, трясла его, но он не отвечал, закатив глаза.

— Что вытворяют, суки, — плюнул в воду Снегирь. — Без разбору полосуют. Специально пригнали…

Договорить ему не дал очередной залп.

Впервые в жизни Сергей услышал, как тенькают, словно не оперившиеся птенцы, пули, как щелкает о постамент Ленина свинец.

Он пригнул голову, укорив себя, что можно было спрятаться за выступ фонтана.

Солдаты, наконец, опустили оружие, и он выпрямился, в то время как Снегирь присел.

— Кажется, отстрелялись, — голос Сергея, несмотря на фальшивую браваду, дрогнул. — Прошли курс молодого бойца.

Снегирь вдруг застонал, и Сергей похолодел.

— Куда тебя! — склонился он над товарищем.

— Жгет… мочи нет.

Сергей хотел его приподнять, но рука скользнула, попав в мягкое и липкое.

Лицо Снегиря стало землистым, губы страдальчески скривились.

Сергей огляделся вокруг.

В сквере почти никого не было. Народ шумел у памятника Ленину и у обеих небольших арок по проспекту Подтелкова.

— Сюда! — позвал Серей, увидев серо-зеленую карету скорой помощи.

Значит, раненым оказывают помощь; их не считают врагами и отпетыми преступниками, и за жизнь каждого будут бороться.

Грузовик присоединился к скорой помощи… Мертвых и живых стали бросать через борт.

— Ты можешь идти? — спросил Вертоусов, представив, как товарища, словно бревно, кинут в кузов.

— Дай руку.

Сергей, радуясь, что Снегирь в сознании, протянул ему обе руки, и тот, морщась, приподнялся.

— Выведи на дорогу.

— Конечно, на дорогу. Сейчас тебя заберут в больницу.

— Красное, — с трудом произнес Снегирь.

Вертоусов, уверенный, что он бредит, не сразу заметил пожарную машину, тихо въехавшую на площадь перед горкомом. «Неужели где горит?» — подумал он и горько посмеялся над собой, услышав шум хлынувшей воды.

— Убили-и! — заголосила женщина возле скамейки.

«Убили, — сжал кулаки Сергей. — Убили не одного и смывают следы».

Одежда Снегиря уже набухла от крови. Сцепив зубы, он тяжело вдыхал воздух.

— Сюда! — с надрывом крикнул Сергей.

Ответом ему был тяжелый рокот танка и вой еще одной пожарной машины.

— Громче зови, — через силу выдавил Снегирь.

Вертоусов хотел объяснить, что он зовет народ не только, чтобы его другу (а Снегирь в эту минуту был ему дороже всех) оказали помощь. Он хочет, чтобы народ услышал, что скажет им комсомолец Вертоусов, свято верящий в добро и справедливость… Это на его письменном столе есть фотография Фиделя Кастро, и Сережка жалеет, что не имеет такого же снимка Патриса Лумумбы и продолжателя его бессмертного дела Антуана Гизенги. Он досадует, что не знает, как выглядят внешне Хулиан Гримау и Манолис Глезос. Его распирает гордость за шахтера Мамая и ткачиху Гаганову, не говоря уже о космических братьях Гагарине и Титове.

Но все это было не вчера, а целую вечность назад… А сегодня, 2 июня 1962 года, не в Катанге и не в Алабаме, а средь бела дня в Новочеркасске погибли люди и ранен однокашник Снегирь.

Его воспаленный взор метался по собравшимся вокруг людям, словно он пытался отыскать среди них тех, у кого бы спросил громко, на весь белый свет: зачем же вы осудили пытки в сталинских застенках, заклеймили позором царских псов-жандармов, казаков-нагаечников, не простили царю кровавое воскресенье 9 января, а теперь сами позволили такое?..

Но ничего не сказал он хмурым людям ни когда они помогали подняться Снегирю, ни когда повели его в аптеку через дорогу, где уже оказывали помощь другим раненым.

Снегиря забинтовали от бедра до ключицы, и он стонал облизывая в белом налете губы.

— Терпи, тебе пить нельзя, — как мог, успокаивал его Вертоусов.

Снегиря внесли в автобус, положили в проходе между сидениями.

Шофер, крепко сбитый мужик, в кепке, несмотря на жару, кручинился, пока вез раненых до больницы.

— За что пострадали, за что? Был бы прок. Пожурят и спустят всё на тормозах.

Снегирь при упоминании шофером «тормозов» слабо улыбнулся, и прозрачная слезинка затерялась в густых прядях, упавших на щеку.

Медсестра хирургического отделения, делая запись в журнале, спросила фамилию.

Сергей замялся, не зная ни имени ни фамилии товарища.

— Не морочь голову, — нетерпеливо макнула перо в чернильницу медсестра.

— Ушкалов я, Сеня, — на удивление бодро проговорил Снегирь. — Считай, Серый, что познакомились.

Перед тем, как Сеню занесли в операционную, Сергей сбивчиво и горячо сказал другу:

— Я навещу тебя… завтра… обязательно.

Но всплеск сил иссяк у Снегиря. Что-то прошептав, закрыл глаза, обозначив под ними темно-синие круги.

Медсестра перевернула исписанную страницу.

— Давайте следующего.

3

Юрка немного лукавил, объясняя свою радость только тем, что Эннэша отложил расправу с ним до понедельника.

С утра он и не думал распространяться о событии на заводе Буденного. Даже в том случае, если бы кто и упомянул об этом, Юрка все равно сдержал бы себя, не будь рядом Майки.

Когда они со Снегирем ввязались в разговор, девушка подошла поближе, и Юрка стал описывать происшедшее, не жалея красок.

Чем недоверчивее ахали одноклассники, тем большим восторгом загоралась Майка. И Юрка старался вовсю, зная, чем ее можно привлечь.

Уход ребят оставлял его на весь день в центре внимания. Он даже покровительственно заметил Куцему и Бабошке, чтобы те не особенно надрывались.

Завхоз в этот момент приехал на велосипеде, и Куцый не преминул ударить по струнам:

Вот машина лисопед —

Жопа едет, ноги нет…

Марьяна, пристыдив его, пошла во главе своего класса, как квочка. Антуанетта, наказав девочкам не давать мальчишкам лодырничать, осталась в школе.

«Ну, сегодня мы наработаем», — охватило радостное предчувствие Юрку.

Он шел не посреди дороги, как все, а по тротуару, куда, как бы между прочим, свернула и Майка.

Окраина города напоминала ему деревню. В каждом дворе кудахтали куры и трепыхались в корыте утки. На огородах белели соцветья картошки, выбросили плети молодые огурчики. Изредка, но попадались дворы с летней печью, и Юрка, приостановившись, вспоминал бабушкино подворье в станице.

Майка держалась от него на расстоянии, некстати громко смеялась, переговариваясь с подружками. Юрка чувствовал ее неестественность и тоже не делал попытки подождать девушку. Даже когда рвали траву и все разбрелись кто куда, он проявил выдержку. И Майка первой подошла к нему, спросила, не собирается ли он на пляж.

— С утра мечтаю, — без тени иронии ответил Юрка. — Руки только помою, — полынь пахучая.

— У меня вымоешь, — многозначительно улыбнулась она.

— Мы ж поедем на Спасалку? — утверждающе спросил он.

— Как хочешь, — сощурила глаза Майка, явно кому-то подражая.

Жила Клименко почти напротив школы. Каменный под шифером дом состоял из трех смежных комнат и крохотного коридора.

— Это мой кабинет, — пошутила Майка, открыв дверь в самую маленькую комнату.

Юрка, мельком заглянув, оставил ее переодеваться.

На телевизоре «Темп» выгнула спину «кошка-копилка». Он вспомнил, что у Майки осенью день рождения. Подарок ей следовало подыскать загодя, как никак шестнадцать лет.

Юрке стало неуютно от мысли, что Майка старше. Разница в полгода не в счет, но на нее заглядываются старшеклассники и намек Снегиря о суворовце вполне обоснован.

Его кольнуло подозрение, что Майка специально заигрывает с ним, чтобы подразнить нового ухажера. Но, представив ее веселые, полные искристости глаза, отвел эту мысль. Скорее всего, она разочаровалась в парне или он ей нахамил.

В глубь сада вела выложенная камнем тропинка. Верхушку поспевающей черешни облепили воробьи… Вдруг они с шумом вспорхнули, а ветки закачались, будто дерево стали трясти.

Отец Майки был конструктором, и скорее всего, это он придумал устройство, отпугивающее птиц. Юрка хотел спросить об этом Майку, но в ее внешности за эти несколько минут что-то изменилось.

— Нравится? — одетая в открытый зеленый сарафан, она закружилась, приоткрыв круглые колени.

— Что ты натворила? Губы намазала и глаза какие-то…

— Глаза я сделала, как у Имы Сумак.

Нарядная и красивая, она дразняще смотрела на него, и Юрке стало неловко за свои старенькие брюки и простенькую навыпуск шведку.

— Набери воды, — протянула Майка термос.

Юрка, не спустив воду из крана, набрал теплой.

— Возьмем в городе газировки, — передумала Майка.

Юрка думал что, пересев с трамвая на автобус, они доедут до вокзала, где за путями ждет их речная прохлада.

— Лучше квасу на вокзале, — возразил он. — Чего мы будем время терять.

— Посмотрим, — согласилась Майка и со значением добавила. — Мы хорошо проведем время, правда?

Ее вишневые губы были чуть приоткрыты, словно она пыталась что-то еще сказать, но раздумала и сейчас ждет, не доскажет ли он.

Сколько раз Юрка мечтал остаться с Майкой наедине, когда сами собой придут нужные, заученные для такого случая слова.

— Правда… конечно, — вымученно проронил он, не в силах что-нибудь вспомнить. И, скрывая неловкость, обнял девушку.

Майка на секунду задержала дыхание, словно прислушиваясь к чему-то.

— У нас воруют черешню. Только стала поспевать — и на тебе…

Юрка, находя ее в эту минуту в сто раз красивее и привлекательнее всех на свете, наконец-то нашелся.

— Когда ты пробуешь черешню, твои губы наверное сохраняют ее сладость, — и неумело чмокнул девушку в верхнюю губу.

— Кроме шуток, Калачик, пойдем посмотрим, кто в саду, — отстранилась Майка.

— Повод ты, однако, нашла.

Майка смерила его взглядом с головы до ног, и Юркино сердце пристыженно забилось где-то в животе.

— Когда я чем увлечена, по мне хоть дом гори.

Он вымученно хохотнул и, кляня себя, поплелся следом.

Молодой мужчина, спрыгнув с дерева, изобразил смущение.

— Я, Маечка, не ради озорства, а в целях закуски. Не салом же бражку заедать.

Юрка знал этого парня по кличке Вьюн. Несколько лет назад он окончил их школу и сразу же загремел в тюрьму за драку.

Вьюн улыбался, но глаза его источали холод и почти презрение.

— Соседу можно. Зато кого другого, если залезет, я, Маечка, так шугану.

Юрка, считающий своим долгом вмешаться, нравоучительно и, как ему казалось, остроумно изрек:

— Маичка, Маичка, знаем, что не трусики. Воспользовались, что никого нет дома и шкодите.

Вьюн картинно изобразил испуг.

— Тимуровец с тобой?.. А почему без галстука, мальчик?.. Ладно, за куревом сбегаешь — на мороженое получишь.

Самое страшное было то, что Майка засмеялась.

Вьюн, приложив к губам палец, отставил ухо.

— Буденновцы шебуршат. Не иначе, у горсовета митингуют. Что они вчера на заводе вытворяли.

— Ничего особенного, я там был, — с тайным намерением уязвить Вьюна сказал Юрка.

Тот не обратил никакого внимания на Калачева.

— Из города, Маечка, придешь, расскажешь, что и как.

— А почему бы тебе, Миша, с нами не пойти?

Теперь и Калачев услышал шум из центра города. Впечатление было, что там проходит демонстрация, но без музыки.

Михаил взглянул на босые ноги.

— И вправду что ли пробздеться?.. Сандали вот только зашнурую.

Юрка сорвал снизу зеленую черешенку.

— Без Миши дорогу не найдем?

— С ним весело, — отрезала Майка. — А на пляж успеем.

Михаил, купив папирос, закурил прямо в трамвае.

— Ничего, пускал он колечками дым, — комары зато не налетят.

У завода Никольского, где Юрка намеревался сесть в автобус, Майка упрямо пошла за соседом.

По аллее проспекта Подтелкова спешили еще люди, спрашивали у идущих навстречу, что происходит в центре.

Юрка, узнав, что горком в руках бастующих, упрекнул себя, что на этот раз он не вместе с Вертоусовым и Снегирем. Правда, рядом Майка, но у нее, как всегда, семь пятниц на неделе. Какой к черту пляж, когда город бурлит.

Они задержались возле легковесных светло-желтых арок в тот самый момент, когда от осажденного многотысячной толпой дворца оторвалась группа людей. Число их все увеличивалось, и даже мальчишки слезали с деревьев в сквере, чтобы вместе со взрослыми идти в милицию освобождать арестованных.

Вьюн окликнул знакомого, стал расспрашивать.

Юрку раздирало нетерпение. В двух шагах с балкона дворца звучат такие речи, а Майка готова держаться за Мишкину руку. Она наконец согласилась подойти ближе, и Юрка разглядел пожилого лысого человека, доказывающего собравшимся опрометчивость их поступка.

— Хайтович, старый коммунист, — узнала Майка. — Он к нам в школу приходил.

Юрка хотел видеть все, что происходит на площади, как видят пацаны, усеявшие деревья.

— Чего жметесь, как урки на стреме? — подошел Вьюн. — Не надоела в школе политграмота? Слыхали, народ в милицию повалил своих корешей освобождать.

— Так интересно же, — показал на балкон Юрка.

— Интерес, тимуровец, у тебя в другом месте находится… Ну вы как хотите, а я покатил в горотдел.

— Ой, Калачик, — начала колебаться Майка, — освобождать арестованных будут. Как в революцию, Миша?

— В революцию, — ухмыльнулся Вьюн.

Юрка, уверенный, что он сманит Майку, сделал вид, что тоже согласен.

— Конечно, там интереснее.

Толпа у милиции, протянувшись поперек Московской, казалась очередью за чем-либо необычным. Народ все прибывал, и Юрка нетерпеливо ждал, когда начнут выпускать задержанных.

Вчера на его глазах схватили двоих… Скорее всего, переодетые милиционеры скрутили бандитов. Но не из-за них же такое возмущение.

Как не хотелось Юрке обращаться к Михаилу, но все же пришлось.

— Хватали ночью, — пояснил тот. — За что?.. Спроси у мусоров и вояк.

Два дюжих мужика никак не могли совладать с дверью, налегая на нее плечами. Их подзуживали, затирали старшину милиции, не давая ему остановить мужиков.

Рядом отжимали ломом дверь банка. Михаил сразу заспешил туда.

— Они больше похожи на налетчиков, чем на освободителей, — стало почему-то неприятно Юрке.

Дверь поддалась, и человек десять, включая и Вьюна, ринулись внутрь.

— Ой, что сейчас будет, — приложила руки к груди Майка. — Прикрылись вывеской и держат людей под стражей. Они, наверное, томятся в сыром подвале.

— Ага, на ящиках с золотом, — съязвил Юрка.

Странный, похожий на работающую электродрель, звук раздался изнутри.

Тотчас из дверей первым выскочил Вьюн, а следом все остальные.

Юрка не мог себе отказать в удовольствии посмеяться:

— Кажется, нашего Гарибальди не очень любезно встретили. Но бегает он для своего возраста неплохо.

— В потолок шарахнули, пауки змеиные.

— Так могли там быть арестованные или нет? — с невинным выражением спросил Юрка.

Вьюн уловил насмешку, зло посмотрел.

— Ничего, милицию возьмем — за все посчитаемся.

Дверь по-прежнему не поддавалась. Наконец, когда на помощь пришел угрюмый верзила, она затрещала и под дружным натиском воспрянувших мужиков рухнула.

— Ломи вторую дверь — заверещал Вьюн и осекся…

С Комитетской улицы неуклюже выворачивал бронетранспортер.

— Амба, — тревожно забегали глаза Михаила.

Трое парней, взявшись за руки, крикнули, чтобы к ним присоединялись… Живое ограждение возникло перед бэтээром, и он заглушил мотор.

— Ура! — закричал кто-то.

В дверь милиции снова стали колотить.

По совету того же верзилы в нее с разбегу вгоняли первую дверь.

— Давай, давай, — повторял движения взломщков Вьюн и радостно завопил: — Пошла! Пошла-а!..

Наученный опытом, он осторожно заглянул в свободный проем, куда заскочило с полсотни человек.

— Где вся команда, там и Тимур? — обратился он к Юрке. — Или поджилки трясутся?

Вслед за Вьюном Юрка прошел мимо дежурки с побитыми стеклами и в узком коридоре за поворотом услыхал шум борьбы.

— Я говорю пусти, гад, — выделялся среди голосов густой баритон. — Пусти, хуже…

Раздался снова звук, похожий на включенную в сеть электродрель. Юрка, зная, что это такое, в два прыжка очутился в дежурке… Бежать наружу он не мог. Там была Майка, посчитавшая бы его трусом. Он выйдет вместе со взрослыми. А пока пересидит среди безмолвных телефонов и покореженных тумблеров.

Стрельба не прекращалась. Юрке казалось, что он смотрит старый фильм. Такой неестественный звук был в картине «Чапаев», когда строчила из пулемета Анка, или в приключенческой ленте «Тринадцать», где бесстрашные и находчивые красноармейцы побеждали головорезов-басмачей. Поэтому Юрка воспринимал происходящее почти как кино наяву. И лишь когда вывели под руки скрюченного в три погибели парня в залитой кровью рубахе, когда мимо, как тень (наверное, отсюда и прозвище), скользнул Вьюн, ужас вытолкнул Юрку из дежурки, и он, готовый закричать, бросился к выходу.

С разбегу он наткнулся на высокого мужчину, который крепко стиснул и тотчас разжал железную хватку рук.

— Тю-ю, пацан.

Калачев, благодарный статному мужчине, хотел предупредить его об опасности, но запнулся, узнав в нем того самого «старшого», что вчера на заводе скрутил двоих подозрительных.

Отброшенный к стене, Юрка машинально считал, сколько таких же статных мужчин в одинаковых шевиотовых брюках перешагнут через сорванную дверь. Сбившись, он пристроился к последнему.

Короткие глухие удары, вскрики и стоны доносились из тесного коридора.

Цыганского вида мужчина, пытавшийся выскочить из общей свалки, вдруг согнулся пополам, рухнул ничком на пол.

Неожиданно оттуда, из-за угла коридора, вытянув руки, словно слепой, показался человек в синем рабочем халате. Невидяще наткнувшись на стену, он зашарил по ней, наступил на ногу лежавшему. Лицо словно наполовину скрывала багровая маска. Из того места, где должен быть нос, сочилось что-то омерзительное. Человек качнулся, и Юрка, понимая, что тот сейчас упадет на него, отшатнулся… Его затошнило, и он опрометью кинулся вон.

Никогда в жизни Калачев не испытывал более счастливого чувства. Он готов был обнять любого живого и здорового, чтобы только быстрее исчез кошмар увиденного.

Сейчас, под ярким солнцем, его ничто не могло разъединить с людьми, а наоборот, сближало: с плохими и хорошими, со всеми их достоинствами и пороками… Люди — братья. Юрка, не к месту задумавшись об этом, отдал должное справедливости девиза: «Человек человеку друг, товарищ, брат». Ему был симпатичен даже Вьюн, втравивший его, а затем позорно сбежавший.

Но ни Михаил, ни Майка не заметили его появления. И вообще, за те несколько минут, что он отсутствовал, случилось что-то неуловимо важное.

Толпа запрудила уже весь квартал, загораживая путь двум танкам. Но не к ним были обращены взоры. На другой стороне улицы, у кинотеатра «Новости дня», держали на вытянутых руках парня в окровавленной рубахе. Те, что держали, отступали под неудержимым натиском к стеклянной витрине кинотеатра, пока она не рухнула.

Парня внесли в помещение, положили на буфетную стойку.

Юрка, работая локтями, стал пробиваться к Майке. Михаил куда-то исчез, и это придавало ему силы.

Они вошли в кинотеатр тем же путем, что и остальные.

В окне торчали зубцы стекол, хрустели под ногами. Самое удивительное было то, что в фойе оказались зрители, дожидавшиеся сеанса; два мальчугана как ни в чем не бывало уплетали мороженое.

— Ты хотя бы спросила, что я видел в милиции, — обиделся Юрка на Майку.

— Миша мне говорил, — без страха глядела она на раненого.

— Миша твой, он… он, — бурлило негодование в Юрке.

Что можно было объяснить ей, которая до этой минуты кровь видела, лишь когда резала пальчик или сдавала анализ.

Меж тем на улице толпа таяла на глазах, иные, закрываясь руками, прятались за деревья.

— Дождя нет, а все разбегаются, — удивилась Майка.

— У горсовета стреляют, — растерянно сказал очкарик примерно их возраста.

Взревевший танк медленно двинулся по Московской, кромсая мягкий асфальт. Следом на большой скорости прошел другой.

«Идут ко дворцу, — догадался Юрка. — Но там столько людей. И потом, в кого же стреляли?»

— Надо бежать к горкому, — не столько Майке, сколько себе приказал он.

Но со стороны атаманского дворца уже бежал перепуганный народ. Пожилая женщина никак не могла отдышаться; всхлипывая, рассказывала, как косили людей из автоматов на площади перед дворцом.

— Неправда, — вспылила Майка.

— Нет правда! — готов был влепить ей оплеуху Юрка.

— Деточка, я сама видала в угловом магазине, как на руках у женщины ребеночка убили. Пуля не разбирает…

Юрку, как и в милиции, снова обуял ужас. Расстрел. Это расстрел…

Вынырнувший откуда-то Михаил был взъерошен.

— Пауки зминые. Рабочих погубили. Вкусили свободы…

— Какая там свобода, — обреченно вымолвил Юрка.

Вьюн, привлеченный гулом очередного танка, оглянулся.

— Туда ползет. Площадь оцепляют… Погоди-ка, встрепенулся он, когда танк замедлил ход. — А ну дёргаем к нему.

Танк облепила ребятня; лезли на башню, стучали по броне, кто чем горазд, даже босыми пятками. Взрослые снова взялись за руки, пытаясь остановить стальную махину.

— Мертвому припарки, — метался Вьюн.

Ребята постарше тоже полезли на танк.

Юрка, обменявшись взглядом с Майкой, вскочил, улучив момент.

Танк начал разворачиваться. Густой смрадный дым заволакивал все вокруг.

Башня стала вращаться. Пацаны спрыгивали, снова лезли на броню. Юрка не заметил, как Михаил оказался рядом с ним.

Дождавшись, когда танк опять дал «газу», набросил неизвестно где раздобытую клеенку на смотровую щель.

Танк заглох. Юрка радостно вскинул руку, отвечая на приветствие Майки.

Ствол чуть приподнялся. Оседлавшие его мальчишки захохотали:

— Дядя, покатай.

Громоподобный удар едва не сбросил Юрку… Казалось, разверзлась земля. Посыпались стекла.

На минуту оглохший, смотрел он непонимающе, как шарахнулись от танка взрослые, бросилась врассыпную малышня.

Лишь когда Юрка слез, к нему вернулся слух. Танк, сдав назад, повалил фонарный столб.

Опешившие поначалу взрослые вновь сгрудились возле танка, набросились на выглянувшего из люка офицера.

— Сволочь, детей насмерть перепугал… Что как холостой выстрел, это тебе не из мелкашки пальнуть.

Юрка представил, как выглядел он комично, когда танк трахнул холостым.

Майка действительно улыбалась, но не насмешливо, а сочувственно.

— Я боялась, у меня перепонки лопнут… А ты храбрец.

— Скажешь тоже, — воспрянул Юрка. — Сосед твой — тот герой.

Людской поток нес их ко дворцу. Солдаты и милиция оцепили площадь, забитую народом.

— Надо прорываться, — поставила задачу Майка.

То, что она уже барышня, Юрка убедился еще раз, когда Майка обольстительно улыбнулась молоденькому милиционеру, и тот пропустил их через оцепление.

Тяжелый дух испарений стоял на площади, политой из пожарных брандспойтов. У ограды сквера и на неровностях асфальта виднелись темно-красные лужи.

У Юрки исчезли последние сомнения в том, что произошло здесь. Но много ли пострадало и почему открыли огонь, он не знал.

Плотное людское кольцо окружило танк. Одновременно с него и с балкона здания выступали ораторы. Юрка злился, что, ничего не поймет. Наконец, когда отключили микрофон на балконе, он расслышал, что говорят с танка.

— Расстреляли не мирную демонстрацию, а наши светлые надежды… Товарищи! — возвысил голос средних лет мужчина с бледным от волнения лицом. — О совершенном злодеянии известно в Ростове и Москве. Из столицы уже прибыли Козлов и Микоян. Правду о положении рабочих они должны узнать от нас…

— Да-а, да-а, — отозвалась площадь.

— Местные тузы не ведают, в каких условиях прозябают электровозостроители. Ни разу не посетили бараки в заводском поселке, не поинтересовались, сколько мы получаем и что можно купить на жалкие гроши.

К мужчине тянули руки милиционеры, хватали за ноги.

— Никчемных начальников попрут в три шеи. Но придут другие — не лучше… Сделаем же все, чтобы сегодняшняя кровь оказалась не зря пролитой. Кровавая суббота Новочеркасска не должна быть забыта…

— Правильно! — на секунду раньше всех выкрикнул Юрка, восхищаясь мужчиной.

Стрекот вертолета заставил поднять головы… Винтокрылая машина прошла низко над площадью, стала заходить на второй круг.

— Комиссия, комиссия, — раздались возгласы.

Над перилами балкона навис тучный человек.

— Начальство тутешнее и московское схоронилось на КУКСах. Сведения проверенные.

— Трусы!.. Шкуру свою берегут! — ранимо отозвалась толпа. — Вызвать срочно… На́ люди пусть покажутся…

Юрке триста лет было нужно городское начальство, но на знаменитого Микояна он не прочь был посмотреть.

— Слыхала, сам Анастас прибыл?

— Он кто?

— Не знаю. В этом Серега шурупит. Наверное второй после Хрущева и Брежнева.

— Тогда подожду.

— Ты разве спешишь?

— На пляж.

— Здрасьте. — Юрка покосился, не слышит ли кто Майкин бред. Но ответил спокойно: была охота с речки пёхом в гору. Автобусы ж не ходят.

Майка была готова придумать сто причин, лишь бы только уйти.

— Кушать охота. Я из-за тебя не успела пообедать.

Юрка постарался скрыть досаду елейной колкостью:

— Сосед твой виноват. Ему хоть бы хны, он на десерт свежей черешни отведал.

— Шуточки у тебя.

Солдаты разматывали провод, крепили на башне танка металлический репродуктор, какой обычно вешают по большим праздникам.

Как ветер, донесся слух, что поступит важное сообщение из Москвы.

— Если Хрущев, то не надо, — в сердцах бросил кто-то. — Показал нам свой коммунизм.

Юрка был уверен, что сообщат о снижении цен. Должны же хоть как-то задобрить народ.

— Внимание, к вам обращается Анастас Иванович Микоян, — донеслось из репродуктора.

— О-о, га-а, — негодующе отозвалась площадь.

Юрка в знак протеста, что Микоян не прибудет лично, а выступит по радио, пронзительно засвистел.

А Микоян уже говорил, неразборчиво, с акцентом. Репродуктор включили на полную мощность, и стало вообще трудно что-либо разобрать.

Лица собравшихся становились отрешенно злыми.

— У советской власти хватит сил обуздать бандитские элементы. Порядок в городе восстановим любыми мерами, включая самые крайние.

«Крайние уже применили», — отчужденно смотрел Юрка на круглый и выпуклый репродуктор, похожий на откормленную физиономию.

Не успел Микоян смолкнуть, как отовсюду понеслись реплики:

— Молол от сивки до бурки… Не зря сказано: плети, Емеля…

— Нехай главные к нам приедут, — стала причитать женщина с ребенком на руках. — Микоян не разбирается.

— Разбирается, не разбирается, — возразил гундосый старичок, — а даст команду — и выселят всех из города, как когда-то горцев и татар.

Юрка, еще час назад посмеявшийся бы над стариком, тревожно задумался. Может, не зря Микоян больше грозился, чем успокаивал.

Тревога его все усиливалась. Неужели жителей повезут за тридевять земель в необжитые места?.. Воображение рисовало самую мрачную картину: дождливая ночь, вооруженная до зубов охрана, лай овчарок. И как можно в пути прокормить сто тысяч человек?..

Он утешал себя, что всех не тронут, но зачинщиков и их семьи — уж точно. Но как отличить их от простых любопытных?

— Пойдем на пляж, — брякнул Юрка первое, что пришло на ум, лишь бы поскорее уйти.

— Не хочу, — вдруг заупрямилась Майка. — Может, кто-нибудь выступит с хорошей дикцией.

— Как же, специально для тебя пришлют чтеца-декламатора.

Ненавистный Юрке репродуктор щелкнул, и кто-то, прочистив горло, объявил о введении комендантского часа.

Возмущению собравшихся не было предела.

— Слава богу, успокоили… Недолго музыка играла… За что с фашистами воевали…

Репродуктор сыпал бесстрастно, как будто зачитывал сводку погоды.

— Хождение по улицам с двадцати одного часа до пяти часов утра запрещено. Собираться в количестве более трех человек запрещено… Лицам, находящимся у здания горкома партии и горисполкома, немедленно разойтись. В противном случае площадь будет очищена с применением силы.

— А-а, собаки, мало вам еще крови! — истерично выкрикнула какая-то женщина.

И даже осторожный старичок поддержал ее.

— Негодяи. После такого смеют еще и угрожать.

Стройный капитан милиции поднялся на танк.

— Оружие никто применять не будет, это провокационные слухи.

— Своими глазами видели, слухи или правда… Не сыпь соль на рану, легавый.

— Граждане, всем разойтись до двадцати часов тридцати минут, — был непреклонен капитан. — Иначе нарушители будут сопровождены в комендатуру.

— Забирай всех! — гаркнул стриженный ежиком парень. — Гауптвахта резиновая.

Возник и тут же стих короткий смешок.

— Калачик, а нас не заберут? — искательно взглянула Майка.

Юрка, в душе довольный, что они не просто, а обязаны уйти, сделал вид, будто подчиняется с неохотой.

— Слушаться всяких мильтонов… Связываться неохота.

В сторону парка вместе с ними вышло несколько пожилых мужчин и женщина.

Вслед им донеслось нелестное:

— Дети, понятно, но вы чего…

Чувство неловкости от Юрки передалось и Майке.

— Дезертировали мы с тобой, Калачик.

— Не мы, а дедушки и бабушки. — И Юрка дурашливо зачастил:

Шла старушка по дорожке

А за ней мото-цик-лет

Мото-цикал ци-кал ци-кал

И старушки больше нет.

Парк был безлюден. Лишь на прикованных цепью лодочках крутилась мелюзга.

Они сели неподалеку, и Юрка сразу отрешился от всего того, что осталось за спиной.

Но о чем говорить с Майкой, он не знал. И, подумав, бесхитростно спросил:

— Когда я был в милиции, ты переживала?

— За Мишу тоже, — засмеялась Майка.

— Он привел нас в революцию, — без тени улыбки сказал Юрка.

Гроздинки отцветшей акации, похожие на белых бабочек, прицепились к паутине, переплевшей пыльный куст. Пылающие последним жаром солнце просвечивало меж деревьев. Низкие лавочки и увитые зеленью беседки, окруженные замшелыми пнями, напоминали маленький сказочный уголок, а каменные скифские «бабы» издали казались бурыми медведями, вставшими на задние лапы.

Юрка пожалел, что сейчас не работает буфет и они не выпьют бьющей в нос крем-соды и не полакомятся фруктовым мороженым.

— Сходим завтра в кино? — прервал он затянувшуюся паузу.

— Давно не были.

— Подумаешь, один раз выскочили. Я уже и забыла.

— Не один, а два, и я помню, — с вызовом сказал Юрка.

Мысленно оказавшись в такой уже далекой зиме, проникся тем непередаваемым чувством, когда, проводив Майку, возвращался домой… Потом почти ночь напролет он придумывал эпизоды, когда они с Майкой остаются с глазу на глаз и какой возвышенно прекрасный разговор происходит между ними.

И вот они дважды за день наедине… но ничего не получается, и Майка только что не зевает.

— Ты действительно забыла?

— Мало ли с кем… — она поспешила исправить оплошность, — немножечко я помню.

Теперь у Юрки не было сомнений, что для Майки их невинные встречи не таили в себе сокровенного, а были лишь времяпровождением с тем, кого она поманила пальцем. Быть может, он нравился ей какое-то время и то лишь потому, что, нравясь ему, она нравилась еще больше самой себе.

Он понял, как следует вести себя с Майкой, хотя бы ради памяти тех, кого не дождутся сегодня дома, и представляя, что лишает себя последних надежд, спросил тихо, но неуступчиво:

— Зачем ты пошла со мной?

Майка, уловив в его голосе нечто особенное, быстро взглянула, опустив глаза.

— Отвечай, — поторопил Юрка. — Больше не с кем было, так… Бедняжка, куда же все подевались? И Стасик, и этот, твой последний… помесь Чацкого с Ноздревым и… — Юрка помедлил, но не сдержался: — И суворовцев я не заметил. В летние лагеря что-ли подались?

Майка резко вскочила, обозвала его дураком.

— Еще язык покажи, — насмешливо посоветовал Юрка.

— А тебя завидки берут. Если хочешь знать, никто из девчонок с тобой водиться не будет… Помесь Чацкого с Ноздревым… А какая ты помесь?..

Для Юрки уже не важно было, сейчас или минутой позже уйдет Майка. Это право он поспешил оставить за собой, бросив свысока:

— Адью. И советую не прохлаждаться. Зеленый сарафан для патруля, как красный лоскут для боевого быка.

Сделав крюк по парку, Юрка вышел к площади.

Толпа, разбившись на кучки, продолжала шуметь.

В овальных окнах дворца отражалось солнце.

И Юрке не трудно было представить, что перед ним не привычный закат, а зловеще-красный, словно покрывший стекла высохшей кровью.

4

Ближе к вечеру Сергей тоже слышал из города шум, но подумал, что ему мерещится.

Придя домой из больницы, он в отупении повалился на кровать и, кажется, уснул на несколько минут, пока не пришла с работы мать.

Сергей не стал оправдываться, что нарушил свое обещание.

— Что стряслось? — встревожилась Полина Сергеевна, и сама же ответила: ты опять смотрел, как бесчинствуют эти босяки? Папа не тебя ли предупреждал… Через час-другой явятся Танюшкины подружки, и, кроме торта, их нечем будет угостить. Хорошо, я как чувствовала и кое-что купила по дороге.

— О каком угощении ты говоришь, мама, — поразился Сергей. — Поминки надо справлять, а не дни рождения.

— Не понимаю тебя.

— Будто в другом городе работаешь. Или в трампарке все сидят, заткнув уши ватой.

— Вот ты о чем, — сухо произнесла Полина Сергеевна. — Я тоже наслышана. Но пострадали единицы.

Сергей не стал спорить с матерью. Когда бы все так разубеждали его, быть может, он и поверил, если бы не глаза Снегиря, глядящие на него с мучительной безысходностью.

Он вышел во двор, сел возле колонки.

В частном доме, где они снимали квартиру, хозяева жили двумя семьями.

В летней кухне стряпали Махора с Нюрой — жены родных братьев. Мужья их работали на станкозаводе и по времени им пора было быть дома.

Сергей с омерзением вдыхал запах жареного лука, но терпел, невольно прислушиваясь.

— …Офицерик и говорит: «Мне велено стрелять, но я не буду. Я сам из рабочих и своих убивать не дам». А генерал ему одно талдычит: «Пали в народ». И тогда офицерик сам себя в висок… Солдаты плакали. Заместа их других прислали. Тады и началось.

— А я слыхала, баптисты с поселка Молотова, чи, как он по-новому, — Октябрьского людей подбили выступить против власти.

— Ой, Махора, сколько тех баптистов на заводе?

— Не знаю, Нюра. Но секта их така. На любую пакость гатавы.

— Не приведи господь, если так.

Заскочившая во двор Танюшка на секунду отвлекла их.

— Они, они, — твердила тетка Махора. — У их бог свой, не похожий на нашего. И на щелку крестятся и на валенок, что на глаза попадет. Взбаламутили, поганцы, народ.

— Да нешто народ, кабы хорошо жил, за ними пошел?

— Потому и пошел. Наша церква учит смирению, а ихняя бунту.

— Оставь ты энти глупости, Махора. Любая вера служит миру.

— Дай-то бог, коли так, — легко согласилась Махора.

От родителей — убежденных атеистов — Сергей никогда не слышал подобных речей… Но удивило его другое. Женщины, знавшие, что произошло в городе, внешне не проявляли беспокойства о мужьях. Или они действительно не волновались, или, упоминая Бога, не помышляли о плохом, готовя себя в душе к самому худшему.

В скрипнувшую калитку проскочили две Танюшкины подружки… Открыв воду, Сергей подставил под холодную струю шею. Вытираясь платком, не сразу заметил отца.

Андрей Антонович кивнул женщинам, спросил так, чтобы слышал лишь Сергей.

— Я после двенадцати несколько раз звонил. Тебя разве не было дома в это время?

— Почему непременно должен быть я, а не Танька? — Сергей хорошо изучил манеру отца задавать вопросы, таящие сразу и ответ. — Папа спроси лучше прямо, был я там или нет.

— Пожалуйста, тише, — покосился на кухню отец. — Мама, кстати, дома?

— Гости тоже.

— Пойди помоги ей.

Сергей задержался в коридоре. Как он и предполагал, Андрей Антонович первым заговорил с женщинами, угадав их нетерпеливое ожидание. Как лучшая оборона — нападение, так и опровержение всех домыслов — вовремя сказанная правда… Теперь женщины, смакуя свежие новости, не очень поверят в те страсти мордасти, что принесут им пошатывающиеся мужья. Этим пьянчугам лишь бы языком потрепать. Андрей же с самого завода Буденного, к тому же человек положительный, а не какой-то забулдыга.

Сестренкины подружки беззаботно щебетали за столом.

Сергей демонстративно отодвинул от себя тарелку заливного.

— Что в городе новенького, девочки?

— Стреляли, как на войне.

— А вы где были?

— Катались на велосипеде, — показала язык сестра. — Не приставай.

Отец, войдя в комнату, поцеловал дочь.

— Так его, Танюшка. Пусть не мешает вам веселиться.

— Конечно, зачем омрачать счастливое детство, — едко заметал Сергей.

Отец нахмурился, но сделал замечание, когда дочь вышла проводить подружек.

— Счастливое детство никто и не собирался омрачать. Ты за свои пятнадцать лет был в чем-либо ущемлен?

Полина Сергеевна сердито загремела посудой.

— Насмотрелся на уличные беспорядки и считаешь это нормой нашего общества?

— Мама, если ты это называешь беспорядками, то тогда война всего лишь маленький скандал.

— Такой умный, как я погляжу.

Андрей Антонович, что бывало с ним крайне редко, закурил в доме.

— Беда в том, что это не должно было случиться. Но заруби себе на носу: погибли люди, но не погибла вера.

— Несмотря на очередные невинные жертвы?

— Слишком грамотен ты для своего возраста, — разгонял дым отец, — даже чересчур.

Полина Сергеевна вышла позвать дочь.

— Ты все видел? — быстро спросил отец.

— С самого начала. Снегиря ранили на моих глазах.

— Твой одногодок?.. И много детей пострадало?

— Я не знаю… А ты где был?

— Там, где и положено. Рабочую смену никто не отменял.

— Сторожил пустой цех?

— Не дерзи отцу, — сказала, вернувшись с дочерью, Полина Сергеевна. — Вы знаете, что в городе ввели комендантский час?

— Объявили по радио? — засомневался отец.

— По местному.

Андрей Антонович включил телевизор. Транслировали спектакль из московского театра.

— Не жги напрасно ящик. Лучше поищи какую станцию по приемнику.

— Без тебя знаю, — отрезал отец. — Кстати, завтра дальше магазина ни шагу.

Сергей мог согласиться, а потом поступить по-своему. Но, занятый мыслями о Снегире, обронил:

— Завтра я с утра на ногах.

— Завтра воскресенье, — напомнила ничего не ведающая мать, — тебе вообще после учебного года следовало бы больше отдыхать, читать…

— Читает он более чем достаточно, — с намеком ответил отец.

— Все это чтиво годится разве что в макулатуру, — парировал Сергей.

— Нет, тебе решительно надо успокоиться, — всплеснула руками мать. — Так необдуманно ты можешь сказать при ком угодно, и поставить родителей в сложное положение.

— Какое еще положение, мама?

Полина Сергеевна переглянулась с мужем.

— Мы с отцом довольны и дорожим своей работой. В конце года должны получить квартиру в районе бывшего ипподрома. Это рядом с моей работой. К тому же, совсем неподалеку нам обещают выделить дачный участок.

— Боишься, что я сболтну лишнее?

— Вот именно.

— А если все окажется правдой?

— Когда без конца повторяют очевидные вещи, — вмешался Андрей Антонович, — их воспринимают совсем по-другому. Мы разговариваем с тобой как со взрослым человеком. Мне кажется, ты слишком односторонне все воспринял. Хотя после такого происшествия…

Мать прикрыла дверь в комнату, где находилась сестренка.

— «Попал под влияние чуждых элементов», — так, а не иначе, истолкуют твое поведение. Для нас с папой это будет страшным ударом. Мы оба и наши отцы — члены партии. Твой дед — по моей линии — коммунист ленинского призыва. В честь деда мы тебе и имя дали.

Сергей не оценил важности момента.

— В честь кого Таньку назвали? Уже не той ли известной дамы, которой добивался Онегин?

— Не паясничай, — одернул отец. — Ты и себе жизнь можешь испортить… В эти дни надо быть предельно осторожным.

— Пока комендантский час?

— Пока будет идти следствие, — назидательно проговорил Андрей Антонович.

Сергей ничего не мог понять.

— Не только я со Снегирем, но и другие подтвердят, что открывать огонь не было необходимости.

— Кретин, — нервно прошелся отец. — Карать будут не тех, кто выполнял свой воинский долг, а тех, кто допустил бандитские выходки.

— Расстрел безоружных есть выполнение воинского долга?

— За такие мысли тоже по головке не погладят. Это уже распространение клеветнических слухов.

До Сергея не сразу дошел смысл сказанного. Получалось, что уцелевших начнут еще и преследовать, если они вздумают добиваться справедливости… Но тогда это в высшей мере чудовищно, о чем следует оповестить весь мир… Но знает ли мир, что произошло в Новочеркасске?

В спектакле наступил перерыв, и показалась заставка новостей. Все устремили взоры на экран.

Но диктор торжественно возвещал о митинге советско-кубинской молодежи.

«Или сейчас, или уже никогда», — билось в груди Сергея… Длинная, прерываемая аплодисментами речь Хрущева; короткие выдержки из выступления секретаря ЦК ВЛКСМ Павлова… Мелькали лица космонавтов, сияющие пионеры с цветами.

— По погоде, — буднично вымолвил диктор.

Отец включил приемник, водил ручкой настройки по светящейся шкале.

— Какое тебе нужно подтверждение, — недоумевал Сергей. — Скажут, что в нашем городе людей не побили, а наградили, прикажешь тогда верить?

Андрей Антонович в сердцах выдернул шнур из розетки.

— Ни слова больше об этом.

В раскрытую форточку доносились отдаленные голоса.

Вслед за Сергеем во двор вышел и отец.

— На Московской никак не угомонятся.

Автоматные очереди раздались совсем рядом.

«Неужели опять», — по-детски прижался Сережка к отцу. След трассирующих пуль прочертил ночное небо.

— Ух ты, — запрокинул голову Сергей. — Зачем это, папа? И сам себе ответил: «На психику давят».

Торопился одинокий прохожий, прижимаясь к домам.

В Новочеркасске уже тридцать минут действовал комендантский час.

В то же время, что и Сергей, любовался ночным «фейерверком» и Юрка.

Отец с дедом ужинали во дворе и, прервав трапезу, выскочили на открытое место.

Протарахтев по крыше, что-то упало на землю.

— Ну-к посвети, — попросил дед внука.

Юрка зажужжал фонарем «жучком». На ладони деда лежала пулька.

— Теплая, зараза.

Юрка подивился дедовской, хотя и после стопки, зоркости.

— Через сколько годков отозвалось, — задумался Афанасий Корнеевич.

— Пойдем, батя, — поторопил отца Василий Афанасьевич. — Еще по грамулечке — и на боковую.

— Сорок лет она, окаянная, ждала своего часа.

— Да о чем ты?

Дед тяжело сел на табурет.

— Тебе, Васька, не понять. Тебя на свете еще не было, когда они людей безвинных на распыл пускали.

— Да кто они?

— На кого я всю жизнь протрубил.

Василий, кое о чем догадавшись, велел Юрке идти спать.

— Нехай слушает, — опрокинул рюмку дед. — Он нынче не с завязанными глазами гулял.

— Один бес знает, где он гуляет. Домой заглядывает, когда футбол по телеку идет. Вчера директор школы в гараж звонил. Опять видно набедокурил… Быстрее бы Люська возвращалась.

Юркина мать две недели уже лечилась в санатории. Отец же в учебу сына не вникал и за восемь лет никогда не был в школе.

— Каких людей порешили, сволочи, — сокрушался дед.

— Да будет, батя. Война шла.

— Война? Вон монголы, когда Русь покорили, они славян и кормили и от других народностей оберегали, чтоб не забижали. А что краснюки вытворяли.

— Сравнили монголов и…

— Я в жизни ничего страшнее не видал… Ка-а-к они издевались над честным народом, когда захватили город.

Юрка присел рядом с дедом.

— Новочеркасск освободили от беляков зимой двадцатого года.

— Правильно, бать? — недоверчиво взглянул Василий.

Афанасий Корнеевич хрустнул редиской.

— Как раз на святое Рождество и пожаловали освободители, нога им за ногу.

— Сам Буденный, — горделиво вставил Василий Афанасьевич.

— Думенко, — сумрачно поправил дед.

— Не знаю такого.

— Его самого как врага народа вскорости ухлопали… Может, правда, и выхлопотали уже помилование. Нынче всех в поздний след оправдывают.

— Слыхал, буржуи пятки салом смазали. Наши их до самого моря гнали.

Афанасий Корнеевич, потянувшись было к бутылке, замер.

— Тупой ты, Василь. Скока ругал себя, почему не выучил тебя. Кабы не нужда, разве мирился бы я с твоими четырьмя классами… Юрка против тебя академик.

— А мне и так неплохо, — беззаботно засмеялся Василий.

Афанасий Корнеевич чуть пригубил.

— Эти, наши, за шашку головы лишали, за штаны с лампасами до полусмерти секли.

— Ну да? — опешил Василий.

— Дядю твоего Анисима комиссар собственноручно… — Глаза деда застлали слезы. — С пеленок он сердцем маялся. Бывало, в детстве мы лётаем, а он на приступке да на завалинке, как старичок… Краснюки его мобилизовали. Он им — «хворый я», — бумаги показывает. А те, нога им за ногу, «болезть, мол, — пережиток прошлого». И заставили Анисима маршировать с полной выкладкой. В тот же день братуха и загнулся. Было ему от роду двадцать два… Мы и драпанули к родычам под Цимлу.

— Ты вроде его могилу и не показывал никогда.

— Ту часть кладбища перед войною отвели под воинские склады.

Для Юрки рассказ деда как бы продолжал происшедшее днем.

— Деда, а вы жаловались кому, когда они Анисима…

— На комиссара комиссарам?.. Эт как против ветра сать.

— Ну, батя. Уж такими зверями ты красных представляешь.

Юрка тоже мысленно возразил деду. В гражданской войне трудно разобрать, кто прав. Но слушая Афанасия Корнеевича, терял внимание, сосредотачиваясь на одной мысли: сегодняшняя кровь пролилась неспроста. Зло, заложенное тогда, в двадцатом, отозвалось спустя много лет.

Ему стало чудно, что он сам постиг такое. И открытие, пусть и маленькое, но свое собственное.

Юрке захотелось уединиться от взрослых, побыть одному. Но разговор притягателен, его не отсылают спать и вечер так хорош, что Юрка пропускает мимо ушей как где-то, может, на соседней улице, жителей через громкоговоритель просят разойтись по домам.

Заслонившись от света, взглянул на небо.

Меж веток жердел виднелись редкие звезды. Юрке вдруг пришло сравнение, что небо — большое лицо, а звезды на нем, как бледные веснушки.

— … Издевались и после войны, — спорил с сыном Афанасий Корнеевич. — Я в сорок восьмом своими руками хату поставил. А они, нога им за ногу, преобразовывать природу надумали. Искусственным морем решили мир удивить… За дом мне копейки и под жопу коленкой. Иди осваивай на старости лет солончаки на буграх.

— Все, что ни делается, к лучшему, — обнял Василий отца. — Переехал ко мне, вместе зажили.

— Зажили, да не в полном достатке. Не хваткий ты, Васька. Нет в тебе коммерческой жилки. Дед твой, царство ему небесное, не последним купцом был. Слава богу, успел дать мне образование.

— Один шут, выше десятника не пошел.

— Я на прораба и не замахивался. А по своей части замечаний не имел. И пенсией доволен. Злобиться мне на советскую власть вроде и незачем. Но правда, она дороже матери должна быть.

Василий Афанасьевич громко зевнул.

— Отдыхать пора, батя. А то и малый через нас не спит.

— Я не хочу, — поспешно ответил Юрка.

Дед после ухода сына долго молчал, вздыхая.

Юрка подумал, что он задремал, но Афанасий Корнеевич вдруг повернулся к нему всем корпусом.

— Жить мне, Юрик, осталось немного.

— Ты что, деда, — всполошился внук. — Ты еще совсем не старый.

— Как на роду написано, так тому и быть. Не долгожитель я… Но другое хочу тебе сказать. Пошел ты и обличьем и по характеру в меня. Калачевская в тебе закваска.

«Хватил дед лишку», — не сомневался Юрка.

Афанасий Корнеевич положил руку ему на плечо, понизил голос:

— Тайны хранить можешь?.. Тогда слушай. Дом я, конечно, отпишу Ваське, он наследник, по закону положено. А тебе отдам свои сбережения.

— Сбережения?

— Часть я уже промотал. Но остаток еще солидный. Женишься, все отдам.

— Пока не собираюсь, — растерялся Юрка.

Афанасий Корнеевич устало склонил голову.

«Чудит дед», — посмеивался в душе Юрка.

— Ты думаешь, во мне хмель играет, — словно прочитал его мысли старик. — Нет, Юрик. — Приблизил загадочное лицо. — Еще хочу предупредить тебя, не вздумай играть с сатаною.

— Каким сатаною?

— Сам догадайся. Этот сатана хитер и беспощаден. Ты еще неразумен и можешь угодить в силки… Не дай себя вовлечь в его игру.

— Горазд ты сегодня на шутки.

— Эти шутки для полсвета плохо кончились.

— А-а, опять ты за своих комиссаров.

— Не мои они, нога им за ногу. Но ты остерегайся.

— Не пугай перед сном.

— Ох, Юрик, будь осмотрителен. И упаси тебя Бог лукавить, а пуще выгораживать кого. Береги прежде себя, тогда и сатану не так прогневишь… Запомни, что я тебе сказал.

Юрка сидел ни жив, ни мертв. Как будто рядом в темноте затаилась страшная и недобрая сила. Она не лезет на свет, но едва он погаснет, войдет в тебя с дыханием, поселив в душе вечный страх.

Дед, шаркая, ушел в дом.

Юрка настороженно смотрел в ночь… Ночь, простершую свое царство во все стороны земли… Ночь, чей недолгий покой берегли в этот час: вечное небо, молодое лето и близкие, разгоревшиеся к полуночи, звезды.

Часть вторая

Смятение

5

Сергей Андреевич лишь по крайней нужде ездил летом на поездах.

В скученном купе он не знал, куда деться. Зимой обычно отлеживался на верхней полке, однако, в жару, когда от кондиционера шли ледяные волны, позволить себе такого не мог.

Но в конце мая, когда зачастили дожди и резко похолодало, Сергей Андреевич без колебаний приобрел билет на фирменный поезд.

Он любил ездить в Новочеркасск именно «Тихим Доном»; с вечера попив чаю, стоять до самой Рязани у окна, а утром, открыв глаза, видеть совсем другой пейзаж, похожий на окрестности любимого города.

В купе оказались одни женщины, всю дорогу ноющие о порядках столичной торговли, дороговизне и вообще грязной и неприветливой Москве.

Сергей Андреевич обозревал забитые узлами проход и антресоли, усмехаясь про себя. Сварливых женщин он понимал. Столько лет провинция паслась в Москве, что теперь любые ограничения для приезжих воспринимаются как вселенская трагедия.

Вертоусов избегал дорожных знакомств. Но скуки ради разговорился с мужчиной из соседнего купе. Живые глаза не шли к его полной фигуре, обтянутой ношеным спортивным костюмом. Подсел он в Воронеже и тоже, как и Вертоусов, изнемогал от жалоб своих попутчиц.

— Не нравится, не ездите, — чуть шепелявил он. — Попривыкли отовсюду тащить. Ругать ругаются, а через месяц снова навострят лыжи в Москву.

— Вы-то налегке? — просто так спросил Сергей.

— А что может быть в Воронеже, чего нет в Новочеркасске? — улыбнулся тот в ответ.

Аркадий — так звали добродушного толстяка — развлекал его анекдотами, и Сергей от души хохотал, коротая время.

— Едешь к кому? — незаметно перешел он на «ты».

— В гости. Мать, сестра. — Живые глаза Аркадия на секунду стали печальными, но Сергей решил, что это ему показалось, потому что балагур, посмотрев вслед проводнице, вспомнил к месту смешную историю.

— Твои в каком районе живут? — допытывался Сергей.

— На проспекте Ермака. Дом старинный, жактовский, потолки высоченные, думаю заодно помочь с ремонтом.

Он оставил Сергею телефон и адрес родственников.

— Вряд ли времени хватит, — поблагодарил Вертоусов. — В детстве жил в Новочеркасске, и повидать надо многих.

— А я на днях получил официальное приглашение. Ты в шестьдесят втором не жил там?

— Мы уехали год спустя.

— Погоди-ка, — заинтересовался Аркадий. — А не в связи ли с тем «фестивалем» катишь в донскую столицу?

— Отчасти, да.

Сразу потухшие глаза Аркадия утонули в морщинках.

— У меня в те дни брата убили… Нелепо.

— Разве других убивали в силу какой-то логики?

— Нет, ты не понял. Он погиб на другой день.

— Я не знал, что после второго июня еще были жертвы.

— Ты тогда еще мал был, — печально вымолвил Аркадий. — Да и много воды утекло с тех пор.

Сергею Андреевичу было неловко выспрашивать подробности у незнакомого прежде человека. Тем более нескромным было подчеркивать свое прямое отношение к той трагической истории.

Поезд замедлил ход, пропуская длинный товарняк. По другую сторону пути за узкой речушкой виднелся хуторок, и двое мальчишек лазили в воде под крутым берегом.

Вертоусов вспомнил, как он в детстве на Аксае искал с ребятами в норах налимов и боялся, что ухватит гадюку или ужа.

Нахлынувшая внезапно теплая грусть заполняла сердце сладостным томлением. И хотелось как можно дольше задержать это непередаваемое чувство.

Воспользовавшись тем, что проводница стала подметать, Сергей залез на свою полку.

Через несколько минут блеснул Северский Донец, зеленая и пышная дубрава его берегов. Как долог путь по воде и как близок на поезде! Еще совсем немного — и долгожданная остановка.

Сергей не мог представить, где он остановится и чем займется, когда приедет.

Неделю назад Калачев позвонил с несколько необычной просьбой прислать для больной матери клюквы. Как бы между прочим Юрий Васильевич сообщил, что впервые проводится день памяти жертв июня шестьдесят второго, и, если у Сергея появится желание, пусть звякнет перед отъездом. Он так и выразился «если появится желание», как будто такое немаловажное событие случается каждый год.

Но есть мелочи, не заслуживающие внимания. Ему лишь бы собственными глазами запечатлеть на всю жизнь долгожданный день Поминовения, как запечатлел когда-то на всю жизнь и тот черный день…

Сергей понимал, что обманывает себя, и если позволят обстоятельства, он независимо ни от чего с удовольствием поживет немного в любимом городе.

Девять незабываемых лет прожил он в Новочеркасске, а кажется, что и родился здесь. И даже сейчас, по прошествии стольких лет, иногда ловит себя на мысли, что дом его — в Новочеркасске, где его ждут не дождутся, и стоит только взять билет…

Сергей Андреевич уткнулся в подушку. Почему так получилось? Отчего судьба, вознаградив его за долгие мытарства снова пришедшей «оттепелью», не в состоянии вернуть самого дорогого. Как все-таки мало надо для счастья, но это малое перевешивает все остальное, и ты покоряешься ему, как бы оно ни трепало душу и не терзало сердце.

После Шахт Вертоусов сдал белье и уже не отрывал глаз от окна.

Аркадий, в светлом костюме, при галстуке, поминутно вытирал пот.

— Застрянем где, заживо испекусь.

Сергей Андреевич сверился с расписанием. Они опаздывали не более, чем на четверть часа.

— Я первым делом пойду в собор, — строил планы Аркадий. — Дух захватывает от красотищи. Сегодня что — первое июня? Вроде праздника никакого нет. Но все равно схожу. А какой памятник…

— Подъезжаем, — перебил Вертоусов. — Это же электровозостроительный.

— Да-да, — высунул голову Аркадий. — Отсюда всё и началось. Завод Буденного… Слава богу, имя маршала конницы убрали.

Сергей Андреевич взял тощий портфель.

— Пошли потихоньку, будем первыми. Терпеть не могу, когда пассажиры перед тобой баулы выгружают.

…Первое, о чем подумал Юрка, когда открыл глаза, — как в далеком Чили закончился футбольный матч между Уругваем и Югославией. Он хотел, чтобы команды сыграли вничью, и тогда сборная СССР в случае победы над Колумбией досрочно обеспечит себе место в четвертьфинале. Югославов они уже победили, и его любимец Виктор Понедельник забил очень нужный мяч. Чемпионами, без сомнения, станут бразильцы. Но советские футболисты — сильнейшие в Европе — вправе претендовать на самое высокое место.

Услышав по радио, что югославы одолели уругвайцев, остался доволен результатом. Чем больше южноамериканцы потеряют очков в групповом турнире, тем лучше будет для нашей команды.

Дед, сходив уже на базар, потрошил судака.

— Опять ты, батя, сулу принес, — скреб голый живот Василий Афанасьевич. — На жарюху бы чего взял. Насточёртил суп.

Юрка согнал со стола кота, принялся помогать деду.

— Пап, а в городе кино должны крутить?

— Какое еще кино, — провел по заросшим щекам отец. — Поскоблиться бы надо.

Бурча на полуголодное без жены существование, стал налаживать бритву.

Афанасий Корнеевич возился с керогазом.

— Сбегай в лавку. Керосину на раз осталось.

Болтая пустой канистрой, Юрка вышел за ворота, столкнулся с Вертоусовым.

Друг был встревоженный и какой-то неопрятный, чего за ним никогда не водилось.

— Почему ты не зашел?.. Снегирь… Ты не знаешь, где он живет?

— Хватился, — занес канистру во двор Калачев. — Где-то на Кунаевке он обитает… Слушай, я вчера с Майкой такое…

— Надо проведать Сеню. Его тяжело ранили.

По дороге Юрка похвастался, как он лазил на танк.

Асфальт на главной улице весь изуродован, витрины разбиты. Но магазины были открыты, и ребята выбирали, чего бы купить Снегирю.

Вертоусов выгреб всю мелочь из карманов.

— Ему, бедняге, ничего нельзя кушать. Лимон бы. Да где его возьмешь?

Ребята купили кефиру и монпасье в коробке.

Главные ворота больницы оказались закрыты.

Сергей предложил проникнуть из соседнего двора.

Юрка, ревниво воспринявший заботу Вертоусова о Снегире, отдал должное находчивости друга.

Едва Вертоусов в набитом родственниками приемном покое спросил как, пройти к Ушкалову — женщина с опухшим лицом расплакалась навзрыд.

— Ой, убили мою кровиночку. Загубили сволочи.

Юрка, догадавшись, что это мать Снегиря, вышел в коридор. И почему он не ушел из дому раньше, чем появился Вертоусов.

Женщина была не одна, а, видимо, с соседкой.

— Гады, чего изворачиваетесь. Я сама чуть свет видала, как Сеньку вынесли из покойницкой… А ты, балда белобрысая, — напустилась она на дежурную медсестру, не прикидывайся. Сказывай, куда Шуркиного сына отвезли.

Мать Снегиря зарыдала, и чей-то начальственный голос попросил ее удалиться.

В коридоре Сергей хлопотал возле нее.

— Мы из одной школы. Я и вот Юра.

Женщина бессильно прислонилась к стене.

— Раз пришел, значит знаешь.

— Сеню ранили при мне. Привезли сюда. И больше, тетя Шура, я ничего не знаю.

— Думаешь, мы больше знаем? — возмущенно бросила напарница. — Нас знакомый из милиции провел. Шурка чуть вздремнула, а я случайно и увидала, как их грузят.

— Возможно, вы обознались, — тактично заметил Сергей.

— Обозналась?.. Сенька на моих глазах всю свою жизнь. В одной коммуналке живем.

— Надо было спросить, куда повезли, — вступил в разговор Юрка.

Шура еще пуще заплакала.

— Они, б…, все скрывают, — сквернословила ее товарка. — Тут муж убитой парикмахерши приходил. И его за нос водят, ждите, сообщим. Зачем ждать, когда людей хоронить надо.

Подошедшая к ней пожилая санитарка что-то шепнула на ухо.

— Идем, Лександра, — сразу засуетилась та. — Пойдем, родная. И вы, ребята, с нами… Будь они все прокляты.

За воротами, охраняемыми милицией, сказала, что убитых свозят в городской морг.

Юрка, готовый помочь женщинам, растерялся.

— А-а что… что делать нам?

— Мы с вами, — твердо заверил Вертоусов. — Мало ли как.

У мрачного корпуса второй горбольницы женщины свернули в покатую улочку, пересекли разгороженный двор, пока не уперлись в глухой забор.

— Ждите здесь, — распорядилась соседка.

— Зина, ты ж там не ругайся, — попросила Шура.

Юрка вспомнил, как очень давно возвращался он с ребятами после речки этой дорогой. И кто-то из пацанов показал, где находится «трупиловка». Кажется, тогда был и Сергей.

— Не помню, — отчужденно ответил тот. — И какое это имеет значение.

Юрка готов был почувствовать зависть к мертвому (сомнений у него не было) Снегирю… Еще два дня назад Сергей избегал разудалого парня из соседнего класса. А сегодня переживает так, будто потерял самого дорогого родственника. Что сблизило их, когда в субботу утром они ушли вместе?

Сенина мать ждала, ловя каждый шорох. В устремленных на калитку глазах вместе с горем и отчаянием была и слабая надежда. Кажется, Снегирь говорил, что вкалывает она не покладая рук за 70 рублей… Одна, без мужа… И надежда ее продлится столько времени, сколько будет отсутствовать Зина.

И Юрка тоже стал молить Бога, чтобы Зина обозналась и чтобы кто другой оказался на месте Снегиря.

Все трое подбежали к выглянувшей Зине.

— Только мать, — отстранил охранник ребят.

Дверь снова захлопнулась.

— Что? — выдохнул, цепенея, Юрка.

По тому, как Зина опустила глаза, стало ясно без слов.

Вначале сдавленно, затем во весь голос закричала за забором Шура.

— А-а, а-а, деточка моя-я. Лежит голенький, ручонки разбросал. Цветочек мо-ой.

— Прекрати-и-ть! — раздался властный окрик. — Кто разрешил… вашу мать. Вывести немедленно.

Шура упиралась, не давала закрыть калитку.

— Завтра придешь забирать, — толкал ее здоровый дядька. — Сопли распустила. Убери руки, не то прищемлю… Кому сказано.

Зина ударила ногой в закрывшуюся перед носом калитку.

— Псы сторожевые! — и обмякнув, прижала к себе бившуюся в исступленном плаче Шуру.

Юрка отчего-то вспомнил свою стычку со Снегирем, когда он заступился за Генку Моха, и ему стало вдвойне горько.

На ресницах Сергея дрожали слезы. Видимо, ярость пересиливала горе, и слезы не срывались, а стояли в глазах.

— Пойдем отсюда, — потянул он за руку Юрку. — Прыщавое лицо свело судорогой. — Неужели трудно понять: мы им делаем только больнее.

6

В тамбуре Аркадий с беспокойством поглядывал на небо.

— Как нарочно, дождь находит.

Сергей не отрывал глаз от уцелевшего островка луга, казавшегося изумрудным под хмурым небом.

— Ничего страшного, наш вагон в середине состава.

— Я, признаться, умираю — так жрать хочу.

Вертоусов сам был не прочь заморить червячка.

— Если ваша светлость не захочет принять ванну, то через полчасика будет сидеть за столом.

Крупные капли упали, когда они сошли на перрон.

В душном зале ожидания на мужчин неожиданно набросилась туча комаров.

Аркадий особенно пришелся по вкусу кровожадным тварям. Отбиваясь, он с необычайной прытью ринулся к подъехавшему такси.

Вертоусов в какой-то мере был рад задержавшему его ливню. Он так и не определил, как поступить дальше.

Сергей уже было решил ехать в гостиницу, когда вспомнил о клюкве. Дозвониться до исполкома не составило труда, и радостный возглас Калачева снял все вопросы.

Он примчался тотчас, предупредительно раскрыл над Сергеем зонт.

— Полезай в машину.

— Ты, как тот генерал в штатском, что оберегает в непогоду Президента СССР, — пошутил Сергей. — Кстати, куда мы едем?

— Ко мне, конечно. Правда, я тебя на час-другой оставлю.

— Нет уж, — твердо возразил Вертоусов. — Сначала в гостиницу. Тем более при таком сопровождающем на постой меня быстро определят.

Юрий Васильевич согласился при условии, что Вертоусов, оставив вещи в номере, поедет с ним.

— Погуляешь по атаманскому дворцу. Пока папаня все приготовит, я и освобожусь.

— А мама где?

Калачев неутешно вздохнул.

— Поехала в станицу к родственникам. Сейчас знахарям доверяют больше, чем медицинским светилам.

После оформления, заглянули в номер.

— Как говорится, скромно, но со вкусом, — открыл краны Юрий. — Та-а-к, холодной воды с избытком, горячей того… Ничего, закалишься немного.

По пути в исполком Сергей пропускал мимо ушей веселую болтовню друга.

Как меняются представления с годами! Не он ли считал Новочеркасск, даже когда семья уже переехала в Ростов, большим и разбросанным городом… Какой же он большой, если старую часть можно пересечь пешком в течение часа? А от гостиницы, где когда-то начинался ипподром, до центра на автомобиле не более пяти минут езды.

— Быстро ты меня прокатил, — с сожалением вылез он из машины.

— Кажется, я знаю, чем тебя занять, — лукаво улыбнулся Калачев.

У стола дежурного Юрий посоветовал Сергею подняться этажом выше.

Вертоусов послушался и неожиданно увидел молодых людей в казачьей форме.

Сергей, наслышанный о возрождении казачества и самых противоречивых мнениях на этот счет, заинтересовался.

— У вас собрание?

Губошлепый парень свысока взглянул на Сергея.

— Собрания у коммунистов, а у нас сход.

— Благодарю за науку, а что за сход?

— Казаков станицы Средней.

— Средней… Средней… — соображал Вертоусов, — а какой-то это район?

— Где живете? На Тургенева жили?.. Значит, к нам относитесь.

Сергей сел ближе к дверям, осматривая большой с лепниной зал. Он знал, что совсем недавно второй этаж занимал горком партии, вынужденный уйти в более скромное помещение.

Вертоусов разглядывал погоны соседей, силясь определить, в каком они звании. Спрашивать постеснялся, но и без того было ясно, что преобладает офицерский состав.

Разговор коснулся и предстоящего Поминовения.

Сутулый казак, ответственный за обеспечение порядка, спорил с каким-то «штатским».

— Всё должно пройти так, чтобы народ запомнил: в июне шестьдесят второго под этими окнами последний раз пролилась казачья кровь.

— Не согласен. — Сергей сказал сам себе, но не рассчитал резонанс в зале, и на него оглянулись.

— Не понял? — подошел ближе сутулый. — На его лице выделялась крупная родинка.

— Я имел в виду, — поднялся Вертоусов, — что вы неправильно истолковываете события. Второе июня нельзя назвать антиказачьей акцией. Это, скорее, трагедия общечеловеческая. О казачестве в то время и речи никто не вел.

В зале оживленно загалдели.

— Давайте поспорим. Среди погибших в шестьдесят втором были казаки?

— Не отрицаю, но, наверное, Афганистан унес больше казачьих жизней, кстати, совсем недавно. Где же тогда, следуя вашей логике, последний раз пролилась казачья кровь? И не льется она сейчас еще где?

— Верно, — подал кто-то голос с другого края. — И на Кавказе гибнут, и в Приднестровье.

Сергей Андреевич сел, не желая привлекать к себе внимания.

— А вы откуда будете? — спросил мужчина в штатском.

— Я приехал из Москвы.

— С демократической партии наверное?

— Причем здесь партия. Я в некотором роде свидетель тех событий.

— Прямо возле дворца был? — сменил тон «штатский».

Две молодые женщины выглянули из кабинета напротив сцены.

Сергею стало совсем неловко.

— Не я же один, — тихо промолвил он.

— Извините за беспокойство, но хотелось бы знать, согласны вы с тем, что печатали в газетах?

— Скорее всего, я не всё читал. Но то, что попалось на глаза, крайне слабо. Насчет пах-пах я не спорю, но с описанием жизни тех лет никогда не соглашусь. Тридцать лет назад жизнь была лучше.

— Говоришь — лучше? — отозвался сутулый. — А почему тогда при Сталине и Брежневе народ не возникал, а при Хрущеве как один поднялся?

Сергей Андреевич понемногу распалялся.

— Насчет «как один» вы глубоко заблуждаетесь. А почему при Брежневе и Сталине не выступал, а сопел в тряпочку, и сами можете догадаться.

— Догадаемся, друг залётный, — не унимался сутулый. — Еще доказать надо, был ли ты у атаманского в ту субботу или нет.

— Я ничего доказывать не собираюсь.

— Была команда открыть стрельбу или нет?

— Я стоял в торце здания с восточной стороны и никакой команды не слышал.

— А-а, — сутулый обрадованно простер руки к залу. — Самое безопасное место.

Вертоусов опешил от его наглости.

— Это «безопасное место» исподтишка поливал свинцом автоматчик. И все, кто там находился, подвергались смертельной опасности.

Казаки заволновались.

— Далдонишь одно и то же… Прицепился к человеку…

Сергей Андреевич, коря себя, что затеял спор, потихоньку вышел.

Женщины нагнали его на лестничной площадке. Обе светловолосые, но одна черноокая с ямочками на щеках.

— Извините, — улыбнулась она, — мы из комиссии по изучению новочеркасских событий.

Вертоусов не мог согнать с лица хмурое выражение.

— У нас комиссии на все случаи жизни.

— Можете показать нам, где прятался автоматчик?

— До меня никто не мог этого сделать? — удивился Вертоусов.

— Мы впервые слышим, — робко вставила вторая женщина.

Калачев, поднимаясь снизу, шутливо погрозил.

— Вот и оставь тебя одного. Враз наших казачек закадришь.

— Юрий Васильевич, ваш знакомый оказывается…

— Знаю, знаю, — перебил Калачев.

Сергей Андреевич показал окно, откуда вел убойный огонь автоматчик.

— Теперь нам многое ясно, — с облегчением сказала черноокая. — Мы долго ломали головы, как пули могли достать парикмахершу… Большое спасибо за помощь.

Вертоусов засмущался под ее искренним взглядом.

— Всегда готов, — сморозил он.

Калачев уже в машине подтрунил над ним.

— Тебе, холостому, хорошо быть всегда готовым. Мне-то не разгонишься.

Дверь открыл Василий Афанасьевич, заметно постаревший с того дня, как его последний раз видел Сергей.

— Как твое кухарство, папаня? Не повезло ни ему, ни мне, — пояснил Юрий. — Мать уехала, а моя благоверная на курсы уметелилась.

— Сам же дочь не захотел, — сглотнул слюну Сергей, принюхиваясь к вкусным запахам.

— Мой оболтус, если экзамены в институт не сдаст, осенью в армию загремит.

— Неужто восемнадцать?

— В октябре… Мой руки и за стол, — зажег свет в ванной Юрий.

Василий Афанасьевич к жареной картошке с птицей разложил на тарелке донскую селедку, присыпанную зеленым луком.

— Не изменяет папаня старым традициям, — наполнил рюмки Юрий. — Ну-у, вздрогнем за встречу.

Сергей Андреевич, радуясь отсутствию хозяйки, с аппетитом обсасывал крылышко.

Калачев-старший, большой любитель покушать, жаловался на обстоятельства, из-за которых ему пришлось перебраться к сыну.

— Думал за невестушкой с неделю покохаться, а ее черт ма. Юрка день и ночь на работе пропадает. Ни выходных, ни проходных… Полина не болеет? — спросил он чуть позже.

— Тоже прихварывает. Но у нас же свой врач. Татьяна теперь заведует терапевтическим отделением.

Юрий перестал жевать.

— Полина Сергеевна такая же идейно непоколебимая?

— Что ты, — усмехнулся Сергей. — Полное перевоплощение. Сутки напролет читала б газеты да смотрела телевизор, особенно ленинградскую программу. Кстати, после смерти отца ее фанатизм заметно убавился.

Василий Афанасьевич включил в другой комнате телевизор.

— Смотрит все, кроме политики, — прикрыл дверь Юрий.

Вертоусов расслабленно откинулся.

— Про свои взгляды ты предпочитаешь помалкивать.

— Если я скажу, что меняюсь вместе с обществом, тебя, конечно, такое не устроит.

— Это ответ по подсказке.

— Ну, а своими словами, дело обстоит так. Зимой вышел из партии. Причем безо всякой наигранности. На выборах год назад я прошел еще будучи коммунистом.

— И теперь?..

— Теперь я окончательно освоился в новых условиях. Исполнительная власть — бремя тяжкое. Зато — в прямом смысле — над головой у меня не топает первый секретарь.

— А вдруг все повернет обратно?

— Давай без «вдруг». — Юрий отпил из фужера минералки. — Лучше ответь начистоту. Как же так, ты, можно сказать, инакомыслящий со стажем и то, что эти демократики с непривычки еле выговаривают, ты знал назубок бог знает с каких пор. Кому, как не тебе в их структурах найти себе подобающее место. А ты как прозябал сколько лет в НИИ, и так и будешь, видимо, прозябать… Сам не рвешься или они побаиваются, что ты их затмишь?

Сергей подал закурившему Юрию пепельницу.

— Если мои убеждения получили подтверждение, значит, надо быстрее отхватить теплое местечко?.. Странная логика.

— Прекрасно знаешь, что я так не думаю. За тебя, чертяку, обидно. Ты должен быть на виду.

— За какие такие заслуги?

— Не прикидывайся. Пройдут через две недели выборы — и все станет окончательно ясно… Может, ты, правда дожидаешься заранее известных результатов?

— Не противоречь сам себе, Юрик. Кто бы ни стал первым Президентом России, моя позиция не изменится. И потом: не ставь знак равенства между убежденным «шестидесятником» и ярым радикалом.

— Ты, конечно, ближе к центристам, — усмехнулся Калачев.

Вертоусов раздраженно поднялся.

— Не находишь, что наша встреча выливается в политический диспут?

— Хорошо, давай вернемся к нашим баранам. Как тебе дамочки из Комиссии? Дотошные девчата. В последнее время вокруг новочеркасских событий появилась уйма самых невероятных слухов… Но и выявилось многое. Во всяком случае установили, где погребены погибшие.

— А родственники?

— Матери Снегиря я сам сказал. Лежит Сеня ажнак под Тарасовкой.

— Еще сегодня мимо этой станции проезжал, — грустно проговорил Вертоусов. — За сто с лишним верст предали земле.

Калачев долил в рюмки.

— Помянем его и всех безвинно пострадавших.

Они помолчали, прислушиваясь к музыке по телевизору.

— Какое же официальное число жертв? — спросил Ветроусов.

— По последним данным — 24 человека.

— Я знаком с обращением бывшего северокавказского генералитета к Лукьянову. В чем-то они правы, отвергая домыслы досужих писак. Но всего шестеро погибших, как утверждают военные, просто смехотворная цифра… Кстати, — вспомнил Вертоусов Аркадия. — Комиссии известно, что на другой день после расстрела в городе погиб еще один человек?

— Даже двое. Расследованы и эти случаи… Правда, год назад при таинственных обстоятельствах скончался Петр Сиуда. Может, помнишь. Он еще тогда на заводе речугу толкал.

В прихожей зажегся свет, и предстал Юра Калачев в юном возрасте, только не шатен, а с белыми волнистыми волосами, спадающими на плечи.

— Хиппи мой явился. Сейчас никто так не стрижется… Садись есть, чучело.

Мужчины вышли на балкон, и Юрий, украдкой затянувшись, выбросил сигарету.

— Прячу от Валентина табак и делаю вид, что не сосу эту гадость. По мне так пусть курит, не маленький уже, да Ольга шумит.

Уже стемнело, и из дома напротив ярко били в глаза светильники над подъездами.

— Иллюминация чертова. Кто мог такое спроектировать, — привычно возмутился Юрий. — Не свой двор, а мою квартиру освещают.

— Наступит дефицит с лампами, успокоишься, — пошутил Сергей.

— Майку не доводилось тебе встречать?.. Я в прошлом году позвонил ей из гостиницы. Записала она номер телефона, но так и не звякнула.

— А мне ты не удосужился позвонить.

— Командировка на несколько дней, а беготни…

— Для Майки время нашел.

— Тише, — предупредил Юрий. — Здесь на такие имена слух чуткий.

— При такой планировке и чихнуть убоишься, чтобы не напугать соседа, — посмотрел на часы Сергей.

— Юрий Васильевич заглянул в комнату, не без значения велел сыну стелить три постели.

— Пойду в гостиницу, — был непреклонен Вертоусов. — И пожалуйста, Юра, не уговаривай.

— Ну, как знаешь, — рассердился Калачев. — Вечно с фокусами… Все-таки годовщина, а ты коники выкидываешь.

7

Большинство восьмиклассников перешли в среднюю школу из одной начальной. Четыре года изо дня в день видели они одну учительницу, но в новой школе распались на разные классы, где каждый предмет вел свой преподаватель.

Однако традицию собираться после окончания учебного года возле старой школы ребята сохранили.

Улица примыкала ко двору общежития политехнического института, поросшему пахучей желтой смородиной.

Потом вырыли котлован под студенческую столовую. Смородину безжалостно вырубили, а во дворе общежития возвели какую-то бетонную коробку. Возле нее и собирались; играли в квача или жмурки.

Юрка, забежав к Сергею перед вечером, едва уговорил того пойти к старой школе. Он понимал, что сегодня всем недосуг, но хотелось увидеть Майку… Воображение рисовало ему, как Бабошка с Куцым будут наяривать что-либо непристойное, а девчонки притворно зажимать уши и хихикать. Потом он чего-нибудь отчебучит, и Майка перестанет злиться.

Но она не училась в старой школе. Поэтому Юрка попросил Сергея пройти мимо ее дома.

Сережка был мрачен. Когда увидел, что пришло всего несколько человек, хотел сразу уйти.

Бабошка с Куцым напевали что-то озорное, но девочки-близняшки Костины — оставались серьезны. Их старшая сестра-студентка стояла вблизи с двумя однокурсницами.

Генка Мох, живший напротив школы, выглядывал поверх забора, показывая, что и он принимает участие в общем деле. Выйти на улицу он не смел, карауля выпущенных уток.

Куцый не преминул показать свою разносторонность:

Утенок у-уточку

В одну минуточку

В сарае в темном уголке

Сестры Костины отвернулись, пряча усмешку.

Голова Генки исчезла, и раздался собачий визг. Видимо, он сорвался с будки на кобеля. Бабошка, дразня Генку, затянул:

Шарик Жучку взял под ручку

Пошли польку танцевать

А Барбосик-красный носик,

Стал на дудочке играть.

Куцый не подыгрывал ему, игнорируя «детский репертуар».

Бабошка, смочив слюной обгоревший на рыбалке нос, весело грянул:

На Кавказе есть гора-а,

С ней Кривянку видно-о,

Казак ходит без штанов,

Как ему не стыдно-о…

Генкина голова вновь показалась над забором.

— Привет юному живодеру! — засмалил бычок Куцый. — А теперь премьера, слова наши, музыка тоже краденая.

Сергей перебил его:

— Ты же со Снегирем за одной партой сидел. Плакать надо, а ты шута горохового корчишь.

— Чё заедаешься. Говори толком.

— Нет больше Снегиря, нет…

Юрка, завидев Майку, кинулся навстречу, но девушка подчеркнуто прошла мимо.

— Не понти́, — донесся недоверчивый возглас Бабошки. — Если сбрехнул, я тебе…

— Замри, — приказал Куцый. — Слух такой по Кунаевке прошел.

Они опечаленно помолчали.

Из распахнутых окон общежития неслось беззаботное:

А у нас во дворе

Есть девчонка одна,

Среди шумных подруг

Неприметна она…

— Веселятся, — не знал на ком сорвать зло Бабошка. — Наших бьют, а они пластиночки крутят.

— Пульнуть бы туда чем, — поднялся Куцый.

— Не надо, — попросил Сергей.

Куцый взял камень.

— Давай, — подбивал его Бабошка.

Ребята не заметили, что одна из Костиных привела свою старшую сестру Светлану.

— Выбрось камень, — потребовала та.

— Робя, знакомьтесь, наш новый участковый, — ухмыльнулся Куцый. — А ну брысь.

— Отвечать придется, — не испугалась Светлана.

— Света, не вмешивайся, — позвала ее другая девушка.

Жгуче черная коса была сплетена корзиночкой. Стройные ноги и руки необычайно смуглы.

Она просительно улыбнулась, открыв ряд жемчужных зубов.

— Не делайте этого, мальчики.

Куцый выронил камень.

— Привет из дружеского Египта.

— Я оттуда и есть.

Сергей невольно отмяк.

— Твоя сокурсница? — спросил он Светлану.

Та, не отвечая, отошла.

Бабошка завихлялся, подражая ее походке.

— На три года старше, а строит из себя…

Сергей поведал, какое в их школе случилось несчастье.

Брови незнакомки над пронзительно карими глазами горестно изогнулись.

— Каково его маме.

Светлана сказала, что это ее давняя подруга Рита Бастрыкина, но учится она не в политехническом, а в мелиоративном институте.

Подошел и Калачев, спросил, когда Рита успела побывать в Артеке.

Сергей улыбнулся вслед за девушкой.

Если Рита понимает заковыристые шуточки друга, значит, чувством юмора наделена.

— Почему вы под гитару не поете хорошие песни? — спросила Рита, взглянув на Сергея.

— А сама поешь?

— Я и в хор хожу.

— Ну вот, а он стесняется посещать кружки самодеятельности, — показал Юрка на Сергея.

Сергей покраснел от его бестактности, и совсем неожиданно выпалил:

— Зато я на олимпиаде по физике второе место занял.

Смеялась даже серьезная Светлана и, глядя на нее, захихикали младшие сестры.

— А туда же, «хочу проводить Риту», — отыгрывался Юрка за Майкино пренебрежение к его персоне. — Видите ли, второе место занял. Хвастается, как борец Акула, что поднимает два стула и выжимает мокрое полотенце.

— Мальчишки, вы не трепетесь, что проводите Риту? — построжала Светлана.

— Зачем меня провожать, — стала отказываться Рита.

— Конечно, иди, — приказала Светлана застеснявшейся подруге.

Словно какая-то сила бросила Сергея вслед за Ритой.

— А почему ты выбрала мелиоративный?

Та с изящной легкостью повернула к нему гибкую высокую шею.

— Я люблю природу. И лес, и воду, и животных.

«И степь, и тундру, и насекомых», — мысленно дополнил Сергей, полнясь неодобрением к Юрке. Если бы это он сделал на глазах Майки, тогда все понятно, а так…

Куцый никак не мог успокоиться:

— Дорого этим ублюдкам обойдутся поминки Снегиря… И ты, прыщик, хорош, — обрушился он на Сергея. — Вместе же были. По носу дам, юшкой умоешься.

Сергей, и без того болезненно воспринимающий угри, разъярился:

— Ну дай, дай, — вплотную подступил он к Куцему.

Тот отпустил ему шалбан, ширнул пальцем под ребро.

Вертоусов, в жизни никогда не дравшийся, неумело замахнулся. Куцый перехватил его руку, ударил в грудь. Сергей еле удержался на ногах, наклонив голову, пошел на Куцего.

Усиленный громкоговорителем голос раздался совсем рядом.

— Граждане и гражданки, просьба соблюдать комендантский час. Граждане и гражданки…

Милицейский «бобик» унесся дальше.

— Вот тебе, — сделал неприличный жест Куцый. — Так мы и разбежались по домам.

— Кажется, возвращаются, — прислушался Бабошка.

— Кинуть кирпич — и всем атас, — был верен себе Куцый.

— А как стрельнет, — заколебался Бабошка.

— Побоится.

— Ребята, не надо, — умоляюще сказал Сергей. — Я знаю, как убивают, видел, — перехватило ему дыхание.

— Ладно, расхныкался, — согласился Куцый. — Будем здесь торчать. Плевали мы на их комендантский час.

Сосущая тоска охватила Сергея. Эти ребята ему чужие. Нет рядом ни Юрки, ни Снегиря. Он один, кто смотрел смерти в глаза… Один.

— Ро-о-бя, — крикнул Генка, — девять часов. — И голова его исчезла.

В общежитии смолкла музыка. Из окон, перегнувшись, выглядывали студенты.

Бабошка свистнул, сложив пальцы колечком.

— Э-гей! — тихий час.

— Пошли они…, — взялся за гитару Куцый:

Ах, Чика, Чика,

Посмотри-ка,

Это Чика прибыл к нам

Из Порто Рика

— И долго мы концерт давать будем? — пытался вразумить ребят Сергей. — Нас всего трое осталось.

— Вон четвертый, — указал Бабошка на лезущего через забор Моха.

Генка разделил корку хлеба, натертую чесноком с солью.

— Сыграем в жмурка?

— Была охота, — презрительно отвернулся великовозрастный Куцый.

— А чем заняться? — поддержал Бабошка. — Серый, считайся.

— Чур, первый жмурюсь, — назвался сам Сергей.

— Не по правилам, — запротестовал Бабошка.

Сергей задумал, когда ребята спрячутся, уйти домой под прикрытием темноты. И тогда следом разойдутся и остальные.

Он спрятал лицо на скрещенных руках и, выждав с минуту, начал считалки:

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать, кто не спрятался, я не виноват, кто надо мной стоит, тот в огне горит и два раза жмурится.

Сережка открыл глаза и вздрогнул, увидев возле себя военных.

Высокий офицер осветил его фонариком.

— Мы над тобою стоим и в огне не горим.

Лицо его было не строгим, а скорее добродушным. Рядом стояли двое солдат с автоматами.

— Мы в жмурка играем, — виновато объяснил Сергей. — Днем жарковато, так мы по прохладе.

— В жмурка, говоришь? По-нашему, стало быть, в прятки… А остальные где, — посмотрел по сторонам офицер. — Может, вместе с тобой поищем.

— Они далеко убежали, — заставил себя соврать Сергей.

— Аликпер, — обратился офицер к горбоносому солдату. — Посмотри вокруг.

Солдат, гремя сапогами по тротуару, побежал к котловану.

«Только б они не там спрятались», — забилось у Сережки в груди.

За Генку он был спокоен. Одноклассник, скорее всего, отсиживался в своем дворе. А Куцый с Бабошкой где-то близко.

— Товарищ капитан, — как можно громче сказал Сергей, — я хоть и считался, но мы на самом деле в казаки-разбойники играем.

Капитан больно стиснул его локоть.

— Поедешь с нами.

За углом фырчала грузовая машина.

— Полезай.

Сергей уже ухватился за борта, как в ночной тишине разухабисто раздалось:

Несу я ку-рочку,

Французску бу-лочку,

Два кила маслица,

Сто прирожков ов-ов…

— Взять!

Солдаты бросились к глухой стене дома, где сами себя выдали Куцый и Бабошка.

Офицер, всматриваясь в темноту, не обращал внимания на Сергея. И ничто не мешало тому метнуться за ворота общежития, где он знал все ходы-выходы. Но ребята не оставили его одного, и он ни за что не убежит.

— Привет, Серый, — кинулся обниматься Куцый изображая пьяного:

— Я никому не дам —

Пусть кушает Абрам,

Уж больно он хороший,

Мой родной ой-ой…

Его швырнули в кузов последним, где на корточках сидело несколько человек. Однако он успел прокричать, прежде чем машина тронулась:

Убили гады Патриса Лумумбу,

А мистер Хаммершельд лабает румбу

Машина ехала быстро, и солдат, сидящих у борта, подбрасывало.

Мелькнул освещенный памятник Ленину, затемненная трибуна стадиона.

— Куда нас везут? — неведомо кого в темноте спросил Сергей.

— Уже, считай, приехали, — ответил сиплый голос.

Машина притормозила, и высокие металлические ворота захлопнулись за ней.

— Слазь!

Кроме ребят вывели еще четверых мужчин. Одного пошатывало, он все пытался помочиться.

— Веди его куда подальше, а эти со мной, — распорядился хмурый старшина.

В коридоре каменного прохладного здания дежурили сержанты — сверхсрочники.

Сергея охватил необычайный подъем. Их схватили за правое дело. Они не нарушители, а проявили акт неподчинения, бросив вызов насилию.

— Жаль на ужин опоздали, — обнял он за плечи Бабошку.

Тот захохотал, а старшина пожалел, что не имеет права угостить сопляков ремнем.

Переполненная камера встретила ребят веселым оживлением.

— Давай к нам, хлопцы. У нас коллектив тесный, до утра одним колхозом живем.

Куцый, и без гитары верный себе, лихо отбил чечетку:

Ростов, Калуга, Лос-Анжелос

Объединились в один колхоз,

Доярка Марья живет одна,

В защиту мира — дает она

Кто-то захлопал, другие заругались. Ребята устроились на краешек нар, где и без того впритирку сидели шестеро.

— Зачем вы отозвались? — укорил Сергей.

— Не балабонь, — одернул Куцый. — Жалко, что никого не стукнул каменюкой.

— У них автоматы.

— Да чихать, — зевнул Бабошка. — Страшнее того, что ночь не спать, ничего нет. Я лично больной делаюсь. А завтра скока хлопот с похоронами.

Сидящий спиной к ним мужчина обернулся.

— У вас погиб кто?.. И выдали тело?

— Наверное, — отозвался Сергей.

— Запретили выдавать мертвых.

— Ложь, — отмахнулся Сергей. — Не выдают из больницы. А морг по воскресеньям не работает. Я сам в этом убедился.

— Когда ты в морге был?.. Ах утром?.. Утром и мой знакомый там лежал, а вечером, говорят, — нет такого и не было.

Вертоусов, воспитанный на уважении к старшим, не выдержал.

— Гнусная клевета.

Мужчина недоуменно заморгал.

— Так, может, клевета и что людей побили, и что ты, малолетка, сидишь здесь?

— Не путайте божий дар с яичницей.

— Не иначе Фрола Романовича Козлова сегодня слушал? Тот примерно так распинался… Ничего ты еще не понимаешь.

В двери загремел ключ.

— Того сыкуна ведут, — встрепенулся Куцый. — Я тоже попрошусь, пусть докажут.

Но к немалому удивлению ребят порог переступил… Юрка.

— Тю — га, — вскочил Куцый. — Ты откуда взялся?

— Кто такой? — спросили в камере.

— Самый главный блатной в Новочеркасске. Бьет всего два раза: первый удар в челюсть, другой — по крышке гроба.

— Робкий он какой-то.

— А он иногда прикидывается, — Куцый, кривляясь, запрыгал около Юрки:

Я Чарли-Чарли-Чарли,

Сошью я брюки с марли,

Соломенную шляпу,

В кармане финский нож…

— Цыц, — свесилась лохматая голова с верхних нар. — А то я тебя быстро успокою. Подурачился — и хватит.

Калачев был до неузнаваемости напуган.

— Юр, — нормально все, — усадил друга Сергей. — Нас тоже прихватили… Ты, наверное, долго Риту провожал?

— Провожал, — отрешенно подтвердил Юрка.

— А зацапали тебя где?

— Возле суворовского, — заторможенно ответил Юрка.

Сергей был уверен, что Юрка допоздна пробыл с Ритой и, возвращаясь домой, напоролся на патруль.

— Отдыхайте, ребята, — поднялся сосед, — с моим радикулитом лучше постоять.

Куцый сел, прислонившись спиной к Сергею.

— Вы как хочете, а я покемарю.

Юрка, словно сейчас поняв, куда попал, удивленно обвел взглядом камеру.

— Долго нас держать будут?

— Утром выпустят. Комендантский час до пяти.

— Да, да, комендантский час, — рассеянно проговорил Юрка.

Сергей подумал, что на друга или подействовали чары Риты, или до смерти напугал патруль.

— Тебе угрожали?

— Ага… то есть нет. Но была стрельба. Я побежал, и тут они.

— Не переживай. Прижимайся ко мне, а я к тебе.

Куцый с Бабошкой уже посапывали.

Тихо ступал у дверей мужчина. Двое парней играли в карты.

Через час привели еще одного с чемоданом.

Человек сел на него, горестно покачал головой.

— Кабы я знал, цепью бы себя привязал к дому… Сам я из Миллерово. Приехал в Волгодон, потом сюда. А у вас, батюшки мои… Товарищи, правда чи нет, шо мирную демонстрацию расстреляли?

— Брехня, конечно, — отозвался один из игравших в карты.

— Брехня?

— Брехня, — подтвердил второй. — Ты наших казаков побольше слушай, они тебе наговорят.

— А шо было́?

— Ничего не было́.

— А пальба?

— Пацаны с поджигняком баловались… Ну, может кто и пострадал. Так не нарочно же… Вон они сидят, куняют. Такие озорники попались.

— А дозор на улицах зачем? Не понимаю.

Человек еще долго кряхтел, вздыхал, умащиваясь на чемодане. Потом, едва Сергей с Юрием прикорнули, заругались парни, игравшие в карты.

Юрий, уронив голову на колени, заснул, а Сергей уступил кому-то место. Калачев во сне постанывал, дергал головой. Забылся и Сергей, сев на бетонный пол, но командированный, свалившись с чемодана, переполошил всех.

Он выпучил глаза, показывая себе на грудь.

— Плохо ему, — догадался сосед по нарам. — Колоти в дверь.

Прибежал старшина.

— Кажись, сердечник. Куда к черту людей столько, не продохнуть… А ты еще здесь? — обратил он внимание на Сергея. — Вас в первую очередь турнём.

Юрка, очнувшись, попросился в уборную.

— По маленькому или большому?

— По среднему тоже, — к удовольствию камеры сострил Калачев.

Он вернулся не один, с лейтенантом, велевшим ребятам собираться.

Куцый, заполучив обратно гитару, не удержавшись, ударил по струнам:

— Нас утро встречает прохла-а-дой.

— А ну, молчок, — одернул старшина, провожая ребят через кэпэпэ.

— Макаронник херов, — огрызнулся Куцый.

— Эх-х, шпана, — с сожалением протянул старшина.

Куцый стал распекать ребят, что они назвали свои фамилии лейтенанту.

— Кто вас проверит, олухи.

— Захотят, узнают, — ответил Юрка.

Перейдя Московскую, они углубились в знакомые до каждой выбоины улицы.

— Кто куда, а я спать, — первым отделился Бабошка.

— Чем я хуже, — сказал через квартал Куцый.

— Кто ж пойдет к матери Снегиря? — попытался вернуть его Вертоусов. — Не в натуре, ты чего?

— Я позже загляну.

Сергей в раздражении поддал ногой консервную банку.

— Давай чуть отдохнем и сходим сами, — свернул к своему дому Юрка.

Во дворе уже суетился Афанасий Корнеевич.

— Ты как будто и не ложился.

— Отцу ничего не говори.

— Не в казенном ли доме переночевал?.. И Серега с тобой? То-то его мать спозаранку прибегала.

В полдень дед с трудом растолкал внука.

— Вставай. Не завтракал и обед проспишь.

— Серый не забегал? — взглянул на часы Юрка.

— Да спрашивал. Сказал ему, будто побег ты кудай-то.

— Кто тебя просил?

— Последний раз что ли видитесь? — разливал Афанасий Корнеевич пристывшую уху. — Чего кривишься? Разносолы вам с Васькой подавай. Скоро за любой рыбой гоняться станете. Плотину отгрохали, да еще по Дону какий-то ракеты пустили… Ха-зяева-а. Мало им ракет в воздухе, так и по рекам пускать надумали.

— Ты ракеты хоть раз видел? — прыснул Юрий. — Те, что в космос запускают, — совсем другие.

— Нам, татарам, все равно.

Запив уху простоквашей, Юрка задумался.

Мысль, что в школе его все ищут, становилась все навязчивей.

Вполне возможно, что бумаги из комендатуры уже пришли и Эннэша рвет и мечет, разыскивая нерадивого ученика. Надо было как-то все выяснить. Но через кого? Если бы не глупая ссора с Майкой…

Томимый недобрым предчувствием, Юрка было сел перед телевизором, как дед тревожно позвал его.

Моложавый человек в соломенной шляпе изучающе смотрел.

— Юрий Васильевич?.. Бурков Алексей Федорович из городского отдела кагэбэ. — Мельком раскрыл красную книжечку. — Фотографированием увлекаетесь? — сразу перешел он к делу, и секунды не оставив Юрке на раздумывание.

Дед смахнул тряпкой со стола. Алексей Федорович развернул пакет в глянцевой бумаге. Толстая пачка фотографий веером рассыпалась под умелыми пальцами.

— Комсомолец?

— Нет.

— Все равно должен понимать важность момента. Посмотри внимательно, может, узнаешь кого-нибудь.

Юрка начал перебирать фотографии. Снимки были сделаны возле милиции, но с разных точек.

— Старичка знаешь?.. Нет? А эту тетю?.. Внезапно Юрка увидел себя в тот момент, когда выбегал из милиции… Бурков выхватывал из вороха нужные ему фотографии. Некоторых людей, на кого указывал его тонкий палец, Калачев вспоминал. Но он не знал, кто они, и ничего не говорил.

— Молодых людей узнаешь? — отложил гость снимок, где были Юрка с Майкой.

— «Новости дня», — мы там пробыли недолго. — Юрка уже с интересом перебирал фотографии.

— А про этого красавца почему молчишь? — спросил Бурков, указывая на Вьюна, заснятого крупным планом. — Знаешь его?

— Н-немного, — замялся Юрка. — Лицо знакомое, а кто, не припомню.

— Может, это прояснит твою память? — и Алексей Федорович сунул под нос фотографию, на которой Юрка был вместе с Вьюном на танке.

Калачев вытер повлажневшие ладони о брюки.

— Кажется, его зовут Мишей. Но кто он и где работает, не знаю.

— Не беспокойся, все это нам подробно изложила Майя Клименко.

— Майка?

— Между прочим, Клименко призналась, что Михаил Копцов заставил тебя лезть на танк.

— На танк я с пацанами полез.

— Предположим, это так, как и то, что Копцов закрыл смотровую щель… Или все же не он?

Юрка начал лихорадочно соображать… Он, конечно, все будет отрицать, но вдруг подлая Майка во всем призналась, и тогда…

Афанасий Корнеевич не спускал с внука глаз. И в них Юрка прочел то, что запало в душу с позавчерашней ночи: «Не вздумай играть с сатаною».

Да, этот на первый взгляд обыкновенный человек в соломенной шляпе очень ловок и хитер. Он все знает, и у Юрки ему надо получить лишь подтверждение… Пока подтверждение.

— Так кто из вас двоих ослепил танкиста?

И Юрке уже не из чего выбирать, так построил вопрос коварный гость.

— Я не мог… — дрожаще выдавил Калачев.

Бурков одним движением собрал фотографии.

— Свидетельские показания других граждан не расходятся с твоими.

Он приподнял шляпу, прощаясь с Афанасием Корнеевичем и, уходя, взглядом подозвал Юрку.

— На будущее, Калачев, советую тебе не колебаться в сходной ситуации. Иначе…

Бурков ушел, на закрыв калитку, и, когда Юрка выглянул, того и след простыл.

— Хоро-о-ш, — заглатывал дед зеленое перо лука. И неизвестно, к чему он это сказал — к овощу или нежданному посетителю.

Юрка обалдело метался по двору.

С одной стороны, он радовался, что так легко отделался, с другой — его угнетало чувство брезгливости и он сам себя ненавидел, что разговаривал с таким скользким типом. Но самое страшное заключалось в том, что он, Юрка Калачев, всегда ненавидевший сексотов, нечаянно выдал Вьюна. И выдал потому, что Майка первой наболтала лишнее… И он еще перед ней рассыпался бисером и, чтобы не выглядеть трусом, вскочил на танк.

Негодование было настолько велико, что Юрка решил немедленно встретиться с Майкой.

Он почти бежал, загнав глубоко внутрь желание просто видеть ее. Для него Майка была сейчас не девушка, что так нравилась, а товарищ (пока товарищ), подозреваемый в подлом поступке.

И странно, когда он ее увидел, эта раздвоенности усилилась, настолько влекуще выглядела принявшая душ Майка.

Она гладила пушистую кошку, и эти два одновременно прекрасные и отвратительные существа показались ему чем-то похожими друг на друга.

— Как ты посмела! — постарался Юрка передать свое презрение и осуждение. Но получилось что-то невнятное, и голос захлебнулся, сменившись одышкой, будто он бежал безостановочно через весь город.

— Что случилось, Юрочка? — перевернула кошку на спину Майка. — Ты весь мокрый.

Она улыбалась, и весь его пыл исчезал, оседая внутри.

— Спрашивали меня в школе? — как можно суровее спросил он. — Спрашивали. Эннэша?.. Антуанетта?.. Ты?..

— Я, — повторила Майка. — Ты же не пришел сегодня.

— Не я один, — буркнул Юрка.

— Говорят, ты с мальчишками из 8 «А» целую ночь сидел на гауптвахте.

— Вертоусов тоже.

— Хочешь компоту из погреба? В черешню мама для кислинки добавила крыжовника.

Юрка хлебнул жидкий компот, уже колеблясь, начинать ли разговор с Майкой. Но она первая спросила, кто за ним гнался.

Юрка сбивчиво объяснил.

— Никакого Буркова я не знаю, — пожала плечами Майка.

— Не шути так.

— Сам не шути… Ой, Калачик, — засияла она, — ты повод нашел, правда?.. Вы-ы-думщик. Но сегодня у тебя перебор.

Настенные часы пробили три раза.

— Скоро родители явятся, — как бы между прочим сказала Майка, — а мы из пустого в порожнее… Предположим, он оттуда. Но прежних органов больше нет, и бояться нам нечего… Он же был любезен?

— Откуда ты знаешь?

— Вот тебе и доказательство.

— Но он интересовался Копцовым.

— Не забывай, Миша прошел Крым, Рым и медные трубы… Это ты, в голосе Майки наметились игривые нотки, — еще неискушенный.

Г олова у Майки была забита другим, и Юрке стало неловко за свою настырность.

Хлястик на халатике развязался, и Юрка шутя потянул за конец.

— Косы срезала, так вздумал другим развлекаться, — ласкала Майка взглядом.

Он ощущал ее дыхание на щеке, щекочущее и горячее.

Прижав к себе Майку, Юрка вдруг увидел ее отражение в зеркале. Она запрокинула руки, тянулась на носочках и почему-то казалась со спины похожей на большую, преодолевающую преграду рыбину.

В отличие от него, Майка не прислонялась губами к губам, а захватывала их зубами, слегка кусая.

Юрка тоже так попробовал, но отчего-то мешал язык.

— Ничего ты не можешь. — укорила Майка.

— А ты где научилась, признавайся…

— Какой любопытный, — отстранилась Майка и подошла к окну. — Кажется, отец приехал… Фи-и «Победа». Это не к нам.

Но Юрка уже видел, как двое мужчин зашли в соседний двор и мелькнула знакомая соломенная шляпа. Не замечая больше Майку, он приник к окну.

Один из «гостей» скрылся с Михаилом в доме, этот, что в соломенной шляпе, остался во дворе. Он стоял отвернувшись, но Юрка знал, кто это…

— Калачик, мне скучно, — капризно позвала Майка.

Мужчина не спеша обернулся, и Юрка отпрянул в сторону.

— Он, он!..

— Да кто?

— Они пришли забирать Вьюна. Дядька в соломенной шляпе…

— Первый раз эту рожу вижу… Ой, кажется Мишу и вправду уводят.

Вьюна подвели к «Победе», и она тотчас тронулась.

— Калачик, ты ничего не путаешь?

— Конечно, нет. Меня… меня на понт взяли.

Юрка был в отчаянии. Ну почему они не оказались в другой комнате, и все бы прошло незаметно для него. Что если Михаила задержали лишь потому, что Юрку взяли на пушку. И теперь Копцов будет знать имя доносчика.

Калачев почувствовал пустоту под ногами.

— Нет мне прощения.

— Фи-и, — Майка села на диван, пренебрежительно закинула нога за ногу. — Есть о ком печалиться.

— Его арестовали! — вскипел Юрка.

— А-а, тебе жалко. Не будешь распускать язык.

— Я поверил, что соломенная шляпа встречался с тобой.

— Ах так! — негодующе воскликнула Майка. — Поверил какому-то сыщику и усрался. — Лицо ее стало злым и острым.

— Да, я поверил!

Юрка понимал, что надо остановиться, иначе дорога сюда ему закрыта. Но сила его отчаяния стала союзницей безрассудства и не столько он, сколько они, сказали за него:

— Я поверил потому, что ты любишь играться, не со мной, так с кем другим. Ты… ты непостоянная, двуличная.

Майка швырнула в ярости диванной подушкой.

— Я тебя ненавижу!..

— Не сикились, девочка, цвет лица испортится.

Юрка одним махом проскочил ступеньки, успев, однако, заметить, как вызрела за два дня черешня, которой лакомился Вьюн.

Соседская калитка оказалась распахнутой.

«У нас не закрыли и здесь бросили», — уловил Юрка некий зловещий смысл. Для него это было знаком беды — чего-то непоправимого, что очень скоро войдет не в одну семью…

Но чем дальше Калачев уходил от Майкиного дома, тем больше успокаивался… Если Копцова многие видели на танке, не столь важно, каким по счету свидетелем окажется он… И какая вина Михаила? Так, мелкое хулиганство. Самое больше — штраф или пятнадцать суток. При встрече Юрка ему все объяснит, лишь бы Майка со зла не наболтала лишнего… От нее надо держаться подальше. И теперь он проявит твердость.

Отец уминал кубанскую колбасу.

— Хоть душу отведу, — блаженствовал Василий Афанасьевич. — Рыбным батя ей богу меня замучил, — и он отодвинул на край стола консервы «бычки в томате».

Юрка припал к ведру с водой. Это лучше, чем Майкин дрысливый компот.

— Поди ко мне, — позвал отец. — Опять из школы звонили, велят зайти.

— Я думал, уладилось.

— Ула-а-дилось, — передразнил отец. — Делать твоему директору не хрена. Не пошел бы, да завгару позвонили… Давай завтра на пару, покажешь хоть, где твоя школа.

Юрка облегченно вздохнул, мстительно подумал о самом себе: «Это тебе за все!.. За все!..»

8

Сергей никогда еще не видел летний рассвет. Солнце вставало задолго до того, как он просыпался, и лишь однажды в пионерлагере удалось увидеть его восход.

Но он не мог даже представить, насколько величественна картина, когда уходит, казалось, вечная ночь.

Сергей, лежа на раскладушке во дворе, так и не заснул.

Вначале слегка посветлело небо, затем чуть побелели крупные звезды; там, где медленно проплывало легкое облако, как бы оставалось слабое голубоватое пятно, словно большая, затянутая тонким льдом полынья… Потом небосвод, слившийся до того с землей, стремительно отдалился, и горизонт на востоке вначале зарумянился, затем ярко заполыхал.

Сергей нашел, что восход стремительнее заката и несет не успокоение от прожитого дня, а полнится неясным и недобрым ожиданием.

Он ненадолго уснул и во сне, как и наяву, зажимал уши от крика Сениной матери, не нашедшей на другой день в морге сына.

Сергей цепенел от ужаса и беспомощности, от сознания, что остался один на один (Юрку дома он не застал) с неразделенным горем матери… И сам он не мог не переживать; Сеню позвал с собою он, и вина, пусть невольная, будет следовать за ним всю жизнь…

Вертоусов открыл глаза, и озарение вошло в него с небес, нетерпеливо ждущих его пробуждения… Разве там, где нет справедливости, может быть правда?!.

Не отдать мертвых неслыханно даже для самых реакционных режимов. Такое может быть лишь в резервациях, где на отведенных колонизаторами бесплодных землях томится коренное население, но не в стране, первой в мире провозгласившей социальное равенство. И если еще вчера Сергей находил оправдание случившемуся (пример Новочеркасска — случай исключительный), то после душераздирающего крика Шуры готов презирать себя за свою наивность. Нельзя представить, чтобы в таком большом государстве всюду, кроме Новочеркасска, царит порядок и свято соблюдается закон. Нет и не может быть в мире уголка, где бы человека никогда не унизили или не сделали ему больно. И богатая, огромная страна, в которой он живет, не исключение… Но почему тогда ее так превозносят?..

В понедельник отец, как всегда, ушел на работу. И пройдет неделя, другая — все начнет забываться. Во всяком случае, будет делаться так, чтобы поменьше вспоминали.

Сергей долго умывался и, глядя в зеркальце, мысленно вопрошал — как ему жить дальше.

Он выпил чаю и, подумав, оделся, как обычно одевался, когда ходил на занятия.

Работать сегодня он не будет; сегодня ему надо обязательно поговорить с Николаем Николаевичем. Отец — одно, а директор школы — совсем другое. К отцу в цех попадает уже сложившийся человеческий материал, а Севрюков его готовит, уча азам жизни. И, если у Сергея возникли серьезные сомнения, то Севрюков не только как старший товарищ, но и как педагог, обязан развеять их.

Уже замыкая дверь, Сергей вернулся за комсомольским билетом. И положив его в нагрудный карман, заставил себя поднять выше голову. Раскисать раньше времени ему не пристало. Он, как парламентер, идет на переговоры от лица всей комсомолии, уполномоченный своею совестью.

…От завхоза Сергей узнал, что Севрюков у себя, только уже битый час сидит на телефоне.

В коридоре изнывали от нетерпения оба Калачева. Василий Афанасьевич топтался между кабинетом директора и учительской. До появления Сергея он дважды заскакивал в учительскую, но Антуанетта выпроваживала его. Не стала Алла Георгиевна с ним разговаривать и когда вышла в коридор.

— Вас вызвал директор, — записклявила она. — Какая причина — объяснит он сам, если сын постеснялся.

— Гражданочка, — взмолился Калачев-старший, — деньги мне платят за тонно-километры, а не за болтовню, как некоторым.

Антуанетта, скрывшись в кабинете, вскоре пригласила отца с сыном.

Из-за приоткрытой двери донесся монотонный голос Севрюкова, прерываемый фальцетом Юрки и баском Василия.

Сергей подошел ближе.

— Повторяю, — твердил директор, — выходка вашего сына в тех обстоятельствах, что мы имеем на сегодня, принимает совершенно иную окраску. О его предыдущих художествах я промолчу за недостатком времени… Далее, — Севрюков выдержал паузу, — мы располагаем сведениями, что он злостный нарушитель временного порядка, установленного в городе. И Юрий не просто провел ночь в комендатуре, а был доставлен туда.

— И с кем, — вмешалась Антуанетта, — с отпетыми хулиганами, втянувшими в постыдную историю примерного ученика.

«Это они обо мне», — догадался Вертоусов.

— Так вот, — продолжал Севрюков. — Взвесив все за и против, мы нашли уместным вынести вопрос на педсовет. Ставлю вас как родителя об этом в известность.

— Эта самая, — замялся Василий Афанасьевич, — мне можно идти на работу?

— Надеюсь, вам ясна серьезность положения?

— Ну, плохо он ее знает?

— Кого?

— Да географию. Я сам ту Кубу на карте на найду, уж больно махонькая. Остров зеленый такой, тот большой. Забы как его… Вспомнил, Австралия… Ее бы Юрка ни с чем не спутал.

— Простите, Василий Афанасьевич, — опешил Севрюков, — это переходит все границы. Вы пришли комедию сюда разыгрывать? Такие шуточки в советской школе неуместны.

Сбитый с толку Василий молчал, а директор продолжал наседать.

— Теперь понятно, под чьим влиянием находится ваш сын. Более чем уместно вспомнить справедливость поговорки о яблоне и яблоке.

Калачев-старший понял все по-своему.

— Вы меня не попрекайте моими четырьмя классами. Взяли моду. Мне путевку всучат — груз до любого места доставлю. И я с тобою не шутю. Не я, а ты меня от дела оторвал.

— Попрошу не тыкать, — важно заметил Севрюков.

— Ладно, ты свое сказал и лады. А Юрке хочь трояк, хочь кол с минусом ставь — мне все едино.

Севрюков попытался задержать его.

— Товарищ Калачев. Вы не поняли сути конфликта… Вернитесь, Калачев.

Увидев Вертоусова, велел зайти.

Сергею хотелось, чтобы разговор состоялся у него с глазу на глаз, но как раз при Юрке нужно было опровергнуть домыслы классной.

— Меня, Алла Георгиевна, никакие хулиганы никуда не втягивали. Я находился на улице после девяти вечера по своей воле.

— Пожалуйста, никого не выгораживай.

— А вы не городите отсебятину.

— Николай Николаевич, — задрожал голосок Антуанетты, — увольте меня от грубостей.

Севрюков усадил обоих учеников, развернул «Правду».

— Хочу ознакомить вас с…

— Николай Николаевич, — перебил Вертоусов, — я сегодня не пошел на практику, чтобы поговорить с вами на очень серьезную тему.

— Так ты не бо-о-лен? — уличающе протянула Антуанетта.

Севрюков зашелестел газетой.

— Более убедительно, Вертоусов, о роли подрастающего поколения нигде не сказано, как в недавней речи Никиты Сергеевича по случаю открытия дворца пионеров и школьников. Надеюсь, после услышанного у тебя отпадут все наболевшие вопросы. — Палец заскользил по строчкам. — Пионеры, комсомольцы должны с юных лет закалять свою волю, учиться понимать стоящие перед нашим народом задачи, поддерживать слабых, вернее удерживать их от неразумных поступков с тем, чтобы всегда гордо носить звание пионера, комсомольца, а затем члена партии. — Поочередно оглядел ребят. — Надеюсь, уловили стержень приведенной цитаты: удерживать от неразумных поступков… А вы, Калачев и Вертоусов, не контролируете поведение друг друга.

Сергей, никак не ожидавший такого оборота, немного растерялся.

— Николай Николаевич, с речью Никиты Сергеевича я знаком. — Он вспомнил снимок в «Правде», где по обе стороны от Хрущева находились секретарь ВЛКСМ Павлов и напыщенный, в затемненных очках глава московских коммунистов Демичев. — Но она мало применима к тому, что произошло в нашем городе.

Севрюков картинно рассмеялся.

— Очень даже применима. Если бы заветы наших лидеров люди впитывали с детства, такого, как в субботу, не случилось бы.

— А вы не противоречите себе? — обрел хладнокровие Вертоусов. — Большинство собравшихся у горкома партии с молоком впитало заветы развенчанного вождя, и что произошло?

— Вот именно, что? — сам спросил директор. — Бесчинствующие элементы спровоцировали толпу на беспорядки, и пришлось принять меры. Ты бы посмотрел, что там творилось.

— Я-то видел.

— Николай Николаевич, — развела руками классная. — Кто здесь задает вопросы?

Сергей уже не обращал на нее внимания.

— Я тоже поддерживал Сеню Ушкалова из восьмого «а». Но не в силу его идейных колебаний, а оттого, что он был ранен… Смертельно ранен.

Что-то похожее на человеческое участие мелькнуло в глазах Севрюкова.

— Очень грустный и неуместный факт для нашей школы.

Взгляд Сергея уперся в одну точку. До него стал доходить смысл обреченности своей затеи… О чем можно было говорить по душам с этим сухарем, если гибель Сени всего лишь неуместный факт.

— Марьяна Львовна очень переживает, — как бы издалека донесся жалобный голос Антуанетты. — У нее и без того такой трудный класс.

«Переживает… переживает», — отстукивало в голове Сергея… Он поднял глаза на директора.

— А почему ни вы, ни Марьяна Львовна не пришли на похороны?

Севрюков, переглянувшись с Аллой Георгиевной, ответил с запинкой.

— Марьяна Львовна… скорее всего была.

Сергей едва сдерживал себя.

— Так, может, она откроет секрет, где состоялись похороны. Мать Сени до сих пор не знает, куда подевали тело сына.

Калачев предупреждающе толкнул его локтем, что не ускользнуло от внимания Севрюкова.

— А ты, Юра, можешь быть свободным, — ласково произнес он. — Встреча наша с тобой не последняя и думаю, что в случае хорошего поведения педсовет будет неуместен.

— С матерью зайди, не с отцом, — пропищала Антуанетта.

Директор аккуратно сложил газету.

— Не узнаю тебя, Сережа. Что с тобой происходит?

— Зато я вас узнаю, Николай Николаевич. Люди такое пережили. А вы… Скажите мне прямо, как коммунист комсомольцу, субботняя трагедия закономерность или случайность?

— Николай Николаевич, выставьте его, — плаксиво предложила классная.

Севрюков без всякой нужды заглянул в стол, зашуршал бумагой.

— Хотел тебе привести изречение одного классика. Правда, творчество писателя рассчитано на более старший возраст. Но ты у нас подкованный, и тебе можно было бы… И куда книга запропастилась?

— Вы своими словами ответьте.

— Конечно, случайность, — на всякий случай вытерла глаза Антуанетта.

— Своими словами? Для таких слов ты еще не дорос… Алла Георгиевна, пригласите родителей Вертоусова в школу и подчеркните, что делаете это от моего имени.

Сергей как можно вежливее посоветовал:

— А что бы вам пригласить заодно и маму Сени Ушкалова? Думаю, было бы уместно, — сделал он упор на последнем слове.

— Та-а-к, — Сверюков сложил пальцы рук замком. — Граница между вседозволенностью и хамством очень хрупка.

— Между бездарностью и демагогией еще тоньше.

— Вертоусо-о-в, — простонала Антуанетта, — веди себя прилично.

— Выйди! — рявкнул директор.

— Вертоусов, ты слышал?

— Я тебе говорю.

— Мне? — округлила заплаканные глаза Алла Георгиевна. — Понимаю, — попятилась она к дверям.

Сергей снисходительно усмехнулся.

— Надо было ее раньше выставить. Теперь всем разболтает.

— То, что я тебе скажу, эта дура не услышит. Да-да, я отвечу тебе как коммунист комсомольцу в первый и последний раз… Если бы ты знал историю не по нашим учебникам и кинофильмам, то имел бы представление, как делалась революция, а за ней всё остальное… Сила ломит силу. И раз победила советская власть, надо признать за ней право самой выбирать, какими средствами разрешать конфликты.

— И она второго июня разрешила?

— Значит, не сочли иначе поступить. Как бы там ни было, а порядок в городе восстановлен. В эти минуты, кстати, обсуждается вопрос об отмене комендантского часа.

Сергей, пораженный откровенностью директора, тихо спросил:

— Почему вы тогда вдалбливаете нам, что насилие, практикуемое при Сталине, осуждено и похоронено на вечные времена?

— Вдалбливал и буду вдалбливать, не против же линии партии мне переть! — почти кричал Севрюков.

— А линия изменится, что тогда?

— Вот именно «что тогда». Не будем загадывать, Вертоусов, когда наступит это «тогда»… А теперь взвесь хорошенько, почему я сказал, что как коммунист с комсомольцем разговариваю с тобой в первый и последний раз.

Сергей пожал плечами, глядя на преобразившегося директора. Перед ним был подвижный разгневанный мужчина, говорящий нормальным языком. Кожа всегда бледного лица порозовела, а губы потеряли синеватый оттенок.

— Взвесил?

— Нет.

— Потому что, вздумай ты еще раз обратиться ко мне с этим или ему подобным вопросом, можешь себя уже не считать комсомольцем… А замену тебе быстро подберем. Хотя бы и Калачева. В голове, правда, у него сумбур, но мышление… в пределах.

Поднявшись, Сергей шагнул к столу.

— Задали вы себе задачу, Николай Николаевич.

— Ты это к чему?

— К тому, что комсомольская организация уменьшается на одного человека. — Сергей положил комсомольский билет перед Севрюковым. — Я выхожу из ВЛКСМ. И значит, без опаски могу задавать вам такие же или подобные им вопросы.

Севрюков, неподвижно глядящий на него снизу вверх расширенными глазами, стал похож на дневную сову.

— Ты поплатишься… ты у меня…

— И не вздумайте отдавать билет родителям, — хлопнул дверью Сергей.

В коридоре у раскрытого окна его дожидался Юрка. Наверное, и он услышал, как Севрюков закричал в телефонную трубку:

— Коммутатор завода Буденного?.. Срочно соедините меня в сталелитейном цехе с товарищем Вертоусовым… Спасибо, жду…

Слова, сказанные под горячую руку, чаще необдуманны. О них потом горько жалеешь, стремясь исправить свой промах.

Сергей, бросивший в лицо Юрке, что тот трус и директорский подлиза, одумался через несколько минут. Но друг уже ушел обиженный.

Правда, о своем разговоре с Эннэшей Сергей не жалел; но и не было облегчения. Как будто, потеряв все, он ничего не приобрел. О последствиях старался не думать, но предугадывал, что, встретившись с отцом, Севрюков передаст ему билет, выставив какое-либо условие. Вполне возможно, он потребует перевести Сергея в другую школу.

Самое неприятное ждет дома. Снова отцовские нравоучения, заклинания матери подумать о своем будущем и о том, в какое положение он ставит родителей.

Было бы где переночевать… Но теперь даже к Юрке нет пути, хотя мать первым делом начала бы искать сына у Калачевых.

Бесцельно слоняясь по улицам, он отмечал прохожих, спешащих или неторопливо бредущих по своим делам. Сергей не испытывал ни зависти, ни злости к ним, они как бы дополняли окружающий его мир — безучастный ко всему.

В парке политехнического института он поглазел как, «в холодке» разминаются спортсмены, просмотрел вывешенные на стенде свежие газеты. Даже в местной «Знамени коммуны», называемой в городе «брехаловкой», он и намека не нашел на происшедшее.

— Что и требовалось доказать, — сказал он сам себе и уже пошел было дальше, как его окликнули.

В тени стенда Рита Бастрыкина выглядела совсем черной. Она показалась Сергею похожей на одну из тех плакатных девчат с разным цветом кожи, что, взявшись за руки, символизируют мир и дружбу молодежи всех континентов.

— Ты, наверное, был на встрече?

— Смотря какой, — повернулся к ней Сергей левым боком, скрывая на правой щеке два вздувшихся угря.

— Студенты встречались с Ильичевым и Павловым.

— Представляю, какую комедию они разыгрывали.

— Вопросов было очень много.

— Но ни одного о том, почему пресса до сих пор отмалчивается.

Рита мельком взглянула на развешанные газеты.

— Если бы ты не торчал возле них, я бы тебя не заметила.

Сергей еще раз отметил остроумие студентки с лицом и фигурой подростка.

— Ты куда? — спросила Рита, когда они вышли из парка.

— Хочу проводить тебя до Дома пионеров. Хотя некоторые и без галстука, но думаю их примут за своих.

По глазам девушки Сергей убедился — ей весело и она не против, что они идут вместе.

— Ты не представляешь, какой я была, когда после седьмого класса поступала в элеваторный техникум.

— Понравилась специальность?

— Не мне, подруге. А мы были неразлучны. Хорошо, она потом раздумала.

Чем дальше они шли от центра, тем больше Сергей отвлекался от своих забот.

В этой части города он никогда не был. Здесь все было иначе: дома встречались еще столетней постройки, с открытой верандой и декоративными воротами; кованые козырьки над парадными дверями украшала ажурная виньетка. Акация почти не росла — преобладали клен и верба. И сама улица ровная, с уклоном казалась трамплином на луг. Он все больше открывался по мере того, как они спускались, и Сергею представлялось, что это движется огромная зеленая лента барабана, уходящая в подножие горы, державшей на себе весь город.

И Сергей готов был поверить, что, оторвав глаза от лугов, надо смотреть только на Риту… Луга и Рита — вот что существует сейчас для него.

Дойдя до места, где на пересечении улиц фонтаном била вода, Рита сняла босоножки.

— Твой друг дальше меня не провожал.

— Юрка?

— Он доставил столько волнений. Когда мы расстались, спустя какое-то время раздались выстрелы… Я так испугалась.

— За Юру?

— Я бы испугалась и за любого другого человека. А Юра… Он еще сказал, что ему в понедельник получать паспорт, и боялся, как бы что-то не сорвало ему такое торжество.

— Юрка, паспорт?.. — Сергей, спохватившись, прикусил язык. Ай да Калач! Прибавил себе годик, чтобы выглядеть постарше перед этой крохой.

— До свидания, — сделала Рита неопределенный жест, будто хотела протянуть руку, но потом раздумала.

— А разве мы пришли?

— Дальше мокро. Я однажды поскользнулась и выкупалась.

— Неужели? Я думал вы ныряете только в Ганг или Евфрат.

Она коротко рассмеялась.

— Стану загорать, увидишь, какой я буду.

Двор, в который они вошли, порос лебедой и лопухами. Дом был большой, с низами и двумя отдельными входами.

Рита достала из-за болясины крыльца ключ.

— Мама на работе, но мы ей о гостях ничего не скажем.

Разувшись Сергей, ступил на зеркально крашенный пол. Из коридора он заглянул в квадратную комнату с высокими потолками.

Совсем другим миром повеяло из этой комнаты, обставленной старинной гостиной мебелью. Среди атласного дивана и овального с блестящей полировкой стола выделялся ломбертный на резных ножках столик, затянутый ярко-зеленым сукном.

— Как маленькая лужайка, — провел по ворсистому сукну Сергей.

— Когда-то на нем играли в карты и мелом проставляли счет.

— Теперь никто не играет?

— Никто, — Рита посмотрела на фотографию, висевшую рядом с картиной.

Фотография наполовину выцвела, но Сергей рассмотрел мундир царского офицера.

— Это мой дедушка, Поляков Лев Васильевич… Нас по-уличному до сих пор Поляковыми называют.

— Он служил у белых?

— Нет. Но в первую мировую его призвали. А профессия дедушки самая мирная, он всю жизнь работал строителем.

Сергей без приглашения сел на мягкий стул.

— Я разочарован в Ильфе и Петрове. Написали, что весь комплект из двенадцати штук распороли, а я сижу на одном из них.

— Ты любишь читать?

— Спрашиваешь!

Они перебрали с десяток книг, помогая друг другу вспомнить авторов и названия. Даже заспорили почему именно эта книга интереснее той, которая нравится ему или ей.

В уютной комнате, слегка затененной прикрытыми наполовину ставнями, Сергей словно отгородился от жестокого и неприветливого мира. Будто пришел в дом, который очень долго искал, чтобы теперь остаться в нем.

Рита так ни разу и не присев, стояла, опершись на столик. Лучик солнца лежал на той руке, и была она цвета карагача, что рос возле самого порога. Носки и пятки ее маленьких ступней были белы, словно на девушке были тапочки из тонкой и прозрачной ткани.

Дверь вела еще в одну комнату с окнами на восток и Сергей представил, какой чарующий вид на луга открывается из них.

За стенкой послышались голоса.

— Кто там живет?

— Мамины сестры.

— А твой отец?

— Он умер.

Лучик на мгновение осветил ее глаза — блестящие и продолговатые, снова сместился на руку, где на изгибе локтя темнела старая царапина.

Рита вышла в прихожую, зачерпнула корчиком воды, и пока пила, придерживала корону жгучих кос. В комнату она не стала возвращаться, и Сергей с сожалением поднялся.

— У тебя хорошее имя, — сказала Рита прощаясь, — когда вырастешь, все равно будешь Сергей. А я как вспомню, что через несколько лет стану Маргаритой…

Вертоусов загораживал ее от солнца, казавшегося после прохладной комнаты ласково приятным.

— Зато Маргарита, это… это, — никак не мог вспомнить Сергей.

— Это значит, тебе надо идти домой, а мне готовиться к зачету.

— Я столько времени отнял у тебя, — сказал он, попрощавшись.

С нахлынувшей нежностью смотрел он, как она, босая, перед тем как переступить порог, вытерла нога об ногу, на секунду оглянулась.

Сергей, поднимаясь в гору, корил себя, что не спросил у Риты разрешения встретиться снова и даже не узнал, на каком факультете она учится.

Могучий рык от влек и, заслонившись от клонившегося к закату солнца, он увидел, как по широкому проспекту Ермака движется колонна танков.

На тротуаре и аллее угрюмо стояли люди. И даже дети не бежали, как обычно, вслед, а лишь переговаривались, показывая на грозную технику.

Сергей, догадавшись, что комендантский час отменен, ничего не испытал.

Та же жизнь ждала его на другой стороне проспекта. И никуда он не денется, вынужденный играть по ее суровым правилам.

Когда последняя машина поравнялась с ним, Вертоусов с тягучей тоской оглянулся назад.

Над зеленой каймой луга нависали вдали такие же зеленые холмы, как будто высокие, всё сметающие на своем пути волны вдруг замерли, присмирев, так и не докатившись до города.

9

Известность, даже маленькая, заставляет к человеку приглядываться. И невольно стараешься отыскать в нем черточки, какими наделила его слава.

Михаила Копцова Калачев терпел. В последнее время бывшего лагерника прославили как жертву событий шестьдесят второго года.

У него брали интервью газетчики, приглашали на различные собрания. Он выступал на митингах и просто в очередях, вертелся в горсовете и даже заглядывал на депутатские сессии.

К Юрию он вдруг зачастил с зимы, когда Калачев однажды из вежливости пригласил Михаила к себе… Потом он стал наведываться специально, просил совета, что ему говорить на митинге и как отвечать на вопросы заезжего корреспондента.

Юрий с му́кой давал ему сухие расплывчатые советы, пережидая, когда гость отправится восвояси. Намеки, что лучше приходить к нему на работу в исполком. Михаил или не понимал, или считал посещение на дому более удобным для себя.

Корявое лицо Копцова всегда было насуплено, и Юрий Васильевич недоумевал, как досужие писаки могли найти его светлым и одухотворенным. Иногда он ловил себя на мысли, что без подсказок Михаил плел бы такую ересь, что быстро отбил бы журналистов от своей персоны. В такие минуты Юрий давал себе слово в следующий раз вытолкать визитера в шею. Но, открыв тому дверь, вдруг вспоминал, как забирали Михаила, и во время нудного разговора его беспокоило больше, попросит ли снова Концов взаймы или нет… Долги тот не отдавал и даже клятвенно, как другие, не обещал, считая, вероятно, что трояк или червонец не деньги… Юрий еще был доволен, что Копцов не тревожит его среди ночи, иначе скандал в доме был бы неминуем.

Но в этот субботний вечер, когда отец задремал у телевизора, а жены не было дома, слегка захмелевший Калачев был рад любому, кто составил бы ему компанию. И когда после ухода Вертоусова в дверь позвонили, Юрий Васильевич охотно впустил Михаила.

Копцов, против обыкновения, извинился, объяснив, что заметил на балконе постороннего и пережидал, когда хозяин освободится.

— Ладно, не оправдывайся, — усадил Михаила за стол Юрий. — Свой человек был, мог бы и зайти.

Михаил нетерпеливо покосился на Валентина, допивающего чай.

— Я посоветоваться забежал.

Юрий Васильевич с чувством расхохотался.

— Можно подумать, ты раньше заглядывал за чем другим. — Налил по полной рюмке. — Давай в темпе вальса.

Михаил упрямо повторил.

— Мне, Юрчик, поговорить надо.

Калачев велел сыну идти к деду.

— И все же давай, Миша, по маленькой, — настоял он.

Копцов, не закусывая, выпил, попросил разрешения закурить.

— Валяй, — махнул Юрий. — Завтра такой день. Ты, можно сказать, именинник.

— Какой к хрену именинник? Меня и близко допускать нельзя, а они…

— Как нельзя? На завтра намечена грандиозная программа: молебен, митинг, открытие памятного знака. Должен же кто-то из числа пострадавших пару слов сказать, как иначе.

— Не должен я выступать… Не заслужил.

Калачев не понимал, рисуется ли Копцов или с ним действительно что стряслось.

— Скоро тридцать лет, как стряслось, — отрезал Михаил, когда Юрий напрямик спросил гостя.

— Летит время. Я тогда пацан совсем был. А ты против меня такой дядя.

Копцов кисло улыбнулся.

— Дя-я-дя. К тому времени я уже три года от звонка до звонка… Глупо влип.

— Я, признаться, подробностей не знаю.

— Ребята с ремеслухи вломили мне крепко. Я с корешами и отомстил.

— Что же ты так опрометчиво в шестьдесят втором?

Глубоко посаженные глаза Михаила спрятались совсем в недобром прищуре.

— Не обидно было, если бы срок за дело тянул.

— Однако согласись — выйти на пять лет раньше — много значит. Леонид Ильич, как ни странно, постарался.

— Да-а, лично для меня, — скривил губы Копцов.

— Не прикидывайся, свобода она и есть свобода.

— А если мне досрочку с условием сделали?

Калачев, поначалу заинтересованный поведением Михаила, начал было скучать, уверенный, что посещение окончится как обычно.

— В таких случаях условия всегда оговариваются.

— Кум мне без утайки задачу поставил: выпустим, но ты при каждом удобном случае шуми, дескать, это Никита довел рабочих до нищеты, вот они хвост и подняли… Ушлый опер. Я соглашаюсь с ним: и на самом деле люди не шиковали. Он посмеивается: нынче еще хуже живут. А ты гни свое — в шестьдесят втором было вовсе невмоготу и, когда народ высыпал на улицы, Хрущ дал приказ стрелять… Спрашиваю — сколько погибло? Кум улыбается, кто полюбопытствует, отвечай, что точно не знаешь, но много. А допекать вопросами станут, теми кому надо тоже заинтересуются.

— За-а-бавно, — протянул Калачев.

— Я все в толк не мог взять, какая оперу от того корысть, что я буду в Новочеркасске болтать. А потом смекнул: таких, как он, Хрущев в свое время хорошенько тряхнул, вот кум по злобе и гнал мне туфту… Хорошо, не послушался его. Цены новый правитель, конечно, не снизил. Вскоре мясо подорожало, с рыбой и молоком стало хуже. Только, думаю, осталось мне людей злить, что раньше им «было невмоготу». Иногда такое зло находило, что писал письма оперу, обзывая его по-всякому… Напишу, порву… А тут Брежнева начали возвеличивать и Сталина нахваливать. — Копцов расстегнул рубашку, выставив напоказ несвежую майку. — И получилось, что я в шестьдесят втором и Лёне и Ёське добрую службу сослужил. Им-то такие, как я дураки, и нужны были. При них и цены на рубли поднимались, а на копейки снижались, и налогами душили, и на заем заставляли подписываться, а народ все одно в ладошки хлопал. Вот они и скостили мне срок. Иди, Миша, на волю и славь нашу доброту.

Заглянувшего в зал отца Калачев выпроводил, поторопив Михаила.

— Подкатывал ко мне и покойный Сиуда. Мы с ним на нашей горке во время следствия сидели. Не поверил ему… Я и сейчас никому не верю… Ты сам какую жизнь повел? — неожиданно свернул Копцов, не глядя на Юрия. — В партию полез, в райкоме пристроился. Значит, тоже побаивался и по их законам старался жить. Так ты чист был. А с моею биографией куда еще высовываться…

— Некуда, — подтвердил Калачев, — и советую тебе не попрекать ни себя, ни тем более меня.

— Вся ваша порода одинакова. Чуть против шерсти — так сразу залупаться.

— Господь с тобой, Миша, — искренне разулыбался Калачев. — Выкладывай все без стеснения.

— Выложу еще, — загадочно пообещал Копцов. — Я к тебе последний раз притопал. Так что не пеняй, если обижу словом.

«Ну слава богу», — совсем повеселел Юрий, готовый вытерпеть все.

— Петька Сиуда, тот хоть за идею пострадал. Убили его или сам помер, не столь важно. Как говорят, не мытьем так катаньем…

После него начали меня обхаживать. И я, Юрчик, призадумался. Взаправду ли такое внимание ко мне. Я четверть века не высовывался, но и другие помалкивали. А понадобились такие, как я, и сразу хоровод вокруг меня. И выходит, мы друг дружку за нос водим.

— Чепуху мелешь.

— Не чепуху. Завтра всей этой гласности скажут «кыш», обо мне никто и не вспомнит. А и вспомнят, то уже до скончания дней мне на поводке ходить.

— К утру не успеют отменить, — пытался в шутку перевести Калачев.

— Не достоин я. Других пригласите. Есть в городе бунтари, как нас звали в лагере.

— Чего ты хочешь? — строго спросил Калачев. — В таком случае вылезь завтра на трибуну и оповести всех, что ты никакой не правозащитник, а уголовник, готовый рекламы ради высечь себя прилюдно.

У Михаила проступил пот на груди. Неподвижный зрачок пронзал холодом.

— И вылезу когда-нибудь. Ты попробуй… Не такая у вас, пауков змеиных, натура, чтобы каяться.

Юрий Васильевич сдержал гнев.

— Каяться мне не в чем. Не надо причислять меня к партократам. Я взяток не брал, перед вельможами не юлил…

Сгорбившись, встал и Михаил.

— Нынче все ласковые да пригожие. Крышу над головою нашли — можно и из родной партии податься.

В полутемной прихожей никак не мог всунуть ноги в туфли.

— Давно ты таким праведником стал? — не заметил протянутой Копцовым руки Юрий. — Всю жизнь, говоришь?.. Зачем же тогда второго июня вместе с урками в банк чесанул. Или товарищи бунтари его с милицией спутали?

Копцов уже на лестничной площадке сумрачно бросил:

— Не хочу всерьез с тобою связываться. Сам не понимаешь, что жертва, как и я.

— Давай, дуй, — захлопнул дверь Калачев и напустился на выглянувшего сына. — Без матери так, наверное, и не ляжешь.

— Вы разбудили меня, — сонно пробормотал Валентин.

— Который час? Второй?.. Ложись, где заснул, а я на твоей койке устроюсь.

Юрий Васильевич, не раздеваясь, лег на узкую кровать, потер занывшую грудь. Послал черт на его голову гостей… Он подумал, не принять ли снотворного, но снял лишь носки и расстегнул пояс.

Спать оставалось всего-ничего. Кому-то предстоящий день зрелище, а для него работа. Чуть свет надо быть на ногах… Этот кретин Копцов не понимает, что значит вертеться между Советом, исполкомом и горкомом партии, если каждый хочет командовать.

Всем не угодишь. Каким хорошим он старался быть для Михаила… и дождался. Попрекнул и тем, что Юрий был в партии. А как он мог поступить, если должность требовала.

Юрий глубоко вздохнул, выругал себя последними словами. И перед собою не мог он быть искренним… В партию он напросился сам, не зная, как еще вырваться из заводского болота. И помогла ему Майка… Она вышла замуж за парня из их школы, едва получила аттестат. Юрий не слушал сплетни о похождениях обоих супругов, но когда узнал о разводе, втайне порадовался, хотя сам уже был женат и родился Валентин… Его связь с бывшей одноклассницей продолжалась до тех пор, пока он не узнал, что Майка положила глаз на солидного мужчину. Он не сомневался, что она своего добьется, и расстался с ней дружески, получив заверение, что она при случае даст знать. Но «знак» первым подал он, и через год уже сидел в райкоме на должности хлопотной, но далеко не обременительной против прежней… Но так или иначе, из райкома Калачев ушел сам, не найдя там «своих». И уйдя с головой в новые обязанности, вдруг почувствовал, как дорог ему этот некогда прекрасный город и только он (и никто другой!) в состоянии вернуть Новочеркасску утраченную славу… Чем труднее было ему, тем большую ощущал уверенность, подавляя слабость и нерешительность. Он сам поражался, откуда вдруг взялось у него стремление бросаться в самое «пекло», на чем не единожды обжигались его предшественники. Но он настырно лез, поражаясь сам себе… Иногда Юрий Васильевич ловил себя на мысли, что когда-то очень давно, почти в детстве, в нем и проявилась частичка черта, напрочь потом исчезнувшая. Он ворошил прошлое, но не находил зацепки. Скорее, это было оттого, что он не помнил мельчайших подробностей. Но теперь они вдруг всплыли, вытолкнутые глубинным течением памяти.

Калачеву стало не по себе. Неужто один случай мог сразу столько всего вместить?

Он приподнялся, и в воображении окно соседнего дома, где еще горел свет, послужило как бы экраном.

…Он видел старую школу, давно уже снесенную, на месте которой высится пятиэтажка режимного учреждения. В свое время его окружили завесом тайны, а когда рассекретили, оказалось, что это обыкновенная шарашкина контора, где сидит не одна сотня лоботрясов… Видел он сестер Костиных и прыщавого Сережку Вертоусова, черную, как эфиопка, Риту (фамилию он забыл, но в городе ее встречает и первым здоровается) и себя самого, тощего, с наметившимся кадыком. Он знает, что сейчас пойдет провожать Риту, но нарочно ждет, чтобы охватить взглядом Генку Моха (его дом тоже попал под снос), и Куцего, и Бабошку.

И вот они с Ритой идут мимо политехнического, переходят Московскую, а когда совсем стемнело, оказываются двумя кварталами ниже проспекта Ермака. Откуда-то лилась вода, ручей или родник, и Юрка уже не рад был, что навязался провожать эту девчонку, казавшуюся в сумерках негритянкой. Разувшись, Рита ушла, а он побежал назад и, увидев на освещенном проспекте патруль, шарахнулся под стены домов. Выждав, перебежал на другую сторону… Юрка уже было вздохнул облегченно, когда услышал повелительный окрик и, прижавшись к двери дома, пожалел, что он не букашка и даже не бродячая кошка, над кем не властен комендантский час. Он вытянул по швам руки и внезапно почувствовал, что дверь поддается. За ней была еще одна, но Юрка свободно поместился в промежутке, боясь уже не столько патруля, сколько хозяев. Потом он услышал шаги, мягкие, раскованные и, думая, что возвращается кто из этого дома, выглянул, заранее готовый все объяснить.

Мужчина неопределенного возраста громко спросил, все ли спокойно на улице. Юрка не понял, что он имел в виду. Если бы незнакомец боялся нарваться на патруль, он бы так и спросил, но возможно, решив, что Юрка выглядывает из парадного своего дома, интересуется, не шляется ли кто по улице.

Он вел себя смело, не оглядывался и, наверное (так показалось Юрке), имел такое право. И Калачев ответил, что ничего подозрительного нет… Человек отправился дальше, тихо насвистывая.

Тотчас из-за угла выскочила карета скорой помощи и, промчавшись мимо, начала разворачиваться.

Юрка выскочил, чтобы бежать в другую сторону и услышал резанувшее по сердцу:

— Стой, стрелять буду!..

Он спрятался за дерево и в свете ярких фар скорой помощи увидел незнакомца и военных, бегущих за ним.

— Стой! — крикнул старший и выстрелил вверх.

Мужчина оглянулся и кинулся к машине. Ему снова приказали остановиться, но он уже подбегал, и шофер, желая помочь, распахнул дверцу.

Ах, эти добрые человеческие побуждения! Он подбегал к машине сзади, и ему пришлось огибать дверцу.

Юрка всем телом ощутил, что сейчас грянет выстрел, мысленно умоляя незнакомца упасть на землю.

— Не стре… — Команда совпала с очередью.

Офицер, забежавший чуть впереди солдата, пригнул автомат к земле.

— Не стрелять… твою мать.

Мужчина, качнувшись, ухватился за дверцу, медленно стал оседать. — Вези в больницу, — приказал офицер.

Шофер засигналил. Из дома выскочила женщина в белом халате.

Юрка тяжелыми шагами направился к ним. Прохожий, которого он невольно пустил под пули, не должен был пострадать.

Не обращая внимания на солдат, он вскинул руку, преграждая путь скорой помощи.

— Тетенька, он будет жить?

Юрка взглянул на перегородку и отшатнулся… С затянутой дерматином кушетки, на которой лежал человек, капало что-то темное.

Склонив голову, Юрка побрел куда глаза глядят. Он не таился и, видимо поэтому, его никто не остановил.

Он погубил человека… Эта мысль, как поводырь, вела его неведомо куда. Он и только он виновен в том, что случилось, нет ему ни прощения, ни места под плоским, как жаровня, небом, усеянным мелкими, словно раскаленный штыб, звездами.

Иногда Юрка садился на скамейку или останавливался, бездумно глядя перед собой. Когда в очередной раз он поднялся с лавочки, увидел в просвете аллеи силуэт многоглавого собора.

Барабан главного купола представлялся великаном-витязем в окружении своей поменьше ростом дружины… Они стояли недвижимо над замертво притихшей землей. И не было им дела до Юркиных метаний.

Влекомый необъяснимой силой, он очутился на Соборной площади, широкой, как поле, только покрытой брусчаткой.

Он не замечал памятника Ермаку, не в силах отвести глаз; совсем близко, как будто отдельно от купола, стоял в небе крест, похожий на перекрещение длинного и короткого мечей. И Юрка не шел, а словно поднимался ввысь, тщась коснуться креста. Всегда гуляющий по площади ветер сносил немудреное заклинание: «О боже, боже». Ощущая стыд, что не знает ни одной молитвы, он уже не видел крест, слишком близко подойдя к храму.

И чуждо все вокруг вдруг стало ему. Не легче, а много хуже почувствовал он себя. И невозможно было ни заглушить, ни уменьшить боль.

Он вздрогнул от топота ног… Бежали двое, уверенные, что схватят его, подавленного и ушедшего в себя. Что могли они объяснить ему, чем помочь и какое вообще имели право касаться его.

Юрка легко, как пушинка, помчался не чувствуя ног, едва касавшихся гладкой брусчатки. Он несся не во всю прять, боясь, что преследователи отстанут или потеряют его. Те что-то кричали с угрозой, но Юрка, то подпуская их ближе, то удаляясь, ждал, когда они начнут стрелять… Он желал, страстно желал, чтобы его подстрелили, и тогда не душевная, а физическая мука завладеет им.

И когда возле суворовского училища наперерез бросились еще двое, силы его удесятерились и он, ринувшись прямо на солдат, сбил одного с ног. Нов тот миг другой сделал ему подножку, и, распластавшись на земле, Юрка взвыл от бессилия.

Он не сопротивлялся, когда его цепко схватили. С безразличием, в окружении солдат первый раз в жизни вошел в небольшое здание с белыми колоннами возле музея донского казачества… Ему было все равно — комендатура это или что другое. Глухое отчаяние плескалось в нем, перемежаясь со страхом за судьбу пострадавшего. И когда увидел в камере друзей, заставил себя промолчать, невнятно отвечая на их вопросы…

Юрий Васильевич поспешно лег, желая освободиться от воспоминаний. Сколько лег не мучил его давний случай, вытесненный другими событиями тех уже далеких дней. И он жил, не подозревая, что именно от той ночи унаследовал свое необъяснимое дерзновение.

Калачев беспокойно повернулся, силясь уснуть… Сколько лжи и человеческой несправедливости вынес он, и неужели один по недомыслию совершенный поступок перевешивает все это?

К людям он никогда не питал зла. Мог возмущаться их черствостью, тупостью, наглостью. Но относился к ним всегда мягче, чем они того заслуживали… Он мог прощать. И уверенный, что этим наделены и другие, ломался, сталкиваясь с глухой многолетней ненавистью и завистью.

Люди мельчают… Поэтому он не мог верить в светлые идеалы. И в чем поддерживал новые веяния, так в том, что перестройка должна была открыть в человеке заложенное изначально все хорошее. Но она выплеснула и низменное, прятавшееся до того, и он окончательно разуверился во всем.

Калачев не сомневался: глупо бороться за коммунизм, социализм или, как теперь, неизвестно за что. Нужно бороться лишь за саму справедливость… А всякие программы с их «научными обоснованиями» — суетная чушь… Но порода человека уже испорчена, и не пытайся улучшить ее, чтобы в ответ на благие побуждения не получить хулу.

Юрию Васильевичу до слез стало жалко себя. Вроде и все есть: достаток (пригодились сбережения покойного деда), крепкая семья. Но не была и никогда не будет раскрепощена его мятущаяся душа. И он уверен: только в успокоении, глубоком и постоянном, может родиться ощущение счастья… Но для этого нужно стать совсем другим, а это ему не суждено.

Неясный свет сочился в комнату. И странно проступали окружающие предметы, как бы приблизившись вплотную.

Калачев задернул штору, желая хоть немного поспать на заре пришедшего, стучащего не в дверь, а словно в сердце, дня.

10

Сергей Андреевич проснулся одурманенным. Он оставил на ночь открытой форточку, и от фырчащих внизу легковушек в номер нашло полно газу.

В ванной он еле отдышался, потом вышел в холл. Но и там пробыл недолго. Окна выходили на другую сторону, и слабый северный ветерок принес не прохладу, а тошнотворный запах химии.

Вертоусов поспешил на улицу, радуясь, что рядом находится не химкомбинат, а безобидный молзавод. Каково же было потрясение, когда резкий «аромат» аммиака загнал его обратно в гостиницу.

В полнейшей растерянности предстал он перед заспанной уборщицей, протирающей пол.

— Э-э, милай, — засмеялась пожилая женщина. — Ты думал, как молочная фабрика, так кехфиром и сливками должно пахнуть? Мы уж принюхались.

В номере, где почти не выветрилось, Вертоусов спрятался в ванной и просидел до открытия буфета.

Сизый удушливый дым стлался по прилегающему проспекту, и Сергей попросил таксиста проехать к центру города другой дорогой. Поторговавшись, водитель повез Сергея по закоулкам, где хозяйки без стеснения лили помои на улицу, а на лавочках возле домов (благо воскресенье) уже чесали языками кумушки. Не ускользнуло от внимания Вертоусова и то, как много вблизи добротных особняков засохших или недавно ошкуренных деревьев.

— Кто такие дворцы строит? — переспросил водитель. — Конечно, не врачи или инженеры. Я бы всех этих гаишников и торгашей обложил таким налогом, что мигом нашлись бы средства улицы залатать.

У подворья, где когда-то его семья снимала квартиру, Сергей почти не задержался. Новые хозяева перестроили все на свой лад. Осталась лишь беседка, обсаженная кустами сирени.

До самого центра Сергей больше не проронил ни слова, хотя водитель все пытался узнать, огласят ли на сегодняшнем митинге имя того, кто приказал стрелять.

Подъехав к памятнику Ленину, Сергей осмотрелся. Вдали на Соборной площади реяли над большой толпою красочные трехцветные стяги. Народ тянулся туда, и Сергей не отставал, выискивая знакомые лица.

Одно такое лицо мелькнуло невдалеке. Сергей вспомнил, что бритого наголо мужчину видел в Москве на митинге. Значит, не один он приехал из столицы.

Мелькнуло и другое лицо, но лишь на миг, и не было уверенности, показалось это тебе или нет.

Почти с благоговением миновал он двери собора и невольно задержал шаг, пораженный богатым убранством храма.

Сергей завороженно ходил по собору, пока не начался молебен по убиенным в шестьдесят втором.

Склонив голову, пытался он вызвать в памяти лицо Снегиря, но видел Сеню почему-то взрослым.

Отдельной группой стояли заплаканные пожилые женщины, и Вертоусов догадался, что это родственники погибших… Была ли среди них Шура, он не знал и, представив, какие страдания пережила она в те дни, проглотил горький комок.

Вертоусов одним из первых вышел из собора и, глядя на спускающихся по ступенькам паперти людей, убедился, что раньше ему не показалось и он действительно видит Риту Бастрыкину.

Поймав ее взгляд, он кивнул, не решаясь подойти. Всего несколько раз виделись они после того, как Сергей когда-то проводил ее домой. Но и к тем редким встречам она могла отнестить иначе, нежели он.

Вертоусов дважды, как бы случайно, оказывался рядом с нею, пока Рита сама не сказала:

— Я узнала вас, вы друг Калачева. Он, кажется, какой-то начальник.

Сергей одновременно обрадовался и опечалился… Та, о ком он всегда думал, когда скучал по Новочеркасску, не сразу узнала его. Но она же, бесхитростно упомянув, что Юрка «какой-то начальник», дала понять, что далека от всех служебных рангов, никогда всерьез ее не занимающих.

И теперь уже Риту (видно, такой сегодня день) Сергей не мог вспомнить такой, какой увидел впервые возле старой школы. Кажется, она всегда была лишь чуть смугловатой, упруго полной, прячущей улыбку в уголках пухлых губ.

— Вы надолго?

Сергей уклончиво ответил, что заглянул проездом.

— Очень вовремя.

— Я из тех, для кого ожидание всегда приятнее самого события.

— Я тоже из таких, — улыбнулась Рита.

У горсовета они потеряли друг друга. Сергей, не любящий бывать на митингах, отошел в сторону, на то место, где пуля достала Семена Ушкалова. Сюда он всегда наведывался, когда приезжал в город, но никогда не был в годовщину его гибели.

Поглощенный своими думами, он не слышал, что говорили выступавшие. Время неприкосновенно. И что бы ни происходило сейчас, оно не изменит того, что было…

Когда объявили минуту молчания, Сергей тихо попросил у Сени прощения… Снегирю, как и ему, было бы уже сорок четыре. И по возрасту они примерно такие же, как их родители три десятка лет назад.

Сергей вспомнил отца, скончавшегося через год после ухода на пенсию, и подумал, что если и ему столько же отмерено, то оставшиеся семнадцать лет — одно мгновение, чуть больше Сениной оборвавшейся жизни.

У белого мраморного камня только что освященного настоятелем церкви, зачитали телеграмму главы правительства России. Сергей, глядя на крест, изображенный на камне выше цифр 1962, повторил про себя: «Кровавые уроки Новочеркасска учат».

Калачев стоял с женщинами из Комиссии, и побледневшее лицо его не оживляла и голубая рубашка.

«Не приложился ли чересчур дружок после моего ухода?» — забеспокоился Сергей.

— Как ты, кстати, — кинулся к нему Калачев. — А то на меня еще одну нагрузку повесить грозятся.

— Чем я тебе помогу?

— Скажу, опекаю высокого гостя.

— Брось дурачиться.

— Я серьезно. Все эти распрекрасные речи — одна фигня. Не верю я перекрасившимся демократам. Вчера они одно, сегодня другое. А вместе взятые не стоят тебя одного.

— Бога ради, Юра.

— Оставь свою скромность, тебя должны знать. Сейчас будет премьера документального фильма о Новочеркасске, и я тебя представлю… Никаких «но». Мэра я возьму на себя.

Он тянул упирающегося Вертоусова к Дому культуры, и Сергей, не чая, как вырваться, заметил на свое счастье Аркадия.

— У этого человека брата убили на другой день. Помнишь, ты говорил, что тебе известны два таких случая… Аркадий, расскажи.

— На Ермаковской он погиб, — подтвердил Аркадий. — Вечером третьего июня.

— Во время комендантского часа? — насторожился Юрий.

— В ста метрах от дома. Утром приехал из Ростова, сдал последний экзамен в мединституте.

— Что-то я слышал, — побледнел еще больше Юрий. — Ранили его возле машины скорой помощи?

— В ней он и скончался.

Сергей безо всякого предлога оставил мужчин, завидев Риту.

— Сбегаете от своего товарища?

— Заблажило, чтобы я выступил.

— Настаивает?

— Еще как.

— И правильно. Я всегда помнила, что вы мне говорили в нашу последнюю встречу.

— Когда мы случайно столкнулись на вокзале? Значит, тринадцать лет прошло.

— Может быть. Я с вами тогда не согласилась. А вы мне, дуре, убежденно доказывали… Я ничего подобного раньше не слышала. — Рита признательно подняла на него ярко-карие, как и в юности, глаза. — Из тех, кого я знаю, вы самый достойный.

Сергей засмущался. Уж не сговорились ли они все?

— Это была не последняя наша встреча. Я вас видел и в восемьдесят втором.

— Девять лет назад?.. Почему вы меня тогда не затронули?

— Была причина, — замялся Сергей.

Рита, немного погодя, многозначительно спросила, куда они идут.

— Мне все равно.

— «Все равно» не получится. У меня дома дочь.

— А говорили, что…

— Случится увидеться с вами еще через тринадцать лет, я буду торопиться к внучке.

— И вас ждет не только дочь?

— Если бы ее было с кем оставить, я бы не спешила.

Вертоусов радостно ляпнул что-то несуразное, и Рита более настойчиво переспросила, куда Сергей ее ведет.

— В любом случае мы на пути к вашему дому.

— Я там больше не живу, — печально вымолвила она.

Пытаясь отвлечь ее, Сергей рассказал об утреннем происшествии в гостинице, высмеяв свое заточение в ванной.

— Летом у нас в городе жить нельзя.

— Для всех долгожданная пора, а вы…

— Вам мало было одного случая, чтобы в этом убедиться? — с вызовом спросила Рита. — Все стало с ног на голову. Зимой еще куда ни шло. Летом ветер меняется на северный, и мы дышим тем, что валит из заводских труб.

Сергей Андреевич согласился, что все крупные предприятия находятся в северной части города.

— Невыносимее всего, когда парко и нет ветра. Кажется, тогда вольготно одним комарам.

— Сколько здесь жил, такого не припомню.

— Я жила еще больше.

Сергей уловил в ее словах обидный для себя намек.

— Конечно, вам же не пришлось уезжать.

— Какое простое решение вопроса, — усмехнулась Рита. — По-моему, когда я заканчивала первый курс, кто-то еще учился в средних классах.

— В старших, — смутился Сергей.

Раскат грома совпал с начавшимся дождем.

Вертоусов, обрадовавшись, увлек Риту под железное крылечко.

— Как некстати, — поежилась она.

Сергей подумал, что Рита переживает за дочь, и поспешил успокоить.

— Возьмем такси и домчимся в два счета.

— Я не об этом. Перестанет капать — и тогда мы задохнемся.

Едва начало проясняться, стало так тихо, что листья на деревьях поникли, будто прибитые морозом. И сразу пахнуло отвратительным, словно в двух шагах густо разлили ядовитую краску.

Сергей до слез закашлялся.

— Быстрее на другую сторону, — потянула за руку Рита.

Они перебежали через лужи, и Сергей блаженно вздохнул.

— Ты колдунья, Рита.

— А ты тепличное растение.

— Откуда такая наблюдательность?

— Больные всегда знают больше врачей.

— Я не хочу, чтобы ты болела, — вырвалось у Сергея.

— От твоего желания сие не зависит, — и Рита поторопила Сергея.

Через несколько минут они остановились вблизи магазина, над которым жила Рита.

Сергей не мог так просто расстаться с ней.

— У меня мало времени, — отвергла все его предложения Рита. — Но я скоро спущусь под предлогом, что в магазин. Надеюсь, ты не уйдешь?

Сергея снова подкупили ее простота и доверчивость… Но только зачем ему все это нужно? И неужели с прошлым связывает лишь она, а все остальные ниточки оборвались?

Рита вышла раньше, чем он предполагал.

— Как ты жил после нашей последней встречи?

Вертоусов скупо поведал, как его не допустили к кандидатской и перевели на совсем скромную должность.

— Но ты не очень страдал?

Сергей готов был целовать ее руки. Столько лет помнила она их спор и, признав свою неправоту, с тревогой задумалась, как в те годы жилось Сергею… Но неужели он позволит ей расстроиться и признается, что «скромная должность» была ставкой техника. А в восемьдесят первом, когда отца из-за него «ушли» на пенсию, он вынужден был сменить работу… Спустя пять лет Сергея восстановили. Но не было уже отца, хворала мать, и сам он почти лишился веры, увидев, как лезут наверх приспособленцы, отказавшиеся от прежних убеждений, готовые предать все самое святое… Не скажет Рите, что не женился во многом потому, что не мог забыть ее, и уж теперь не забудет никогда.

— Приезжай летом в Москву, — робко пригласил он. — Остановишься с дочерью у нас. Мама у меня покладистая.

— Исключено.

— Ты занята? Отгуляла уже отпуск? — сам удивлялся своей навязчивости Сергей.

— Когда будешь уезжать, позвони, — попросила перед уходом Рита.

Вертоусов загородил ей дорогу, понимая, что выглядит смешным и глупым.

— Признайся, почему ты рассталась… ну, с другим…

— Именно, что с другим, — без раздумий ответила Рита. — Я терпела, сколько смогла.

Она быстро скрылась в подъезде, а Сергей, понурившись, побрел, не обращая внимания на весело припустивший дождик.

Калачев, готовый поначалу растерзать Вертоусова за то, что он оставил его наедине с Аркадием, вечером уже готов был боготворить друга. Ведь благодаря Сергею он сбросил с себя немыслимо тяжкий груз.

Воистину мир тесен, и ничто так просто в нем не происходит. И как осколок, вошедший в тело, когда-нибудь да потревожит, точно так добро или причиненное зло со временем дают о себе знать.

Юрий, упав в постель, представил фотографию Бориса Шарана с красивым овалом лица и печальными глазами.

Он поддался уговорам Аркадия и зашел в дом, где проживали его мать и сестра.

Лишь мельком взглянув на фотографию молодого мужчины с темными кудрявыми волосами, угадал в нем того незнакомца, с которым его мимолетно свела и навсегда разлучила судьба.

Мать Аркадия долго смотрела на Юрия, и тот, не в силах отвести глаза, как под гипнозом, рассказал все без утайки.

Он был уверен, что на него накинутся, обзывая последний словами, и выгонят вон, посылая вслед проклятия.

Но старуха обняла Калачева и, всплакнув, сказала, чтобы Юрий не забывал их.

Подозревая, что она не в себе, Юрий обратился к ее детям, но брат и сестра подтвердили, что отныне Юрий будет самым желанным гостем в их семье… В конце концов, он мог сам погибнуть, и неужели тогда мать Юрия обвиняла бы в смерти не того, кто стрелял, а прохожего.

— Зачем он побежал? — неутешно вздохнул Юрий.

Его успокоили, что Борис был немного сумасброден и часто не отдавал отчет в своих поступках.

— Осенью того года мы должны были поменяться и уехать в Луганск на мою родину, — шепелявила, как и Аркадий старуха. — А вместо этого мы с мужем сбились с ног, разыскивая сына.

— И долго они водили вас за нос?

— Целых полгода. Сначала утверждали, что ничего не знают, потом лгали, что объявили всесоюзный розыск… Господи, — всхлипнула старуха, — знали бы вы, Юра, что такое неведение… Отцу нашему угрожали, требовали не надоедать. А под Новый год вручили справку: Борис скончался от травмы грудной клетки.

— Своего рода новогодний подарок, — выдавил Аркадий.

— Это время они не зря выбрали, — опустил голову Юрий. — Дождались, когда все уляжется, и сообщили родным.

Все надолго замолчали, как бы вспоминая Бориса.

Юрий невольно подумал, что такая траурная минута сегодня не только в этой семье и не только в Новочеркасске. И все больше мест, где в мирное время льется кровь и матери рыдают в изголовье своих детей.

Словно прочитав его мысли, старуха произнесла срывающимся голосом:

— Может быть, смерть Бореньки спасла от гибели сотни других юношей. Дай бог, чтобы его кончина зачлась живым.

Калачев, пораженный словами седой матери, простился с радушно принявшими его людьми.

Как и в тот далекий вечер, бесцельно ходил по улицам, давно забывшим его шаги. И придя домой, не мог заснуть вторую ночь.

Можно ли найти счастье в покое, как он был уверен еще вчера?..

Юрий катался по постели, браня себя на чем свет стоит. Завтра понедельник, ждут накопившиеся дела, а он вздумал размышлять о высоких материях.

Впервые в жизни приняв таблетку, забылся в неспокойном сне.

…Отец дважды будил сына; Юрий непонимающе открывал глаза, снова забывался.

Подняли с постели долгие телефонные звонки… Испуганно снял трубку (было почти десять), подумав, что звонят с работы.

На проводе был Сергей, возбужденно тараторил о какой-то статье в последнем номере «Правды».

— Ты приезжай. Посоветуемся.

— Я занят. Началась рабочая неделя.

Пока Сергей соображал, Юрий выговаривал отцу за то, что не разбудил его.

— Из пушки прикажешь стрелять, — оправдывался Василий Афанасьевич. — Встанешь, глазами поблымаешь — и обратно на боковую.

— Аллё! — кричал Сергей. — Но ты же дома, или что случилось?

— Случилось, я прогулял. Могу я один раз себе такое позволить… Да не раздирайся ты, скоро буду.

Юрий Васильевич застал Сергея расхаживающим по номеру с газетой.

— Ты только взгляни, что поместила наша орденоносная «Правда». Статья генерального прокурора о событиях в Новочеркасске.

— Радоваться надо, если самый главный прокурор все признает.

— Сначала почитай, — взмахнул газетой Вертоусов. — У нас, наверное, никогда не разучатся говорить с народом суконным языком. Какой-то статистический отчет, где вместо количества выпущенных изделий проставили число жертв.

— И кто дал команду открыть огонь?

— Не было такой команды, утверждает прокурор. Кто-то из толпы пытался завладеть оружием, ну и…

— Тогда бы стрелял один, кого обидели, а не все отделение, — возмутился Юрий. — И впрямь бумага всё стерпит.

— Это еще что, — развернул газету Сергей. — Концовка сего тракта просто сногшибательная. Можешь сам удостовериться.

Калачев, пробежав глазами статью, медленно прочитал отмеченное Сергеем:

— Главной военной прокуратурой по фактам применения военнослужащими оружия в возбуждении уголовного дела обоснованно отказано. Оружие применялось правомерно в целях защиты государственного имущества от преступных посягательств и самообороны.

— Вот так, — развел руками Вертоусов, — я не я и хата не моя.

— Иной мужичок, — растерялся Юрий, — хулигану фонарь присветит, так его за превышение самообороны привлекают. А в Новочеркасске, видимо, мало погибло, чтобы кого-нибудь наказывать.

— Почему, в свое время наказали… больше сотни горожан. А семерых приговорили к расстрелу… Статьи им какие размашистые отыскали, — раскраснелся Сергей. — Бандитизм и участие в массовых беспорядках. Можно подумать за одиночные беспорядки у нас не карают.

Юрий, не успев позавтракать, выпил стакан воды.

— Я, Серега, вчера одну из последних точек в этой трагедии поставил. — И он коротко рассказал о своем посещении семьи Шаранов.

— Почему ты молчал все годы?

— Не задавай мне таких вопросов, — нахмурился Юрий. — Спрашивать всегда легче.

Вертоусов, задумавшись, сел у окна.

— До последней точки — ох как далеко. Надо установить точное число погибших, произвести перезахоронение, реабилитировать невинно осужденных. И самое главное — принять закон, исключающий повторение подобного.

— Такие задачи, что хоть назначай специальную сессию Верховного Совета.

— Вопрос по Новочеркасску поднимался. Два года топчутся на месте болтуны.

— Может, и правильно. Ко всему нужно здраво подходить. Уж мы с тобой своими глазами видели. Те плохие, но и эти не агнцы.

Вертоусов после своей вчерашней промашки внимательно следил за окном. Поэтому, услышав звук заводимого мотора, поспешно прикрыл его.

— Согласен. Но чем больше я думаю о тех днях, тем больше прихожу к страшной мысли, что к расстрелу специально готовились.

— Серьезная версия. А впрочем…

— Посуди сам. Утром того рокового дня, когда рабочие собрались возле завода, наверное, можно было убедить их не следовать в город. И уж если лопухнулись, то хотя бы на мосту через Тузлов установили не танки, а брандспойты, и не было бы никакой демонстрации. А потом вовсе случилось необъяснимое. Столько техники было в городе, а к горкому вовремя пригнать ее не догадались… Прокурор утверждает, что военнослужащие охраняли имущество. Когда стрельбу открыли, в атаманском дворце уже похозяйничали. Люди погалдели и сами бы разошлись.

— Надо было преподнести урок?

— Наконец и ты догадался.

Калачев, задетый за живое, рассердился.

— Не ты один у нас умный. Но хочется спросить и тех героев, кого не научил пример Новочеркасска. Почему, как настает очередная «оттепель», так сразу волнения и беспорядки? Кто науськивает, тот в стороне, а люди страдают.

— Не мешай все в кучу.

— Я не мешаю. Но вседозволенность не привела ни к чему хорошему. Власть надо уважать, а не замахиваться на нее.

— Будут люди всем довольны — ни один горлопан не то что толпу, родную жену из дому не выманит.

— Никогда не следует забывать о последствиях.

Сергей вслед за Юрием хлебнул воды, поразмыслив, ответил:

— Когда человека намеренно томят жаждой, он просит пить, не думая о том, что, выполнив его желание, мучители найдут другую каверзу. Люди, требуя исполнения насущного, не гадают о плохом.

— Плохо, что не гадают… Вчера на митинг не здорово разогнались. И не оттого, что дачи-огороды, а потому что боятся… Стоит однажды страху нагнать, помнить долго будут.

Сергей Андреевич, гладя за окно, не столько Калачеву, сколько сам себе сказал:

— Трагедия комендантского часа в том, что он сидит в каждом из нас. Если душа человека не свободна — он раб и подчиняется не высшим заветам мудрости, а требованиям комендантского часа.

— Ты по профессии философ, с тобой трудно спорить.

— Был да вышел. Давно переквалифицировали меня… Но суть в другом. Пока на свете есть разбой, пока дети заболевают уже в утробе матери, пока не наказаны злодеи всех мастей, для нас с тобой комендантский час не может быть отменен.

— Почему именно для тебя и меня?

— Такая доля выпала нам. Судьба нас пощадила, и мы должны отработать ее благосклонность.

Калачев едко усмехнулся. Из-за чего собственно спор и при чем здесь он? Или ему нечем больше заниматься, как и Сереже… Время обедать, а на работе даже не знают, где находится зампредисполкома.

И тем не менее, начавшийся спор следовало закончить.

— Тебе не кажется, что мы с тобой чересчур многим обязаны?

— Многим или много? — уточнил Сергей.

— И многим и много, — терял терпение Калачев. — И родителям, и учителям, и Родине, и соседям, теперь еще и судьбе. Мало того, что мы тогда натерпелись, так должны еще и отрабатывать за то, что остались живы?.. Ты это хочешь сказать?.. Нет уж, с меня довольно. Третий день как на иголках… Приехал на мою голову.

Вертоусов слегка поклонился.

— Спасибо, Юрий Васильевич. Жестко, но зато откровенно.

— Серега, поверь, у меня дел невпроворот, — помягчел Калачев. — Должность собачья и разводить тары бары…

— Я понимаю. Ты иди.

Калачев, соединившись по телефону с приемной, вызвал машину к гостинице.

— Вечерком звякни мне. Нет — прямо так заходи.

— Видимо, не придется. Поэтому последняя к тебе просьба — сделай мне сегодня же билет на Москву.

— С ума сошел. В день отъезда и билет. Это тебе не прежние времена.

— И все же постарайся, очень прошу. И еще… — Сергей, помявшись, подал бумажку. — Бога ради, найди Риту. Она должна знать, что я уезжаю.

Юрий не без восхищения прицокнул языком.

— Кругом молодец. Не та ли это особа, которую мы знаем с тех самых пор? А ведь не будь ее…

Пообедав, Сергей не спеша собрался и, бреясь в ванной, поспешил на звонок.

Калачев передал, что с билетом полный порядок, а даму очень трудно разыскать. Но весь его маленький штат, сочувствуя залетному ловеласу, задействован на полную катушку.

Поблагодарив, а заодно и обозвав приятеля трепачом, Сергей спросил, не приедет ли тот на вокзал. Но Юрий уже повесил трубку.

Долго дожидаясь автобуса, Сергей Андреевич вдруг изменил планы и, сев к частнику, назвал адрес.

Прикрыв глаза, думал, насколько безобразна жизнь, когда горечь расставания перевешивает радость встреч. Он же, как никогда, поддался чувству, убаюкав себя очевидной фантазией. Скорее всего, Сергей уже никогда не приедет в Новочеркасск; собственно его уже ничто не связывало с некогда родным городом, и если только…

На пустынной улице отпустил шофера и, уняв волнение, вошел во двор, где прятался в зелени большой дом. Очень давно Вертоусов первый и последний раз переступил его порог.

Встреча с Ритой еще не сняла свой отпечаток, и было ощущение, что все эти годы она не покидала его сердце.

Он ясно видел Риту-первокурсницу и, казалось, протяни руку… Но Сергей не сделает этого, как и однажды не затронул ее, когда пришел сюда…

Тогда тоже был июнь, середина месяца. Сергей находился в Ростове в командировке и перед отъездом заехал в Новочеркасск. Весь день он отыскивал предлог, но так ничего и не придумав, направился к Рите, когда стемнело. Он не знал, чем объяснит свое появление, хотелось хотя бы мельком увидеть ее, а там…

В доме горели все окна, доносились голоса. Немного погодя прошли две пожилые женщины, и Сергей из разговора понял, что в доме горе… Послышались сдавленные женские рыдания. Листва карагача скрывала ее, но Сергей угадал Риту. Она была одна, и только пронзившая жалость не позволила подойти к ней.

Рита вышла из-за дерева, и свет выхватил ее всю из темноты… Сергей едва не вскрикнул, заметив ее полноту. Он просто не мог вообразить, что за то время, которое они не виделись, Рита могла выйти замуж и теперь ждать ребенка.

Это было более чем несправедливо по отношению к нему и, подняв глаза на небо, куда унеслась душа ее матери, он страстно пожелал забыть Риту.

Бледные звезды были словно обозначенные пунктиром небесные знаки, понять которые не всякому дано. Но холод рассудка подсказал ему, что вершится главное предназначение жизни и совсем скоро явится на свет новая народившаяся душа.

И Сергей понял Риту Бастрыкину, оставившую его наедине со звездами, рассыпанными над таинственно безмолвными в ночи лугами.

Но теперь был день, окна в той половине, где когда-то жила Рита, закрывали изнутри ставни. Все было, как и прежде, не считая того, что от карагача остался лишь еле видимый пенек.

До вокзала он добрался пешком, без всяких чувств получил в кассе билет, сунул не глядя в карман.

Жизнь окончательно теряла для него всякий смысл. И куда бы он ни взял билет, ему не унять тягостных дум и гложущей тоски… Он будто лишился всего; похоронив и прошлое и настоящее…

Из прибывшей электрички сошло очень мало, и автобус отправился в город полупустым. Машинально следя за ним, Сергей равнодушно отметил мчавшееся навстречу такси. Оно еще не остановилось, как выскочил сияющий Калачев.

— Ну, задал ты работенку. Счастье, что Маргарита не изменила фамилию, а то бы сыщи ее.

Рита сама расплачивалась с таксистом, и Юрий сконфуженно хлопнул себя по лбу:

— Заморочился я совсем…

Рита смущенно поинтересовалась, во сколько поезд, и Сергей только тогда развернул билет.

— Времени пропасть. Давайте-ка дружно в ресторан, — распорядился Юрий.

Сергей, надеясь, что он оставит его с Ритой наедине, начал отказываться. Однако Рита поддержала Юрия.

Калачев открыл шампанское, скорчил грустную мину:

— В городе чэпэ, в буквальном смысле успели вытащить из петли Копцова. Кто бы мог подумать. Хотя…

Он замолчал, потом, спохватившись, спросил, за что компания желает выпить.

— За наши встречи, — предложил воспрянувший Сергей. — Настоящие и будущие.

— Ишь как он дам обязательствами связывает, — хохотнул Юрий, угощая Ригу конфетами. — У нас с Сергеем маленький диалог состоялся, так что не обращайте внимания… Твое последнее слово, — поторопил он Вертоусова.

Сергей точно не помнил, на чем прервался спор в гостинице, но сказал, о чем неустанно думал:

— Поносящие власть закон соблюдают чаще, нежели те, что держат бразды правления. А это может привести…

— Чудак, что может произойти в наше время, в глобальном масштабе. — Калачев посмотрел на Риту, как бы приглашая ее в союзницы. — Вы согласны со мной?.. Вот и Маргарита тебя не поддерживает. А это самый веский аргумент.

— Когда законы начнут действовать не избирательно, я первым скажу: на дворе другое время. Пока же может случиться что угодно…

Калачев протянул руку.

— Спорим, что все заварухи позади… Маргарита, перебивайте.

Допив свой бокал, он вышел.

— Почему ты уезжаешь? — не поднимала глаз Рита.

Сергей подумал и неожиданно сказал:

— Твоей дочери скоро будет девять.

— Откуда ты знаешь?.. Впрочем, это не секрет.

— Я напишу тебе?

— И не вздумай, — по-прежнему смотрела в сторону Рита.

Вежливо кашлянул Юрий.

— Объявили прибытие.

Сергей упрекнул себя, что не уехал тайком, тогда бы не произошла унизительная для него сцена.

Идти надо было в конец перрона, где останавливался первый вагон.

— Моя дочь хочет перейти в вашу школу, — громко стучала каблуками по бетону платформы Рита. — Подружка у нее там.

— Я после восьмого класса учился в другой школе, — мрачно ответил Сергей.

— Он так успеваемость поднял, — балагурил Калачев, — что через год в областной центр попал, а оттуда прямиком в Москву.

Совсем рядом за путями пели в зарослях куги лягушки. На траве гоняли мяч мальчишки и загорали взрослые. Запах сочной зелени перебивал запах мазута и еще чего-то, чем пахнет железная дорога.

— Запах моего детства, — с наслаждением повела носом Рита.

Поезд уже тормозил. Рита наконец подняла глаза, и Сергей вспомнил, что силился когда-то сказать ей под карагачем.

— Рита, совсем мальчиком я…

Проводница открыла дверь, потребовала билет.

— А сейчас… В общем, Маргарита — значит жемчужина.

— Ух ты, а я и не знал, какую драгоценность сопровождаю, — засмеялся Юрий.

— Отправляемся, — поторопила проводница.

— Тебе-то и не следовало знать, — поднялся в тамбур Сергей. — Собрав силы, вымученно пошутил: — Рита, если он вздумает посягнуть на такое сокровище, как ты, обязательно дай знать мне.

Поезд плавно тронулся.

— Я сообщу, но куда?

— Что куда?

— Скажи, куда написать, — ускорила шаг Рита.

— Запомина-а-ай!..

Сергея теснила он дверей проводница, а он, уже не видя Риту, все выкрикивал адрес, забыв, что Калачев знает его чуть ли не лучше своего.

Оглядев подозрительно Вертоусова, проводница ушла к себе. Сергей остался в тамбуре, взволнованно пытаясь осмыслить случившееся.

Меж полей, протянувшихся к дымным трубам электростанции петлял Тузлов.

Зеленое предвечернее Придонье уходило назад, и город на горе все отдалялся, становясь похожим на большую переполненную грузом баржу с выпирающей рубкой — собором.

Парус одинокого облака плыл на запад, и почти доставая его, высоко носилась гордая ласточка, предвещая в скором нестерпимый, выжигающий землю зной…

Через два с половиной месяца, в жаркий полдень, на главпочтамт Новочеркасска зашел полнеющий мужчина. На бланке для телеграмм написал, соблюдая знаки препинания: «Ты оказался прав. Но это еще не всё. Юрий. Рита.»

Подумав, Калачев вычеркнул последнее имя, вспомнив, как на днях Маргарита сказала, что собирается съездить в Москву.

Получив квитанцию, Юрий Васильевич вдруг попросил вернуть бланк и торопливо поставил дату: 19 августа 1991 года.

1990–1991

Сиреневый туман

1

Конверт с пометкой «до востребования» был настолько пухлым, что девушка, вручая его, пошутила, почему за таким «толстяком» так долго не приходили. Смысл ее шутки Евгения поняла дома, разглядев на штампе прошлогоднюю дату. Евгения заподозрила ошибку, но другой штамп удостоверял — конверт зарегистрирован в местном отделении связи через несколько дней после отправления, точнее, в первых числах января… Письмо лежало более полугода, и она ничего о нем не знала. Евгения ждала его к Новому году, каждый день в декабре наведывалась на почту. Впрочем, письмо вообще могло бы не попасть ей в руки, не повстречай она совершенно случайно пожилую женщину, у которой наводила справки. За это время женщина вышла на пенсию и оставила место прежней работы. Однако хорошо запомнила Евгению, ее фамилию и то, что в картотеке «почитай с самого рождества» пылится конверт, предназначенный ей.

Мысленно продолжая благодарить женщину, Евгения вынула сложенную вдвое ученическую тетрадь, исписанную крупным, неровным почерком.

«Здравствуй, Женечка», — ласково приветствовал ее автор письма.

«Надо же так, Женечка», — несколько покоробило Евгению.

Прежде всего сразу, чтобы не забыть, позволь поздравить тебя с Новым годом и пожелать… (Евгения машинально посмотрела в раскрытое окно, за которым шелестела июльская листва). Ах, что там ломать голову. Помнишь тост, что ты провозгласила в «Бригантине»?.. Вспомнила? Вот и отлично!

«Что же здесь отличного если я не могу вспомнить», — нахмурилась Евгения.

Что, Женя, уже месяц дома? Да-а, целый месяц река времени неудержимо несет нас в своем течении, совладать с которым ничто не в силах. Еще четко видны картины прошедшего, но дебаркадер «Лазурный берег», все менее заметен на берегу… С чего меня вдруг потянуло к этим вычурным сравнениям?.. Впрочем, сегодня двадцать седьмое, и я считаю уместным столь высокий штиль.

Уже месяц. Так мало, что я еще ощущаю капли дождя и холодящие порывы ветра. Вижу неясные, сквозь туман, очертания обоих мысов, одинокий катерок на границе бухты, отвесные скалы, пирс, себя, лихорадочно ищущего на парапете камешек, дабы швырнуть его под ноги спиной стоящей ко мне девчонки. А память с беспристрастностью проекционного аппарата все вертит и вертит кадры.

Что обуревало тебя тогда, в прощальном полете над бухтой и горами, в начале долгого и затяжного пути? Я же был во власти навязчивого состояния — все по-старому, все как и прежде на своих местах, а чего-то недостает.

Никто из «наших» на глаза мне не попался. Я, признаться, и не искал такого повода. А на другой день неумолимо потянуло к тем, с кем мы были связаны последние дни и часы, как будто от них тянулась незримая ниточка к тебе. Под вечер ко мне заглянули «ребята». Сочувственно вздыхали, тактично интересовались, как у нас прошло с четвертого на пятое. У Борьки, как ты помнишь, разболелись зубы, нездоровилось и Василь Николаичу. Они всю ночь не спали и слышали мои гулкие в пустом коридоре шаги. Я на их вздохи отвечал не менее протяжными и тоскливыми. Лотом, когда у шел Василий Николаевич, забросал вопросами Борис. Для него наши отношения так и остались загадочными. Он рьяно перемывал тебе кости. Называл и заумной, и более чем обыкновенной. Все искал у меня ответ. А я, будто подыгрывая ему, пошел дальше, обрисовывая тебя не с лучшей стороны.

Лицо Бориса приняло выражение, свойственное фразе «Тогда какого же черта!» Он меня не понял. Впрочем, и не мог понять. С тем он меня и оставил. А я принялся собираться. Приближалось восемнадцать тридцать, и мне надо было торопиться на «свидание».

Те жестокие морозы, что повсеместно лютовали в декабре, зарождались, наверное, именно в тот вечер и на том выступе. Обжигающий ветер грозно завывал, было холодно, но зато и пустынно. Одинокая, не знаю, что уж за птица, кружилась надо мной. Против ожидания море было спокойно. Казалось, передо мною огромный бассейн, наполненный стоячей водой. Я как бы присутствовал при великом таинстве моря, слушал его дыхание. Оно было покойно, словно старалось не мешать нашему «разговору». Я пересказывал тебе события двух истекших дней, и все силился услышать что-либо в ответ.

Седьмого все позамерзли. Жались к паровым секциям в столовой, где массовик смешил своим приглашением на морскую прогулку. Я сделал заключительный обход по магазинам, достал все необходимое для прощального застолья. Кроме наших, не забыл пригласить и своего нового ленинградского соседа. А незадолго до намеченного совершил последнюю ночную вылазку к морю.

Та же птичка проносилась в немом полете вблизи меня. Холодно мерцали звезды, и я различал их слабое отражение на гладкой поверхности воды. Почему-то подумал: ударил бы крепкий мороз, не на сутки, двое — тогда по всем законам естества море должно быть сковано льдом. Интересно, какого бы цвета он был, можно ли было сквозь него наблюдать подводный мир, и, самое главное, выдержал бы он такого «грачонка», как ты?

«Высокий мыс» искрится огнями, мигает маяк, а против него на «Низком мысу» лишь с десяток фонарей, указывающих на север. Туда устремлен мой взгляд. Что пытаюсь разглядеть я там, за густой завесой ночи? Чего, собственно, жду? Прикосновения тонких, согревающих мои ладони рук, вбирающую в себя, как фокус, линзу миндалевидных глаз, голос наяву? Кто-то трется об мои ноги. Батюшки! Знакомая кошка! Ей зябко, она дрожит всем телом, ждет участия, ласки. Увы, некому. Я сам хочу, чтобы меня пожалели. Как символично: я и кошка. Осиротевшая пара.

Мои «проводы» не состоялись. Василий Николаевич умудрился в прямом смысле этого слова отравиться. Людмила тоже, уезжая восьмого, была на «приеме» у Раи. Остался я с соседом, да эпизодически прибегал, разрываемый на два фронта, Борис. Забирать магнитофон он пришел с Людмилой. Немного подтрунил над ними, спросив, как они собираются ехать в аэропорт — вместе или позаимствуют наш с тобой способ, — порознь.

Утро наступило, моментально прервав короткий сон музыкальным приветом очередному имениннику.

Начинаю собирать вещи. Оказывается, не такое уж это и простое дело. С горем пополам запихнул все в чемодан. «Лягушонка» и картонку билета на «Комету» кладу отдельно. Слава богу, пока меня еще никто не потревожил. Значит, можно набраться наглости и сходить перекусить. А пока до обеда остается полчаса, спешу проститься с морем.

Таким, как сегодня, я море никогда не видел. Темно-синее, словно ультрамарин, оно казалось сотканным из несчетного количества ячеек, в каждой из которых играло солнце. На отмели вода была кристально чистой, глубже, на неширокой полосе, в силу какой-то игры света пестрела разноцветными тонами красок, затем вновь обнажала своей первозданной прозрачностью каменистое дно. Чайки, словно куры на насесте, густо облепили поручни, лениво взлетают, недовольно кричат.

Вот и конец пирса. Различаю поросшие мохом камни, снующих рыбок, студенистые купола медуз. Прощай, море. Боюсь, больше не встретимся…

Припорошенные снегом вершины гор четко выделяются на фоне бирюзового неба. Любуюсь затейливым рисунком горных тропинок, редкими пятнами зелени. Кругом ни души. Пора и мне.

Считанные минуты до моего отъезда. Утешаю вконец захворавшего Василия Николаевича, ободряюще киваю Борису. Он проводил Людмилу, и куковать одному ему придется столько же, сколько и мне.

«Какие планы на дальнейшее?» — любопытствует он. И, не дожидаясь ответа, уверяет меня, что обязательно выхлопочет себе командировку и Новый год встретит с Людмилой. Впервые завидую тем, у кого всегда все гладко.

…Странное чувство овладело мной, едва я переступил родной порог. Обретя прежнее незыблемое, я особенно болезненно ощутил скоротечность временного, с каким свела меня судьба.

Что это? Повышенное восприятие? «Обострение» перенесенного?.. Нельзя ли без догадок. Мне просто не хватает тебя.

Я стою у кульмана. Черчу трапеции, проекции, делаю аппликации. И вдруг ловлю себя на мысли, что одни линии сходятся, другие расходятся, третьи — следуют рядом по всему полю ватмана. Последние мы с тобой… Непересекающиеся прямые.

Во дворе дома всегда замедляю шаг, завидев играющих детей.

С такими, как они, ты — каждый день. Маленькие человечки доверчиво смотрят, жадно ловят каждое слово. Тебе, конечно, трудно с ними. Но ты не забыла? Потом маленьких человечков будут еще искать в себе взрослые дяди и тети. Так пусть через твои руки пройдут все, кому впоследствии не придется тратить усилий на бесплодные поиски. Ты справишься с этим, я верю. Потому что ты… необыкновенная. И если я вольно или невольно помог тебе, то знай: ты мне — еще больше! Ты выше меня. Сильнее… Судьба не зря свела и развела нас. Справедливо, что нам не быть вместе. К чему ты уже внутренне готова, я никогда не решусь.

Скорее всего, тебя насторожит мое признание. Но это не заблуждение. Со временем поймешь…

Однажды ты вспомнишь меня, как в далеком детстве; как мальчика, подарившего тебе в день рождения заветную куклу. И я навсегда перекочую в твое детство. Ты же останешься для меня такой, какой я тебя встретил. Ты нужна мне взрослому.

«Мы расстались, но это ничего на значит». Такими ведь были твои последние слова… Ими я и прощаюсь с тобой.

Евгения откинулась на спинку стула, долго сидела. Типовая, стандартных размеров комната, обставленная стандартной низкой мебелью показалась чужой и неприветливой. Чтобы снять непонятное ощущение, вышла в другую комнату, залитую солнцем. Но странное состояние лишь усилилось. Недоумевая, Евгения возвратилась обратно, шире распахнула окно. Пытаясь отвлечься, взяла в руки журнал, рассеянно перелистала и тут же отложила, стараясь не смотреть на стол. Но раскрытая тетрадь неодолимо притягивала.

Догадываясь, отчего с ней такое происходит, Евгения схватила письмо и жадно, стараясь ничего не пропустить, стала перечитывать.

Она помнила, точнее, многое вспомнила из того, что заставила себя забыть, желая избавить свою душу от невыносимо-тягостной муки.

2

В тот ноябрь у отдыхающих санатория «Лазурный берег», где была и Евгения с отцом, не было причин жаловаться на погоду. «Бабье лето», презрев календари, словно навечно укоренилось в маленьком, стиснутом горами и бухтой поселке.

Бухта носила то же название, что и санаторий. Два мыса, похожие на изогнутые клешни краба, придавали ей почти правильную подковообразную форму. Оба резко отличались один от другого. Гористый, на котором стоял маяк, назывался — «Высоким», пологий, более выступающий в море — «Низким». Маяк был первой достопримечательностью поселка. Старожилы уверяли, что ему все двести и он нёс свою службу еще до основания поселка. Вторую строчку в «табеле о рангах» занимали сосны. Густо усеянные шишками, они зеленели на всем протяжении поселкового бульвара, пряно источая запах хвои.

Соснам не угрожали ночные заморозки, из-за чего полностью обнажились другие деревья санаторного парка. Но чаще всего с полуночи поселок окутывал густой туман. С рассвета он медленно поднимался к вершинам гор.

Окна в палате Евгении смотрели на горы, и туман особенно раздражал ее. Впрочем, сколько она находилась в санатории, столько ее раздражало буквально все: и отдыхающие, представленные, как это и положено в «мертвый сезон», в основном пожилой публикой, и уже холодная для купания вода, и отвратительный, по ее мнению, запах йода у моря, и даже обильная, как она считала, пища, хотя врач, обеспокоенный чрезмерным изяществом ее фигуры, советовал не пренебрегать лишним куском.

Правда, выручало общение с ровесницами. Толстушкой Людой, оказавшейся ее землячкой, и сибирячкой Раей. Благодаря Людмиле в девчачий круг вошел Борис — энергичный брюнет с холеной бородкой, и его товарищ — Василий Николаевич — немолодой, стеснительный искусствовед.

Вечерами собирались у радушных мужчин. Пили чай, танцевали; предприимчивый Борис умудрился раздобыть даже магнитофон. С чаем священнодействовал также он, приготавливая его по особому «бакинскому» рецепту.

Дни Евгения проводила в бесконечной беготне. Помимо собственных процедур, много хлопот доставлял отец. Иван Дмитриевич сам с трудом ходил, и приходилось его повсюду сопровождать. Но Евгения постепенно втянулась в дообеденную суматоху и не ждала воскресенья, когда лечение не проводилось, с таким нетерпением, как раньше. До конца срока оставалась всего неделя. Казалось, уже ничто не нарушит привычный, устоявшийся порядок. Но такое случилось.

Ночью над поселком разразилась настоящая гроза: с громом, молнией, шквалистым ветром и, конечно, ливнем. К утру буря стихла, и взору отдыхающих предстал залитый водой двор, через который проложила новое русло небольшая горная речушка. Усилиями пожарных положение удалось выправить, и речушка вновь весело журчала на положенном ей месте, за шоссе. Но во время работ повредили какой-то кабель, и санаторий остался без электричества. Процедуры отменили, вызвав в стане курортников всеобщее уныние. Одна Евгения обрадовалась. Не надо было водить отца из кабинета в кабинет и нервничать в длинных скандальных очередях. А тут еще и погода кстати. Она давно вынашивала идею побыть с морем наедине: пройтись в одиночестве по бетонному парапету, заглянуть в темный ангар лодочной станции, где до нового сезона стояли шлюпки и морской велосипед; поиграть, наконец, с камешками.

У Евгении появилась страсть копаться в прибрежной гальке в поисках красивых голышей. Она стеснялась заниматься этим на людях. Было бы смешно, чтобы ее, молодую женщину, работающую уже третий год после окончания педучилища воспитателем в детском саду, застали за столь несерьезным, как она считала, занятием. У себя в палате Евгения часто забавлялась разноцветными камешками, не забывая следить за дверью. Но одно дело — тайком в палате, другое — у моря, когда отполированный волной голыш приятно холодит ладонь, и ты, загадав что-нибудь, обязательно ищешь похожий, чтобы желание сбылось.

…Евгения не ошиблась. Пляж и парапет пустовали. Порывы ветра рябили поверхность воды затейливыми узорами, рвали брезентовую крышу аэрария. Забыв обо всем, Евгения принялась за поиски, стараясь не замочить ноги. Но едва она успела войти во вкус, как мимо нее пролетел, с бульканием уйдя под воду, камень. Евгения с негодованием обернулась и от удивления замерла. Развлекаться вздумал не кто иной, как «отшельник», — так Борис называл долговязого молодого мужчину, упорно избегающего их компании.

На бетонном волноломе он обычно вышагивал взад-вперед, а чаще всего неподвижно стоял, задумчиво глядя на море. В столовой всегда меланхолично жевал, косясь в газету. Однажды столкнул стакан с компотом и, ничего не замечая, продолжал читать.

Тогда он рассмешил Евгению. И сейчас не к месту серьезное, даже сердитое лицо вызывало смех.

«Отшельник» продолжал молчать, и Евгения, вздохнув, отвернулась. «Он, наверное, тоже надеялся никого не встретить», — подумала она, прощая его бестактность.

Не оборачиваясь, она поднялась на пирс, прошла в самый конец.

Ветер продолжал чертить узоры на воде, толкал в спину. В начале редко, затем все чаще стал срываться дождик. Одной рукой Евгения держалась за ограждение, другой придерживала шапочку. «Ну и пусть, — упорствовала она, — пусть разверзнутся все небесные хляби и льет как из ведра. Я не отступлю».

Волны неслись на пирс, терлись о сваи у самых ног. Евгения представила, что она на носу корабля, и только от нее зависит, выйдет он благополучно из бухты или сядет на мель. Войдя в роль, она уже хотела подать команду, но вместо этого испуганно вскрикнула. «Отшельник», неслышно подойдя, словно вырос из-под земли, точнее, воды.

Евгения не успела ничего сказать, как он коротко обронил:

— Ну что, впередсмотрящая?

Она невольно улыбнулась. Уж очень похожим было сравнение.

На вид ему было лет тридцать или чуть больше. Печальные, слегка навыкате глаза выделялись неяркой синевой на бледном продолговатом лице. Темная прядь волос выбивалась из-под берета на выпуклый лоб. Кончик языка лизал такие же бледные, как и лицо, губы, и Евгения подумала, что они неминуемо обветрятся.

Он пришлепнул чудом державшийся берет и безо всякого предисловия стал расписывать преимущества вида на море с волнолома.

— Заметили? Когда долго смотришь на воду, создается впечатление, что мы плывем. Но пирс не сплошное сооружение, как волнолом. Там-то действительно чувствуешь, что он рассекает волны, особенно, когда море неспокойно… Кроме того, — убеждал «отшельник» изумленную Евгению, — пирс ближе к скале, и коробки домов не видны боковым зрением, а это многое значит. Представьте, насколько притупится ощущение скорости, когда исчезнут деревья у дороги. Так что не понимаю, почему вы отдали предпочтение этому настилу?

Евгения растерялась.

— Я не отдаю предпочтение ни тому, ни другому, просто захотела… — У нее едва не сорвалось, — уйти от вас. — Просто так получилось, пирс ближе, — с облегчением закончила она.

— Правда-а? — доверчиво протянул неожиданный собеседник и так благодарно улыбнулся, что Евгении стало совестно за свою неискренность.

Он долго стоял с непогасшей улыбкой.

— Меня Вячеславом зовут… На работе. А дома просто Славой. Я конструктор. — Помявшись, добавил смущенно: первой категории.

После ужина Евгения увидела его на танцах.

Вячеслав и раньше наведывался в небольшой зрительный зал, где на время танцев стулья сдвигали к стенам. Но, как и большинство, не принимал участия, а лишь наблюдал. В тот раз администрация пригласила оркестр дома отдыха, что примыкал к санаторию. А всегда обходились собственными силами: кто-нибудь сыграет на баяне, кто-то споет, крутили пластинки.

Массовик Володя в честь знаменательного события облачил себя в ослепительно белые брюки и такую же рубашку. Евгении нравилось танцевать с ним. Учитывая возраст отдыхающих, Володя чаще всего заказывал музыкантам танго и вальс-бостон.

После антракта он, как всегда, вышел на середину зала и зычно объявил:

— Прощальный кефирный вальс! — Володя выждал многозначительную паузу. — Танец с условием. Кто кого приглашает, тот того и провожает.

Автором условия был сам Володя и очень гордился своей изобретательностью. Заключительный танец назывался так потому, что в это время начиналась раздача кефира, и все мероприятия, по указанию главврача, прекращались.

Массовик вдохновенно вальсировал с незнакомой дамой, и Евгении пришлось занять место среди зрителей. Недалеко находился Василий Николаевич, но она постеснялась его пригласить.

— Вы разрешите? — Вячеслав выжидательно смотрел на нее.

— Да, конечно, — с таким видом согласилась Евгения, словно и не ожидала ничего другого.

Танцевал Вячеслав неважно, к тому же скоро запыхался. Евгении пришлось самой вести его, медленно кружась.

— У нас с вами непонятно что получается, — не удержалась она от реплики.

Вячеслав смущенно полез за платком, выронил расческу с ключом.

— Как вас лучше величать? — спросила Евгения. — Славой или Вячеславом?

— Славой лучше, — простодушно ответил партнер и увязался следом пить кефир.

«А что, — рассуждала позже Евгения: этот недотепа как раз то, что нужно. Не нахал, и собой ничего… Лучше не придумаешь, — загорелась она. — Славик будет ходить за мной как на привязи, и „компашка“ ахнет, глядя на прирученного „отшельника“».

3

Моросящий два дня дождь наконец прекратился. В сером небе проглянули долгожданные голубые прозоры. Санаторий пришел в движение. Отдыхающие радостно распахивали окна, хлопали балконными дверьми, оживленно переговаривались.

За время ненастья Евгения видела Вячеслава лишь в столовой. Конструктор, по своему обыкновению, машинально жевал, читая газету. Признаться, у нее не возникло никакого желания заговорить с ним. Но компания… И так Борис донимает расспросами.

Встретилась она с Вячеславом случайно вечером того дня. Он откуда-то возвращался, прижимая к груди кошку.

— Мурка опознала, — возвестил Вячеслав, не отвечая на приветствие. — Знает, когда я возвращаюсь из кино.

— Вы бываете в кино?

— Днем. Позже, к сожалению, стерео не показывают.

— В этой дыре стерео? — удивилась Евгения.

— Даже бесплатно. — Он выпустил кошку. — Ступай. Мне еще надо к невесте.

— Какой невесте? — невольно вырвалось у Евгении.

— Да вот же она. — Вячеслав указал на статую девушки в купальном костюме. — Не ругается, не заносится, плюс ко всему обходится без косметики.

«Он, оказывается, юморист», — приятно отметила про себя Евгения.

— Может, к морю? — предложил Вячеслав.

Они спустились по крутому откосу на небольшую террасу, огражденную сеткой от пляжа.

Под ногами дрожало… Евгения представила жуткую картину: выступ отрывается в черную гудящую бездну. Она боязливо прислушалась к шуму перекатываемых камней. Как страшен и неприятен он.

Вячеслав вдруг увлек ее от сетки.

— Смотри внимательно на воду, — бесцеремонно перешел он на «ты». — Луна сейчас в зените, море вздыблено. И от буев пролегла лунная дорожка. При сильной волне она будто распадается на отдельные квадраты. Каждый из них похож на гонимый к берегу плот или упавший с небес ковер-самолет.

Евгения мало что поняла.

— Я близорука. Очки…

— Какие очки, — перебил Вячеслав. — Люди бывают слепы и с ястребиным зрением.

После вспышки говорливости он надолго умолк, отвернулся.

Евгения негодующе переминалась с ноги на ногу.

Вячеслав наконец шевельнулся, кивнул на другой берег бухты.

— Светящаяся вывеска и есть стерео. Хочешь, завтра вместе сходим?

— То вывеска магазина.

— Ты хорошо ориентируешься, — ничуть не смутился Вячеслав.

Не догадываясь помочь ей, неловко карабкался по склону, пачкая пальто. Евгения определила его, с победным видом протянула руку.

— Вот спасибо, — воспользовался услугой Вячеслав.

Евгения не на шутку рассердилась. Или он простофиля, каких свет не видывал, или просто болван, так и не научившийся вести себя с женщиной.

— Ключи не потеряйте, — пренебрежительно бросила она, не попрощавшись.

Сон, увиденный под утро, Евгения восприняла со смехом и тревогой. Ей приснилось, что гипсовая девушка вдруг ожила и принялась искать того, кто нарек ее своей невестой. Евгения кинулась предупредить Вячеслава, но расторопная девица уже вела его за собой. Затем, сверкнув пышными формами, исчезла с «женихом», словно испарилась.

Евгения не могла успокоиться, даже убедившись, что статуя на месте. «И что он нашел в ней хорошего?» — пыталась она шуткой вернуть доброе расположение духа.

Процедуры отца затянулись, и Евгении, хотелось ей того или нет, пришлось отложить прогулку на послеобеденное время.

Нет, она не рвалась идти с Вячеславом в кино. Вся затея приручить «кустаря-одиночку», — как теперь окрестил Вячеслава Борис, казалась бессмысленной и глупой.

Усадив Ивана Дмитриевича в холле у телевизора, Евгения оставила отца.

Многолюдный бульвар заливало почти летнее солнце.

Мороженщицы, цветочницы старались перекричать быткомбинатовских фотографов, вооруженных мегафонами. Последние усердно расчесывали шкуры медвежьих чучел, выставленных по случаю теплой погоды.

Идущий поодаль мужчина с веточкой мимозы сунул цветы в оскаленную пасть медведя. Евгения, узнав Вячеслава, поразилась, никак не ожидая такой шалости от конструктора первой категории.

Держась подальше от фотографа, выразительно покрутившего пальцем у виска, Вячеслав направился в ее сторону.

— Потрясающая выходка, — съязвила Евгения.

— Бывает, — буркнул он.

Берет сполз набок, пиджак с висевшей на одной нитке пуговицей был расстегнут.

Она вздохнула, подчеркнуто оглядев спутника. Но тот, ничего не замечая, вышагивал с безмятежным видом.

Они свернули на тихую улочку, снова вышли на уже малолюдную набережную.

Пологий берег блестел оранжевым сиянием песчаного пляжа. Впереди возвышался стеклянный куб магазина «Янтарь» и кинотеатр «Волна». Евгения была уверена, что Вячеслав ведет ее в «Волну», и удивилась, когда он остановился против магазина.

— Вот мы и на месте, — Вячеслав широким жестом указал на низкую лавочку. — Прошу занимать места согласно купленных билетов. Как видишь, обзор великолепный. Впереди не маячит шляпа или чей-то шиньон.

— Это и есть стерео?

— Разве не похоже?

Евгения с обидой закусила губу.

— У тебя чересчур оригинальные шуточки.

— Ну вот, начинается, — всерьез заметил Вячеслав. — Спорим до хрипоты о новых направлениях в искусстве, а, попав первый раз в жизни на самый достоверный фильм, начинаем возмущаться… Присядь, — велел он.

— Что уже идут титры?

— Вооружай глаза и смотри. Вначале на новую для тебя панораму бухты, потом на горы, поселок.

Евгения нехотя надела очки, и пальцы ее так и застыли на тонкой оправе… Она увидела хорошо знакомую, и в то же время незнакомую картину, представшую перед ней с изогнутой клешни «Высокого мыса».

Привычный простор и размах бухты уступил ощущению замкнутого, хотя и довольно большого, озера. После шторма цвет воды у самого берега был грязно-желтый, но дальше по всей акватории постепенно переходил в обычный бледно-зеленый. Санаторий закрывал другие здания, но зато она угадала знакомый выступ и скалу рядом с ним. Выглаженные ветром и временем розовые плиты служили как бы одеянием ей, а лизавший подошву прибой словно старался пристрочить белую оборку. Мазки поздней осени особенно четко выделялись на солнечной стороне гор. И в этих красках покоилась добровольная уступчивость и смирение перед неизбежным.

Необыкновенной прозрачности воздух позволил Евгении за песчаными дюнами «Низкого мыса» разглядеть флюгер аэропорта, изумрудную озимь посевов, клетки неукрытого на зиму виноградника и совсем неожиданно — небольшой, всего на несколько дворов, хуторок с развалившейся часовенкой.

Развалины часовенки навеяли грусть, и она мысленно унеслась в то далекое прошлое, когда на этих берегах ничего не было, кроме дикой нетронутой природы да сохранившейся до наших дней церквушки.

Евгения с неохотой сняла очки.

— А ты хитрец, Слава.

— Тебе понравилось?

Он улыбался, но Евгения нашла, что глаза у него грустны и задумчивы.

— Фильм, наверное, так и называется «Волшебная лавочка?» — поспешила она отвлечь Вячеслава.

— Да, — подтвердил он и в свою очередь спросил: — Ты до этого часто ездила на море?

— Раза три, четыре.

— Я и того меньше. В детстве и теперь. И то если бы не врачи…

— Ты болен?

— Что ты. Медики вечно преувеличивают.

Кренясь то на один, то на другой бок, к узкой горловине бухты направлялся прогулочный катер. Верхняя палуба была забита людьми. Крикливые чайки сопровождали его, почти ложились на бурунный след.

Евгения с завистью прислушивалась к доносящейся музыке.

— Хорошо. — Потянулась всем телом, вопросительно взглянула. — Может, будет еще рейс?

— Да, конечно, — задумчиво проговорил Вячеслав. — Он виновато улыбнулся, пожал плечами. — Удивительно, сколько ни приходилось бывать здесь, всегда перед глазами одно и то же.

— Ну-ну, — заинтересовалась Евгения.

— Видится мне шлюпка, в ней двое ребят. Шлюпка белая, они во всем белом, лишь галстуки красные. Чем больше смотрю на них, тем больше тревожусь. Будто и от берега не отошли далеко, и шлюпка надежная, а все равно неспокойно как-то.

— И только? — не скрыла разочарования Евгения.

— И только.

— У тебя дети есть?

— Да, дочь.

Евгения усмехнулась. Сколько ей ни приходилось сталкиваться на отдыхе с представителями сильного пола, ни один из них не сознался, что не одинок.

— У тебя тоже? — бесхитростно спросил Вячеслав.

«Нам пока ни к чему. Мы год как поженились», — хотела она ответить резко.

— У меня тридцать три ребенка.

— Как интересно-о!..

— Побегал за ними, тогда узнал бы. — Евгении стало до невозможности скучно. — Нам не пора?

Вячеслав задумчиво смотрел на все светлеющую у берега воду.

— Надо же, тридцать три. Счастливая ты, Женька.

— Ты так думаешь? А подруга всегда твердит, что я великая мученица.

— Тридцать три души, — продолжал Вячеслав. — Они разные и в то же время как одна открытые. Не успел еще нарасти панцирь.

— Я думаю, носятся как угорелые.

Он пристально взглянул.

— Неужели это тебе ничего не говорит? Ты только вдумайся. Открытость души.

— Ну и что?

— Как что? — опешил Вячеслав. — Полная открытость. Это тебе не хитрости взрослых типа «душа нараспашку». Не-е-т. Это неповторимо, как само детство. Мир предстанет перед ними ясными, четкими гранями. Плохое, хорошее, доброе, злое. С возрастом почему-то стираются грани между плохим и хорошим, меняются представления, взгляды. А добра или зла, увы, не стало меньше или больше. — Он неотрывно смотрел на Евгению. — Конечно, человеку свойственно менять свои взгляды. Но существуют вещи неоспоримые. Как можно, взрослея, пренебрегать ими?

— Не знаю, — зевнула она. — На работе некогда об этом думать.

Катерок возвращался обратно. Басовито загудел, отражая низкое солнце в иллюминаторах.

— А что если, — Вячеслав поднял сжатый кулак. — Ударить бы по панцирю изнутри. Хорошенько так ударить. Раскололся бы. Представляешь, высовывается этакое наивное доверчивое существо. Где-то же носим мы его в сердце…

Они смешались с разморенными качкой пассажирами. Евгения, завидев Бориса с Людмилой, намеренно взяла Вячеслава под руку. Пусть думают, что они тоже катались. Не удостоив взглядом Людмилу, Евгения снисходительно кивнула Борису. «О, если бы все пассажиры были такие, как твоя девушка, посудина непременно б затонула».

Вячеслав даже не заметил, что его ведут под руку. Поглядывал по сторонам, досадливо качал головой. У санаторного парка остановился.

— Отсюда ни с места. Посмотри, каким обещает быть закат.

Мысли Евгении были совсем иными.

«Сегодня вечером я обязательно приведу его на чай. Утру нос Людке с Райкой. И Борька пусть побесится. Возомнил о себе бог знает что».

Вячеслав упрямо стоял на месте.

— Причем здесь закат, — теряла терпение Евгения. — Мне достаточно и кино.

— В таком случае я никуда не иду, — отрезал он.

— Это что же — первая размолвка?

Он щурился на садившееся солнце.

— Встретимся вечером.

— Какие могут быть встречи, — сломавшимся голосом возразила Евгения. — Раз ты такой… То… То наши отношения должны ограничиться одними приветствиями.

— Они дальше и не продвинулись, — улыбнулся Вячеслав.

Как ни клокотала в ней злая обида, Евгения все же сдержала шаг у своего корпуса, надеясь, что Вячеслав послушно плетется сзади.

Оглянувшись, она окинула равнодушно двор, где никого не было, кроме пожилой пары, тоже любующейся, как и Вячеслав, закатом.

После ужина вместо танцев со своей самодеятельностью выступил персонал санатория. Программа была разнообразной. Включала песни, стихи и даже пантомиму, которую не без успеха исполнил лечащий врач Евгении.

Отдыхающие бурно реагировали на каждое выступление, подбадривали «своих», освистывали «чужих».

Евгения стояла в дверях. Она была раздосадована и до крайности возмущена. Битый час перед тем сидела как на иголках в компании, но Вячеслав так и не пришел. Когда от шуточек Бориса стало совсем невмоготу, кинулась искать конструктора, готовая налететь на него с кулаками. Но размазня, всегда мозоливший глаза, как в воду канул.

Впрочем такой уж и размазня? Чего стоила одна его последняя реплика. Не кроется ли за ней какая двусмысленность?.. «А что, — усердно хлопала в ладоши Евгения. — Ходил, присматривал, и… присмотрел. Ну, здесь у него ничего не выйдет. Не на ту напал. И чем скорее Вячеслав узнает об этом, тем лучше».

После концерта у Евгении разболелась голова, и она вышла на воздух.

Никто не гулял в этот час, кроме известной на весь санаторий некой Веры.

Этой женщины Евгения избегала. Худая, неопределенного возраста, с морщинистым испитым лицом, Вера тем не менее пользовалась успехом среди мужчин.

Поговорив с Евгенией о пустяках, Вера заинтересовалась, почему она одна без своего мальчика.

— Какого еще мальчика? — искренне удивилась Евгения.

— Ну, Славика, — пояснила Вера.

— Он давно уже не мальчик, — возмутилась Евгения. — А если на то пошло, не мой.

Но Вера не вняла столь существенной поправке.

— Он у тебя характерный и добрый. Сегодня кошку выручил.

— Какую кошку? — ничего не поняла Евгения.

— Гость у меня сидел. Пил, ел. — Из груди вырвался свист. — Хватились, а колбасы нет, ею Мурка давится. Приятель ее за шкирку и хотел за дверь. А кошка его грызани. Он Мурку за ноги, размахнулся, ну и хотел об стенку. А тут как раз твой. Так приятеля моего двинул, что тот сразу протрезвел.

— Лихо. — Не нашла ничего другого сказать Евгения.

Она совсем по иному смотрела на Веру. Выходит, эта женщина отличает хорошее от плохого. Попробуй пойми таких, как она.

— А вот и твой легок на помине, — уличающе взглянула на Евгению Вера. Мол, нашла кого разыгрывать.

Появление Вячеслава после того, что поведала Вера, привело Евгению в некоторое замешательство.

Легкий пиджак Вячеслава явно не грел. Он больше обычного сутулился, прятал шею в поднятый воротник.

— Только что обсудили ваш героический поступок, — с показной иронией сообщила Евгения.

— Приятно слышать, — нахмурился Вячеслав.

— Представь, эта особа не могла поверить, что мы просто знакомы.

Вячеслав молчал, слегка притаптывая ногами.

— Наверное, остальные такого же мнения. — Самое время разубедить их.

— Дело твое, — с полным равнодушием ответил Вячеслав.

— Можно считать, мы договорились?

Евгения хотела сразу же уйти, но что-то удерживало ее. Вячеслав тоже не торопился.

— Кстати, как концерт? — неожиданно спросил он.

Евгения нехотя стала рассказывать, потом увлеклась и даже улыбнулась, вспомнив выступление своего врача.

— Везет тебе на развлечения, сегодня, завтра.

— А что завтра?

— Поездка в город.

— С кем?

— Со мной, — был невозмутим Вячеслав. — Туда морем, назад — автобусом.

— Ты, кажется, ничего не понял.

— Я все понял. Но думаю, для того, чтобы съездить куда-нибудь с человеком, не обязательно питать к нему безграничную страсть.

«Он меня еще и учит», — негодовала Евгения.

— Я просто не хочу… — Она запнулась, соображая как бы больнее задеть его. — Именно с тобой — не хочу.

— Прокатимся, — спокойно отозвался Вячеслав.

— Тебе всегда доставляет удовольствие перечить?

Они подошли к тоннелю. Евгения хотела предложить укрыться там от начавшегося дождя, но передумала. Дождь лил ровный, теплый. «Грибной, — определила она и подивилась: надо же, в первый день зимы».

Выложенная щебнем дорожка огибала на своем пути купальщицу.

— Что же ты, иди, — сказала Евгения. — Твоей невесте одиноко.

Вячеслав еще больше сгорбился.

— Иногда и двоим одиноко.

Она пожелала ему спокойной ночи, но через несколько шагов остановилась.

— Послушай, кошка была не та?

— Какая разница, — угрюмо отозвался Вячеслав. — К тому же не кошка, а кот.

Евгения подождала, не скажет ли он еще чего. Но Вячеслав молчал.

4

Насколько с твердой мыслью, что никуда не поедет, Евгения ложилась спать, настолько с такой же твердой мыслью, что обязательно поедет, поднялась утром. Она не знала и не догадывалась, что принесет ей тот день — второе декабря.

А начался он как обычно. Массовик без конца приглашал по радио на зарядку; сулил послушным при условии хорошей погоды прогулку в горы. По коридору топали отдыхающие, стремясь поскорее «забить» места на процедуры. Зевнув, Евгения выключила радио. «Если не будет дождя, в организованном порядке… — передразнила она массовика. — Тоже мне „кефирный вальс“, подавай ему все организованно. Я, может, наоборот, хочу самостоятельно».

Против ожидания Вячеслав никуда не торопился, сидел в хвосте длинной очереди.

— Ты одна или с друзьями? — недоверчиво улыбнулся он, даже не пытаясь скрыть радость.

— По-моему, и так ясно, — сухо проговорила Евгения. — А друзья шлют тебе персональное приглашение отметить со всеми день рождения Раи.

— Конечно… Ради такого случая. Я посмотрю, сколько у меня там осталось. Должно хватить на подарок, — засуетился он.

«Богач», — хмыкнула Евгения и строго заметила: — Ничего не надо. И прошу тебя не забывать свои же слова.

— Ты о чем?

— О том, что попутчики не обязательно питают друг к другу безграничную страсть.

…«Комета» пришла по расписанию. Но растяпа Вячеслав взял билеты в разные направления, и Евгении пришлось долго объяснять контролеру, прежде чем он их пропустил.

Правда, Вячеслав в какой-то мере оправдал себя, захватив места впритык к лобовым стеклам.

— Здесь, наверное, занято, — слабо возражала Евгения.

— Впередсмотрящая ты или нет? — усадил он ее.

Задымив, «Комета» набрала скорость, обходя круглые, наподобие больших пробок буи. На миг мелькнули остатки церквушки, поле, над которым, казалось, неподвижно завис самолет.

— Та самая деревушка! — вскричала Евгения.

Крупная волна ударила о борт.

— Мы в открытом море, — пояснил Вячеслав. — Он снял пальто, расстегнул пиджак. — Жарковато.

На покрасневшем лице четко обозначились глаза в тон голубой рубашке.

— Здорово, правда? — Вячеслав даже привстал в том нетерпении, какое обычно проявляют путешествующие за рулем, ожидая встретить за очередным поворотом что-то новенькое и необычное.

Он изредка обращал на нее горевшие глаза, все повторял «здорово», и Евгения согласно кивала.

Заражаясь его восторгом, она чувствовала, как тает отчужденность к этому странному человеку.

Да, он странен. Его видения, рассуждения порой глубокомысленные или похожи на это. И в то же время он доверчив как дитя и настолько наивен, что его грех обманывать. Именно этими черточками он, пожалуй, и славен. А между тем она ничего не знает о нем. Женат, имеет дочь, работает на заводе. Но как зовут родных, сколько лет супруге, какая она из себя?

Вячеслав отвечал с полуулыбкой, поглаживая щеки. При этом глаза его то тухли, то светились в зависимости от того, что спрашивала Евгения.

Тем временем показался порт. Большие и маленькие корабли, стрелы башенных кранов, мол.

Евгения, смущаясь, достала очки. Оправа была велика, и они сползали на нос, вызывая обидные насмешки… Вячеслав словно ждал, когда она это сделает.

— Поднимайся, птица-секретарь, прибыли.

— Удостоил, — засмеялась она.

— Можно и грачонок, со скидкой на возраст.

Знакомство с городом начали с прозы. Купили копченой рыбы, бегали с этажа на этаж по универмагу, заглядывали в сувенирные киоски. В одном из них Вячеслав не устоял и купил пару забавных, склеенных из ракушек лягушат. Он бережно завернул покупку в носовой платок, отдал Евгении.

— На память. Один тебе, другой мне.

Она не возражала.

Захотев пить, кинулись на поиски воды. Но сколько ни бегали, все безуспешно. Гонимые жаждой, заглянули на рынок.

— Идея! — Вячеслав стал проталкиваться к рядам, где торговали цитрусовыми.

— Теперь куда? — спросила Евгения, утолив жажду недозрелыми мандаринами.

— А так, пошатаемся по улицам.

И шатались бесцельно, просто так. Случайно посмотрев назад, Евгения расхохоталась. Вячеслав, беспечно размахивающий целлофановым кульком, не заметил, что он порван, и половина плодов вывалилась на землю.

— Ну вот, — смеялся он, — теперь обратно дорогу легко найдем.

Их словно прорвало. Каждое метко сказанное слово или замечание вызывало у обоих яростный, до слез приступ смеха. На них оглядывались, но они не обращали внимания.

Вячеслав сдернул с головы берет, сунул в карман. Волосы разлохматились, упали на лоб, почти касались бровей. Эта челка, белозубая улыбка очень молодили его, и он выглядел почти ее ровесником.

«Я совсем не разбираюсь в людях», — приятно удивлялась Евгения неожиданному преображению Вячеслава.

За витражными стеклами гостиницы красовался макет парусника. Рядом висевшая табличка приглашала посетить ресторан «Бригантина».

Ноздри Вячеслава задрожали.

— Из прерий доносился запах суточных щей. Может, откликнемся на приглашение?

— Времени нет, — неуверенно ответила Евгения.

— Думаю, здесь расплачиваются деньгами. Вперед!..

Тяжелая дверь с ручкой в виде якоря пропустила их в узкую полутемную прихожую. Навстречу вышел пожилой швейцар. Повесив одежду, вручил номерки, опять же с изображением якоря.

— Как там сегодня на палубе, не качает? — хитро сощурил глаза Вячеслав.

Швейцар поддержал юмор молодого человека.

— Все, юноша, зависит от вас. Случается, ходит пол под ногами.

Они проследовали в зал, рассчитанный на самый невзыскательный вкус. Пыльные портьеры, ветхозаветные, мешающие обзору колонны, не первой свежести скатерти. В глубине сцены, вероятно, для того чтобы подтвердить название ресторана, был установлен штурвал.

— Давай ближе к капитанскому мостику, — распорядился Вячеслав.

В зале находились лишь официантки, не обратившие на них никакого внимания.

— Ничего, — хозяйственно огляделся Вячеслав. — Главное, у женщин на виду и камбуз близко.

Подошел, однако, мужчина.

— Первого нет, из напитков могу предложить сухое вино, — бесстрастно проговорил он.

— А что на второе? — спросил Вячеслав.

Официант откровенно скучал.

— Только зразы и бифштекс.

Вячеслав вконец разошелся.

— Ты слышишь, Женя, что нам предлагают — бифштекс. А позвольте спросить, с корочкой или обваленный в сухарях.

— Какая разница? — насторожился официант.

— Большая. С корочкой обычно предпочитают нахимовцы, а с сухарями те, ну как их, что в свисток турчат.

— Боцмана́! — встрепенулся официант. — Вы боцман? — и сразу сник, — а у нас ни корочки, ни сухарей, одна подлива.

Евгения, не выдержав, прыснула.

Вячеслав остановился на зразах, салате и вине. Вино Евгении понравилось. Бледно-зеленое со вкусом шампанского. На этикетке парил журавль, увенчанный медалями… Мясное было недосолено и пережарено. Салат горчил.

— Никогда не думай о том, что ешь и кого любишь, — высказался Вячеслав.

На сцену вышли рослые парни с музыкальными инструментами. Они шумно рассаживались вокруг колеса штурвала. Потом появилась смуглая молодая женщина с распущенными ниже плеч волосами. Евгении не понравилось ее присутствие. Женщина нахально расхаживала по сцене в длинной с разрезом юбке, поглядывая на Вячеслава.

«Мне то что́?» — злилась Евгения, но, не выдержав, сказала, натянуто улыбнувшись:

— Не отвлекайся, Слава, ты все же с дамой.

Трубач фальшиво взял ноту, загремела дробь ударника. Смуглянка принялась разминаться, покачивая бедрами. Вячеслав задумчиво катал шарик хлеба. Евгения чувствовала, мысли его те же, что и ее, мучительно просящиеся наружу. Она угадывала, что он может сказать и, упредив, поспешила спросить:

— Скажи, ты любишь свою жену?

Его глаза сузились до щелочек, и оттуда словно ударил пучок света — так ярко они вспыхнули.

— Единственное, в чем мне и повезло в жизни, так это с женой.

Евгения не сомневалась в его правдивости. Ей стало радостно и тревожно. Она не могла понять, что бы это могло быть. Вячеслав будто отдалился, стал вновь недосягаемым, и тонкие было связавшие их нити оборвались, не выдержав напряжения.

«Я ревную его…» Евгения опустила глаза, испугавшись, что они выдадут ее.

Парни на сцене разом грянули на своих инструментах, и черноволосая красавица пустилась в пляс, обнажив загорелые ноги.

Вячеслав хотел налить вина, но Евгения воспротивилась.

— Не надо, мне и так хорошо. А тебе?

— Мне тоже.

Ансамбль исполнял танго.

— Потанцуем? — предложил Вячеслав.

Она было согласилась, потом раздумала.

— Слишком много для одного дня.

Солистка без музыки отрабатывала номер. Парни тихо беседовали о своем. В зале заметно потемнело.

— Ты не забыл вчерашний разговор?

— А-а, волшебная лавочка, — совсем о другом подумал Вячеслав. — Да, я уверен. Что-то живет в нас.

— Что же это может быть, тем более у мужчин? — рассмеялась Евгения.

На его посерьезневшем лице четко обозначились запавшие щеки.

— Трудно объяснить. Но вне всяких сомнений в человеке одновременно живут двое. Один, на которого жизнь наложила в той или иной мере свой отпечаток. И другой, собственно человек. С первым мы общаемся каждый день. Второго не видим. Он редко дает о себе знать. Когда в минуты умиротворения. Когда — горя…

Она недоверчиво покачала головой.

— Выходит, можно всю жизнь прожить и не знать… А если человек сам не в силах почувствовать… как тогда?

— Настоящий человек всегда почувствует, — взволнованно сказал Вячеслав.

Евгения отказывалась что-либо понять.

— Ну, а если все-таки не знает, что он… такой, кто ему поможет?

— Тоже человек! — Вячеслав в запальчивости повысил голос.

— Ты не представляешь даже, как важно распознать свое истинное лицо. Например. — Он огляделся, но ничего не обнаружил в подтверждение своих слов, с досадой продолжил: — Например, две похожие затасканные монеты. Отчисть их. Одна окажется того же достоинства, за что ее и принимают, другая много дороже. Так и человек… В общем, наплел. Ты одергивай меня почаще.

— По-моему, всё правильно, — схитрила Евгения.

— Ты уверена? — с надеждой спросил Вячеслав и, ободренный, заговорил снова: — Беда в том, что мы не всегда готовы помочь такому человеку. Если каждый из нас в течение своей жизни откроет хотя бы одного, это было бы…

Официант клевал носом за соседним столиком. Его коллеги, сбившись у стойки, наблюдали за репетицией. Парни, как и танцовщица, в экстазе дергали ногами, сотрясая пол.

— Знаешь, ведь я…

— Продолжай, — встрепенулась Евгения.

Вячеслав машинально повертел фужер, едва не уронив его.

— Здесь, на отдыхе, я впервые услышал в себе какое-то движение. Наверное глазами того человечка вижу я мальчиков в лодке и тревожусь неизвестно отчего. Уж в очень маленькую щелку смотрит он. Освободить же его не хватает смелости. Не приживется он у нас. Может быть, в дальнейшем… сейчас — никак. Не те времена.

— Он задумчиво кивнул, подтверждая свои мысли. — Ему бы я доверил самое заветное.

— А какое оно у тебя?

— Ты посмеешься, если услышишь. Заветные желания всегда простые…

— Не знаю, прав ты или нет. Но сейчас мне кажется, я совсем другая.

— А-а, слушай меня больше, — совсем по-ребячьи застеснялся Вячеслав.

— Удивительный, ты такой удивительный, — растроганно шептала Евгения.

— Я всего лишь удивительно треплюсь.

— Я не хочу, чтобы это был треп, — не сводила глаз Евгения.

Она на секунду положила свою руку поверх его.

«Милый мой растяпа, знал бы ты, что со мной происходит».

Вячеслав стал ковырять руками в салате.

— Я только зеленый горошек, — обиженно засопел он после шлепка Евгении.

— Говори еще! — властно сказала она.

— Ради бога, Женечка, дай поесть, — шутливо взмолился Вячеслав.

— Я хочу слышать от тебя все… все, что ожидает нас.

— Какой из меня пророк?

— Расскажи хотя бы, как мы расстанемся.

— Про это попробую, — сдался Вячеслав.

Подперев щеку кулаком, он заунывно начал:

— В прощальный вечер погода выдастся хмарная. Будет лупить дождь со снегом и валить с ног ветер. Низко бегущие тучи закроют горы. Слабый уличный свет озарит твое бледное, истерзанное муками любви и предстоящей разлуки, лицо. Глухо всхлипнув, ты кинешься ко мне с распростертыми объятиями и смочишь слезами мою астеническую грудь.

Как ни строил Вячеслав серьезное лицо, как ни стягивал губы, чтобы они раньше времени не расползлись в улыбку, Евгения все же заметила искорки смеха в его глазах.

— Болтун, враль, и не моргнет даже, а я сижу, как дура.

— Сама же допытывалась, — оправдывался Вячеслав.

— Попробую-ка я сказать. — Евгения откашлялась. — Прежде всего за тебя, за таких как ты, и за то, — голос ее дрогнул, — чтобы когда-нибудь мы встретились вновь.

— Принимается, — сказал Вячеслав. — Думаю, тогда капитан этой посудины учтет важность события и к изысканным деликатесам, что мы заказали, добавит хотя бы хвостик селедки.

— Обжора.

Парни уносили музыкальные инструменты. Смуглянка переоделась, расхаживала в брюках и черной с широкими плечами блузе.

Подошел официант, учтиво осведомился, сколько еще пробудут молодые люди. Евгения спохватилась.

— Мы уходим.

Официант щелкнул костяшками счет.

— Попрошу уплатить.

Вячеслав стал лазить по всем карманам, но не выудил и копейки.

— Кажется, я где-то оставил кошелек, — растерянно пролепетал он.

— Поищите лучше, — елейным голосом произнес официант, явно мстя клиенту за его недавний розыгрыш. — Мы подождем.

— Слава, я заплачу. — Евгения расстегнула сумочку, свысока заметила официанту. — Лично нам некогда ждать…

«В „Бригантине“ мы пробыли около трех часов. И покидаю я ее совсем другой. Я вся наполнена ликованием. Наверное, это отражается на моей физиономии. Во всяком случае, пока я спускаюсь по ступенькам, Слава придерживает меня за локоть. Он что-то говорит, одновременно запахивая шарф. На худой мальчишечьей шее пульсирует голубая жилка…»

Евгения отрешенно смотрела в окно, словно заново переживала те минуты. Оказывается, отдельные моменты она помнила до мельчайших подробностей. Но голубую жилку — особенно. Она билась неестественно часто, гораздо чаще сердца, чьи удары сладостно распирали грудь…

— Девушка, а где тут море? — озорно крикнул Вячеслав.

Вопрос послужил как бы сигналом. Они опять безудержно хохотали, гонялись друг за другом, вызывая понимающие улыбки прохожих.

У якорей на набережной задержались, перевели дух… Сумерки сгущались. От воды тянуло холодом. Запоздалая кучка экскурсантов шествовала мимо.

— Эврика! — воскликнул Вячеслав. — Пристраиваемся к ним как ни в чем не бывало.

А с площади, что начиналась за памятником матросу-черноморцу, подавал нетерпеливые сигналы автобус.

Обычно езда из города в поселок доставляла много беспокойства пассажирам. Узкое шоссе петляло между крутым обрывом со стороны моря и каменистым выступом гор. Но в темноте невидимый серпантин дороги мало кого тревожил, и в салоне «Икаруса» царило приподнятое настроение.

— Ты не устала? — заботливо спросил Вячеслав.

— Бодрюсь. Меня еще ждут вечерние хлопоты.

Евгения специально ответила тихо, чтобы он как можно ближе склонился к ней. Автобус подбросило, и Вячеслав невольно привлек ее к себе.

«Сейчас поцелует», — замерла она, сдерживая дыхание.

Вячеслав чертыхнулся, сел удобнее.

— А если отменить?

«О чем это он? — недоумевающе подумала Евгения. — Ах, о Раином дне рождения».

— Ты придешь… Мы придем, — скороговоркой поправилась она.

Автобус вырвался на ровную дорогу, прибавил газ.

«Еще каких-нибудь полчаса — и дома», — загрустила Евгения.

Она пыталась разобраться в невероятной смене событий, но ничего не получалось. Гораздо больше ее настораживала сдержанность Вячеслава. Не показалась ли она ему обыкновенной пустышкой?

Огни поселка очертили его изогнутую форму. Он похож на испещренный разноцветными точками полумесяц. Самая яркая зажигается и тухнет через равные промежутки времени. Ясное ж дело, маяк. Но его притягательный свет им двоим ни к чему. Они в автобусе, который через минуту-другую остановится против санатория.

— Непостижимо, сегодня все действует как отлаженный механизм, — посетовала Евгения. — «Комета» не получила пробоину и не села на мель, в ресторане моментально обслужили, автобус не то что не свалился в пропасть или заглох, но даже не чихнул.

— Смотри не сглазь, — предупредил Вячеслав. — Впрочем, можно. Пускай у Раи разладится что-нибудь, и вечеринку отменят.

— Тебе никак не хочется в общество.

— После такого уединения. — Он осторожно погладил ее волосы, провел пальцами по щеке возле губ.

— Слава, мы не на улице.

«Икарус» затормозил. Евгения первая схватила вещи. Если Вячеслав понял намек, его руки должны быть свободными.

Она шла подчеркнуто медленно, не таясь, смотрела. Он по-своему понял ее и, не взирая на сопротивление, выхватил из рук холщовую сумку.

На неровной темной аллее, густо обсаженной молодыми сосенками, Вячеславу пришлось нагибаться, чтобы не зацепиться за ветви. На самом темном месте он что-то не рассчитал, схватился за лоб. Обрадованная внезапной заминке, Евгения бросила покупки, преувеличенно ахнула.

— Больно? Покажи. — Она водила ладонями по лицу, совсем не там, где надо.

Вячеслав мрачно изрек:

— Это же надо, а? Об верхушку и макушкой.

Евгения опустила руки ему на плечи, ждала, боясь пошевелиться.

«Сейчас, сейчас это должно произойти. Он обнимет меня, — цепенела она, предвосхищая дальнейшее. — Я сделаю слабую попытку вырваться и замру. У него красивые, с выпуклым ободком губы. Я лишь для порядка дам первой себя поцеловать. Потом… потом…»

Евгения ждала, представляя всё, будто со стороны. Это, вероятно, выглядело ничуть не хуже, чем в кино. Высокий, неуклюжий увалень и маленькая худенькая девчушка. Она приподнимается на цыпочки, вся тянется к нему.

Вячеслав однако ничего не предпринимал. Молча стоял, тер ушибленное место.

Косой квадрат света упал на землю. Кто-то вышел из проходной санатория, направился к ним.

— Мне еще надо предстать перед родителем, — сказала Евгения чужим голосом.

Вячеслав еле поспевал за ней.

— Знаешь что? — остановилась Евгения.

— Что? — Мягкая, застенчивая улыбка светилась на его лице.

Знобящая, как ветерок с гор, досада охватила ее. «Какой же ты, однако…»

Вячеслав вытащил тощий сверток, остальное вернул Евгении.

— Приходи, — сказала она, и подробно объяснила, как найти Бориса.

— Я мигом, только переоденусь, — с несвойственной ему быстротой ответил Вячеслав.

«Жду!» — порывалась крикнуть вслед Евгения, но так и не крикнула.

4

Настроение падало. И это перед таким событием. Кажется, вот оно, долгожданное, — стеснительный Вячеслав наконец в кругу ее друзей. Людмила, поджав губы, отворачивается, а непоседа Борис, придирчиво оглядев гостя, ломает голову над тем, какой еще кличкой наградить его.

Но Евгения не торопилась. Как-то сразу притупились и радость и восторг, навеянные поездкой. И, наоборот, отчетливее говорило в ней раздражение.

Глупо было Вячеславу не воспользоваться выпавшим случаем. Какие обстоятельства могут сдерживать его? Сегодня они вместе, а завтра…

«Где-то тебе надо быть проще, — мыслено подсказывала она. — В конце концов я не связываю тебя никакими обязательствами».

Перед тем, как уйти, старательно осмотрела себя в зеркало. «Будь мужчиной, Слава. Оставь на время свою заумность. Хотя бы ради меня».

Ее встретил застольный гомон. В нос ударил запах духов и табака. Но Евгения ни на что не обратила внимания. Она видела только глаза Вячеслава. В них она прочла то, чего так опасалась. «Значит, действительно всерьез».

Евгения поспешила сесть на предложенный ей стул. «Что же происходит, — никак не могла она поверить в случившееся. — Неглупый, современный человек, и словно мальчишка…»

На тумбочке с хлипкими ножками верещал магнитофон. Раиса танцевала, путаясь в длинном вечернем платье. Василий Николаевич что-то рассказывал Вячеславу, и тот натянуто улыбался, не зная, куда себя деть.

Следуя его примеру, Евгения строила всем дежурную улыбку, стараясь не смотреть на Вячеслава. «Нет, дорогой, в эту игру меня не втянешь».

Вячеслав жадно курил. «Волнуешься, — усмехнулась она. — Не пришлось в свое время или отвык?»

— Ты что как в воду опущенная? — затронул ее Борис.

— Присматривай лучше за Людмилой, — огрызнулась она.

— Не унывает, — тормошил Борис раскрасневшуюся Людмилу.

Евгения искоса смотрела. «Люди как люди».

Вячеслав ни к чему не притрагиваясь, сидел напротив. Скучно бедняге. Это тебе не «Бригантина», где можно разглагольствовать и затуманивать мозги.

Она с трудом заставила себя выдержать его взгляд. «Чудак, насколько ты умен, настолько и глуп.»

Неугомонная Людмила уговорила совершить небольшой терренкур. Палату покинули вчетвером. Василия Николаевича оставили помочь «новорожденной» убрать со стола.

Дежурная недовольно бурчала, «время закрывать, а их угораздило прохлаждаться».

— Мы скоро, мать, — заверил ее Борис.

Как только он с Людмилой отстал, Евгения гневно заявила:

— Одно из двух. Или мы всегда будем с ними, или вообще ничего не будет.

Вячеслав в замешательстве развел руками.

— Ничего неожиданного нет, — вспылила Евгения. — Ты неправильно понял меня. Возможно, в этом и моя вина. Не скрою, я вполне могла дать тебе повод на что-то надеяться.

— Я и надеюсь, — подтвердил он.

Ее поразила безыскусность его признания. «Надо бы помягче с ним», — прониклась она внезапной жалостью.

— Неужели ты не видишь, я не та, что ты думаешь. Я обыкновенная. Ты понимаешь, обык-но-вен-ная, — по слогам выговорила Евгения. — Без всяких фокусов, как у тебя. И если хочешь знать, во мне никогда ничто не пробудится. Я останусь такой какая есть.

Вячеслав подавленно молчал. На асфальте исчезали светлые пятна гаснущих окон. Здравница погружалась в сон. Длинная пауза тяготила Евгению.

— Мне пора.

— И тем не менее, — жестом удержал ее Вячеслав, — не так все безнадежно.

— Ты пытаешься что-то изменить?

— Да! И ты не в силах помешать.

— Мм, — застонала Евгения. — Ты смешон Слава. Ты, кто намного старше меня, выглядишь шутом — и только. Брось, пока не поздно. Таких обходит удача.

— А вдруг?

— Мне ни к чему, — холодно отмежевалась Евгения.

— Вздор! — Вячеслав нервным движением ослабил галстук. — Ты не веришь себе так же, как не веришь и мне. А меж тем не пройдет и двух дней, как я постучу тебе в окно и поманю за собой. Ты не увидишь меня, но поймешь, что это я. — Голос его дрогнул, и было заметно, как он волнуется, подбирая слова. — Ты пойдешь следом, и вымершая набережная проляжет перед тобой в серебряном бисере выпавшего града. Твое сердце тронет грусть, — завтра уезжать — и ты прощаешься с морем. Но только на мгновение. Потому что призрачная пелена печали исчезнет из твоих глаз. Ты увидишь…

— Потрясающе, — пренебрежительно перебила Евгения.

Они молча поднимались по ступенькам. На лестничной площадке своего этажа Евгения задержалась, сказала с притворным сожалением:

— Напрасно сообщил о готовящемся сюрпризе. Изнывай теперь… Я забыла, сколько суток?

Когда стихли скрадываемые ковровой дорожкой шаги Вячеслава, она посмотрела в окно. Статуя купальщицы была залита светом.

— Видишь, как получается, — не столько к ней сколько к себе, обратилась Евгения. — Чуть не отбила у тебя жениха. На послезавтра, точнее уже на завтра он предсказал чудо. Но этого не будет. Каждый должен оставаться таким, каким ему суждено быть. Отныне мы с тобой подруги. Две бесчувственные, непробиваемые подруги…

6

…Лягушонок широко улыбался, сидя на распластанных, похожих на ласты ногах. Перепончатые лапки, будто посох, сжимали тростинку, увенчанную скорлупой моллюска. Краска отслоилась, и под ней проступил темный панцирь раковины.

В день, предшествующий отъезду, Евгения так же вертела сувенир в руках, раздумывая, брать или не брать его с собой…

Сомнения подогревал неприятный разговор с Людмилой. Землячка приходила выяснить, где устроить проводы. Решили — у Евгении. Утром уехала соседка, и в палате она осталась одна. Стали считать, сколько потребуется стульев, — Евгения могла обеспечить лишь двумя.

— Проблема, — хмыкнула Людмила. — Прямо сокращай кого-нибудь. Слушай, а Славик будет? — Сгорбив спину, она прошлась, копируя походку Вячеслава. — С таким доходягой где угодно заскучаешь.

— Я, кажется, не высказываюсь, скучно мне или весело в присутствии Бориса, — сухо заметила Евгения.

— Сравнила.

Евгения не на шутку рассердилась. «Назло всем приглашу. Чересчур нос задираете.»

В сердцах задвинула чемодан под кровать.

— Последний дурак знает, что есть несравнимые вещи.

Побагровев, Людмила выскочила. Евгения укорила себя за несдержанность. Но и молчать, когда мелят…

«Смеяться только можете. Как же, на вас не похож. А кто вы такие, позвольте спросить?.. — И сами собой опустились руки. — И я ведь смеялась, — призналась она. — Потому что меня устраивало даже малое. Он же отнесся ко всему совсем иначе. И для меня он стал шутом. Суди после этого Люду, когда сама не отличаюсь от нее».

Она чувствовала вину перед Вячеславом, хотя и считала, что поступила правильно. Но не настолько он чужд ей, что можно так вот уехать, не сказав ничего на прощание?

«Я просто боюсь, что опять»… — готова была признаться Евгения.

А ноги, казалось, сами несли к дверям. Он, наверное, давно ждет.

Возникшее сомнение остановило ее. Но как объяснить ему? Не похоже ли это на одолжение?

Евгения металась по палате, не зная, что предпринять. Бросив мимолетный взгляд за окно, отвернулась, но что-то заставило ее приблизиться.

«Не может быть», — прильнула она к окну.

Небо обложили тучи, и шел дождь. Он лил спокойный, без ветра, поэтому не барабанил по железным подрамникам и не оставлял капель на стекле. Временами срывался снег. «Первый, — успокоенно отметила Евгения. — Если он предсказал град, почему бы не быть снегу? Это мне знак».

В спешке она никак не могла попасть ключом. Ты молодец, Слава. Дело, конечно, не в перемене погоды — простое совпадение. Но ты обещал, и… сбылось. Пусть сбудется остальное.

Торопясь, Евгения пересекла двор, заскочила в темный овальный тоннель… Она всегда испытывала удовольствие ходить через него. Он напоминал ей ствол орудия, направленный на море. Ближе к выходу каменное жерло расширялось, наполнялось светом, и бухта постепенно раздвигала свои границы, пока не открывалась полностью.

Контраст между лишенным света переходом и солнцем, нашедшим брешь среди туч, пока Евгения находилась под землей, был настолько разителен, что она зажмурила глаза.

На пляже и на набережной, сколько она могла видеть, никого не было.

Черная лохматая туча накрыла одним краем солнце. Лучи, веером скользнув по небосклону, разом погасли. И тотчас потемнело, будто наступил вечер. «Как все мрачно, — поежилась Евгения. — Не пытается ли природа мне что подсказать?»

Волны, набегая, несли холодные соленые брызги. Евгения отступила к сетке, ближе к выступу. В почти отвесной стене между расщелинами белого известняка рассмотрела нестаявшие снежинки. «Ишь, замаскировались, — отвлеклась она. — Так и дотянете до утра. А когда рассвет, вас я уже не увижу. Я буду лететь далеко и высоко. И последнее, что останется в моей памяти, это вы, предвестницы зимы».

Внезапно развиднелось. Но свет был странным, мертвенно-бледным. Кромка горизонта искрилась расплавленным свинцом. Странно было видеть полоску, зажженную одиноким лучом-храбрецом. Он словно бросал вызов непогоде, смеясь над своими робкими собратьями. Но они не поспешили на помощь, и участь удальца была предрешена. Низкая пелена туч закрыла его, и он бесследно исчез. А вместе с ним сравнялась с темной гладью моря кипящая полоска.

«Вот и все, — сокрушенно подумала Евгения. — Разве похожее не происходит жизни? В одиночестве ты слаб и беспомощен. И будь даже трижды талантлив, умен, находчив, тебе уготовлена такая же незавидная участь, — вспыхнув — погаснуть».

Задумавшись, она не услышала шагов.

Вячеслав появился бледный, с испариной на лбу. Берет был сбит на затылок, в руке зажат увесистый голыш.

— Выходит, напрасно старался? Взмок, пока наткнулся на этот проклятый булыжник. Ты тоже хороша, — никак не мог отдышаться Вячеслав. — Стоять должна была где? Вон там у воды. А я должен был что? Пульнуть тебе под ноги каменюкой, если бы, конечно, попал, куда целил. — Он размахнулся, швырнул голыш в воду.

Пропадай, реквизит.

Евгения так и не поняла, при чем здесь ее ноги и камень, который он так долго искал. Стоит ли отвлекаться на разные мелочи.

Вячеслав без умолку болтал, размахивая руками.

Евгения пытливо смотрела на него. Уймись, ты же совсем другое хочешь сказать.

Он послушно оборвал себя на полуслове.

— Я не верил в то, что ты придешь.

— Однако пришла.

— Я видел тебя из окна. Маленькая, беззащитная, словно… словно…

— Чудак, — никак не могла она справиться с волнением. — Тебе как всегда показалось. Ты неисправимый фантазер.

Пелена, вдруг застлавшая глаза, почти скрыла его. Виден был лишь силуэт, чуть покачивающийся на ветру, словно большой маятник.

— Сегодня вечером у меня… — Евгения не договорила. В самом деле, не затем же она прибежала.

— Знаю, — с тихой печалью произнес Вячеслав. — Но завтра еще так не скоро.

— Не скоро, — облегченно засмеялась Евгения.

Он взмахнул рукой, приглашая на пирс. Они стали так же, как и в первую встречу.

— Ну, — лукаво взглянула Евгения, — что ты должен сказать?

— Поверь, с таким выражением, как тогда, у меня не получится.

— По-моему, до того случая ты ни с кем не обмолвился и словечком.

Вячеслав пожал плечами, провожая глазами крикливых чаек.

— Когда ты уедешь, я обязательно напишу тебе.

— Я тоже.

— Навряд, — усомнился он.

— Почему?

— Посмотри, какого цвета вода, — перевел разговор Вячеслав.

Даже на мели море приняло густо-черный цвет, словно покрытое расплавленной смолой. Лишь когда волна захлестывала пирс, она разбивалась на голубые, стекающие ручейки.

Они засмотрелись, прозевав внезапно хлынувший вал.

Евгения отскочила, сколько успела, но все равно по колени намочила ноги.

— Во, купель, — захохотал Вячеслав.

— Чему смеешься, сумасшедший, — с дрожащей улыбкой выдавила Евгения, беспокоясь за него.

Края брюк были мокры, в каком состоянии носки, не составляло труда догадаться.

— Марш домой!

Она не попадала зуб на зуб, хотя вполне могла бы потерпеть. Но чтобы мерз он…

— Ну, пожалуйста, — уже смущенно попросила Евгения.

Вячеслав нехотя повиновался. Перед тем, как войти в тоннель, она достала монету, не глядя бросила.

— Мое время истекло.

На глаза навернулись слезы. Благо переход еще не был освещен и Вячеслав ничего не заметил.

У выхода они расстались.

— Я приду, — коротко сказал он, поняв ее немой вопрос…

* * *

Евгения задумчиво перелистывала страницы. Как много зависит от случая. Не окати их волной, они простояли бы до ночи и разошлись. Но он пошел к себе, сказав, что придет, и она почувствовала нетерпение. Время как бы остановилось. Оно бежало, лишь когда он был рядом…

Свободная кровать стояла неразобранной. «Одна!», — радостно закружилась Евгения.

Схватив веник, подмела чистый пол, и только тогда сменила чулки. Включила, но тут же выключила свет. Все должно быть так, как он предсказывал. Уже и стемнело, и горы сомкнулись с тучами, и льет дождь со снегом. Раньше она терпеть не могла такую погоду, а сейчас хочет, чтобы это было вечно. Так пусть же и палату освещают одни уличные фонари.

Евгения достала приготовленное для дома вино, какое им подавали в «Бригантине», разложила мандарины.

Вячеслав робко постучал. Не видя, кто, Евгения неестественно громко пригласила войти. Самое удивительное заключалось в том, что она высказала свои мысли.

— А я было собралась к тебе.

— Надеюсь, налегке? — улыбнулся Вячеслав, извлекая из карманов мандарины.

— Ты тоже запасся! — не сдержала смех Евгения.

Их разделял низкий журнальный столик.

— А как же иллюминация? — спросила Евгения.

— Здесь я бессилен. Деятельность электросети не подвластна даже магам.

В тот же миг зажглись фонари. Вячеслав затаенно улыбнулся.

— Ты довольна.

— Забудь, как я позавчера…

— Оставь, пожалуйста.

— Нет, Слава, тогда было всё иначе.

— Ты уверена, Женя?

Он еще допытывается! Как ему объяснить? И существуют ли слова, способные объяснить.

— «Бригантина» — наша с тобой отправная точка, — вполне серьезно заключил Вячеслав.

— О «Бригантине» больше ни слова.

— Напрасно, — упорствовал Вячеслав. — Она вторично приняла нас на борт. Мы находимся не в палате, а в каюте при огарке свечи. Я пират, — ты — заложница. На столе лоция, в углу бочонок с ромом. Но тебе не страшно. Меланхоличный пират выпустит тебя завтра на волю, и ты вернешься в родные пенаты.

— Я не хочу.

— Желаешь продлить путешествие?

— Сколько угодно. И прошу продолжать. У тебя необыкновенно красивое лицо, особенно глаза, на них падает свет.

— Хватит превозносить, ребята Роджера этого не любят, — серьезно заметил он.

— Мы остановились на пенатах.

Вячеслав закурил.

— Так вот, ты смотришь на пирата с обожанием, внимая каждому его слову. Но джентльмен удачи со всей откровенностью предупреждает, чтобы ты не обольщалась.

— Что ты хочешь сказать? — похолодела Евгения.

— Это личное мнение.

— Говори, — вскочила она.

— Я предупреждаю, — тоже поднялся Вячеслав, — чтобы ты не ждала спокойной жизни. Ты та и не та, что раньше. Что-то тронулось в тебе… Но мир не переделаешь… Если бы он хоть чуточку изменился — этот спящий лживый мир… Дожить до того, как он начнет меняться — мое заветное желание.

— Твое желание? Самое заветное?.. Об этом ты и мечтаешь на своей волшебной лавочке?

— У каждого должна быть своя такая скамеечка, — волнуясь расстегнул пуговицу у горла, словно ему было тяжело дышать. — Когда тебе судьбою отпущено очень мало, хочется много… Я не имею в виду блага.

— Не продолжай, я все понимаю. Но в последний вечер ты бы мог…

— Пойми, что…

— Понимаю. Не дурочка, — снова перебила Евгения.

Вячеслав отступил, растерянно вымолвил:

— Раз ты считаешь, что я испортил вечер, то пожалуйста, я готов, — и метнулся к двери.

Почти отрешенно Евгения следила, как он беспомощно возится с замком.

Она шагнула следом, ударилась коленкой. Боль подстегнула, кинула вперед. В последующее мгновение она держала его в объятьях, горячо дыша в лицо:

— Юнец, взрослый юнец. И не спорь. Таким я увидела тебя в маленькую щелку. Ты не забыл, кто оттуда должен выглянуть?

— Нет, — пахнул табаком Вячеслав. — Маленький человечек.

«Ему все же обветрило их», — почувствовала Евгения шершавую корку его губ.

7

Гостей, хотя они недавно отужинали, нельзя было упрекнуть в отсутствии аппетита. Впрочем, во всем остальном также.

Мужчины словно соревновались, кто выкинет позаковыристей номер. Василий Николаевич, без галстука и пиджака, слегка подвыпивший, являл собой рубаху-парня. Комично под французские песенки отплясывал барыню, басом подпевал Мирей Матье, заглушая магнитофон. Борис, у которого болел зуб, с перевязанной щекой тянул рязанские страдания. Люда с Раей без конца стрекотали, бросая на Евгению понимающие взгляды. Сидевший рядом Вячеслав изредка отпускал реплики по поводу песнопений Бориса и лихой топотухи искусствоведа.

В отместку за это или оттого, что Василий Николаевич, обращаясь к Евгении с Вячеславом, называл их молодыми, Борис вдруг сорвал с себя повязку, громко выкрикнул:

— Горько!

Евгения заалела, смущенно покосилась на Вячеслава. Он тоже смутился. «Я согласен, — читала она в его глазах, — ты мне дорога, но нашу чашу не подсластит никакой поцелуй». — «Ты прав, — глазами ответила Евгения. — Их не стоит тешить, но мне кажется, что на мне подвенечное платье». — «А на мне строгий черный костюм», — в знак согласия опустил ресницы Вячеслав.

— Ну что вы там переглядываетесь? — кисло улыбался Борис.

«Ты ничего не понял, — дерзко смотрела Евгения. — Не понял, какое у нас сегодня торжество».

Спохватившись, Евгения толкнула Вячеслава.

— Сидишь? Все танцуют, а я как неприкаянная.

Он вел ее медленно, к двери и обратно. Но у Евгении было ощущение, что она вертится с головокружительной, как фигуристы на льду, быстротой.

Она ждала, что Вячеслав станет говорить что-то особенное, важное, но он молчал… Лицо выглядело бледнее обычного, глаза покраснели, на шее вновь забилась голубая жилка.

«Он болен…» — пронзило Евгению.

— Заключительное свадебное танго! — не унимался Борис.

Гости, столпившись у дверей, смотрели на них. Ойкнув, Евгения шмыгнула за спины девчат.

— Э-э, не-ет, — не терял самообладания Вячеслав, оттирая мужчин от двери. — Танго одно, но надо соблюдать и санаторные традиции… Прощальный кефирный ва-а-льс! — Торжественно объявил он, подражая голосом массовику.

Идея вызвала всеобщее ликование. Вячеслав с Василием Николаевичем выставили тумбочку в коридор, сдвинули к окну стол. Прощальный так прощальный.

Звуки вальса заполонили комнату. Борис галантно поклонился Евгении.

— Думаю, я заслужил право первого тура?

Двигался он легко, даже изящно, тонко чувствуя ритм танца.

— Я желаю вам, Женя, счастья, — через силу улыбнулся Борис, обращаясь к ней почему-то на вы. — Как уроженец Кавказа, я бы мог многого пожелать вам, но тот, кого я глубоко уважаю, сделает это не хуже меня.

Бориса сменил Василий Николаевич.

— Вы уж меня старика, Женя, извините, что лезу не в свое дело.

— «Снова на „вы“, да что они — сговорились», — зарделась Евгения. — Но тяжело вам придется порознь. Жалко мне вас. Хорошие вы оба.

— Николаич, регламент! — напомнил Борис, и вот уже протягивает руки Вячеслав.

— Надеюсь, после Василия Николаевича я не выгляжу дрессированным медведем?

Глаза Евгении были полны восхищения. «Чудесно, не правда? — говорили они. — Какие все милые, симпатичные. И эта комнатушка словно огромная, с зеркальным полом зала».

«Она и есть зала, и мы на балу, — отвечал Вячеслав. — Ты царица бала, и смиренные кавалеры поочередно сменяют один другого».

Евгении казалось, что стены палаты раздвинулись и счастливый вихрь, подхватив ее, ласкает воздушными струями. Как стремителен и неудержим порыв, и как неохотно выпускает он ее из обволакивающего плена.

Но вот умолк магнитофон, лезут с поцелуями девчата, больно, не рассчитав, пожимает руку Василий Николаевич. Евгения умоляет гостей побыть еще немного, но все, кроме Вячеслава, покидают палату.

Потом она долго плакала, не стесняясь Вячеслава.

— Ну почему… почему, — всхлипывала Евгения, размазывая косметику, — мы не могли быть из одного города или уехать в один и тот же день? Они словно умерли для меня все сразу.

Тем временем Вячеслав убрал со стола, расставил стулья.

Евгения признательно улыбнулась.

— Я рада, что ты сблизился с ними.

— Я тоже.

— А эта выдумка со свадьбой? — Ее улыбка приняла совершенно иное выражение. — Шутка шуткой, но то, что ты остался, они восприняли как само собой разумеющееся.

…Было уже далеко за́ полночь. Он не шевелясь сидел на кровати, она на стуле, сцепив пальцы на коленях. Оба не проронили ни слова. Слова были ни к чему. Они остались по ту сторону уже пройденного барьера и произносить их заново было лишним и бессмысленным. Но оба догадывались, что надо, что необходимо выразить мучившее обоих, но каждый не решался сделать это первым, полагаясь на другого. И продолжали оставаться на своих местах, боясь даже движением потревожить тишину, что оградила их от всего мира стенами, за которыми лежала глубокая ночь да бушевал ветер.

До утра оставалось несколько часов. Евгения поймала себя на мысли, что тянет время, не зная, как ей поступить дальше.

Вячеслав тихонько, по-гостиничному посапывал, прикрыв глаза рукой.

Пожалуй, это самое лучшее в их положении. Она осторожно прошла к выключателю, потушила свет.

— Напрасно, — бодрствующим голосом сказал Вячеслав.

— Тогда я зажгу, мы не обменялись адресами.

— Мой, если хочешь, запиши. Но не уверен, что он понадобится.

Убеждать в чем-то этого упрямца было до смешного глупо.

Евгения подсела ближе, назвала адрес. Тонкий лучик пролегал через всю комнату, словно делил ее надвое.

«Мы на одной половине, — размышляла она. — Но это сейчас.

— А потом?.. Не проляжет ли между нами целая пропасть».

В поисках ответа пытливо смотрела на него. Дыхание Вячеслава раздавалось совсем рядом; протяни она руку…

Он сделал это раньше ее, и легкое прикосновение словно прорвало преграду, сковывавшую обоих. Евгения без конца покрывала поцелуями его смутно белеющее лицо; отчетливо слышала стук сердца в напружинившей груди, улавливала биение голубой жилки.

Внезапно она с ужасом увидела, как та самая, черная, холодная волна сбила с ног, понесла с собой. Евгения пытается выбраться, но страшная волна вновь накрыла, грозя бросить на камни. Она беспомощно барахтается в черном буруне прибоя, не в силах позвать Вячеслава. А вот и он. Но вместо того, чтобы помочь, увлекает глубже. Евгения с трудом отбивается, плывет, что есть сил, назад, к спасительному берегу…

Возглас Вячеслава был скорее горьким, чем недоуменным.

Шторы колыхнулись, сдвинули полоску света.

«Как же это? — готова была закричать Евгения, — почему так? Она съежилась, прижав руки к груди, словно старалась уберечь безвозвратно ускользающее. — Зачем он так?..»

Вячеслав, затаившись молчал.

«Оскорбился, — поразилась Евгения. — Но я же пеклась и о нем».

Будь она в гостях, ушла бы не задумываясь. Но в гостях был он. И молчание его становилось невыносимым.

— Не знаю, кто сказал, но я запомнила: «Мы чистыми пришли и осквернились, мы радостью цвели и огорчились». — Случись у нас, и тогда… Неужели это и было бы платой за все хорошее, что подарил мне ты? — со слезами выговорила Евгения.

— Твоя плата не лучше.

— Слава, я…

Вячеслав возбужденно заходил.

— Ты распоряжаешься мною, как хочешь.

Она готова была зажать уши. Только не эти упреки.

— Значит, ты и раньше считал, что нас ждало… И это ты?..

Вячеслав всё повышал голос.

— Ничего я не считал, и сейчас не считаю. Но раз так уж пришлось. — Подчеркнуто присел на самый краешек. — Впрочем, чего болтать зря.

— Не зря.

Евгения раздвинула шторы, стала так, чтобы не загораживать свет, падающий на него. — Тебе придется выслушать меня. — Стекло холодило затылок. — Если бы я не знала тебя до… последнего, у меня сложилось бы о тебе совсем другое мнение. Но я знаю тебя. Более того, знаю лучше, чем кто-либо. Сам того не ведая, ты разбудил во мне женщину в самом лучше смысле этого слова. Ты даже не можешь представить, насколько всё серьезно обернулось для меня. Настолько серьезно, что не уложилось в твои привычные представления. Впрочем, как и мои тоже. Ты мечтаешь, когда у всех проснется заложенный с рождения человечек. Но ты только что не увидел перед собой просто человека. Ты видел женщину. И как раз тогда, когда она видела в тебе не только мужчину.

Вячеслав смахнул упавшие волосы, но головы не поднял, слушал напряженно.

— И я думаю, хватит тебя надолго быть таким? Может быть, это обыкновенная блажь?.. Тогда мне вдвойне обидно. Гораздо обиднее, чем тебе сейчас.

Какое-то время они молчали, потом Вячеслав сказал приглушенно:

— Все верно, Женя. Я радостно млел, ничего не замечая. Но посуди сама. Всё так обернулось: нежданное свидание, гости, ночь. И тут… Я подумал, что ты смеешься надо мной, просто дразнишь. Перед тем ты целовала меня так, что на миг явилась просто, как справедливо заметила, женщина. А я по-прежнему оставался для тебя…

— Ты и сейчас остаешься таким же.

Он встал, зашарил по столу, что-то опрокинув, снова сел.

— Странная штука — жизнь. Через час-другой мы расстанемся и, скорее всего, навсегда. Спрашивается, нужно ли ломать голову… Но так уж, видно, устроен человек.

— Настоящий человек, — убежденно добавила Евгения.

Она почувствовала, едва только спало напряжение, неимоверную усталость. Какой все же длинный и короткий их последний день.

Ветер стих. Как будто ночь, жадно приложившись к окну, шикнула на него ледяным дыханием, желая остаться единственной свидетельницей происходящего.

— Спасибо тебе, — твердо произнес Вячеслав.

— Выдумал тоже, — прилегла Евгения.

— Спи, я разбужу, — пообещал Вячеслав.

— Чудак. В шесть придет отец, а до этого ты должен исчезнуть.

Он неслышно шагал, стараясь не ступать туда, где скрипел паркет.

— Беда в том, что мы встретились на курорте. Это воспринимается несерьезно. Вопиющая глупость. Можно подумать, чистота отношений зависит от того, где произошло знакомство.

Забытье все больше охватывало Евгению. Тонкий лучик стал распадаться на похожие, и засыпая, она пыталась сосчитать их.

…Вячеслав прервал ее короткий сон, быстро собрался. Неестественно громко проворачивался ключ, открылась и захлопнулась дверь.

Едва Евгения успела замкнуться, как постучал отец.

Бессильно прислонилась к косяку.

В палате было по-прежнему темно. Но Евгения не спешила зажигать свет. Она цепко всматривалась в неясно различимые предметы, безотчетно желая навсегда сохранить в памяти то, что окружало ее в эту счастливую, несчастную ночь.

8

Только рассветало, когда дежурный автобус прибыл в аэропорт. Справедливости ради, аэропорт звучало слишком громко для одноэтажного домика, вмещающего билетную кассу, буфет и комнату ожидания.

Поле, на котором одиноко маячил самолет, по размерам выглядело не больше футбольного и было огорожено сеткой. Бетонная дорожка белела снежными пятнами.

Кроме Евгении с отцом было еще несколько человек. Она уже собралась зайти вслед за ними, как из-за угла вышел Вячеслав. Потухшие глаза смотрели утомленно, лицо еще больше осунулось.

— Я, наверное, тоже выгляжу не лучше? — спросила Евгения.

Вячеслав, не отвечая, смотрел мимо. «Отец!» — еще не повернувшись, догадалась Евгения… Иван Дмитриевич напомнил о регистрации и, задержав взгляд на Вячеславе, удалился. «Милый папка, растрогалась Евгения, — твое любопытство так запоздало».

Они отошли подальше от посторонних глаз.

— Специально выбрал похожую декорацию, — вымученно улыбнулся Вячеслав, пробуя упругую сеть.

Евгения просунула пальцы в ячейки, лукаво посмотрела.

— Когда мы встречаемся?

— Завтра — в восемнадцать тридцать.

— Свидание на расстоянии? А когда напишешь?

— Через три недели, — глухо проговорил Вячеслав.

— Исполнится месяц, как мы встретились?.. И по-прежнему не веришь, что я напишу?

Вячеслав промолчал.

Темно-фиолетовые тучи на горизонте слегка заалели, отчего стали похожи на угрюмые каменные кряжи. Поверху распущенной косой пролегла огненная лента восхода. Но солнце закрывало причудливое, похожее на двугорбого верблюда, облако. Верблюд все больше краснел и тоже поднимался, лениво отрывая ноги.

— Красиво, — зачарованно сказал Вячеслав.

Евгения стала вплотную, растерянно улыбнулась.

— Вот и все, Слава, мы прощаемся. Но это ничего не значит, правда?

Вячеслав сразу ссутулился, обмяк. Динамик на столбе щелкнул, скрипучим голосом попросил пассажиров не затягивать с регистрацией.

— Кондуктор не спеши-и-т, кондуктор понимае-ет, что с девушкою я-я, прощаюсь навсегда-а, — дрожащим голосом пропел Вячеслав…

Евгения вернулась к первому листу тетради, подчеркнула интересующее место. Он спрашивал, что обуревало ею тогда, в прощальном полете над бухтой?

Даже теперь, по прошествии стольких месяцев, ей нелегко ответить…

Сознание отторгало всякую мысль о неизбежности расставания. Евгения даже небрежно сделала ладошкой, идя к самолету: дескать, не волнуйся, отлучусь ненадолго.

Но когда все пассажиры поднялись по трапу, а бортпроводница выжидающе посмотрела, Евгения в полной мере осознала происходящее. Она в ужасе оглянулась на того, который через минуту-другую также умрет для нее.

Она увидела Вячеслава, подавшегося с какой-то надеждой вперед; увидела воспаленные, полные сухих слез глаза, и он вдруг ясно открылся обратной, обыденной стороной.

Там, дома, он отнюдь не личность. Для всех это обыкновенный инженер с более заметными по сравнению с другими странностями. Над ним смеются, не принимают всерьез. И он, легко ранимый, большей частью отмалчивается, переживает в себе. И часто, ночами, когда ему более всего тяжело, прижимает он худую кисть к груди, советуясь с маленьким человечком.

Вскоре самолет дернулся, побежал. Ломая ногти, она расстегнула ремень.

Но самолет и устаревшей конструкции не поезд, в нем нет стоп-крана, и невозможно спрыгнуть на ходу.

Внутри Евгении словно что оборвалось.

— Всё, всё, всё! — закричала она в истерике.

Обеспокоенный отец обхватил ее руками, предложил зачем-то гигиенический кулек. Евгения перестала биться, припала к отцу лицом, заглушая клокочущий в горле плач.

Дальнейшее она воспринимала как немое кино. Пассажиры наперебой предлагали леденцы, что-то говорили, перебивая один другого. Всем без исключения Евгения автоматически, на манер китайского болванчика, кивала головой, улыбалась сквозь слезы.

Отец, сколько мог, утешал ее. «Ах, папка, папка, — рыдала Евгения. — Где ты раньше был, почему не уследил за мной?»

Из кабины пилотов вышла бортпроводница, что-то сказала пассажирам. Все разом прильнули к иллюминаторам. Немного спустя под крылом мелькнула посадочная полоса, служебный домик, таких же размеров, что и поселковый.

Самолет тряхнуло на посадке, пассажиры загомонили, стали проталкиваться к выходу. Отец затормошил ее, проклиная погоду. Только теперь Евгения поняла, что они не в Краснодаре (в связи с непогодой он закрыт), а возвратились обратно. Она отказывалась верить в случившееся. Все еще с мокрыми глазами, высунулась наружу… Абрис гор, море, поселок и даже небо, ставшие родными, неотделимыми от нее, ударили по глазам, как и выглянувшее солнце, и она закрыла их в страхе, что когда снова откроет, ничего этого не увидит.

Евгения сорвалась с места и, обгоняя всех, стремглав понеслась к домику. Может быть, никогда в жизни ей не приходилось так быстро бегать, но в страшном нетерпении ей казалось, что она ползет черепашьим ходом и не добежав до «служебки», останется на этом выбитом, нескончаемом поле.

…Толкнув дверь, приложила руку к неистово бьющемуся сердцу. Никого, кроме кассира.

Евгения обежала вокруг дома и, не зная, где еще искать Вячеслава, свернула к морю.

Она шла напрямик, не разбирая дороги. Ноги разъезжались в жидкой грязи, но Евгения не обращала внимания. Спуск был пологим, порос редким кустарником. Ветхий, из замшелых досок сарай загораживал едва приметную тропинку. Евгения заглянула за него и зажмурила глаза… Он.

Вячеслав стоял у самой воды, спиной к ней. Ветер раздувал расстегнутые полы пальто, трепал шарф. Сгорая от желания кинуться к нему, она сделала шаг… назад. Потом еще один и еще. Всё кричало в ней, требовало идти вперед, но зажав рот, она продолжала пятиться, увещевая внутренний крик: «Нельзя… иначе я не расстанусь с ним».

Отойдя, Евгения воровато оглянулась. Две цепочки следов ясно различались на раскисшей земле. Первые были редки, она ставила их, полная веры, окрыленная ожиданием. Вторые — густо испещрили путь, будто все сомнения и раздумья таким тяжелым грузом легли на нее, что она едва переставляла ноги.

9

…В раскрытое окно лился июльский зной. Горячий ветер шелестел листвой, развевал занавеси на окнах. Солнце заглянуло и в эту комнату, золотистым пятнышком прошлось по полу, юркнуло в сервант.

Евгения закрыла тетрадь. «А он ничего не знал. Не знал, что в моей памяти так и остался навсегда лицом к морю».

Она вспомнила, как терзалась дорогой, правильно или нет поступила, избежав встречи с Вячеславом. Но порог дома переступила другой… И то, что произошло там, на юге, потеряло свою значимость, растворилось среди скучных обыденных хлопот.

И в то же время она не забывала его. Нередко ловила себя на мысли, что у нее было не просто курортное приключение, и человек, с которым она не была близка по общепринятым понятиям, оставался для нее близким.

Но виделся он ей не в прямом представлении, а странно присутствовал в происходящем вокруг… Иногда ей казалось, что она видит его в смехе детей, задумчивости взрослых; просто чувствовала сделав, неожиданно приятное кому-либо из знакомых или совершенно чужим людям.

Евгения поражалась странным, не свойственным ее натуре проявлениям, как бы невзначай думала о Вячеславе, и, вмиг озарившись радостью, боязливо оглядывалась, ожидая чего-то плохого.

Никакие беды и несчастья, конечно, не сваливались ей на голову, но состояние недоверчивости и подозрительности долго не покидало ее. Евгения не могла понять, что с ней происходит, расценивала все как прихоть и ненужную фантазию.

Мир она не делила на добрый и злой. И уже тем более он не казался ей спящим и лживым… Он представал перед ней в ином измерении, где есть умные и глупые. И всякая чепуха, по ее твердому убеждению, могла занимать только глупых, а не умных. Умному можно поиграть в глупца, побыть в роли такового. И баста. Впредь будь самим собой, чтобы не доиграться…

Но письмо… У нее было ощущение, будто она только что прибежала, оставив на берегу моря Вячеслава. Время не являлось тому помехой. Наоборот, она гораздо четче видела происшедшее тогда…

Против обыкновения Вячеслав не сутулился, стоял резко выпрямившись… Куда он смотрел? На солнце, воду или на ту, едва различимую условную границу, где море соединяется с небом. Почему он так и не почувствовал ее присутствия и не обернулся? Может, горечь разлуки захватила его, а может, прибрежная рябь воды, отражающая розовый восход? Почему во всем: и в позе Вячеслава и в пустынном море так чувствовалась тревога? Особенно в море. Оно словно кровянело. Кажется, это и заставило Евгению остановиться… О, если бы Вячеслав обернулся.

Но испытывал ли он в ту минуту одиночество?

Евгения настороженно коснулась тетради. Его поза была горделива. Он будто вознесся над всеми. И вряд ли ему было одиноко. А вот ей…

Евгения совсем иначе взглянула на тетрадь.

Скорее всего ему уже не было до нее никакого дела. Наверное тогда и зародилась идея сказать, что они не пара. И написал, прикрывшись красивыми фразами.

Она вздохнула, несогласно покачав головой. Нет. Он был честен.

Евгению беспокоило само письмо. Настолько отдаваться воспоминаниям… Она пыталась себе внушить, что и тогда и теперь ей просто все мерещится. Было какое-то наваждение, нахлынуло и ушло. Он пытался ей многое привить. Подчас наивно и скучно… Сейчас она стала сомневаться, делал он это искренне или нет. Где гарантия, что так он не мог повести или не вел с любой другой.

Так или не так, плохой Вячеслав или хороший, судить о том она сочла занятием бессмысленным. Они расстались навсегда…

«Кончено, — щелкнула она по обложке. Последняя точка здесь давно поставлена».

Евгения пыталась отвлечься, но дерзкий и проникновенный голос вдруг заговорил, и она слушала, не в силах перебить: «Точки нет. Ее нельзя поставить и оборвать начатое. Все, что он желал видеть в тебе, должно жить. Такое не может бесследно исчезнуть, оно хранится как…»

Но голос затерялся в вопле других более властных и громких.

«Одумайся! На кого ты равняешься и хочешь походить? На человека-неудачника, ничего не берущего от жизни в твоем понимании. Ты прекрасно знаешь, что он выдумал тебя, прикрыв твою заурядность. Вы совсем разные. И с ним у тебя была одна морока. Ты еще совсем молодая… Вырви его, как занозу, и тебе станет легче».

«Но как можно вырвать?» — вяло отбивалась Евгения.

«Ты разве не поняла? Вырви!»

«Да-да, может быть поздно, — решилась Евгения. — Мне надо быть мужественнее».

Ей вдруг стало не по себе. Задуманное она не привыкла откладывать в долгий ящик. Но сейчас понимала, что решилась на что-то ужасное и необдуманное; однако остановиться уже не могла. Единственное, что Евгения позволила, так это найти оправдание себе.

Ради сохранения мира в семье пойдешь на всё, если, конечно, дорожишь им. Она знала много печальных примеров, когда семьи распадались даже из-за кажущегося пустяка. Только в ее группе почти половина детей без отцов. Иные мамы, ровесницы Евгении, откровенно делятся с ней… Все начинается, на первый взгляд, с незначительного, а приводит…

Эти полгода ее покой был обманчив. Теперь Евгения призналась, что невольно ждала…

Евгения вспомнила, как однажды, просматривая с мужем семейный альбом, она натолкнулась на фотографию пятилетней давности. Евгения, дурачась, позировала в обнимку с одноклассником. Она, смеясь, объяснила, кто этот мальчик и по какому поводу их засняли вместе. Муж ничего не сказал. Но когда Евгения отложила было альбом, стал внимательно перелистывать его. Глаза его при этом были уличающе насторожены, как будто он был уверен, что найдет еще снимки, на которые жена не сможет дать никаких объяснений. Тогда он показался противным Евгении. Но затем она успокоилась, поставив себя на место мужа. А случись это не единожды?..

Евгения догадывалась, что жизнь ее уже не будет прежней. Она или выльется в сплошную муку, или станет такой, какой Евгения не может даже представить.

Но что значит менять уклад жизни не на день и не на два… Взрослея, Евгения все больше ценила постоянство. Оно виделось ей чуть ли не гарантией от всех бед.

Взгляд неотступно, как в прицеле, держал тетрадь. Теперь она не то, что раздражала — бесила Евгению.

«Все ты, ты… Не будь тебя».

Она схватила ее с конвертом, в желании спрятать подальше. Но куда?.. И разве есть такой тайник, который не давал бы о себе знать?

Евгения бледно, как во сне, улыбнулась, отбросив все колебания.

«Я уберу ее, — подбадривала она себя. — И мне станет хорошо… Я ее…»

Она вышла на кухню, немеющими руками разорвала тетрадь. Помедлив, поднесла спичку.

Покрытая кафелем стенка вдруг качнулась, вспыхнула в воображении, как голубой экран. Евгения застонала сквозь стиснутые зубы. Этому никогда не будет конца…

На блестящую эмаль печи хлопьями оседал пепел. Стенка опять качнулась, и отблески огня затрепетали на ней… Маленькая девочка и молодая женщина шли чуть поодаль одна от другой. Девочка порывалась побежать, а женщина все сдерживала ее. На девочке было голубое платьице, русая косичка спадала на белый воротник. Ее мама (так Евгения подумала) была коротко острижена.

Женщина что-то сказала девочке, и та послушно остановилась. Евгения обратила внимание, как похожи девочка и ее… Не короткая прическа, а черный траурный платок стягивал голову женщины.

Евгения побледнела в страшной догадке.

Она стояли на том самом месте, где она последний раз видела Вячеслава. Волны уже тихо плескались, прибивая к берегу венок полевых цветов.

«Нет, нет! — готова была закричать Евгения. — Он живой».

Они ничуть не сомневалась, что видит жену Вячеслава и его дочь. По женской логике следовало бы смотреть на вдову, а Евгения не сводила глаз с девочки. Та знакомо щурила ярко голубые глаза, горестно изогнув бархатные шнурочки бровей.

Девочка первой протянула матери руку, уводя дальше. Тоненькая косичка колыхнулась последний раз, когда девочка обернулась на скромный венок.

Евгения дрожала, закрыв глаза ладонями. Ее нестерпимо потянуло в тоннель. В ту самую переходную галерею, где всегда прохладно.

Она никогда не боялась одиночества. Но теперь, покуда закрыты глаза, Евгению обуял страх… Она надеялась на ободряющий голос. Но самый громкий ее «советчик» теперь был нем…

— Я себя презираю, — выдавила Евгения пересохшими губами.

Она явственно ощутила, как беспощадно царапнуло в груди. Евгения отняла руки, и сердце ее… остановилось. Все вытекло из него, неведомо как иссякло.

Она опустилась на стул, безразличная ко всему. Нагретый воздух показался ей сыпуче-слюдяным, потрескивающим, как разряды тока.

«Мне все равно, — обреченно шептала Евгения. — Все равно». Она пыталась заснуть, но голова безвольно опускалась. Пойти и лечь не хватало сил.

…Евгения не знала, сколько времени пробыла в забытьи. Ей казалось, что очень долго, но пепел, когда она разворошила его, еще хранил тепло. Она стряхнула пальцы и неожиданно средь мертвой тиши услыхала завывание ветра, как будто неистовые порывы сотрясали перекрытия над головой. Но ураган не испугал ее. Едва слабел натиск ветра, она тихо, но требовательно просила:

— Сильнее, еще сильнее.

Евгения почти упивалась охватившим ее азартом, ощущая, как что-то липучее, нехорошее сползает с нее, как сползает омертвевшая кожа.

Внезапно всё оборвалось. Евгения вскочила и в необъяснимом порыве покаянно вскинула голову.

— Не забуду… Никогда…

По кафелю скользнули застывшие было лучи. Привычный гам двора ворвался в квартиру. Но Евгения опять отрешилась ото всего. В груди словно били упругие ключи. Сердце ее наполнялось вновь. Она не смела пошевелиться… Рождалось новое, еще очень слабое и неокрепшее. Евгения с надеждой обратилась к нему, и оно, трепетное, ранимое, сказало ей то же, что говорил Вячеслав.

Она так и сидела бы смиренно, если бы не странный звук.

Вначале Евгении показалось, что это кричит раненая птица. Но прислушавшись, угадала слабый скрип уключин.

Прямо перед собой она увидела полоску берега, синеву воды, отражавшую, подобно множеству зеркалец, полуденное солнце, шлюпку. Двое ребят в алых галстуках слабо гребли веслами.

Недоумение Евгении сменилось догадкой. Это о них беспокоился Вячеслав. Тогда… на волшебной лавочке, открыл он ей свою тайну.

С неведомой прежде озабоченностью следила она за незнакомыми мальчишками… Рубашки, шортики. А на голове?

Ребята налегли на весла, и лодка вот-вот должна была скрыться.

— Пана-а-мки! — сорвалась с места Евгения. — Наденьте пана-а-мки!

Она распахнула окно. Раскаленный воздух плеснул в лицо нестерпимым жаром. Зажмурившись, Евгения увидела себя: маленькую, растрепанную, бессильную что-либо изменить, как бессильно было предотвратить ночь пылающее, неотвратимо бегущее к закату солнце…

1978

Глубокие броды

1

В пору цветения в сумерках заброшенного сада стоит хмельной дух весны… И в потаенных уголках души вдруг оживает далекое, сказочно-детское: розовое покрывало жердел пряно пахнет сизой полынью, а голубую, оплетенную ветками звезду родила набухшая вишневая почка…

Петр Петрович Тягливый отмечал «сорок дней». С утра побывал на кладбище, посидел у могилы, где не был со дня похорон жены.

Особые хлопоты были с поминками…

Деревенское однообразие стола не устраивало Петра Петровича, но — требовалось соблюсти обычай, и, по совету сестры Марии, он ощипал оставшуюся в хозяйстве птицу… Мяса ему со скрипом выписали в совхозе. Петр Петрович серчал, но не очень: понимал, что, уволившись, он не имеет никаких прав и на это.

Как бы там ни было, но в целом все складывалось неплохо, и он, благодарный сестре за помощь, беспрекословно выполнял ее наказы.

Мария управлялась не одна, а с дородною своею кумой Ангелиной. Стряпали женщины во дворе, под худой крышей летней кухоньки.

Кума поджимала губы, глядя на щели…

— Не приведи гошподь дожжика.

Петр Петрович, собирая для топки сухие ветки и всякий мусор, держался от нее подальше… Пусть бормочет, припенда ехидная. Ради дела он перетерпит.

В маленьком садике, под тенистой вишней, улучил даже момент передохнуть.

Сквозь пыльную листву чернели высохшие вишни. По стволу, усыпанному бородавками закаменелого клея, сновали муравьи. На уцелевшем кусте винограда вились осы; тянули золотисто-сладкую мякоть… Что за сорт винограда, Петр Петрович не помнил, как не помнил и того, сам ли он его сажал в неподходящую для капризной ягоды землю или куст уже родил, когда Тягливые выкупили это подворье.

Снова позвала Мария — и он стал громоздить на веранде кухонный стол. Стульев не хватало, но Петр Петрович приметил у сарая оструганную доску и живо втянул ее на веранду, намереваясь уложить на табуретки. Доска была длинновата, и Тягливый, не мешкая, заглянул в чулан. Он перетряс ящик, где хранился инструмент, однако ножовку не нашел. Не висела она и на вколоченных в стену гвоздях.

Петр Петрович вспомнил, что на кухне, под скрипучим буфетом, оставлял он иногда молоток или клещи… Ножовка оказалась там, но — как назло — пальцы прошлись по ее зубчатому полотну… Чертыхаясь, Петр Петрович стал пилить…

Лапша уже была готова. Обжаренное мясо тушилось на краю плиты.

— Ступай за хлебом, время за стол садиться, — распорядилась Мария.

Тягливый и сам видел, что пора. Несколько женщин — подружек покойной — уже судачили на улице…

Он долил в рукомойник воды, умылся. На вафельном полотенце отпечаталась кровь. Пришлось лезть в буфет за йодом и ватой.

Прижигая пальцы, бегло осматривал аккуратно сложенную посуду, кульки сахара и круп… Под ватой лежали конверты, подписанные открытки… Он наугад взял одну… Какой-то Виталий Семенович Солодовников поздравлял его Ульяну с днем рождения… Письма были написаны той же рукой. Полный недоумения, Петр Петрович показался перед женщинами…

— Слышь, Мань, а кто такой Виталий Семенович?

— Не слыхивала о таком, — пожала плечами Мария.

Тягливый вернулся, ворохом сунул найденное в карман пиджака…

— Не дождещя щёрта. Ще к бутылке прикладываещя на тихую, — зашепелявила Ангелина.

Петр Петрович недобро оглядел ее.

— Ну ты… Жало для мужика береги, коли он не вырвал.

В обед Тягливый сидел рядом с мужем Ангелины. Людей собралось меньше, чем ожидалось, и за столом было просторно.

Павел, не в пример Ангелине жилистый, клонился на плечо Петра Петровича…

— Сорокоус, Петро, — повторял он одно и то же, — святое дело.

— Вам абы какое дело, дай только повод выпить, — ввернула Мария.

— И выпьем, — тряхнул кудрями Павел.

— На это вы горазды. А святое в том, чтобы блюсти могилы близких.

Тягливый понял, по чьему адресу это было сказано. «Сама за лето так и не была на кладбище» — хотел он укорить сестру. Но не укорил, потому что отвлеченный разговор был на руку ему (начнут лякать про Ульяну да бередить его сердце).

Занятый мыслями о письмах — слабо поддерживал беседу.

Он и продавщицу спрашивал о Солодовникове, когда в лавке брал хлеб. Но девушка, подменяющая заболевшую мать, лишь рассмеялась, сказав, что она и его видит впервые.

Петр Петрович надеялся всё выяснить у Павла… Работает в кузне, на центральной усадьбе. Людей вокруг толкается уйма, должен что-нибудь знать.

Павел, когда Тягливый спросил его, даже обрадовался…

— Как же, земляк мой по матери. В мастерские к нам часто захаживает.

— И какой он из себя?

— Ну, тако-о-й соли-и-дный, — изобразил руками большой живот Павел. — На работу мою глядючи, одно горюет…

— А ты бракодел?

— Почему? — отстранился Павел. — У нас механизация, как завод, а он по старой кузне тоскует… Сам по снабженческой части, а отец его ковалем был. Не иначе, Семеныч в мальчонках помогал ему.

— Он и в гости к тебе, небось, заезжал? — закинул удочку Петр Петрович.

— Может, к кому-то, но не ко мне, — невольно разжигал подозрения Тягливого Павел.

— Я знаю! — не выдержал Петр Петрович. — У Крутицкого он был и у Пономарева… Документ на это имеется.

Кузнец сосредоточенно морщил лоб…

— Он, если и нагрянул бы, то к управляющему или булгахтеру.

— Булгахтеру, — передразнил Тягливый и с победным видом показал листок. — Тут им самим прописано… Неразборчиво, правда… Ага, вот! — нашел он нужное место. — Получил письмо от Крутицкого, а чуть позже пришла весточка и от Пономарева. — Уловив, что за столом притихли, повысил голос: — Факты они приводят удручающие. И если бы я сам не знал их, ни за что бы не поверил, что такое возможно.

— Шо штряшлось? — перестала жевать Ангелина.

— А то, — напустил на себя важность Петр Петрович. — Доказано, что этот Солодовников бывал у вас на хуторе.

— Кто такой Солодовников? — спросил Павел.

— Тебе лучше знать, о ком ты битый час толковал.

— Не Солодовников он — Виталий Семенович Куприянов… Был и есть.

Тягливый разочарованно отвернулся. Кузнец, обиженно помолчав, стал опять рассказывать о своем земляке, но Петр Петрович утратил всякий интерес к любителю кузнечного дела.

За столом остались родственники — и разговор понемногу сворачивал на щекотливую для Петра Петровича тему.

— Все насчет топлива Уляшка беспокоилась, — басил Семен Фуфаев. — И здеся угля подкупить собиралась. Что по карточке в районе получишь, на зиму разве хватит.

— С огородом управилась, — вставил Павел. — Кукурузу обломала и картоху выкопала.

— Я за день до смерти ее в лавке встретила, — смахнула слезу Мария. — Весёла-а-я.

«Поторопилась жинка с картошкой, — мелькнуло у Тягливого. — Сейчас самое время и копать».

— Не попеклись клубни? — перебил он Марию.

— Чего им печься, — опять налег плечом на Тягливого Павел.

— Сажали рано, едва снег сошел. До жарюки в кулак стали… С базара неплохо взяли.

— Это вы наловчились делать, — с иронией заметил Петр Петрович. — Летом цену набивать… Зелени, фрукты полно, и ни к чему не подступишься. То еще не выспело, то уже сходит. Городские половину получки на рынок относят.

— Шо о них пешься, — отмахнулась Ангелина. — Мы шпину гнем не шадаром.

— Уж ты гнешь, — едко бросил Тягливый.

Ангелина тяжело поднявшись, позвала мужа домой.

— Ступай, — нахмурился Павел. — Петр дело говорит.

С Ангелиной ушли еще две старухи, и Мария оказалась одна среди мужчин. Петр Петрович порывался поговорить с ней — и не понимал, отчего она не убирает со стола и сидит сложа руки.

— За куму, Паша, брат верно сказал, а за наше житье-бытье я с ним не согласная…

— Зачем покупателю твое житье-бытье, когда он в Петровку за ведерко бульбы красненькую отдает, — возразил Павел.

— Тебе, Паша, легко рассуждать. У тебя зарплата хорошая, постоянная. Огородик в три сотки ради удовольствия держишь, на пару с кумой разминаешься. А каково тем, кто копейку считает? Им базар — прямой прокорм. А что дорогое — так зато и отборное. Гниль предложить совести не хватает.

— Так, так, Маня, — подцакнул Фуфаев. — Это государство не посовестится отходы в продажу пустить. И какую еще цену заломит…

С веранды хорошо был виден проулок в зарослях лебеды. Среди травы медной коркой проступала жужелка. Ее зимой рассыпали соседи под глухую стену своей мазанки… Огород соседей впадал в крутой овраг, за которым высилась роща без единого пятнышка желтизны. Роща укрывала от глаз старый коровник, где уже сколько лет работала Мария. Она и рассказывала об этом, ни к кому не обращаясь, а чтобы облегчить душу.

…— Так и жили. Чем сами питались, то и буренкам скармливали… А после войны сколько уж минуло… Когда же ферма стала убыточной, от нее и вовсе отказались… Поначалу, правда, кажный новый начальник — от прилива чувств нас, баб, ободрял: дескать, меры примем, в гору пойдете. А на деле — всё наоборот… И стали наших коровенок на убой гнать. Не выдержала Уляшка, рассчиталась… Нас-то она подбивала отписать куда-то, да мы знали, дело это никудышное.

— Эх-хе, — выставил кулак Семен Гордеевич. — За тех коровенок я бы начальство год впроголодь держал бы. Враз брюхо запало бы. А то всё выговоры им для разнообразия.

— И за это Уляшка возмущалась. Уже в саду работала, а все не забывала нас… А потом, — запнулась Мария, — похоронила я мужа, дак она мне первой утешительницей была. Сердце меня хватало. Замрет и все тут… Она лекарство нужное несет… Своим делилась. Оказывается, после убиенных коровок стала у нея сердечко пошаливать.

Тягливый не на шутку испугался, что вдруг Мария возьмет и скажет, как Ульяна волновалась, а он такой сякой — не обращал внимания. Что никогда не расспросил, не приласкал. И вообще, был равнодушен.

«А когда мне было нянькаться с ней, — спорил про себя с сестрою Петр Петрович, — если сын хворым рос».

…Маленький Вася часто болел, и было само собой разумеющимся в первую очередь заботиться о нем. Стоило Василию рано выпорхнуть из гнезда: после восьмилетки — техникум, потом армия, где он и остался, пошли другие заботы… Петру к тому времени осточертело место продавца: хутор мельчал, а центральная усадьба, наоборот, крепла, и в тамошнем магазине, куда не влезешь ни за какие коврижки, был солидный оборот… Он устроился кладовщиком, поближе к начальству, и оно заметило его, предложив место в городе.

Тягливый вышел из-за стола, словно бы размяться. Его примеру, однако, никто не последовал.

Солнце давно село. Сирень возле веранды почернела, стала похожа в сумерках на разворошенный стог… В мутновато-сером небе проглядывал месяц. Проглядывал как-то сиротливо и неприкаянно, будто шумевший двое суток ветрюган принес его бог весть откуда и прибил к этому чужому, запыленному небу.

Петр Петрович уже не сердился ни на сестру, ни на гостей. Спешить было некуда. Посуду бабы и утром перемоют. Тогда же соседи стол заберут… Не находил он крайней необходимости сию минуту говорить с Марией… Успеется.

Семен уже рассказывал анекдоты. Годы мало его меняют. Лишь исчезла былая смуглость да еще больше ссутулился.

— Сидай, — позвал он Петра Петровича. — Когда еще так свидимся… Разве что на моих поминках.

— Уж ты придумаешь.

— Нет, Петя, следующий мой черед, — посерьезнел Фуфаев. — Эх, пошли, бог, легкой кончины.

— Ну-у завелся, — поморщился Тягливый.

— А ты ведь не приедешь меня хоронить, — без тени сомнения выдал Семен.

— Раньше тебя помру, ясно, что не приеду.

— Эх-х — вздохнул Фуфаев, — и в городе ты, Петя, ни овца, и здеся ни коза.

Петр Петрович в сердцах хлопнул чашкой о стол.

— Ты меня не подначивай. Забыл, как мы с тобой по молодости на тракторах горбили?.. Ты мне тогда о чем толковал? Чтобы я какую-никакую специальность, но получил… Закончил же я училище.

— Торгово-кулинарное, — осклабился Семен. — Не то я имел в виду.

Мария включила свет. Павел, поведя покрасневшими глазами, стал собираться.

— Плошки ты горазд бить, — примиряюще закончил Семен. — И то лучше, чем языком трепать.

— Ты как вроде недовольный?

— Чему мне радоваться. Работал, пенсии дожидался. Дождался — по работе заскучал. Пошел сызнова вкалывать — болесть подкосила… Жизня из одних несоответствий состоит.

— Ты на что́ иное надеялся? — провожал мужиков Петр Петрович.

Семен Гордеевич отвел его в сторону…

— С домом как поступишь?

Петр Петрович посуровел… Фуфаев был не намного старше. Во всяком случае, после женитьбы Петр уже тыкал родственнику и называл по имени. Тем не менее он всегда считался с дядькой, поэтому и сейчас сдержался от грубости.

Семен подтянул штаны, заправляя в них новую рубаху.

— Я к тому, что хата твоя требует немалого ремонта. И если сыщешь покупателя, здорово не торгуйся.

Следом за мужиками вышла с ведром Мария.

— Воду — по ночам дают, — посетовал Семен.

— Так-то вот, ребята, никого в эту глушь не заманишь, — печально вымолвил Петр Петрович.

— А Васька не думает? — выдохнул, прощаясь, Семен.

— Захочет, так не отпустят… Прапорщик уже.

— Ишь ты, вроде маленького генерала. Звездочки только другого калибру.

— Как там в наших Бродах, раки еще водятся? — неуверенно окликнул уходящих мужиков Тягливый.

— Вроде в Салу тягают их помаленьку, — неуверенно ответил Павел. — А чтоб у нас — не слыхать.

Мария вернулась с наполовину порожним ведром.

— Ополоснуться нечем. Столичко и накапало.

Петр Петрович прикрыл калитку.

— Колодцами пользовались — и горя не ведали. — Хотя прекрасно знал, что колодцы и поныне остались во дворах, но вода — почти в каждом — горько-соленая.

Сестра собрала со стола в большую кастрюлю.

— Собачке вашей отнесу. К себе я ее увела.

— И на том спасибо, — отозвался угрюмо из кухни Петр Петрович.

— Не пристал покамесь ни к кому? — вошла следом Мария. — Мужикам проще. Женатыми и то на баб пялитесь. А холостому али вдовому сам бог велел.

Помедлив, Петр Петрович показал письма.

— Иные и при живом супруге чужих мужиков привечают.

Но сестрой завладели совсем другие думы.

— Вот и остались мы, Петюша, с тобою одни. И не доходяги, и крышу над головой имеем, а сироты.

— На стороне надо утешение искать, — назидательно сказал Тягливый. Но Маня снова поняла его не так.

— А что в той стороне. С виду — и заманчивая, а коснешься кожею… Сам-то доволен своим положением?

— Меня до последнего дня сомнения грызли. А нынче — как все концы обрезал.

— Шалапут. Давно бы ты их отрезал, кабы не дом.

— Что мне дом, — усмехнулся Петр Петрович. — Нужто думаешь, объявится охотник приобрести? Получше хаты — и то пустуют.

— Там у тебя хорошее жилье?

Петр Петрович самодовольно приосанился.

— Было бы хорошее — не побеспокойся сам. Хоть и малогабаритная квартирка, но моя… На тот год и земельным участком обзаведусь.

— Умеешь ты.

— Иде там умею, Маня… Посмотришь, иной сопляк втрое моложе, а ты уж и не ровня ему… Э-э, что там толковать. Невезучие мы с тобою, сестренка.

— Это так, — присела поближе Мария.

— Ты вот что, — доверительно сказал Петр Петрович. — Покамесь никому… Я случайно тако-о-е обнаружил… Уляшке, оказывается, чи хахаль, чи покровитель какой писал.

Мария недоверчиво уставилась на бумаги.

— Над ими ты в обед глаза портил?

Петр Петрович зашелестел сложенным вдвое листом.

— Почерк у него, чёрта… И по смыслу не догадаешься, навроде анекдот с середины слушать. — Он немного почитал про себя, а поняв, воскликнул: — Вон чему учит. Советует собрать сход и всем миром на лодырей управу найти.

— Кто ж такие?

— Неважно. Он алкашей и ворюг для отвода глаз упоминает, а сам нежности всякие вставляет… Уляшка тебе не сказывала об этом человеке?

— Не обмолвились даже.

— О-о, — многозначительно кивнул Тягливый. — Скрывала.

— Неужто и впрямь думаешь, что у жены кто был? — мелькнул слабый интерес в глазах Марии.

— Думать мне раньше надо было… Я там, она — здесь… без присмотра.

— Без чьего ж это присмотра? Ульяна спины не разгибала, а ты, купец заморский, в год по разу наезжал.

— Я полагался на нее, — развел руками Петр Петрович. — Может, не всегда вежливым был, но до слез не доводил. И в городе скромно вел… Как иначе… В любой момент могла она или из родни кто нагрянуть… Дело даже не в том, — поправился он: — Должность ответственная… Семен ворчит, а сам того не ведает, что у продавца голова всегда должна быть свежая. Он на тракторе или комбайне заехал куда не надо, — исправим огрех. А я ошибся — история может плачевно окончиться.

— Напраслину на жену не возводи, — защищала Ульяну сестра. — Так до чего угодно можно додуматься. Ее, сердешной, нет, разъяснить некому.

Простоволосая, она показалось Тягливому очень похожей на мать… Петр Петрович невольно перевел взгляд на фотографию родителей. Но карточка была давнишняя, когда матери было не больше, чем сейчас их внуку Василию.

— Васька на побывку приедет, поласковее с ним, — умерил пыл Петр Петрович. — Дня два покохается, и ко мне отправляй.

— Ч-чего ж ты ему скажешь?

— О матери?

— И о ней, горемычной, и о всем другом.

— Как все есть, так и обскажу. Ему мое слово пригодится.

— Нет, Петя, — резко вскочила Мария. — Не найдется у тебя такого слова. Всего себя перетряхнешь, а не сыщешь. А вот Ульяна бы…

— Заладила, — пренебрежительно отмахнулся Тягливый. — Без матери отец сыну первый наставник.

— Уж ты наставишь.

— Зависть гложет иль к старости глупеешь, — зашелся в гневе Петр Петрович. — Сына против отца настрополить хочешь?.. Чего глазами блымаешь? Ишь, святая овечка. Думаешь, не понимаю… Из-за дома ты, гадина, шипишь. А я ведь предлагал тебе эту хату. Ты первая заартачилась. Рада была уйти от ворчливой маменьки, тем паче что муженек с нею не ладил, да тети-мети не наскребла. А я вот с Уляшкой подкопил малость, отделился. И тебе спокойнее стало, и мне… Я за свое спокойствие кровными уплатил.

Мария, чуть качнувшись, горько рассмеялась.

— Шут гороховый и только, какую небылицу сочинил… Скрывать не буду, чуток и позавидовала, но корысть меня не мучила… Знала — три дома купи, а счастья и в одном могёт не быть.

— По-твоему, мы с Уляшкой несчастливы были?

— Чего ты ее все задеваешь? — отчужденно ответила Мария. — Уляшкино счастье навроде пустых щей было. Скока ни хлебай, сытым не будешь.

— Насмешила, — хохотнул Тягливый. — Она без меня была, что телега без колеса.

— А кто правил телегой? Ты, Петюша, слеповат, а Ульяна зо-о-ркая.

— Баба, значится, командовала, а я пришей-пристебаем при ней был? — снова разъярился Петр Петрович.

— Еще придешь ко мне, Петюша, — отошла к двери Мария. — перешагнешь через отчий порог.

— На чёрта мне таскаться туда. И ты брысь отсель.

— Явишься, — скупо улыбнулась Мария. И добавила, отчего Петр Петрович обомлел: — А я и рада буду…

2

Свои юные годы Петр Петрович помнил хорошо… Речушка Броды казалась ему тогда ярко-синей, хутор большущим, в котором он мог и заблудиться, за что и перепадало от родителей.

Помнил сумеречные летние утра, когда отец будил его чуть свет и сажал на лошадь впереди себя. Для Петюшки (так ласково звали его родные) самым тягостным была ранняя побудка… Он нехотя поднимался, хныкал, не раскрывая глаз… Дорогу отец выбирал буераками, и Пете это нравилось. Лошадь скакала небыстро, и мальчик не мерз.

Из-за кустов разбегались барсуки, задавали стрекача зайцы, взметалась гибкая ласка.

Отец спешивался на одном и том же месте, у края бывшего хозяйского сада. Он косил, а Петя смотрел по сторонам, чтобы предупредить, когда кто покажется.

С первыми лучами солнца из сада выходил сторож дядя Гриша. Отец прятал косу, сгребал траву. Затем наскоро завтракали. Отец расспрашивал дядю Гришу, какие на их хуторе новости.

— Вроде никого не взяли, — неизменно отвечал сторож.

— А у соседей?

В соседнем казачьем хуторе людей часто куда-то забирали.

Однажды дядя Гриша не пришел.

Отец нервничал, оглядываясь по сторонам. Перед обедом поскакал на Сал, стегая без нужды лошадь. Животное, привыкшее к размеренной рыси, сбивалось на галоп, обиженно фыркало.

Когда показалась заросшая камышом речка, отец засвистел, не слезая с седла.

Вскоре из камышей вышел подросток. Два судачка висели на пруте. Один глаз подростка закрывало бельмо. Отца он, видимо, знал хорошо, потому что сразу заплакал, склонив наголо остриженную голову.

— Увели батьку… Мы тока вечерять сели, как на двух бедарках подъехали. Старшой и спрашивает у батьки, ты, мол, такой-то. Батько назвался, а старшой и гаво́рит: «Ты кушай, мы подождем…» Маманя вчера из слободы вернулась. Ничо́го ей не казали.

Петя понял, что парень — сын дяди Гриши… Сын сторожа не представлял для него интереса: такой большой и плачет. А вот рыба… Зубастый рот одного судачка был приоткрыт, и Петя спросил, глотает ли он головастиков. Парень, недоуменно взглянув на Петю, перестал плакать.

— Больше никого не взяли? — отпустил Пете щелбан отец.

— На энтих днях нет.

— В случае чего, Максим, заходи, — попрощался с парнем отец.

Когда поднялись на пригорок, Петя оглянулся. Максим стоял на месте, не замечая, что одна рыбешка соскользнула с прута и шлепает хвостом по босым ногам.

Косить отец теперь ездил один и гораздо реже. Ближе к концу лета он перевез сено. Часть спрятал в пустых яслях, остальное выметал в стожок возле база, где стояла одна коровенка.

Весной, когда исчезли последние хворостинки сена, а зеленка еще не пошла, корову зарезали. Отец хотел продать мясо в Ростове, но надолго отпустить его председатель колхоза не мог, и пришлось ехать в Сальск… Это было ближе, но и выручил за мясо отец мало. Хватило лишь на обувь детям, да кое-что из одежды отец прикупил себе и матери.

Сестра была на три года младше, и Петя за ней смотрел.

Днями дети пропадали на Бродах. Плескались или у перевоза, где заходили в воду по колено в багне, или дальше, на узкой песчаной косе. Петя предпочитал перевоз. Ребята постарше бреднем ловили там рыбу и раков.

От перевоза шла накатанная дорога в степь, в глубине которой в ясный день проглядывали далекие селения.

За ними, по словам ребят, протекал Дон… Петя увидел его жарким июльским днем сорок первого года, когда с матерью провожал отца.

Народ, ожидая паром, недружно пел под гармонь. Иные плясали, но большинство хмуро глядели на реку. Берега ее были чисты, и, словно от воды, серебрились деревья, которых Петя сроду не видал.

Мать плакала. Отец как-то машинально отбивал чечетку. Туфли, начищенные зубным порошком, покрыла серая пыль.

Когда пристал паром, отец бестолково засуетился и в его бесшабшных до того глазах задрожали слезы. Он рывком обнял мать, привлек к себе сына. Резко заскрипела лебедка — и между паромом и причалом легла полоска воды. Она ширилась под всё нарастающий плач людей. Петя никак не мог в толпе мужиков отыскать отца: все были как на одно лицо. Усатый дядька теснил от края причала, а мать поднималась на цыпочки, и не махала, а комкала мокрую от слез косынку.

Спустя год Петя уже помогал ей в поле. За Бродами, над далекими хуторами, где пролегал придонский шлях, висела густая пыль. Наши войска отступали, и с ветром доносились глухие залпы.

Один день — нескончаемой вереницей шли беженцы. Вскоре поползли слухи, что под слободою их подавили немецкие танки. Но это было не так. Немцы пришли позже, с первыми заморозками, хотя самолеты с черными крестами летали над хутором все лето.

Холодной сентябрьской ночью мать с Петей накопали в поле несколько чувалов луку. До этого она заколола подсвинка, а мясо, просолив, зарыла в погребе.

Дошли вести, что немцы уже в слободе. Сосед — Михайло Федосов — божился, что видел мотоциклистов в чужой форме. За свой полушубок мать выменяла у него мешок макухи и макитру кукурузной муки.

В хуторе немцы не задержались. В двух самых больших хатах они разместили раненых… Назначили старосту. Но тот что-то не поделил с полицейскими, и те накатали на него донос.

Полицейских было двое на весь хутор. Сухопарый и рыжий Генка Бородай по кличке Штырь и весельчак Витька Хвостов — попросту Хвост.

Штырь — дезертировал, а Хвост перед войной связался в Шахтах со шпаной и получил срок за поножовщину. Как он удрал, было загадкой. Сам же Хвост трепался, что его якобы помиловали за ударный труд.

Под видом того, что ищут припрятанные ружья, полицаи частенько заходили в хаты. На «их улице» — не вылазили со двора старухи Фелицаты. Напившись у нее самогону, блукали по хутору, друзья отощавших собак.

Еще до Нового года вышли вся мука и мясо. Мать отваривала в чугунке луковицы. Лук был сладким, и она сыпала детям по щепотке соли… Михайло Федосов менял у немцев на самогон соль.

С матерью он делился не за красивые глаза. Она стирала одинокому соседу, обшивала по мелочи. Кроме того, Михайло доставал хворост.

Однажды, когда он принес целую охапку, ввалились два немца. Один был дюжий и прыщавый. Другой, хлипкий и мелкоглазый, ежился в короткой грязной шинели. Это были не те, что охраняли хаты с ранеными.

— Млеко, млеко, шнель, — частили они от порога.

Петя с Маней попятились к остолбеневшей матери. Тщедушный немец сел прямо на пол. Дюжий, обхватив горло руками, выразительно закатил глаза, показывая на своего товарища…

— Кранк. Млек- ка-ря-чё.

Михайло понимающе закивал.

— Глотошная у его друга. Просят молока горячего. — И жестом показал немцу, что ничего нет.

Прыщавый заплямкал губами, ткнул пальцем в живот Михайлы.

— Ко-зак. Красны ко-зак.

— Не-е, господин немец. Мы не казаки, мы пришлые. Иногородние, стало быть.

Оловянные глаза немца остановились на матери.

— Комм, — поманил он к себе.

Поднялся и его товарищ.

— Комм, комм, — настойчиво повторил детина.

— Куда это? — испуганно воззрилась мать на Михайлу.

— Не надо, господин, — вступился Михайло.

— Млек, найн, ест твой баба, — оттолкнул его немец.

Хворый подошел поближе. От него нестерпимо воняло.

— Млек плохо, самогон карошо, — угодливо разулыбался Михайло, зачем-то коверкая слова.

— Са-мо-гон? — потянул носом прыщавый.

Федосов так быстро выхватил из кармана четушку мутноватой жидкости, как будто держал ее наготове.

Хилый радостно что-то забормотал. Через минуту — немцев как и не было. Остались лишь потеки на полу да запах немытого тела.

— Ушли-и, — весело пропел Михайло. Заросшее седой щетиной личико затряслось от смеха. Облегченно улыбнулась и мать. — За мужа меня принял, — стал раздеваться Михайло… И вдруг с таинственным видом извлек из каждого валенка по четушке. — Что муж не обронил чести жены — не грех и стопку принять.

Мать, конфузясь, не знала, чем и угостить нежданного защитника.

В тот вечер она уложила детей раньше обычного.

Среди ночи Петя проснулся… Он всегда просыпался по легкой нужде. Для этой надобности возле дверей стояло ведро.

Тихий разговор из родительской комнаты заставил его потерпеть.

Впервые за зиму мать ночевала не с детьми. В печь подкладывали мало, чтобы прогреть хотя бы одну комнату, поэтому спали вместе.

Вначале Петя подумал, что, когда он спал, пришел отец. Но вспомнив события накануне, затаил дыхание.

— Нет, Михей, ты иди, — каким-то свистящим шепотом настаивала мать. — И не просись больше, вчера случай удачный для тебя подвернулся.

Михайло невнятно забубнил.

С сухим шорохом просыпались угольки из топки. Каменный зев поддувала стал багровым.

— Об том и не заикайся, — повысила голос мать. — Дети отца вспоминают, а он перейти вздумал.

— Отец далеко, — зевнул Михайло. — А меня ты слухай. Не то тех вояк сам приведу.

— Веди! — яростно зашипела мать. — Лежишь на мужнином месте и угрожаешь?.. Я тя враз копырну.

— Тыда ко мне наведывайся, — захихикал Михайло.

— Нет, Михей, тому не быть.

Мать, видимо, хотела встать, а Федосов ее удерживал, потому что раздался шлепок.

— Уходи, покудова дети спят.

— Не видели они смолоду бороду, — закряхтел Михайло. — Ну-к, засвети.

Мать зажгла лампу возле дверей… Две тени упали на пол. Одна — худая и скорбная, другая — веселая, плотная — никак не могла попасть в рукава зипуна.

Напялив шапку, Михайло потянулся к матери. Она увернулась, распахнула дверь. Михайло противно захихикал, видимо, намеренно задел загремевшее ведро.

Петя, когда Михайло ушел, хотел подняться, но протяжный, похожий на стон, плач остановил его. Тень матери, сгорбилась будто в поклоне. И Петя — не смутил мать, притворился спящим.

Теперь она добывала хворост сама. Соль делила не на щепотки, а на крупицы. Маня капризничала, а Петя, все понимая, помалкивал.

Бабка Фелицата принесла весть, что на Волге побили немцев. Слыхала, мол, сама — пьяные полицаи проболтались.

Фелицата и не подозревала, что в это самое время с пробитым черепом лежит в дальней балке Штырь. Кинулись его искать к вечеру, когда Витька Хвост забил тревогу.

Штыря нашли быстро, но круги по воде разбегались долго. Приезжали полицаи из слободы и с ними одутловатый немец в штатском. Опрашивали жителей, но никто ничего не сказал. Снова назначили старосту, а взамен Штыря поставили другого.

Нового полицая Петя узнал сразу, вспомнив тайные покосы с отцом.

Сын сторожа, кажется, и не подрос. Худая мальчишеская шея торчала косо, а глаз почти закрылся. Угол ему подыскали в одной из хат, где поначалу лежали раненые, а потом уже и просто больные немцы.

Жизнь пошла, как прежде, если не считать, что захватчики стали злее… Вскоре исчез староста. Досужий Федосов утверждал, что его тоже кокнули.

Максим, зайдя как-то к Тягливым, опроверг домыслы Михайлы.

— Не сёдня — завтра наши будут, вот он и задал стрекача.

Мать, глядя на полицая с недоверием, промолчала, а Максим сказал, что русские не так давно взяли Константиновскую и перешли на эту сторону Дона.

— А ты зачем у германцев стал служить? — осторожно спросила мать.

— Промеж ребер ствол сунут, не открутишься.

Петя так и не рассказал, что давно знает Максима. Был он уверен, что и полицай не забыл его. Во всяком случае, приход Максима не был случайным.

Теперь ухало за Салом, а от Дона — на повозках — отступали румыны. Под лазарет немцы отвели еще две хаты. Люди устроились по соседям. Особо не роптали: знали, долго жить в тесноте не придется.

…Утром за околицей разбомбило проходящую батарею. Было полно убитых. Раненых разместили в тех же хатах вповалку. Немцы час от часу зверели. Максим через Михаилу предупредил, что они стали отравлять воду. Петя сам видел, как солдаты лили в колодцы какую-то гадость.

То ли от ядовитых испарений, то ли от чрезмерного усердия, но один немец свалился в колодец и утонул. По трагическому совпадению — рядом находился один из тех, кого выселили из хаты. Застрелив его, немцы стали искать остальных выселенных. Более всех усердствовал непросыхающий последние дни Витька Хвост. Максим, наоборот, пытался образумить оккупантов, но получил прикладом в лицо. От дикой расправы жителей спас налет авиации. Поступила другая команда, но немцы — по науськанию Хвоста — успели убить одного старика.

Хуторяне в страхе затаились. Мертвые лежали там, где их настигла пуля. Все понимали, что утром фашисты уйдут… На крайних улицах были выставлены усиленные дозоры. В центре, на небольшой площади, урчали бронетранспортеры. Раненых погрузили на крытые брезентом машины, а в пустых хатах расположились офицеры.

Когда стемнело, в дверь тихо постучали. Все затаились. И вдруг тонкий детский голосок заставил вздрогнуть… Мать, перекрестившись, открыла.

Вошел Максим, ведя впереди себя девочку Петиных лет. На губах полицейского запеклась кровь, щека раздулась. Он сунулся к остывшей печи, взглядом подозвал мать. Говорил он тихо, но Петя понял, что надо на время приютить девочку. Мать отнекивалась, но Максим упал на колени.

— А когда вернешься? — спросила мать, отослав Маню и девочку в другую комнату.

— Мине шо так, шо этак — выхода никакого, — высморкался кровью Максим. — А Улю пристройте в какой интернат…

— Ты вреда никому не делал, — уговаривала Максима мать.

— Батька тоже не делал, а забрали. Мамка на другой год померла. Думал, отпустят отца к сироте, а его и косточки, небось, погнили… Сын я врага и немцам прислуживал. Хто ж поверит.

Он вынул из худого пальтишка две банки немецких консервов, пачку маргарина, плитку шоколада.

— Не погребуйте. А сестренка незаразная. Чего лихого не подумайте.

Максим уколол Петю острым взглядом и, запахнув пальтишко, вышел.

Ночью всех разбудили взрывы вперемежку с короткой перестрелкой. На улице ярко полыхало.

Через час немцы колонной покинули хутор…

Утром всё разъяснилось. Максим, пульнув в огороды пару гранат, поднял панику. Когда офицеры выбежали из хаты — уложил их одной очередью. Тяжелораненого — его облили бензином и подожгли.

Всё это узнали от Витьки Хвоста, несшего караул вместе с немцами.

Витька раскаянно плакал, а бабка Фелицата колотила его по спине немощными руками…

— Скока самогонки выжрал.

Бабка, дав волю чувствам, увела Хвоста к себе и крепко напоила. Спящего его связали и сдали передовой части, проходящей через хутор.

Против ожидания, Уля быстро освоилась в доме Тягливых. Отвыкшая от родительской ласки, она не тосковала, лишь изредка спрашивала о брате. Дети не сказали ей правду, а мать, хотя и наступила весна, старалась реже пускать девочку играть.

Между тем последние припасы заканчивались. Мать ворочала землю по-над забором в надежде найти репу. Обрывала ботву проросшей свеклы и отваривала зелень.

Чуть полегчало, когда она пошла работать в колхоз. Приносила припрятанную горсть горошин или несколько сморщенных картофелин.

Петя с ребятами рыбачил. Вода в Бродах была еще мутная, но понемногу ловили. Рыбу можно было провялить впрок, но не было соли.

Когда совсем стало тепло, мать сложила в узел рубашки, из которых повырастали дети, свои платья, даже отцов пиджак и картуз. Всё это повезла в Шахты на обмен… Вернулась через пару дней почерневшая от горя. Какой-то мазурик выхватил узел — и как сквозь землю провалился. Спасибо правление помогло: выделило немного продуктов.

Снова стал захаживать Федосов. Но уже по другой причине. Его назначили бригадиром, и он держался солидно. Беседу начинал с хозяйственных дел, а сводил к Уле. Откуда ему было все известно, мать не могла понять, поэтому терялась и лепетала несуразицу.

Однажды Михайло явился с уполномоченными из района. Мать сразу смекнула, зачем пожаловал человек в галифе и глухом кителе. Михайло в предвкушении интересного раскрыл было рот, но уполномоченный попросил оставить его с глазу на глаз с матерью. О чем они говорили, мать скрыла, а в конце лета, приехав из Ростова, расплакалась.

Уполномоченный по-человечески советовал отдать Улю в детдом. Дескать, в хуторе спокойно ей жить не дадут. Мать побывала в детдоме — и сердце ее сжалось. Она двум ладу не даст, а там на одну воспитательницу целая орава.

Петя привык к девочке, и ему жаль было расставаться с ней.

— Кабы не голодуха, и разговору не было б, — посетовала мать.

— Прокормимся, — насупился Петя. — Не отвози Ульяну. Папка вернется, полегчает с кормежкой.

Мать уткнула лицо в ладони.

— Не вернется он, Петюшка.

Страшная, совсем не детская догадка охватила Петю.

— Похоронка еще той весной пришла, — выдавила сквозь рыдания мать.

— Обма-а-нываешь, живой па-а-пка, — зашелся в плаче сын.

— Дитятя мое, — обняла его мать. — Сховала я похоронку. И тебе с Маней ничего не сказала. Берегла души ваши до поры до времени.

— Папку хочу. Па-а-пку. Ульку прогони. Я с Маней ее бить буду.

Мать пыталась успокоить сына. Но он, выругавшись как взрослый, убежал.

С того дня Петя волчком глядел на Улю. И даже когда мать увозила девочку в детдом, Петя только зыркнул, не попрощавшись.

Однажды он рассказал матери о тайных покосах отца в тридцать седьмом и кто ему помогал в этом рисковом деле.

Мать сокрушенно ахнула, невольно взглянула на божницу.

— Грех какой, Петюша. Люди к нам с сердцем, а мы Уляшу — веточку их последнюю — из дому вон… Чего молчал, ирод?!

К тому времени уже и Маня пошла на ферму, и хотя было трудно, но семья хоть как-то перебивалась.

Мать стала собирать посылку Ульяне. Она и с председателем уже договорилась, чтобы он дал подводу до слободы… Однако ехать в Ростов пришлось Пете.

Новым председателем назначили инженера из МТС. Ему в поле и попался на глаза Петя. Он уже садился за руль машины, мог управлять и трактором. Но разобрать мотор, понять назначение той или иной детали парнишке было не под силу. Потолковав с Петей, председатель предложил ему поучиться с годик в ФЗО. Там он мог бы освоить токарное и фрезерное дело, мог бы научиться ремонтировать машины… Война закончилась, и колхозу были нужны мужские руки.

Пете не хотелось ехать в большой и чужой город, но не хватило духу отказаться. И как откажешься? На что мать — и та погоревала и смирилась.

С Улей Петя виделся недолго. Девочка вытянулась, похудела. Он нарочно клал руку на сумку с продуктами, чтобы подразнить Улю. Но девочка даже не взглянула.

Пете стало немного обидно, что этакая доходяга, одетая в серое, из мешковины, платье, еще и фасон давит. Когда она спросила о Максиме, он, задетый ее гордостью, на этот раз не смолчал… Глаза девочки, глубокие и большие, медленно наполнялись слезами, как весенняя проталина вешней водой.

Пете стало неловко, и, чтобы отвлечь девочку, он начал перечислять, что мать передала из съестного. А девочка всё плакала…

Соломенная коса лежала вокруг головы. Пете хотелось потрогать ее густые волосы, заговорить о чем-либо приятном. Но Уля уже уходила, горестная и безучастная.

Через несколько лет, перед армией, Петр случайно встретил ее в дороге. Ульяна окончила курсы ветфельдшеров и по направлению ехала в соседний район. Селение, где ей предстояло работать, было недалеко, и Петр, полушутя-полусерьезно, попросит не забывать старых друзей.

Она стала лучше — пополнена и похорошела… Косы спадали на плечи — и Петр, как и тогда в интернате, сдерживал себя, чтобы не дотронуться до них.

Так совпало, что Ульяна приехала, когда его провожали в армию. Мать собрала немудреное угощение, позвала близких. За обедом все смотрели на Улю и Петра: это смешило и волновало. Ему даже казалось, что отрывается от дома на долгих четыре года не он, а кто-то другой.

И лишь сигнал полуторки, что созывал призывников к сельсовету, заставил его с сожалением очнуться.

Вместе с ребятами залезла в кузов и Ульяна. Машина шла в слободу, а это было ей почти по пути.

Когда грузовичок тронулся, что-то крикнула мать, но ребята заорали песню, и щемящая тоска охватила Петра.

— Пиши мне, Ульяна, — жалобно попросил он девушку.

Ветер парусил ее легкое платьице, трепал прядь волос.

— Как-нибудь, — просто ответила Ульяна.

Не то хотелось услышать Петру. И совсем не такое прощание, как суховатое пожатие руки, ожидал он.

Мелькнули через борт белясые ноги — и Уля, не оглядываясь, зашагала к старому ветряку на косогоре.

Маленькая, но юркая полуторка помчалась дальше. Потерял из виду Петр Ульяну, а ветряк все торчал на холме, похожий издалека на катушку ниток с воткнутыми иголками.

Петр написал Ульяне не сразу. Долго обдумывал каждую фразу, переписывал заново.

Он хотел, чтобы Ульяна увидела его суровым и озабоченным, готовым на все, чтобы таким, как она, спокойно жилось.

Но в то же время Уля должна была найти в письмах Петра что-то личное и сокровенное для себя…

Ничего этого на бумаге не получалось, хотя Ульяна изредка отвечала.

Она упрямо не замечала намеки, и письма ее как две капли воды были похожи на коллективные послания, которые получали защитники Родины от своих шефов.

Петр теперь надеялся на личную встречу… За хорошую службу поощряли отпуском — и Тягливый из кожи лез. Ульяна должна была увидеть его статным, увешанным знаками отличия. И это впечатление неожиданности должно было сыграть в пользу Петра.

Неожиданность встретила его самого… Ульяна уже полгода как вышла замуж. Самое обидное было в том, что она по-свойски откровенно рассказала ему все, не испытывая никаких угрызений.

Встретила парня. Не то, чтобы присохла сердцем, но понравился. А тут еще каждый тычет, не тех ли она Козленко дочка, что были наипервейшими богачами… В родном селе и по сию пору немало Козленко, и попробуй докажи, что ты дочь бедняка Козленко, а не другого, которого выслали с семьей задолго до того, как взяли отца… Это тоже подтолкнуло к замужеству. Как-никак фамилия другая. Она пожаловалась, что муж заглядывает в бутылку, и попросила, чтобы Петр приструнил его: он при форме и в звании.

Петр, покосившись на ефрейторскую лычку, пообещал еще заглянуть, что, конечно, не сделал.

Тем удивительнее было для него, когда, демобилизовавшись, услышал ошеломляющую весть: Ульяна ушла от мужа. И не кто-нибудь теперь — а ветеринарный врач.

Петр вел себя так, будто ему нет никакого дела до Ульяны. Малость осмотревшись, стал перед выбором — куда приложить руки. Должность продавца ему претила, хотя кое-какой навык имел: в последний год службы отпускал ситро и булочки в солдатской чайной.

Тянуло на простор, в поле. Но, чтобы покрасоваться перед Ульяной — продавец, мол, тоже шишка не маленькая, — пришлось стать за прилавок.

С Ульяной он сошелся быстро. Она, к счастью, не заимела ребенка от мужа-выпивохи и в их дом пришла как молодая жена.

Со свекровью и золовкой она ладила, а с мужем разругалась почти в первый день, когда тот узнал, что она отказалась от своего места.

Ульяна твердила, что хочет спокойно жить, а ветврача могут отдать под суд за падеж скота… Да и какой она врач — семь классов и курсы. Петр плевался: не у каждого, мол, начальника за плечами университет… Но жена напоминала свою биографию. Петр, остывая, поддакивал, что оттуда покамест никто не вернулся.

Но года через два-три кое-кто и пришел.

Объявился родной брат Михайлы Федосова, сгинувший без вести в войну. Михайло подробно описывал пребывание брата в плену и его мытарства у своих. Хуторяне боязливо и недоверчиво переглядывались.

«Неужель этакую прорву народа доси за проволокою держат?»

Зажглась надеждой и Ульяна: «Может, и мой родитель объявится. Я уж и обличье его забыла».

Петр задумчиво смотрел на вспухающий живот жены, соображал, как быть, если и Маня выйдет замуж.

Марию сосватал механик из МТС, и она переехала к нему. Но МТС вскоре расформировали, и сестра с мужем пришли в родительский дом.

Пристройка, что Петр наспех смастерил с зятем, оказалась холодной, и зиму пятьдесят девятого года пришлось ютиться под одной крышей.

Зять хлопотал о квартире. Он было добился своего, однако после укрупнения хутор стал отделением при совхозе, и хлопоты оказались напрасными.

Разговоры были только о виноградниках… Повсюду рыли каналы, тянули дороги с твердым покрытием, пускали автобусы.

Ульяна скептически усмехалась: «Кабы еще финики надумали культивировать, район и железной дорогой бы опутали».

Петр цыкал на нее. Он видел: разведение винограда по Задонью не оправдывает себя. Тем не менее под шумок можно было достать материал на строительство дома…

Асфальт до хутора так и не довели. А левый груз могли доставить или зимой, или ранней весной, что было невозможно по бездорожью.

Петр с зятем загрустили. Когда же отрезали сады и огороды, народ стал понемногу разъезжаться.

Петр снова воспрянул духом. Появилась возможность по сносной цене купить брошенный дом.

Он присмотрел усадьбу Федосова.

Ушлый и на старости, Михайло объегорил заезжую горожанку, и та согласилась прописать его у себя на пятом этаже.

Михайло долго не торговался: ничем особенным, кроме холодного подвала, его подворье не отличалось. В тот же день Петр ударил с ним по рукам.

Захмелевший Федосов клялся и божился, что всегда любил его семью.

Петр вспоминал зимнюю ночь сорок третьего, брезгливо отводил глаза.

То же чувство брезгливости заставило его побелить все комнаты, прежде чем он с сыном и женой занял дом.

— Ну-у, теперя до самой смерти отсюдова никуда, — бросил кепку о землю Петр, когда отметили новоселье. — Все, что надо человеку, заимели. Будем жить на славу.

3

Петр Петрович, поняв, что ему не уснуть в эту ночь, даже не ложился.

Порхала мохнатая моль, залетевшая в приоткрытую дверь. Он рассеянно следил за ночной бабочкой, полагая, что кто-нибудь да придет к нему на огонек. В столь глухой час ждать кого-либо было бессмысленно, и, понимая это, тем не менее на что-то надеялся.

Перед ним давно лежало письмо, выделенное из всех. И он почти заучил заставившие задуматься строки:

«Мое правило не колебаться перед выбором (жаль, что следую я этому не всю жизнь). Шаг от добра на столько же приближает к злу… На земле сложилось шаткое равновесие плохого и хорошего. И чаша весов может склониться в ту или иную сторону.

Мы награждаем ударников, воздаем должное высоким чиновникам и не можем отметить простого человека… А сердечный человек — наша живая святыня… С другой стороны — хорошо, что порядочных людей у нас не чествуют. А то мы и это сделаем мероприятием.

Поэтому, дорогая Ульяна Филипповна, позвольте лишь от себя поздравить Вас с днем рождения. Глубоко сожалею, что я так мало, а точнее сказать, ничего не сделал для Вас. Я лишь заимствую Ваш талант, беру безвозвратно в долг. За что кланяюсь и преклоняюсь…»

«Кланяюсь и преклоняюсь», — повторил Петр Петрович.

Он вложил лист в конверт, раздумывая, брать или нет письма с собой. Как хозяину, ему принадлежит все, что находилось в этом доме. Петру Петровичу даже лестно стало от своего маленького, но всесилия. Но этого никто не знал, и прежде всего загадочный Виталий Солодовников… Слов нет — башковитый. Правда, хреновину порет. Видать, и Ульяну обольстил своими байками. А та дуреха деревенская, нет, чтобы мужу признаться или, на худой конец, письма спалить, так еще коллекцию из них устроила.

Петр Петрович только теперь обратил внимание на адрес Солодовникова. Проживал он всего в получасе езды от города, где обосновался Тягливый.

В этом большом районном поселке на берегу Дона Ульяна никогда не бывала. Да и он лишь проезжал поездом или «ракетой». И как Солодовникова из тех красивых мест занесло к ним в хутор?

От бессонницы и тяжких дум ломило в затылке. Надо было хотя бы немного отдохнуть.

Он снял покрывало с кровати, оступился о комнатные тапочки жены. Эти тапочки он подарил ей бог знает когда. Глаза Петра Петровича повлажнели. Хотелось на время забыться, уйти от воспоминаний… Но закололо под сердцем. Он подождал… боль не унималась. Поглаживая грудь, поспешил на веранду.

Плотная завеса ночи висела вокруг. Лишь в зените небо чуть светлело, и казалось, что где-то, за высокой и глухой стеною, уже настал новый день. Яркий огонек звезды был словно просверк того дня, мелькающий сквозь щелку на темном пологе ночи… А месяц, будто серебряный голубь, бился в тот мир и, устав, сложил крылья у самой земли.

Петр Петрович с тревогой думал о том, что забыл взять с собой лекарство. Последнее время беспокоило сердце, и капли всегда были при нем.

Он был убежден, что это связано с хлопотной работой. Магазин овощной — и за прилавком не поскучаешь.

Штат маленький, продавцы часто меняются, и ему это на руку… В таком коллективе нет любимчиков и подхалимов. Он терпеть не может нахальных и намалеванных продавщиц, обросших связями заведующих. С ними, того и гляди, попадешь в историю.

Начальница у Тягливого — уже в годах, заботится о дочери и внуках. Опасается она того же, что и Петр Петрович, и он этим доволен. Когда привозят товар, она просит Тягливого проверить его. Он деревенский: знает любой сорт моркови, капусты, томатов. А поставщик плутует и вместо любимого покупателями сорта подсовывает другой… Она может послать Петра Петровича на целую неделю по районам. Зато, вернувшись, он безошибочно скажет, куда надо снаряжать машины. При нем можно всплакнуть, обругать кого-либо за глаза. Он не болтлив, как эти городские сороки, и, если услышит что личное, другому не передаст.

В последнее время начальница подчеркнуто внимательна к нему. Муж ушел от нее, а дочь — тоже разведенная — живет отдельно. Петр Петрович робеет, когда в редкие минуты они остаются вдвоем: пропускает мимо ушей приглашение в гости… Утешать он никого не желает, как, впрочем, и принимать утешения от других.

Но сейчас ему хочется простой человеческой ласки.

Он лег, далеко не сразу уснул.

Приснился ему пустой и тряский трамвай. Он несся, оглашая ночные улицы пронзительным звоном. Вагон кидало, и Петр Петрович понял, что трамвай мчится без остановок. Он стал кричать, желая привлечь внимание водителя.

Вдруг на заднюю площадку вскочила громадная черная собака. Она учащенно дышала, ухоженную шерсть покрывал холодный иней. Подняв круглую породистую голову, пес протяжно завыл.

Петр Петрович в ужасе увидел, что кто-то приник к окну и пристально рассматривает его. Трамвай занесло на повороте, и сноп искр осветил белые от электричества кусты вдоль путей и такое же необычно белое лицо мальчика за стеклом. Тело Петра Петровича покрылось мурашками. Мальчик был знаком.

Трамвай резко остановился. Пес выскочил, взмахнув длинным — не собачьим — хвостом. Мальчик отпрянул от окна, что-то показывая Петру Петровичу на пальцах.

— Кто ты? — спросил Петр Петрович, силясь вспомнить его имя.

Он постучал, приглашая мальчика войти. Но мальчик смотрел в сторону. Петр Петрович постучал сильнее… Этот стук и разбудил его… Пришли соседи забрать свой стол.

Тягливый, не отошедший ото сна, стал помогать. Мужа соседки он видел впервые, тот недавно пришел в приймаки. Тем не менее Петр Петрович именно у него спросил о Солодовникове.

Мужчина лишь отвернул опухшее лицо, а соседка холодно заметила, что она и Тягливого, почитай, забыла.

Петр Петрович брился, сердито ухмыляясь самому себе. Он был уверен, что все что-то скрывают. Письма на целый фунт тянут, а в деревне — ни гу-гу. Раньше народу втрое больше было, и то знали, кто какую весточку получил и от кого.

Он завернул письма в газету, пересчитал деньги… Спокойствие человека, продумавшего каждый свой шаг, овладело им.

В огороде нарвал красноватого перцу, натрусил желтобоких яблок. Сложив все в сумку, заторопился на шлях.

Попутка везла его туда, где, как и в детстве, заманчиво маячила зеленая гряда Дона.

Завтракал Петр Петрович уже в «ракете», принявшей его на борт у того самого причала, где он навсегда попрощался с отцом.

4

Великая силища — река… Она и поит, и кормит, дает отдохновение глазу и мыслям. В жгучий мороз непокорно бьется под толщей льда, как кровь под кожей синюшных вен. Весной беснуется в отместку за недолгий плен, подмывая и обрушивая столетние деревья. Летом убаюкано лежит в берегах, и тысячи стальных и резиновых присосок тянут из нее на поля живительную воду… Осенью — земля прощально машет ей багряной рукой. И крапинки солнца, как золотистые чешуйки, блестят на дне прозрачных отмелей среди камней и перламутровых ракушек… А на стремнине — кипит воронка круговерти, будто замешивается густое, никем не отведанное еще, варево…

Петр Петрович с малых лет любил это время года… Воздух студенеет, становятся ясными дали. Еще не сохнет лист, а значит, рано сажать деревья, солить капусту и мочить яблоки. Милое дело и рыбачка. На чистой воде всё видно и отменный клев.

Солнце даже в полдень не палит, и слышно, как в сухой траве бегают мыши и снуют ящерицы… Мелькает стромкая оса, выделывает петли шмель, кружится, меняя высоту, стрекоза. Но уже не вспархивает кузнечик, вяло делает облет пчела, а на дальних тропах греются потерявшие резвость ужи.

…Тягливый шагал от дебаркадера в гору, оглядываясь на волнующее его займище за Доном. На площади, вблизи часовенки, спросил, как пройти на нужную улицу.

У дома, где вместо забора росла густая желтая смородина, посмотрел на часы. Пока все шло по его плану. Солодовников, если и работал, уже должен быть дома. От силы час Петр Петрович на него потеряет… Потом он поужинает в станционном буфете и электричкой уедет к себе. Расписание Петр Петрович запомнил, и, пока проверял по памяти, шевельнулась занавеска растворенного окна — и низкий, но звонкий голос пригласил войти.

Тягливый ступил в маленькую комнату, заставленную полками с книгами. На овальном столе, под старым матерчатым абажуром, лежал свернутый в рулон ватман. В другой комнате работал телевизор, и хозяин, прежде чем встретить Петра Петровича, приглушил звук.

По виду Солодовников был одногодком Тягливого. Копна густых волос зачесана назад, что придавало ему некую важность. Был он, судя по всему, холостяком и человеком нефизического труда.

— Вы не разувайтесь, — по-своему истолковал замешательство пришедшего хозяин. — Садитесь на стул, если не желаете — в кресло… Вы, я вижу, не местный, — выключил он телевизор. — Откуда пожаловали?

На нем ладно сидело темное трико. Ворот цветастой ковбойки облегал загорелую шею. На лице загорел лишь крупный лоб и тонкий, со сдавленными ноздрями, нос.

Петр Петрович сказал, из каких он мест, не называя, впрочем, себя.

Карие глаза Солодовникова прищурились еще больше.

— Догадываюсь, кто вы.

Смерть Ульяны не явилась новостью для Солодовникова. Надев очки, он взглянул на календарь.

— Я вспомнил: кажется, сорок дней.

Петр Петрович неловко опустился в кресло, досадуя, что разговор начался не так, как задумывал он.

— Я эту сидушку сам не люблю, — рассмеялся хозяин, когда Петр Петрович, как по желобу, скатился в глубину узкого кресла. — После обеда вздремнуть — куда ни шло, а для светских бесед оно не годится.

«Я тебе устрою светскую беседу», — вспыхнул Тягливый, подвинув ближе сверток с письмами.

— Насчет Ульяны заехал. — Он придал голосу побольше суровости. — Как же это у тебя так нехорошо с ней приключилось? Ты знал, на что замахиваешься?

Солодовников помедлил, снял очки.

— Знал, Петр Петрович, и не раскаиваюсь. К тому же доктора не видели смысла продолжать лечение. Если вы говорили с врачом, то, надеюсь, не забыли, что и Ульяна Филипповна советовалась с вами в отношении этого лекарства.

Тягливый слыхом не слыхивал ни о каком лекарстве, и никогда Ульяна не советовалась с ним… Тяжкое подозрение сковало его. Уж не своим ли снадобьем угробил жену этот прощелыга?

— А ты как узнал про это средство? — мрачно спросил Петр Петрович.

— К профессору ездил. Он сюда и ассистента присылал.

— Может, он и не профессор вовсе.

— Я его лично знаю.

— Знать можно по-разному, — подмывало Тягливого сказать что-нибудь оскорбительное. — На курортах пивка выпили — уже, считай, приятели.

— Пива я с ним не пил, да и обстановка, где мы познакомились, далеко не курортная была.

— Какая же?

— Обыкновенная, фронтовая… Такая вот грань.

Петр Петрович верил и не верил.

— Отчего профессор не приехал?

— Он сам едва ноги передвигает. С войны еще мается.

— Твой кореш какой-никакой, но живой. А моя Ульяна…

Виталий Семенович устало смежил веки. Тягливый нашел, что он совсем не моложавый, каким показался вначале, а под глазами темнеют мешки.

— Ты укоряй, укоряй меня, Петрович, — не раскрывал глаз Солодовников. — Легше станет.

«Никак сердечник, — встревожился Тягливый. — Возись с ним, случись что».

— Мужики спрашивали об тебе, когда сорокоус отмечали, — слукавил он. — Ивашка Крутицкий и Сёмка Фуфаев.

Виталий Семенович слабо улыбнулся.

— Живой, бедолага… Ульяна Филипповна просила как-то поддержать его… Кремень.

Тягливый ухмыльнулся, вспомнив, как на поминках дядька Семен делал вид, что не слыхал о Солодовникове. Яснее ясного, что сговорились. А Ульяна наставила ему рога… С чего бы этот хлящ стал так заботиться о ней? К профессору аж в Москву мотался. И о дядьке не зря беспокоился… Не затем ли, чтобы Сёма меньше языком молол.

Петр Петрович, полнясь ненавистью, отвел глаза от хозяина. Будь это в другом месте, он заставил бы его глотать письма вместе с конвертами.

— Интересные характеры ваши мужики, — без напускного восхищения произнес Солодовников.

— Кто, например? — развернул сверток Петр Петрович.

— Да тот же Фуфаев. Полжелудка нет, контуженый, в танке горел, а трудится за троих… Сын большую квартиру получил, к себе приглашал, но Семен наотрез… А случай с орденом… Не знаете?.. Фуфаев отказался от него. Так и заявил — раньше, мол, зерновой клин был три тысячи гектаров, вспахивали и обмолачивали его впятером. Сейчас — едва пятьсот га, а обрабатывают их тем же числом. А что разнарядка пришла кого-то наградить, то почему она не поступила, когда люди в работе глаз не смыкали?.. Речку вашу спасал… Забыл, как ее… Да, да Глубокие Броды… Кстати, почему глубокие? Но суть в другом. Его послали распахивать берега, а он, наоборот, сделал обваловку… И ночью — с машины не слазил! Вместо благодарности — на него дело завели… От нервного потрясения и желудок отказал… Но выдюжил.

— И Крутицкий Ивашка — характер, — разозлился Петр Петрович, что ничего этого не знает.

— Он — в первую очередь. Старик в прямом смысле восстал, прослышав, что собираются вырубать виноградники… Иных ретивых палкой из сада гнал. Досталось и милиции.

— Посадили?

— Штрафом отделался. Но пока правду искал, в доме целый разор учинили… Такая вот грань.

— Это студенты. Они, бывает, шакалят по хатам, пока хозяевов нет.

— Не знаю, кто — но Ивану и спать было негде. Начальство ваше — нет чтобы помочь, издеваться надумало… Видимо, более старую историю забыть не могло.

— Чем же он им насолил?

— Этот трагикомический эпизод мало кто у вас знает. Иван Андреевич одно время всерьез прихворнул. После больницы у родственников отлеживался: дети-то разъехались. Когда вернулся — сюрприз… Пенсию на старый адрес не шлют. Он — заявление в собес. Пообещали возвратить, что причитается… Месяц минул, другой… Почтальон успокаивает, дескать, сразу всё, Андреич, получишь. И — Крутицкий бьется с ним об заклад, что и через год денег не дождется… Как старик перебивался то время, неизвестно, но в оговоренный день почтальон принес ему проспоренный коньяк. А Крутицкий продлевает уговор — еще на такой же срок: решил проверить, вспомнят о нем без напоминания или нет… Такая вот грань.

Ясно, что не вспомнили бы, да почтальон испугался, что опять продует, и обратился в собес… Крутицкого во всем и обвинили. Они честные и работой загружены, а он, такой-сякой, эксперименты устраивает. Чуть ли не комиссию создали: что это за старичок такой веселый, не отправить ли его в дом хи-хи, ха-ха… В общем, пришлось с чинушами повоевать… Такая вот грань.

Петр Петрович, дождавшись своего часа, веером рассыпал письма, надменно улыбаясь.

— А это какая грань?.. Пенсию Ульяне аккуратно выплачивали, орденов не давали, на людей с колом она не бросалась, ее тебе к чему было ублажать?

По лицу Солодовникова скользнула лишь тень досады, что гость отвлек его.

— Зачем? — грубо переспросил Тягливый.

Слабый гудок баржи донесся издалека, словно давал знать ему, что следует поторапливаться.

— Не я, она меня ублажала, — сказал, как отчеканил, Солодовников. — И не ублажала, а духом поддерживала, хотя это и звучит старомодно.

Петр Петрович искренне рассмеялся.

— Ты вроде с руками, ногами, чего ради чужой бабе утешать тебя?

— Будто не знаешь…

Петр Петрович замолчал… Получалось, Солодовников слыхал о нем, и у хозяина даже сомнения нет, что и Тягливый также наслышан про него от жены. Делать вид, что это и на самом деле так, значило попасть еще больше впросак…

Петр Петрович неопределенно развел руками.

— Всего не упомнишь.

Солодовников, поглощенный своими думами, не обратил внимания на странный ответ гостя.

— Ты привык к Ульяне Филипповне, а для меня она стала откровением… На пенсию я тогда еще не вышел и крутился, как волчок — помимо всего был и депутатом облсовета. Поселок сам видишь какой, район тоже не маленький, так что хлопот… Я поселился здесь с того дня, когда в армии шла массовая демобилизация. Дружок, ныне покойный, когда еще служил, пригласил порыбачить, с тех пор я и присох к Дону.

— Офицер?

— Капитан… И поверь, ничуть не жалею, что был досрочно отправлен в запас, и тем более не осуждаю того, по чьей воле это произошло. Хотя, если ты помнишь, те же, что рукоплескали ему, уже спустя неделю после его отставки злопыхали по этому поводу… Волна новых назначений сыграла свою роль и в моей судьбе. Как-никак «пострадавший»… Из школьных завхозов сразу стал директором ПТУ, а в семидесятом возглавил РОНО.

Вот уж никогда не думал, что я, вчерашний строевик, буду командовать народным образованием… Номенклатура… Здесь сорвешься — можно в быткомбинат или музыкальную школу податься… с уклоном скрипки или фортепиано… Такая вот грань.

И чем больше я варился в этой номенклатуре, тем больше убеждался, что существует она не для народа, а наоборот. Как на производстве всё делается не ради человека, а ради плана, так и я столкнулся с теми же порядками на своем участке.

Возмущался, но мне не советовали. Тогда — не только как заведующий, но и как депутат — пытался привести в порядок школы… У нас до чего дело дошло: родители сами занимаются ремонтом. Ни в одной, даже самой большой, десятилетке, не то что грузовичка, мотороллера списанного не найдешь… В каком плачевном состоянии кабинеты, если они есть, какое невкусное и дорогое питание… Я те годы, когда сам в школу бегал, не беру. Но дочь в конце пятидесятых разве в таких условиях училась?.. Стал я о таком безобразии говорить вслух, обращаться в разные инстанции… Меня на ковер: «Вы эту демагогию оставьте. Сколько надо, столько государство и отпускает средств на содержание школ. И вообще наша первейшая задача — укрепление могущества страны». Я им безо всякой дипломатии: «Но было время, когда, укрепляя могущество, мы отдавали приоритет медицине и образованию». А мне так язвительно: «Вы не забывайте, вас уволили из армии в силу именно этого приоритета». Я — по солдатской привычке — им в лоб: «Зато сколько народу стало делом заниматься, сколько книг и учебников новых выпустили, как хорошо стали платить учителям. Не то, что ныне, пятерку прибавят и едва не салютуют»… Тогда мне вполне ясно дают понять, что мои убеждения вдут вразрез с официальной точкой зрения… Такая вот грань… Я, признаться, струхнул: «Не убеждения это, а некие соображения». Мне — холодно — на прощание: «Соображения не смягчают ответственности».

В те дни получил я приглашение от бывшего пэтэушника… Председатель передового рыбколхоза, чуть ли не герой труда… Охотно откликнулся. Этот, думаю, даст ответ на все вопросы.

Встречает меня крепкий дядя, грудь, как у полководца, в орденах.

«Ты на каких морях-океанах воевал?» — спрашиваю. Он рыгочет: «На искусственных озерах».

Поговорил я с ним откровенно — и безысходная тоска охватила меня… Доволен он всем и всеми. И одно: «Не козлоумничай, Семеныч. Школа жизни совсем иная»… Взял он обычных размеров толстолобика и другого — весом с пуд… «Один сильнее, — объясняет, — ему и в пасть больше вдет. Люди по натуре такие же. Лишь положение разное. Потому и стремятся друг дружку обойти. Сегодня — ты не больше малька, а завтра — едва ли не кит. Ну а кто в рыбном царстве кита осудит. Куда он — туда и косяк…»

Муторно мне стало от его философии, и, сославшись на занятость, уехала в твои места. Хотелось поразмыслить в тишине, потягать раков, тем более, что мой ученик не привел их в качестве примера. И встретил я… такая вот грань, твою жену.

Петр Петрович, спокойно слушавший до того, встрепенулся.

— Где же ты ее повстречал, одну иль еще с кем?

— На старом, как вы его зовете, перевозе через Глубокие Броды. У меня на берегу был шалаш разбит, а Ульяна Филипповна сошла с лодки загруженная, и я взялся ей донести. Истину люди говорят — чужому человеку откроешься скорее, чем самому близкому. Насколько она была нелюбопытна в вопросах, настолько я откровенен был, как ни с кем.

И тут Ульяна Филипповна и сказала примерно так: «Мой муж, конечно бы, лучше рассудил, но и я своим женским разумом чую, что стоять на своем вам надо твердо. Сколько можно детей неверно учить. Пусть нынешние отроки будут последними, кого обманывают, прежде чем мы дадим зарок: идти к правде, не плутая, как от верстового столба к столбу…»

— Ишь ты-ы, — несколько польщенно протянул Петр Петрович, когда хозяин отхлебнул воды. — И что дальше было, когда ты ее до хаты проводил?

Виталий Семенович, очень взволнованный, не заметил подоплеки вопроса.

— Ульяна Филипповна рукой поводит: «Войны нет, достаток, а сёла опустели… Проглядели мы людей… — И тут она меня упрекает: — Мы живем на отшибе, другой жизни не знаем. А вы — партийный, воевали и ждете ответа — правде чи лжи вам следовать. Если хочите прожить сто лет, тогда и не спрашивайте совета. Только незавидная судьба у того, кому в преклонные года оглянуться будет боязно… Я баба простая и не святая, а вспомню себя — как в девичестве побываю. Подлецу умирать боязно. Он оправдаться перед людьми не сможет. А честному легко. Его если и оболгут при жизни, так после смерти восславят. Какая ни длинная жизнь, а память нескончаема…»

Я, без преувеличения, ночь не спал. Как же унизили наш народ, что такие рассудительные и сердечные люди остались лишь по дальним весям. И какую драму переживает деревня, поколение за поколением. Почему никто не задумывается, что несправедливо обиженный человек лишь внешностью тот же, а сердцем другой. И зло плодит зло в больших размерах, чем доброе рождает добро… Нарушился у нас какой-то фактор взаиморегулирования. Язык не поворачивается вспомнить пословицу, что в семье не без урода. Много у нас уродов. И никуда от этой правды не деться.

— Короче, стал наведываться к ней?

— Сомнений у меня больше не было, и я решил чем-то помочь хуторянам, пока оставался депутатом. Они не относились к моей, если так можно выразиться, епархии, поэтому хлопоты часто были безуспешны… Но, как мог, я защищал людей, изредка наезжая и переписываясь с Ульяной Филипповной… В дальнейшем мои отношения с хуторянами стали носить частный характер, что меня очень даже устраивало.

— Так тебя поперли? — не скрыл удовлетворения Петр Петрович.

— Я бы и сам ушел, но боялся статуса депутата лишиться… У нас на Руси как принято: первым делом должность, а все остальное… Вопрос обо мне решался в ноябре восемьдесят второго, едва в стране траур прошел. Из РОНО мне в любом случае пришлось бы уйти — слишком обострился конфликт с райкомом. А предложение о наказании по партийной линии так и осталось предложением. Выжидали, как-то теперь все повернет… Я стал вести в техникуме черчение и какое-то время, до ближайшей сессии, еще числился депутатом.

Петр Петрович с облегчением дождался паузы. За окном темнело, и надо было поспешать. Но его удерживал этот странный в своей исповеди человек. И дальше бы слушать хозяина, но то, с чем Тягливый зашел в этот дом, донимало его всё больше.

— И сколько ты, Семеныч, к нам ни приезжал — так в шалашике и ютился?

— Всяко было. В ненастье просился на постой к Ивану Крутицкому или кому другому. А чаще, ты угадал, в шалаше у старого перевоза.

— К нам в хату захаживал? — спросил и замер Тягливый.

— Не пришлось, — с прежним простодушием ответил хозяин.

Петр Петрович понял, что настала решающая минута.

— Скажи, любезный, зачем тебе понадобилось стать благодетелем? Жил ты, покуда не попал в наши края, как все. И сразу такие напасти на тебя свалились. Впору о своей персоне подумать. А ты мужиков и мою бабу начал опекать. Тебе какой резон от этого? — говорил Петр Петрович без продыху, боясь, что Солодовников перебьет его. — Не верю я тебе, Виталий Семеныч. Туманно всё. Опять же — поставь себя на мое место. Ты твердишь, что она говорила обо мне, а в письмах и намека на то не имеется. Не запутывай меня больше, чем следует. Не надо.

Солодовников с минуту сидел тихо, почти не различимый в сумерках.

— Давай, Петрович, соберем на стол и, как у вас говорят, повечеряем.

— Нет! — запальчиво отрезал Петр Петрович. — Недосуг мне.

— Спешишь, — внятно произнес Виталий Семенович. — Ну что ж, я и так сколько перед тобой распинаюсь. Без толку, правда как я понял… Нет, я не красуюсь, не оправдываюсь, и на сочувствие не набиваюсь. Ни ты мне, ни я тебе ничего не должны… Такая вот грань. Но я отвечу тебе… Ты удивлен, что всё хорошее и плохое случилось со мною, когда я приехал в твои места… Случилось гораздо раньше. Просто — у старого перевоза — всё что до того зрело и сдерживалось, словно прорвало. И я понял, как мне дальше поступать… Если разбить мою жизнь по частям, то самое значительное приходится на войну и настоящее время. И тогда, и теперь я искренен. В войну — понятно почему, а ныне — не столько сам, сколько люди, вроде твоей Ульяны, смелостью наделили… Так стоит ли мне сторониться этих людей или отказывать себе в том, чтобы не черкнуть им пару теплых слов?

— Слишком уж теплых, — с иронией бросил Петр Петрович, не замечая, что хозяин включил свет. — Колени преклоняешь перед замужней. А у нее от твоей хвальбы в голове одни лишь глупые мысли.

— Это ее слова?

— Ежели и не ее, я все одно так думаю.

— Да вы не знали свою жену! — воскликнул Солодовников так, что Петр Петрович вздрогнул. — Разве можно о ней свысока. Она же… Если вас заинтересует женщина как человек, вам тоже, наверное, были бы неприятны подозрения супруги.

— У тебя жена померла?

— Несчастный случай в дороге, — понизил голос Виталий Семенович. — Дочь с внучкой меня навещают, они в блочном доме неподалеку живут.

— Ага, — приободрился Петр Петрович. — Представь, после похорон ты находишь письма от постороннего. Ты его разыскиваешь, а он тебе выкладывает то же, что и ты мне.

В глазах Солодовникова плеснула потаенная радость.

— Буду счастлив, если повторятся Глубокие Броды.

Тягливый с минуту переваривал услышанное.

— Просто у тебя концы с концами сходятся. С какого боку ни зайди, всюду ты выскользаешь.

— Потому что не хитрю… Людям, Петрович, легко было бы жить без вранья и изворотливости.

Петр Петрович задумчиво кивнул… Ему не хотелось уезжать. Не хотелось в свою городскую квартиру на первом этаже, где тянет от входа и страшно хлопают все двери. Но его нежданный приход и без того затянулся, а Петр Петрович знал меру приличия… Это чертово приличие так и не позволило ему прямо спросить Виталия, было ли что промеж ним и Ульяной или нет…

— Сын в армии? — уточнил Солодовников.

— Вернулся бы. Дом-то пустует.

— Как пустует? Ты разве не думаешь возвращаться?

Петр Петрович нахмурился. Отчитывайся перед ним… Чтобы скрыть неловкость, спросил, что о нем говорила Ульяна.

— Ничего предосудительного. Как тебе директор лавку в городе навязал, как рвешься назад, а дома занятия подходящего нет… Она обо всех тепло отзывалась. Жалела даже тех, кто удрал… Эти непродуманные реорганизации…

— Реорганизации не главное, — убежденно сказал Петр Петрович. — В коллективизацию страшнее насмотрелись… Повод нужен был удрать! Вот и сыпанули… Я тоже в государственный магазин подался… Но Уляшке не признался, — соврал он… — Тебе спасибо, что хлопотал, но не больше того, — веско добавил Тягливый.

— Значит, ты уволился из совхоза? — Солодовников смотрел неприветливо и цепко.

Петр Петрович, который еще час назад отрезал бы хозяину, чтобы не совал нос не в свои дела, потупился.

— Выходит, обманул жену, — вздохнул Солодовников. — Хорошо, она ни о чем не догадывалась.

Петр Петрович колебался — сказать или нет ему правду. И, боясь своего невольного признания, несвязно выругался… Жена, которая натерпелась от него, всегда всё знала, но перед каким-то отставником неизвестно отчего выставила мужа в хорошем свете.

Виталий Семенович сердито засопел, а гость вновь зашелся в спасительной ругани… Чужой человек открыл неведомую ему Ульяну, чего он и не замечал, зная ее столько лет.

— Ладно, оставь, — не терял хладнокровия Солодовников. — Моложе меня, а нервы износил… Хлебнул бы по-настоящему в жизни…

— Я пойду, — облегченно выпалил Петр Петрович. — На электричку мне пора. Следующая в полночь.

— Погоди, — стал переодеваться хозяин. — Провожу.

«И ради близиру не просит остаться», — с неожиданной горечью отметил Тягливый.

Электричка вот-вот должна была подойти. Совсем рядом колыхался в ночи Дон. Яркая четвертушка луны, словно небесное кресало, изредка высекала на воде бледные искры… Каким-то мертвящим холодом веяло от укрывшейся во мраке реки. Казалось, она разлилась всюду, не задев лишь эту маленькую станцию на пологом, заросшем дерезой склоне. И дальний зыбкий огонек уходящего суденышка был словно меркнущий свет звезды, случайно упавшей в реку.

— К тебе можно когда заехать? — нарушил молчание Солодовников.

Петр Петрович понял, что он имел в виду. Однако ничего не ответил, лишь спросил, отчего хуторские не признались, что знают его.

Солодовников раздражительно крякнул.

— Я ведь щепетильностей не признаю. Стали величать меня не Виталием, а Виктором — и на здоровье. А отчество мое или фамилия простым людям, видимо, ни к чему.

Петру Петровичу захотелось сказать ему что-то хорошее, значительное, но нужных слов не находилось.

Как назло, минута в минуту, соловьем-разбойником засвистела электричка.

— Ты не думай чего, — зачастил Петр Петрович, не понимая, что Солодовников не слышит его из-за шума тормозящих вагонов. — Я за ее спину не прятался… Я ее после другого мужика взял. А приданое у нее: отец — враг народа и мать-батрачка.

Виталий Семенович подтолкнул его к ступенькам вагона. Сколок ущербной луны блеснул в стекле сомкнувшихся дверей. И Петр Петрович понял, что они отрезали, оградили его от Солодовникова, оставшегося на перроне. Будто частичка живой Ульяниной памяти должна была исчезнуть вместе с ним навсегда.

— Капитан! — сильные руки уперлись в стену тамбура. — Мне тебе много надо сказать. — Голос был хриплым, словно перед тем он сорвал его в долгом и протяжном крике.

И Петр Петрович ощутил вдруг себя разбитым и опустошенным; таким слабым и безвольным, что, казалось, сил только и хватало, чтобы потерянно повторять:

— Капитан… Прощай, капитан…

5

Всю ночь перед его глазами стоял Солодовников. Неотступно следовал в электричке и в поезде, куда Тягливый пересел на вокзале, купив билет перед самым отправлением. Безумно хотелось вернуться, продолжить нелегкий разговор. А поезд несся по степи в темень от заливающих полнеба огней большого города.

Немного остыв, Петр Петрович стал клясть себя за то, что отправился с вокзала не домой, а черт знает куда… Было желание вернуться обратно. Но уже пошли маленькие станции, откуда до города он быстро бы не добрался.

Лишь под утро, перед тем как сойти в степном городке на полпути между Ростовом и Волгодонском, Тягливый на несколько минут вздремнул. Но и этих мгновений отдыха хватило ему, чтобы обдумать свой дальнейший путь.

Он похрапывал, когда автобус бежал мимо залитых водой рисовых чеков и через каменные дамбы водохранилищ. Но когда в обрамлении чахлых рощиц мелькнули пашня и виноградники, Петр Петрович очнулся, жадно глядя вокруг.

Не доезжая слободы, Тягливый вышел возле небольшого кургана, от которого начиналась затравевшая дорога.

Последний раз он был здесь перед войной, когда ездил с отцом на ярмарку в райцентр. Дорогу эту называли кружной потому, что приходилось объезжать Броды по насыпной гребле.

На развилке Петр Петрович задержался. Направо уходило полотно накатанного шляха, где стлалась пыль от машин. Левее, за чернеющими остатками ветряка, петляла узкая дорога, соединяющая старый шлях с автострадой.

Он вспомнил, что на этом месте и расстался с Ульяной, когда ехал с ребятами на сборный пункт в слободу… Как далеко и близко это было. Думал ли он тогда, что пересекутся их судьбы, как пересеклись и снова распались эти пыльные проселочные дороги.

Петр Петрович ускорил шаг. Вскоре между увалами заблестела речка… Еще немного — и он устало присел у деревянных мостков.

Вокруг никого не было, кроме хозяйки перевоза, рвущей неподалеку траву. Заметив его, женщина подошла ближе, волоча за собой мешок.

К мосткам была привязана лодка, из которой торчал оклунок картошки и узелок с едой.

— Мужик мой должен подъехать, — беспокойно сказала женщина.

Петр Петрович догадался, что она приняла его за браконьера или бездельника, шатающегося средь бела дня.

— Не бойся, — искательно улыбнулся. — Я свой… Свой, Веруня, — вспомнил он имя женщины.

Тягливый не обознался. Женщина попросила его погодить, пока она не набьет мешок.

— Неужто не признала? — обиделся он, назвав себя. — Ты платья в хуторе кроила и к матери моей захаживала… Жалела она тебя… Родычи твои, кажись, поугорели?

Веруня, разогнувшись, схватилась за поясницу.

— Семью вашу помню. А вас не угадываю… изменились больно. Маму вашу уважала. Это она меня так ласкательно прозвала.

— Здесь живешь?

— Мы с мужем давно на центральную усадьбу перебрались.

— Да-а, пустеют гнезда, — с неподдельным сожалением протянул Петр Петрович.

— Почему? В нашей хате дочкина семья живет.

— Это хорошо, — присел он на теплую траву.

Женщина, подумав, залезла в лодку. Ноги ее были в извилистых, набухших венах. Она развязала узел, достала нехитрую снедь.

Тягливый не отказался от ломтя серого хлеба, сваренного вкрутую яйца.

— На усадьбе с хлебом хорошо, пекарня своя, — похвалилась женщина. — А на хуторе скоро опять запасайся впрок… Зачем? По сухому машина кажный день хлеб возит. А в слякоть — трактор на неделю раз лавку доставляит. Поневоле много возьмешь.

Петр Петрович поймал себя на мысли, что его не тянет «зло пройтись по деревенскому захолустью».

— Ежедневно машину гонять?.. А хлеб очень даже можно хорошо хранить.

Веруня поддакнула, поправила плащ, на котором сидела.

— Сам почему уехал? — спросила она чуть позже.

— На воде служишь, а что на земле делается, тоже знаешь? — пытался отшутиться Тягливый.

— Знаю, — серьезно ответила Веруня.

Вдали лениво крякали на воде утки, похожие на большие бумажные кораблики. Ближе, меж низких шаровидных акаций, торчала куцая ольха. Петр Петрович помнил, как еще в детстве рвал на ней сырые, несъедобные сережки.

— Жена у меня померла, слыхала?.. Э-э, не всё, тетя Вера, знаешь… Сорокоус уже был.

— При тебе, что ле, скончалась?.. То-то, вот, как от жинки на стороне жить. Закрыла глазаньки сама…

На другом берегу лениво нажимал на педали велосипедист. Петр Петрович испугался, что тому потребуется лодка и он отвлечет Веруню. Но парень поехал дальше.

— Помню я ее, сердечную, в последние дни, — посочувствовала Веруня. — Все за бок держалась. Но, чтобы жалилась, не слыхала.

— Она — не-е-т, — сдавленно сказал Тягливый. — Язык себе отрежет, но не пожалуется.

Он лег, глядя на речку. Ее неподвижное зеркало блестело под солнцем, будто от берега до берега настлали крашеные и вымытые доски.

Уснуть бы — и не проснуться. Не все равно, когда помереть? Так уж лучше — возле своих… Кого ему жалко?.. Самого не больно жалели… Разве что мать да изредка Ульяна. Вот навестит их могилы — и ходу отсюда… Теперь уж навсегда…

Веруня ополоснула резак, завернула в тряпицу.

— С военным одним познакомился, — приподнялся Тягливый. — Он с Ульяною общался и письма даже писал… Хорошие такие письма, без всяких там заигрываний.

— Речистому и грамотному — тоже совет нужен.

— Не видала его здесь?.. Шалашик тут должен быть, — огляделся Петр Петрович.

— Шалашей до ентого лета скрозь было… А ныне нет.

— Может, запомнила его? Такой… характерный.

— Не припомню. Ты у сменщицы моей спроси.

— Чего уж там, — сразу угас Петр Петрович.

Из густой поросли возле ольхи выбрался телок. Протяжно мыкнув, надолго присосался к воде. Следом выскочил малый, погнал теленка обратно.

Веруня отнесла мешок в лодку, выжидательно взглянула на Тягливого.

— В отпуске, чай?

Петр Петрович вспомнил, что он сегодня должен был стоять за прилавком. Но вспомнил не с испугом, а почти равнодушно.

— Должно, завтра уеду, — не столько Веруне, сколько себе ответил он.

— А-а… Так перевезти тебя?

— Ты вот что, — спохватился Тягливый. — Лучше скажи, отчего речка наша так зовется.

— А ты не знаешь?.. Возле хутора — она ширше всего и не глыбокая. Но сунешься переходить — и дна не достанешь. Тутешние знают, где мелко, а пришлый — зайдет и воды нахлебается.

— Только поэтому? — разочаровался Петр Петрович.

— Так броды особые. В кажном — весною и в перволетье — по пояс, а ближе к осени — с головою. Где круглый год мелко и без ям — таких местов мало.

— Поблизости есть?

— Чуток левее возьми — и можешь лезть. Перейдешь — и коленок не замочишь.

— Не знал об этих тайнах, — искренне вырвалось у Тягливого.

— Знамо дело, — столкнула лодку Веруня.

Гребла она легко, едва касаясь веслами воды. Кисти рук были загорелыми и такими широкими, будто расплющились… Обручальное кольцо впилось в огрубевший палец…

— Не надоело пять верст на день отмерять? — ступил на мостик Петр Петрович.

Веруня без усилия подтянула лодку.

— Сама напросилась. Скучаю по родне.

— Мне иногда снится дом, — задержался Петр Петрович. — Не тот, что купил, — отчий… Приятно.

Веруня, взглянув на него, помедлила — решая, сказать или нет:

— Это от блажи. Когда тоска гложет, не до приятностей на душе.

Петр Петрович осекся, помрачнел. Веруня сразу помягчела.

— Хорошее дело брод в душе не ищет. Место ему там природой определено.

Петр Петрович, отойдя, обернулся.

— Кто тебе подвезет траву и картошку?

— Муж на мотоциклете.

— Он у тебя кто?.. Механизатор?.. Я — тоже был им. Тогда, правда, так не называли.

Веруня что-то сказала, но он уже не слышал…

Петр Петрович видел не эту женщину в старенькой кацавейке и линялой юбке, а Ульяну в пышном ситцевом платье. Он любил на ней это платье: с юбкой-солнцем. А в тот день особенно. Беременность жены не мог скрыть и пышный фасон (они прожили три года, и Петр разуверился, что Ульяна на что-то способна…).

У перевоза — щипали мелкий спорыш гуси. Редкие волны хлюпали о борт лодки, а на той самой ольхе — суетливо вспархивали славки.

Ульяна, присев на нос лодки, весело щурилась на ласковое осеннее солнце.

— Двойню хочу, — неожиданно призналась она. — Мальчика и девочку.

Петр присел рядом.

— Ты одно еще смоги…

— Смогу. А двойню — надо. Чтобы уж сразу… Первый и последний раз буду рожать.

— Кто тебя надоумил, — удивился Петр. — Бабка какая нагадала?

— Сама знаю… А будет сын… Слово даю.

Петр рассмеялся. Он прислонился к Ульяне, желая запеть от чувства необыкновенной легкости и одновременно силы.

— Ушел бы ты из магазина, Петя?

Он продолжал улыбаться, а внутри крепло и поднималось то, чем он всегда был готов хлестнуть жену.

— Не твоего ума дело. Мое условие вечно: что хочу, то и ворочу. Окромя, конечно, баб. Вон их скока, а я на них — без внимания. Ценить это — тебя нет… А ерунду сморозить горазда.

Ульяна странно-редко задышала.

— Ну ладно, — примиряюще сказал Петр. — Волноваться тебе не положено.

Жена, освободившись от его рук, жестко сказала:

— Злой ты, Петя, и упрямый… В тебе с годами что-то одно переборет: или гонор твой, или доброта.

Петр уязвленно молчал. Молчала и жена. Но это молчание не сулило ничего хорошего. Если бы Ульяна всплакнула, то полбеды. Но она как бы оцепенела, и глубокий вздох был не облегчающим, а тягостно-горестным.

Он, поняв это, поспешил увести ее, дав себе зарок больше не обижать жену.

По дороге Ульяна немного оттаяла, и всё оглядывалась на перевоз, в надежде, что, может быть, с этого дня ее навсегда оставит ущемленность, терзающая с детства невыплаканной болью.

Не сбылись надежды Ульяны, и не сдержал слова Петр, вспомнив о своем обещании лишь теперь…

Он слабо махнул Веруне, торопясь дальше…

Главный въезд был с другой стороны селения, где шла дорога на центральную усадьбу. А с этого края хутора до перевоза был пробит летник: полная черной, жирной грязи и в сушь, колея. Правда, невдалеке тянулась изогнутая дугой тропа, которая и вывела Тягливого на нужную улочку…

Он уже видел свой дом, когда, круто повернувшись, безотчетно, словно пьяный, пошел в другую сторону.

Запустевший огород соседей примыкал к Маниной хате. Отдышавшись, Петр Петрович пролез сквозь обветшалую изгородь… Перед тем, как войти в дом, остановился у колодца.

Залитый еще им, бетон почти весь выщербился вокруг сруба. Деревянный ворот наполовину стерся. Но вода в ведерке по-прежнему была прозрачная, пахнущая свежестью.

Петр Петрович наклонился к ведру. Он сделал лишь глоток, когда в ясном отражении увидел на крыльце людей… Первым выделялся парень, который снился ему: это был юный и чернявый Фуфаев. Ступенькой выше — сидел отец, руки он держал на коленях. Хотя сколько Петр помнил — руки его всегда были чем-то заняты… Из-за спины отца выглядывала озабоченная мать. Сидя у нее на коленях, порывалась вскочить Маня… Мальчик постарше — переминался возле дверей.

Петр Петрович отшатнулся от ведра… Люди на крыльце недвижимо сидели, лишь мальчик стал нерешительно спускаться.

Петр Петрович завороженно смотрел, угадывая…

Мальчик остановился возле отца. Короткие штанишки держались на одной помочи.

В горле у Тягливого запершило, но он сдержался, боясь, что с кашлем вырвутся слезы.

— Иди же, иди, — поманил он мальчика.

Мальчик побежал, вытянув ручонки.

А Петр Петрович всё звал его, одержимый излить неведомую за всю свою жизнь нежность:

— Иди же, иди ко мне… Петя… Петюша…

1989

Купание в лунном свете

1

Бурый обчистил киоск уже под утро.

Всю ночь мешали запоздалые прохожие и свет то и дело проезжающих машин… Взбешенный, он, не таясь, сбил замок, стал без разбору запихивать книги в узкую, как кишка, сумку. Несколько пачек сигарет, подвернувшихся под руку, машинально рассовал по карманам.

Прикрыв книги мятой газетой, Бурый вышел, чутко вслушиваясь в уходящую ночь.

Ничто не насторожило его… Где-то за углом, как трактор, грохотал без глушителя автомобиль. На другой стороне улицы рылись в мусорнике два одичалых пса. Слабый ветер терся о поредевшую крону тополя. Над ним кучно висели звезды, будто грозди невидимой небесной ветви.

Бурый успел уйти, прежде чем киоск осветили фары первого автобуса.

Через несколько минут на кухне своей однокомнатной квартиры вывалил добычу на пол.

Обычно самое ценное киоскерша забирала домой. Но несколько дней подряд не делала этого… Бурый почувствовал волнение, рассматривая редкие издания в толстых тисненых обложках (отечественных авторов в мягком переплете он небрежно откладывал).

Спрятав книги на антресоли, он привел себя в порядок, не спеша позавтракал. Теперь лишь бы собака не взяла след. До этого сколько ни бомбили киоски, собак обычно не использовали. Милицейские тугодумы по старинке считали, что там лишь мелочовка, не стоящая серьезного внимания. Поэтому Бурого больше волновало утреннее возвращение домой — ни свет ни заря. На этот случай он хранил под раковиной пустые винные бутылки. И пусть кто хочет доказывает, что не их он принес ранним утром, собрав в парке, где по последнему теплу собираются выпивохи.

Но он не был столь наивен, чтобы рассчитывать только на чье-то поверхностное любопытство. Учинят сию минуту в квартире обыск — и сказать в свое оправдание ему было бы нечего.

По пути на работу он позвонил приятелю, а в обед с глазу на глаз предложил забрать товар. Но тот наотрез отказался: сбывать стало всё труднее и опаснее.

Хотя у Бурого имелись связи и с другими людьми, не задающими много вопросов, он не торопился. Книги были приметны, и пришлось бы настаивать, чтобы их продавали где-либо подальше. В ответ ему бы намекнули о лишних расходах и сбавили бы цену. Но Бурый не ради того подвергал себя опасности, чтобы отдать всё задаром.

На заводе отпуск без содержания оформили быстро. Директор книготорга тоже не дал себя долго упрашивать; выездная торговля давно заглохла, а тут человек сам напрашивается.

Через день старенький КАВЗ вез Бурого с тремя кипами книг в отдаленный райцентр.

Бывалому шоферу не было никакого дела до временно оформленного, тем более до его увесистой сумки, на которую был небрежно брошен потрепанный плащ.

2

Захару Рычневу не везло в жизни. Страстный книголюб, он тем не менее был слаб в точных науках да и не особо преуспел и в гуманитарных.

После десятилетки завалил экзамены в институт и едва прошел по конкурсу в техникум.

Специальность землеустроителя не прельщала Захара, тем более, что повестка в армию нашла его и в сельской глуши.

Начитанность подводила Рычнева в стычках с макаронниками и стариками. Но после разговора с замполитом — тоже книгочеем, его определили поначалу в ротную каптёрку, а затем в полковую библиотеку.

Но боговал он недолго. Захар увлекся вольнонаемной библиотекаршей, не зная, что она была женой начштаба. Опрометчивость стоила дорого. Рычнева срочно перевели в другую часть, где незадачливого ухажера, словно салагу-первогодка, держали в ежовых рукавицах до самого дембеля.

На гражданке жизнь поначалу ничем не отличалась от армейской, с той лишь разницей, что недалеких сверхсрочников сменили подобные им маленькие и большие начальники… Побегав с места на место, Рычнев устроился в краеведческий музей.

Поначалу флора и фауна родного края захватили Захара. Но спустя несколько лет, он, как и следовало ожидать, охладел к своим обязанностям. Однако выбирать было не из чего.

Рычнев так и страдал бы на нудной, малооплачиваемой работе, не попадись на глаза старинная книжица.

С трудом пробиваясь через старославянский шрифт, Захар с замиранием сердца узнавал, где и кем, согласно преданиям, спрятаны богатейшие сокровища. Все это было предположительно и, может быть, давно опровергнуто поисками любителей и раскопками профессионалов. Но Захар, загоревшись, не мог остановиться.

Из спокойного фондового отдела перешел в археологическую экспедицию.

Ветер странствий, однако, мало занимал Рычнева, если он дул в сторону, противоположную его интересам. Со временем сокровища, скрытые от людских глаз, заменились в его мечтах просто тугой пачкой денег. Материальная обеспеченность ему, в общем-то не жадному человеку, была необходима для ни с чем не сравнимого чувства независимости — без чего жизнь теряла всякий смысл.

Как нарочно, газеты пестрели сообщениями, что где-то при переборке печи или сносе дома нашли спрятанные драгоценности.

Не принадлежащие никому сокровища были совсем рядом. Они лежали невостребованным грузом десятки, а то и сотни лет и будут лежать еще столько же, если, конечно…

Захар краем уха слышал, что появились охотники, шарящие в пустых старинных домах; рыскают и по кладбищенским склепам, а курганы в степи испещрены новыми норами.

Воображение волновало, будоражило Рычнева, и не было больше сил справиться с навязчивой идеей.

Однажды, как бы невзначай, он зашел в давно покинутый жильцами дом… День был пасмурный, в длинном коридоре коммуналки стояла темень. Тусклый свети фонаря скользил по отбитой штукатурке стен, скрипучим неровным полам, дверям с оторванными ручками.

Захар поднялся на второй этаж, начал обстукивать стену одной из комнат… Жуткий дробный звук прошел через весь дом. Захар замер. Было ощущение, что сейчас ввалится что-то страшное, и тогда…

Он явственно уловил шепот, с замиранием сердца выглянул в коридор. Дверь одной из квартир расшатывал сквозняк. Озираясь, Рычнев на цыпочках прошел через, казалось, нескончаемый коридор, сбежал по лестнице с выломанными перилами.

В большом дворе, где еще остались песочница и качели, играли дети. Захар незаметно наблюдал за домом. На секунду в одном из окон мелькнул свет.

Проходным двором вышел на другую улицу. Была уверенность: те, что в доме, поступят так же.

Он не ошибся. Их было трое. Один — плотный и высокий — его лет. Двое других — помельче и моложе. Вскоре плотный оторвался от своих спутников. Захар, проводив его до трамвайной остановки, кинулся назад. Уверенный, что троица сегодня не заявится, продолжил поиски.

В одном месте у самого пола определил пустоту. Пальцы ощутили дерево, побеленное под цвет стен. Ломая ногти, Захар сорвал фанерный лист. Поднялась слежавшаяся пыль. Рычнев закашлялся, подошел к окну… Лохматый парень торопился к дому.

Захар юркнул в другую комнату. Прошли двое с лестницей стремянкой. Едва они скрылись в одной из квартир, Захар поспешил к выходу.

Внезапно сильная рука сдавила шею. Сверлящие глаза плотного мужика полнились бешенством.

— Су-у-ка!

Мужик, швырнув Захара на стену, позвал остальных. Рычневу он показался знакомым.

— Под ногами путаешься, — замахнулся верзила. — Чё вынюхиваешь?

— Жили мы тут… давно еще, — начал сочинять Захар. — Сам понимаешь, детство… взгрустнулось.

— Молоток от грусти с собой тягаешь?.. Просто так, а?.. Ну тогда и я тебя просто так!

Короткий удар в челюсть свалил Захара. Он закрыл лицо руками, но детина уже поднимался по лестнице.

Захар вспомнил. На том краю, где он рос, таким «приемом» награждал всех, кто был слабее, Мишка Зубарь. Ни для кого не стало неожиданностью, когда хулигана отправили в детскую колонию.

Потирая скулу, Рычнев решил, что еще легко отделался.

Охота, как говорится, пуще неволи… Уже ранним утром Захар был на месте. Под слоем пыли с отпечатками обуви проглядывала фанера. И больше ничего, кроме плевков и окурков.

Захар поплелся восвояси, заглядывая в пустые комнаты. Одна оказалась запертой.

Захар в волнении смешался. Еще вчера дверь была настежь. Значит… Он налег плечом, проверяя крепкость замка. Выбить его не составило бы труда. Захар уже немного отступил, чтобы ударить с разбегу, как вдруг лязгнул металлический язычок замка.

Дверь чуть приоткрылась, и выглянул лохматый парень.

Захар стоял ни живой ни мертвый. Сзади парня мелькнул мускулистый мужчина. Рычнев попятился, угадав Зубаря. В ужасе заскочил в комнату напротив, приткнул дверь тяжелым брусом.

Поняв свою оплошность, обреченно выглянул в окно. Даже если бы он и прыгнул со второго этажа, вряд ли далеко убежал, покалечив ноги.

Ржавая водосточная труба проходила в метре от окна. Выбора не было. Вцепившись в трубу, Захар стал неумело спускаться, обдирая ладони.

Грозное рычание вперемежку с матом раздалось над ухом. Зубарь, перегнувшись по пояс, норовил достать Захара здоровенными ручищами.

— Паскуда… Змей подколодный.

Трахнул кулаком по трубе, сотрясая ее до самого низа. Едва не сорвавшись, Рычнев съехал по водостоку, разодрав брюки.

— Размозжу!

Зубарь легко держал в одной руке тяжеленный брус.

Захар зажмурился. Брус, просвистев в сантиметре от головы, выбил нижнее колено трубы.

— Убью!

Зубарь свесил ноги с подоконника, показывая, что сейчас прыгнет.

Захар побежал на непослушных, подгибающихся ногах. Но не через детскую площадку, а в другой конец двора, где всегда заперта калитка.

Прищурившись, он мчался прямо на каменный забор… Сколько раз приходилось ему читать или видеть в кино, как люди в отчаянии совершают невозможное. И забор, высотою с его рост, он должен был перескочить одним махом. На улице, среди людей, он будет в полной безопасности. И уже больше никогда (Захар в эту минуту готов был поклясться на чем угодно) его пути не пересекутся с шайкой Зубаря.

Подпрыгнув, Захар на мгновение увидел улицу, сулящую спасение, совсем рядом шумный проспект, где полно народу и отделение милиции. Ему бы только преодолеть барьер.

Но вместо того чтобы легко оторваться от земли, Захар неуклюже повис на заборе. Пытаясь подтянуться на руках, упал навзничь. Со стороны дома уже доносился топот преследователей.

У Захара вдруг мелькнула мысль остаться на месте. Рано или поздно все равно придется встретиться с Зубарем.

Впереди в грязной короткой майке бежал костлявый парень, следом в одних трусах лохматый, и уже за ними, по бычьи наклонив голову, — Зубарь.

Стараясь не думать о том, что сейчас произойдет, Захар лег на спину, устремив взгляд на небо… Затасканное выражение «высоко, как до неба» показалось смешным. Для него оно было более чем близко в другом смысле. И, скорее всего, через какие-то секунды его душа покинет истерзанное тело, растворившись в бледно-синем просторе. Никого из живущих на земле не минет сия участь, и никому не ведомо чувство ухода в Иное… Ему, конечно, не закроют глаза, и пока не обнаружат тело, они будут невидяще глядеть в голубой Мир.

Стало страшно обидно, что с ним так поступят. Уважение, если не к живому, то уж к мертвому, должны проявлять даже самые отпетые негодяи.

— Вот он! — заверещал Костлявый.

Захар совсем близко увидел исступленно разинутый рот. Злость пронзила смиренное до того сердце.

«Где еще я должен быть, дебил?» — готов был он закричать, с горечью убедившись, что не повезло и на этот раз.

От кого он решил добровольно принять мучительную смерть? От тупых подонков, которым на всё плевать. Не он, а они заслуживают самой суровой кары.

— А-а-а, — издал победный клич Костлявый.

Он замедлил бег, понимая, что жертва обречена и можно вдосталь насладиться расправой.

Ну нет уж. Захар поднял глаза на забор, и свежая выщерблина в кирпичной кладке привлекла его внимание.

Он легко вскочил, спокойно и расчетливо сделал упор носком в углубление. В один миг оседлал забор, и быть бы ему уже с обратной стороны, не вздумай он покуражиться и показать преследователям более чем понятный жест.

Хмурое лицо Зубаря исказила знакомая гримаса бешенства.

— Раздавлю!

Неожиданно проворно он прыгнул, очутившись возле забора.

Захар успел занести ногу, но и Зубарь захватил ее своими клешнями.

Голова Рычнева как маятник раскачивалась над тротуаром улицы, а Зубарь с другой стороны забора цепко держал за ногу.

«Сейчас он меня вытянет, как пескаря из проруби», — билась мысль у Рычнева.

Кровь прилила к глазам. Опершись руками об асфальт, Захар неимоверным усилием выдернул ногу из туфли.

— Уше-е-л, паскуда! — взревел Зубарь, намереваясь пульнуть туфлей в Захара.

Но Рычнев уже улепетывал, сдерживая радостный возглас.

Захар целую неделю нигде не показывался… Потом очень кстати подошла очередь ехать в экспедицию.

Договоров в этот год со строительными организациями было мало, и половина людей его отряда болтались без дела. Сам Захар почти все дни проводил на пруду.

Дорогу из хутора, где расположилась база, вели до придонской станицы Журавской, близ которой в курганах задолго до приезда экспедиции уже покопался предприимчивый люд.

Жили в двух просторных хатах, соорудив во дворе общий кухонный стол.

На продукты селяне не скупились. Захар с аппетитом уплетал забытую гречку, лупил в день по десятку яиц, лакомился полосатыми арбузами. На озере забрасывали сеть, и нередко на ужин перепадала уха, заправленная дробленой крупой.

Раза два Захар отвозил отчеты в музей. Все было спокойно в городе, куда пришла ранняя осень. Свое недавнее приключение Рычнев вспоминал уже без прежнего жуткого трепета.

Последний раз он возвращался из города в сладостном упоении. Как хорошо, что жизнь изредка, но дарит для души приятные каникулы… Он свободен. Беден, но свободен. И хотелось побыть одному, продлить ощущение восторга.

Цветущая вода пруда казалась густой зеленой краской с прилипшими к ней козявками и гусиным пометом. Хлестал горячий восточный ветер, и тополь возле плотины шелестел так, будто веяли пересушенные семечки.

Захар разделся, любуясь своим загаром, бултыхнулся в теплую воду. На середине, где били холодные ключи, лег на спину, блаженно щурясь на солнечное колесико, пронзающее всё спицами-лучами.

На другом берегу заманчиво темнел спелый тёрн. Не в силах противиться искушению, Захар вылез из воды, стал срывать ягоды, царапаясь о колючие ветки.

Тем временем на пляже появилась мужская компания. Дюжие молодцы, едва расположившись, стали выпивать.

Захар поспешил обратно, желая забрать одежду, пока мужики не окосели.

Самый крупный обернулся. Рычнев готов был уйти на дно… Зубарь.

Захар в страхе спрятался в терновых кустах… Откуда нелегкая принесла троицу и есть ли место на земле, где можно укрыться от вездесущих бандюг?

Солнце садилось. Захар начал мерзнуть, проклиная час, когда приехал сюда.

Зубарь с дружками, кажется, и не думал уходить.

— За-а успех ме-е-роприя-я-тия, — повторял он заплетающимся языком.

Швырнув с размаху бутылку, клюнул носом в песок. Его приятели мочились, где ели-пили.

Зубарь, тяжело поднявшись, первым стал взбираться по склону балки. В сумерках он был похож на большого червя, что ползет, перекатывая по телу тугой комок.

Они скрылись за бугром, но настороженное ухо Захара еще долго ловило визгливый голос Лохматого.

Рычнев нырнул, заработал руками-ногами. Всплески показались ему оглушающе громкими, привлекающими чье-то неусыпное внимание. Казалось, сейчас вынырнет невиданное чудище и увлечет в пучину.

Взгляд выхватил из тьмы звездочку, растекшуюся словно капля на оконном стекле.

Он невольно вскрикнул, когда рука коснулась прибрежного песка.

Захар долго лежал, приходя в себя.

И на этот раз судьба оказалась милостлива к нему. Но можно ли поручиться, что завтра его не перестренут в глухом месте? Не было сомнений: шайка нагрянула в эти края не ради пьянки на природе.

Тягучая тоска вползала в душу.

Он чувствовал себя обреченным, вычеркнутым из этой час назад еще такой радостной жизни.

Почти до самого рассвета под храп соседей обдумывал Захар, как ему лучше поступить. И чем больше размышлял, тем больше склонялся к мысли самому пойти к Зубарю. Он, конечно, рисковал. Но не меньше ли риска наивно полагать, что Зубарь, снова встретив Захара, посчитает это простой случайностью.

За завтраком Рычнев услышал, что неподалеку изыскатели наткнулись на заброшенные захоронения. Теперь он не сомневался в причине появления своих земляков.

На захоронения в тот день никто не поехал. Начальник экспедиции вернулся из райцентра обескураженный.

Место, где находились могилы, слыло дурной славой. Люди, оказавшиеся там, или тяжело заболевали, или бесследно исчезали. Районные власти всерьез настаивали на изменении маршрута.

У Захара забилось сердце. Вот она, удача. Зубарь, конечно, ничего не знает. И есть повод оправдать свое появление.

От дороги в райцентр отходила едва приметная стежка, огибающая небольшой лесок. Дальше темнело давно запаханное поле. За ним, у подножья песчаного бугра, журчал ручей.

Хуторянин, согласившийся показать «гиблое место», велел намочить ноги. С бугра открылся вид на суходол, изрезанный промоиной давно высохшей речки. Плоская гряда камней подступала к опаленной пожаром рощице.

— Как сгорела полвека назад, так почитай ништо не наросло, — пояснил хуторянин, стараясь не смотреть перед собой. — А могилы за каменьями подле коряг. Када река текла, назывался тот берег Свищев перекат.

Захар готов был поклясться, что между камнями и обугленной рощицей мелькнула чья-то тень.

Начальник экспедиции, наведя бинокль, сказал, что видит двоих.

Хуторянин тотчас заторопился.

Начальник, крепко выругавшись, пожалел о прежних временах, когда люди работали, а не маялись дурью.

Захар догадывался, где мог отсиживаться Зубарь. По вечерам у озера дымились костры заезжих рыболовов.

Рычнев, побродив тем же вечером вблизи их палаток, не стал искушать судьбу. А утром вдруг повстречал Лохматого.

Парень сидел на корточках возле машины и, как безумный, глядел на большущий гвоздь в руке.

— Наркоман, — предположил водитель. — Увезти бы его домой.

Вдвоем они втащили Лохматого в кабину ЗИЛа, потом долго петляли по займищу.

Где именно на озере устроился Зубарь, можно было лишь гадать. Но Захар успел заметить человека в зарослях куги.

Даже после того, как уехала машина, никто не показывался. Усадив Лохматого, Захар пошел в ту сторону, где прятался человек. Слабый свист остановил его. Возле Лохматого был Зубарь со своим костлявым напарником.

«Господи, пронеси», — невольно поднял взор к небу Захар.

Он заговорил еще издали, вкладывая в свои объяснения как можно больше искренности. Но, подойдя ближе, осекся, заметив одинаково отсутствующий взгляд у обоих.

Нет, глаза их не были безумны, как у Лохматого. Мужчин будто донимала безмерная усталость. Казалось, они сейчас упадут и крепко заснут.

— Где он шлялся? — голос Зубаря был раскатист, будто он говорил в трубу. — В хуторе?.. Ладно, пока отдыхаем.

Костлявый сразу улегся, где и стоял. Лохматого Зубарь повел с собою, велев Захару подождать.

Через час главарь подъехал на мотоцикле, пинком разбудил Костлявого.

Старенький «ижак» неимоверно трясло, пока они объезжали озеро. Костлявого бросало в коляске, но он так и не открыл глаза. Когда показалась обугленная рощица, Захар догадался, что они подъехали к могилам с другой стороны.

Зубарь разложил на гладком валуне резиновые перчатки, изъеденное молью кашне.

— В случае чего, я свистну.

— Ты свистнешь, — ухмыльнулся пришедший в себя Костлявый.

Следуя его примеру, Захар завязал нижнюю часть лица кашне, натянул холодящие пальцы перчатки.

Двигался Костлявый рывками, обходя насыпи мелких камней. Среди них мелькали ящерицы.

У красных, закаменевших от времени коряг чернели два деревянных креста.

Захар не сразу заметил глубокий зев ямы.

Костлявый, матерясь, полез в нее первым. Захар прыгнул следом, ощутив запах прели из неширокого хода.

— Как чего, так сразу я, — бурчал Костлявый, расширяя лопатой лаз.

С землей выбросил череп с дыркой в затылке.

— Не боись, — разматывал Костлявый веревку. — Бывают находки и пострашнее.

— Много их здесь?

— Скелетов?.. Хватает. Есть и посвежее.

Костлявый выдернул дерюжку, закрывающую другой лаз, и Захар в страхе отпрянул, увидев мертвеца… Лицо его было коричневым, руки белы.

— Как он тут очутился? — вскричал Захар.

— Цыц, — замахнулся Костлявый и, сунув Захару конец веревки, нырнул в лаз.

Потрясенный Захар не знал, что и подумать. Похоронить человека на днях никак не могли. Одежда на нем была старого покроя. Значит, за все прошедшие годы тлен не коснулся тела.

Костлявый подал знак, и Захар рванул на себя веревку, ощутив тяжесть. Показался металлический с заклепками ящик.

Костлявый без особого усилия отогнул край, запустил внутрь руку.

— Вроде монеты.

Захар заметил, как Костлявый, сделав вид, будто отряхивает брюки, торопливо сунул что-то в носок… Потом, когда подняли из ямы ящик и Зубарь сбил крышку, он клялся и божился, что лишь потрогал обертку.

Главарь внимательно перелистывал толстенную амбарную книгу, вертел пожелтевшие бумажки, скрепленные печатями с изображением двуглавого орла и оленя, пронзенного стрелой. Изредка позвякивали монеты, и тогда Костлявый вздрагивал, порывался подойти. Зубарь отгонял его грозным взглядом.

— Полковая казна, мать их так. Богатые белые казачки… Тьфу на них. Всего сорок монет и наскреблось.

— Может, там двойное дно, — нервно чесался Костлявый.

Зубарь швырнул ему ящик под ноги.

— Тебя хорошенько обшмонать — найдется и тройное.

— Ищи, — завихлялся Костлявый, выворачивая карманы. — Но монет в ящике было больше.

— Вместе считали, — кивнул на Захара Зубарь.

Рычнев смешался. Мысль, что Костлявый мог так все подстроить, чтобы подозрение пало на другого, едва не заставила Захара сказать правду.

— Ладно, собираемся, — приказал Зубарь.

Теперь уже он сидел в коляске, прижимая к себе ящик, завернутый в грязную клеенку.

— Откуда вы узнали про могилы? — нашел в себе смелость спросить Захар.

Зубарь промолчал, а Костлявый, выругавшись, резко затормозил возле сидящего на корточках Лохматого.

Парень, видимо, только недавно пришел в себя, рассеянно водил глазами, вяло зевал.

Костлявый обломал вербовые ветки, прикрыл мотоцикл.

Зубарь по-хозяйски заглянул в оставленную палатку.

— Здесь и сгандобим финчасть.

Лохматому он велел присматривать за «гостем», сам же уединился с Костлявым в палатке.

— Думал, мне снится, — заговорил вдруг Лохматый. — Если ты кореш Зуба, зачем в городе вздумал пасти нас?

— Сам как в хуторе очутился?

— В хуторе?.. — Лохматый задумался. — Я помню… помню. — Лицо вдруг исказил страх. Оглянувшись на палатку, шепотом спросил: ты туда лазил?

— Илья, — позвал Зубарь.

Лохматый скрылся в палатке, откуда донесся жалобный возглас Костлявого.

— Я все вернул, не трогай меня… — И Костлявый выскочил, держась за челюсть.

Зубарь вышел следом.

— Ты знал, что он заховал монеты?

Смотрел он будто в сторону, но Захар не сомневался, к кому обращается главарь.

— Я ничего не видел, — как можно убедительнее ответил Рычнев.

— Отправляйся откуда пришел. Нужно будет — сами разыщем.

Захар, сдерживая радость, посоветовал не оставлять на виду ящик.

— Сообразительный, — одобряюще заметил Зубарь. — Маленько провожу тебя.

Захар почувствовал подвох в его словах.

Вдоль берега, ныря в колдобины, катил «москвич», бодря перетрусившую душу Рычнева.

У самой воды Зубарь швырнул подсохшей грязью в лягушку, ополоснул руки.

— В следующий раз я тебя задушу. Ты меня понял?.. А этот… Он уже не жилец. Кто меня пытается провести, обязан сдохнуть… Мне ты нужен в музее, — чуть мягче добавил главарь. — Живи спокойно до самой зимы. И не вздумай рассчитаться.

— Платят мало.

— Свою долю ты на днях получишь… Но смотри, вздумаешь хитрить…

— Как можно, мы теперь повязаны.

— Многовата наша кодла. Но не ты лишний.

— Костлявый?

— Кликуха у него другая, — рассмеялся Зубарь, — но и твоя подходящая.

— Так я пошел, — заторопился Рычнев.

— Стоять! — властно отрубил главарь. — Уберешь его ты. Тогда и будем повязаны… Чего побледнел? Ты мог быть непричастным, а на тебя бы свалили.

Захар оставлял за собой слабую, как потухающая искорка, надежду, что Зубарь проверяет его. Как можно так спокойно говорить, когда обреченный стоит рядом, ничего не подозревая.

— В городе зачем я тебе нужен? — невнятно забормотал Захар, чтобы перевести разговор на другое. — Меня скорее всего уволят, сокращение намечается.

— Соглашайся на любые условия, лишь бы числился. Добра там порядочно. Не за каким чертом мне по могилам шастать.

«Кто тебя принуждал?» — едва не сорвалось с языка у Рычнева.

— Ну топай, топай, — поторопил Зубарь, отвернувшись.

Захар брел, ничего не замечая. Он совершил непоправимую ошибку. И нет у него выхода, кроме как скрыться.

Захар ускорил шаг, желая быстрее добраться до экспедиции, чтобы, собрав вещи, уехать куда глаза глядят.

Но отчего-то ноги едва передвигались, совсем как во сне, когда хочешь бежать, но ничего не получается.

На счастье попутка подвезла почти к самому лагерю. Было время обеда, и все собрались во дворе. Захар хотел незаметно проскользнуть в свою хату, но его окружили, осыпая градом насмешек.

— Смотри, какие вензеля выделывает…

— Гдей-то наш Захарушка дербалызнул?.. Садись, закуси.

Захар непонимающе озирался, стыдливо угнувшись, юркнул в хату. Глянув в зеркало, поразился бледности лица, бессмысленным, ничего не выражающим глазам.

«Как у Зубаря утром», — безразлично отметил Захар.

Лег, уткнув лицо в подушку.

Совершенно иначе воспринимал он теперь происшедшее. Как будто это не ему угрожала опасность и не он минуту назад желал бежать куда глаза глядят.

Тем не менее Захар заставил себя подняться. Ополоснувшись под рукомойником, вышел во двор. Все давно разошлись, лишь дежурный и муж уборщицы — что показывал, где «Свищев перекат», — сидели за столом.

— Похмелишься? — предложил хуторянин.

Захар хватил полстакана самогонки, почувствовал, как запекло в пустом желудке. Ушедшее было возбуждение снова всколыхнулось.

Но не боязнь Зубаря, а ненависть к нему переполняла Рычнева. Как мог уголовник втравить его в свои грязные дела и еще предлагать обворовать музей?

«Пусть бы он меня избил, но все равно мне было бы легче, вырази я ему свое презрение», — размышлял Захар, плеснув еще в стакан.

Пригорюнившись, стал говорить, что будь он состоятельным, то никуда бы и не впутался… Сколько развелось дельцов и всяких проходимцев. Дай им волю, они все приберут к рукам. Творящих произвол охраняет закон. А кто охраняет его — маленького человека?

Захара никто не слушал, и он еще больше опечалился. Будь прокляты проходимцы всех мастей! Он их больше не боится и готов прямо сейчас отправиться к Зубарю, чтобы это доказать.

Рычнев поднялся из-за стола, радостно чувствуя прежнюю легкость в ногах. Еще поглядим кто кого…

На краю селения Захар все же остановился, сомневаясь, успеет ли вернуться засветло. Но пойма, освещенная уходящим на покой солнцем, была так заманчива, что он, уже не колеблясь, направился к озеру. И чем ближе подходил, тем больше крепла уверенность, что в этот первый по-осеннему прохладный вечер с ним ничего не должно случиться худого.

Иногда Захар замедлял шаг, оглядываясь по сторонам.

В отполированном до бледной синевы небе белела плоская луна. Холмы, за которые садилось солнце, напоминали фиолетово-розовые дождевые тучи.

Хотелось думать (и он убеждал себя в этом), что все закончится приятной вечерней прогулкой.

Захар поверил в это, когда дважды прошелся по берегу. Никого не было видно. Лишь в лодке проверял снасти пожилой рыбак.

Прикинув расстояние до хутора, Рычнев забеспокоился. Темнело быстрее, чем он предполагал.

Дорога, ведущая от озера к грейдеру, лишь в одном месте пересекала суходол, который тянулся почти до самых могил.

Луна на небе уже наполнилась краснотой…

Возвращаясь, Захар, видимо, свернул не там, где надо, потому что никак не мог выйти на грейдер.

Внезапно громкие крики послышались впереди… Поначалу Захар решил, что это рыбаки возвращаются на место своей стоянки. Но крики были тревожные.

Захар настороженно замер. Голосов было много, но людей он не видел, сколько ни всматривался.

Вдруг раздался душераздирающий вопль, от которого все тело покрылось мурашками.

Взывала, моля о пощаде, женщина.

Захар метнулся в сторону, лишь бы не слышать страшный, предсмертный (в этом не было никаких сомнений) крик.

Пробежав, как ему показалось, совсем немного, Захар вновь очутился на краю озера.

Луна выхватила из темноты знакомую палатку и человека возле нее. Он взмахнул рукой, и всплеск воды нарушил тишину. Покачиваясь, человек направился к Захару.

— Кто в гости к нам? — узнал Рычнев голос Костлявого. — Зуб, выдь-ка.

— А-а, пошли вы все… — донеслось из палатки.

Захар кинулся прочь.

Сухая, глудками, земля и редкие кустики типчака приобрели под всё краснеющей луной странный мягко оранжевый цвет. Захару показалось, что он в пустыне среди барханов красного песка. И тем неожиданнее для него стал крик о помощи… На этот раз он постарался ни на что не обращать внимания. Это могло быть каким-то природным явлением, не зря же об этих местах ходили нехорошие слухи.

Раздались еще крики, плач и стенания. Захар упрямо шел вперед.

Край суходола вдруг засветился. Свет разливался всюду и через мгновение превратился в широкую, блескуче вспыхивающую под луной реку.

Рычнев оторопел. Если река, то откуда она возникла? И луна не настолько ярка, чтобы вода так жемчужно переливалась.

Он посмотрел на небо. Оттуда, из разверстой небесной дыры, глядел громадный огненно-красный зрак.

Захар вышел на небольшое возвышение, едва сдержав возглас ужаса и удивления.

У самой кромки мерцающей реки метались люди… Иные были одеты, другие совсем нагие. Те, что были одеты, вначале громко, затем все слабее кричали, пока не начинали предсмертно хрипеть. При этом они сбрасывали с себя одежду и заходили в реку.

Всего в нескольких шагах от Захара металась женщина, смолкнувшая, едва сняла платье. Она вошла в реку, протянув руки, точно слепая. Тело ее оставалось видимым, лишь покрывалось изумрудными блестками. Из реки она вышла уже одетой и сразу исчезла.

«Значит, это вовсе и не река, — догадался Захар, — а нечто, заполненное лунным светом».

Толпа кричащих людей уменьшалась. Остались несколько мужчин, сбросивших с себя одежду. Едва они вошли в лунную реку, как круг света резко сузился. Казалось, мужчин, торопливо идущих на другой берег, выхватывал из темноты прожектор.

Постепенно все погасло. Черный непроницаемый мрак в виде облака начинался от того места, где стоял Захар. Он подошел к этой ясно различимой границе, протянул руку… Пальцев не было видно. Только теперь Захар понял, что такое настоящий ужас. Тело настолько онемело, что он не мог пошевелиться.

Вокруг же все было как и прежде, и обычный свет луны слабо освещал пойму.

К нему кто-то приближался, разговаривая сам с собой.

— Я шел за тобой, — сказал Костлявый и дотронулся до Захара.

— Мне кажется…

— Тебе ничего не кажется, — отрезал Костлявый.

— Ты раньше меня узнал?

— Пришлось стать очевидцем, — откашлялся Костлявый. — Но в темень не заходи. Я было сунулся… И, вообще, дергай отсюда. Зубарь узнает — прибьет.

— Значит, тайна?

— Потому и хочет извести меня.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. Я как там побывал, — кивнул на темное облако Костлявый, — стал предугадывать. Ты исчезай и поживее.

Аспидно-черный мрак облака уже не был столь непроницаемым, будто растекался густо-темный туман.

— Я немного подожду и пройду здесь, — сказал Захар.

— Нет, — схватил его за плечо Костлявый. — Я тебя сдам Зубарю. Ты опасен.

Захар, понимая, что за какую-то секунду поведение Костлявого странно изменилось, повиновался больше из интереса, нежели страха.

У палатки Костлявый шепнул Захару:

— Разгадку поищи в книжке. Она…

— Где, где книжка? — начал допытываться Захар и осекся при виде Зубаря.

Главарь кивком пригласил их в палатку, слабо освещенную свечой. В углу, укрывшись куском брезента, спал Лохматый. На перевернутом ящике расстелена промасленная газета с остатками закуски. Пустых бутылок не видно, и Захар догадался, что выбросил в озеро Костлявый.

— Выпьешь? — предложил Зубарь. — Выпьешь, — сам же ответил он и поставил на ящик початую бутылку водки.

Костлявый стал тормошить спящего.

— Не ёрзай, — оттолкнул его Зубарь.

— Как хочешь, но мне нельзя, — приложил руку к груди Костлявый.

— Я лучше знаю, — отмерил Зубарь Костлявому больше всех.

Захар прочитал в глазах того обреченность и как бы досаду, что не успел сказать самое главное.

Зубарь довольно бесцеремонно выпроводил парня, приказав, однако, быть начеку.

— Не задерживай меня, — посмотрел на часы Захар. — Встретимся как договорились.

— Обстоятельства изменились, — со значением сказал Зубарь. — Не зря же ты сюда пожаловал в неурочный час.

Лохматый беспокойно повернулся, что-то бормоча.

— Намаялся, бедолага, — Зубарь раскрыл нож с широким лезвием. — Жисть штука сложная. Ежели не задалась сразу, лучше и не мучиться.

Захар ощутил после водки прилив сил.

— На что ты намекаешь?

— К неудачникам надо проявлять милосердие, — пробовал пальцем кончик ножа Зубарь. — В случае чего чик — и нету.

— Ага, очень даже гуманно, — весело подхватил Захар.

— Понятли-и-вый, — обнял Рычнева Зубарь. — Я в таких нуждаюсь.

— Поговорим завтра, — отстранился Захар.

В одно мгновение все чувства — от ненависти до притворной ласки — отразились на лице Зубаря.

— Завтра для тебя может и не быть.

Захар сразу протрезвел… В проеме палатки на них беспокойно поглядывал Костлявый.

«Влип, как я влип!» — проклинал себя Захар.

— Самый главный закон блатных знаешь? — понизил голос Зубарь. — Не знаешь?.. Молчат лучше всего мертвые. А вы оба много знаете.

Захар невольно посмотрел на Костлявого. Надо как-то дать ему знак.

— Масалы переломаю, если вякнешь, — предупредил Зубарь.

— Щас будем пить, и ты подашь ему стакан. Всего и делов-то.

Прежняя, как и в хуторе, ярость забродила в Захаре. Почему эта сволочь хочет сделать из него убийцу? Желает привязать к себе? Так пусть поищет других дураков.

Сделав вид, что хочет выйти, Захар на мгновение отвлек внимание Зубаря, схватил нож.

— В сторону! — закричал он.

Зубарь, осклабившись, поднял руки.

— Смотри, не порежься… Да не держи ты финку, как напильник. Пойду, пожалуй, еще ковырнешь невзначай.

Зубарь отвернулся, и в ту же секунду струя омерзительно пахучей жидкости ударила Захару в лицо… Зубарь, натянув водолазку до глаз, хладнокровно поливал Захара из баллончика.

Рычнев согнулся в три погибели, рухнул на колени. Рука зашарила по траве, рванула край палатки.

…Когда Захар открыл глаза, подумал, что был без памяти лишь несколько минут. Левая рука высовывалась наружу, правая… В правой был зажат нож.

Захар с отвращением отбросил его. Полог палатки был полностью откинут, и две бледные звездочки следили за ним с предутреннего неба.

Он выбрался из палатки, обо что-то споткнувшись.

В росистом прохладном воздухе пахло помидорной огудиной.

Светало быстро. Захар разглядел грядки огорода, слепленный из самана домик. Подумал, отчего Зубарь поставил палатку рядом с жильем, и вспомнил, что с ним произошло.

Сдерживая крик отчаяния, вбежал в палатку. Костлявый лежал, широко разбросав ноги. На груди краснело большое пятно. Захар осторожно дотронулся до его лба, отдернул руку… Мертвый… Зарезан.

Захар задрожал всем телом. Зубарь привел в исполнение свою угрозу. Надо уходить, и немедленно. Бандит где-то рядом и что у него на уме…

Пробудившийся ветер гнал поверх холмов истонченное и нежно-розовое, как снятый каймак, облако.

«Ищи ветра в поле», — вспомнил к месту поговорку Захар… Он уже собрался было бежать в хутор, чтобы сообщить о случившемся, но вспыхнувшая догадка обожгла сердце. Нож вложили в его руку. Он убийца… Зубарь освободился сразу от двоих.

Придя немного в себя, Захар осмотрел через окно саманную хату. Сорванные полы и худая крыша ответили на вопрос, почему Зубарь не захотел в ней расположиться.

Рычнев нашел, что рассуждает он здраво и надо побеспокоиться о себе, пока не нагрянули лишние свидетели.

Нож он осторожно завернул в газету, наглухо задернул полог палатки. По пути к озеру подумал, что нужно обязательно сменить обувь.

Но когда нож, булькнув, ушел на дно, вдруг понял, что всё бесполезно. Он попался. И не будет никому дела до его страшных душевных терзаний.

Облако, гонимое ветром, показалось теперь большой красноперой птицей, скользящей по уже холодному небу в жаркие заманчивые страны.

3

Бурый, сняв комнату с отдельным входом, больше отлеживался, нежели занимался торговлей.

Поначалу покупатели слабо, но интересовались книгами в цветастых суперобложках, но потом даже не подходили к лотку.

Как ни странно, дешевые брошюры о рыбной ловле и тощие краеведческие книжечки пользовались большим спросом. За неделю Бурый сбыл почти всё, что в городе шло в нагрузку.

Он и сам от нечего делать почитывал записки словоохотливых рыболовов и немногословных краеведов.

Одно такое сочинение, в двух книжках, заинтересовало Бурого. Но к большой досаде обнаружил, что всучил покупателю два одинаковых экземпляра.

Просматривал Бурый и местную газету. Он даже откладывал номера, где расхваливался тот или иной магазин с солидным оборотом. Почему-то казалось, что в этом тихом поселке с доверчивыми и спокойными жителями не составит труда подцелить магазин или склад.

Но сделав предварительный обход, Бурый убедился, что и здесь не лыком шиты. Если не имеется крепких запоров и сигнализации, то есть надежная охрана.

В одиночку трудно было рассчитывать на успех. Надеяться же на везение ему — дважды тянувшему срок — было просто смешно. А цену свободы Бурый, он же Герман Мешалкин, знал достаточно хорошо.

Он родился не под счастливой звездой, в чем не раз убеждался. Что другим давалось легко, Герману — с громадным трудом и тяжкими последствиями. Поэтому, когда даже ленивые гребут деньги лопатой, Мешалкину надо быть трижды осмотрительным.

Вот почему он побаивался, как бы в книготорге не прознали, что он, распродав их товар, занимается неизвестно чем.

По нынешним временам такое никого не должно интересовать. Но Герман невезучий и должен быть готовым ко всему.

По воскресеньям, когда в поселке шумел базар, он отсиживался в четырех стенах, боясь встречи с «купцами» из своего города.

Но однажды, разнообразия ради, махнул в станицу Журавскую.

Купальный сезон давно закончился. На широких песчаных улицах гоняли мяч местные казачата. Добротные дома почти сходились в узких, но прямых проулках. В садах еще не сняли румяные яблоки, синели переспелые сливы-бутылочки, заманчиво чернели кисти неукрывного винограда.

Побродив по станице, Герман выпил в кафе пару стаканов крепленого вина.

Возвращаться он решил по воде и очень расстроился, узнав, что «ракеты» давно отменили.

Но и уходить от реки не хотелось.

Маленькую кассу возле причала переделали под бар. Чуждая его слуху музыка доносилась из распахнутых дверей. С острой неприязнью смотрел Герман на подвыпивших, неопрятных станичников.

Он отошел подальше, присел под рыжими ивами. Совсем не широким показался пустынный Дон, обрамленный позолотой низкорослых деревьев.

Но хлюпающие о лодку волны, близкое негреющее солнце действовали расслабляюще. Прикрыв глаза, Герман отдался спокойному течению мыслей.

В сущности, себя он мог прокормить и тем, что зарабатывал… Он один: ни жены, ни детей, ни близких родственников. Не мот и не транжира. Правда, иногда позволяет себе «погудеть», а то и шикануть перед кралей. Но это скоро уйдет в прошлое — не тот характер, да и годы…

Зная, что в минуты откровения имеет привычку копаться в прошлом, поспешил отвлечься на что-нибудь приятное. Но безутешную мысль, что жизнь прожита зря, уже ничто не могло вы теснить.

«Почему именно я, а не кто-то», — с горечью подумал Бурый.

Две пожилые женщины, гремя цепью, спускали на воду лодку. По какой нужде им надо на другой берег, Германа мало заботило. Он представил другое: этих хлебнувших лиха женщин точит боль натруженных суставов и снедает печаль о потере родных… Но не гложет их мысль о зря прожитой жизни.

Они следовали своему, сложившемуся веками порядку и завещали так своим детям. И когда уйдут, останутся на фотографиях в родных хатах… А что останется после него?..

Глухой, дребезжащий звон раздался совсем близко. На паперти крохотной, запущенной церквушки тряс в колокольчик бородатый человек.

Герман любопытства ради решил заглянуть.

Служба закончилась, но батюшка еще стоял у амвона, окруженный богомольцами.

В церкви шел ремонт, и половина окон зияла пустотой.

Поразмыслив, Герман поставил свечку.

Глядя на две иконы, перед которыми склонились в поклоне молящиеся, он ощутил созвучие судеб своей и этой церквушки.

Храм закрыла, приспособив под склад, та же нечисть, что испортила и ему жизнь. По правилам этой нечисти он воспитывался, пропитываясь ею до тошноты… Но если рок, нависший над храмом, был неотвратим, то Герман в своей жизни во многом сам виновен.

Из таких, как он, находили тех, что снимали кресты и срывали позолоту с куполов, топтали и жгли иконы. И после этого они смеют говорить о каком-то прощении?!

На паперти, выложенной камнем-дикарем, стояла с протянутой рукой сгорбленная старушка. Мешалкин сунул ворох бумажек в темную узловатую ладонь.

В кафе он попросил водки. Собираясь уже выйти, поймал устремленный на себя пристальный взгляд. Герман сделал вид, что не узнал старого знакомца, с кем, сейчас особенно, не желал встречаться. Но тот (это был Зубарь) настойчиво пригласил за столик в дальнем углу зала.

Мешалкин нехотя пожал руку его лохматому дружку, назвавшемуся Ильей. Выпить он позволил себе самую малость с намеком, что очень торопится.

Но и Зубарь не намерен был долго рассиживаться. Узнав, куда держит путь Бурый, не без значения сказал, что они на колесах.

Стакан своего приятеля Зубарь не замечал («Он за рулем», — подумал Герман), сам же смаковал дорогой коньяк.

— Неужто и ты занялся бизнесом?

— Не от хорошей жизни. Завод простаивает, вот и кручусь.

Зубарь едко усмехнулся:

— С таким опытом и преешь в каком-то отэка. Давно бы уж…

— Какой там опыт. Что я, домушник или медвежатник?

— А твои «университеты»? — гоготнул Зубарь. — Было бы желание. Не боись, всесоюзный розыск уже никто не объявит.

Герман с тоской подумал о напастях, преследующих его. Зубарь так просто не расстанется с ним, считая к тому же Германа своим должником. А уж замыслов у этого пройдохи — на пятерых хватит.

— Вы как знаете, а я побегу, — поднялся Герман. — Есть тут одна знакомая.

— Не пырхайся, — помрачнел Зубарь, куда скажешь, туда и доставим.

На улице он сел за руль красных «жигулей», открыл заднюю дверцу.

— Падай… А ты сходи за табаком, — отослал он Илью.

Герман машинально взял предложенную Зубарем сигарету, сунул не тем концом в рот.

— Подходящее для дела приметил? — спросил не оборачиваясь Зубарь. — Ну-у, не телись.

— Не здесь, в райцентре. Наколок много, — зачастил Мешанкин. — Правда, охрана…

— Не надо подробностей, — перебил Зубарь. — И вообще, забывай о жаргоне. Щас все стараются быть привлекательнее, чем есть на самом деле. К чему и нам выделяться.

— Но я не желаю быть в деле, — стал отнекиваться Герман. — Дать наводку — пожалуйста, а так…

— Твое участие и не понадобится. Завтра вечерком жди нас в гости. Переночуем и распрощаемся… Но если где надо спросят, скажешь, что у тебя я был один.

— А как же напарник?

— Еще раз повторить? — процедил Зубарь. — Лучше назови свой временный адрес.

Когда возвратился Илья, загадочно улыбнулся.

— До встречи. А пока дуй до своей знакомой, если так невтерпеж.

«Чтоб ты куда-нибудь врезался после коньяка», — сплюнул вслед Бурый.

До отхода автобуса было еще далеко.

Герман покрутился на местном базарчике, заглянул в сельмаг.

Купив высокую с хрустящей коркой буханку, надуман еще раз зайти в церковь.

Если бы он знал хотя бы одну молитву, то непременно упал бы на колени, прося Бога смилостивиться к нему.

Герман с завистью посмотрел на молодого человека, истово отбивающего поклоны.

Сложив воедино ладони, Мешалкин долго не сводил глаз с иконы в простеньком окладе.

«Какую ж силу имеет Вера, раз тысячи страждущих добра и справедливости идут не только в сверкающие позолотой и дивными росписями храмы, но и в такие вот неказистые церквушки. И кому еще можно довериться, кроме Бога», — глубоко задумался Герман.

У ящичка с надписью «На восстановление» он вывернул карманы, оставив себе только на дорогу.

Отсутствия Рычнева, кажется, никто не заметил. С вечера первая группа из его отряда выехала в райцентр, на работы в урочище. Следом должен был отбыть с остальными и Захар.

Страх постепенно проходил, хотя он нервозно воспринимал каждое громкое слово или случайно брошенный взгляд.

В поселковой гостинице Захар попал в общий номер без удобств.

Привыкший хорошо поспать, он теперь вскакивал раньше всех, несся на первый этаж в умывальник, заодно проверяя, есть ли возле администратора милиционер.

Он постепенно свыкался с мыслью, что происшедшее будет довлеть над ним всю оставшуюся жизнь. И помочь ему в этом не может никто.

В первый же выходной отряд отправили в Журавскую, где готовились к открытию отделения музея.

В просторном курене расставили мебель и утварь прошлого столетия. «Залу» занимал выдолбленный из дерева челн — находка юных следопытов. Двор спешно огораживали камышовым плетнем.

Захар, безучастный ко всему, отправился прогуляться по станице, где когда-то был в пионерском лагере.

Кровельщик, латающий купол церкви, привлек внимание.

Церквушку закрыли в то далекое беззаботное лето. Помнится, вожатый говорил, что ее, как и в Раздорской, собирались взорвать, но районное начальство разрешило приспособить церковь для хозяйственных нужд.

Захар, дойдя до берега Дона, остановился. Как река преграждала путь, так и для него не было выхода из тупика, куда он попал по собственной глупости.

Возвращаясь, снова увидел человека на куполе и заспешил к раскрытым вратам, будто подталкиваемый кем.

Он знал немного одну молитву. Перекрестившись, путано ее прочитал.

Холодный взор с иконы не потеплел. Захар стал на колени, проникновенно повторил: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, и да бежит от лица Его ненавидящи Его…»

Он обращался к Господу в надежде, что тот покарает преступников. На большее Захар не надеялся, зная, что за стенами храма вершится не подвластная никому жизнь.

И все же он поверил в Нечто, когда чуть позднее увидел, как Лохматый садился в красные «жигули». Захар успел запомнить номер автомобиля.

Дальнейшее выглядело очень просто: в поселке он позвонит в милицию и все расскажет, не называя, впрочем, себя.

Но когда прикрепленный к экспедиции автобус выехал на гребень горы и внизу сиротливо мелькнул силуэт церквушки, Захару пришла мысль, что Зубарь первым делом укажет на него.

— Как я забыл про это, — в досаде вырвалось у Захара.

Перед поселком дорогу перекрыли. Шофер узнал: легковушка сбила насмерть старика.

— Кто-нибудь видел? — очнулся от своих дум Захар.

— Тетка издалека. Розовая чи красная машина дедулю задела.

«Розовая или красная», — воспрянул духом Захар… Зубарь ехал по этой дороге примерно в то же время. И как задавили человека, могла знать не одна только тетка, едва отличающая самосвал от трактора.

В милицию он позвонил с переговорного пункта, описав приметы Зубаря с Лохматым.

В душу Рычнева вошло облегчение. Не посещение ли церкви сыграло свою роль?

Несколько дней прошли спокойно.

Утром, вскакивая раньше всех, пока чист и не занят туалет, он не косился с прежней опаской на администратора… Теперь уже думы о загадочном захоронении захватили Захара. Не могло быть такого, чтобы тайну «Свищева переката» не пытались раскрыть.

Начальник экспедиции как-то обмолвился про эскадрон белых, порубанный красной конницей в двадцатом году… Но с какой стати появились белые в местах, уже занятых красными?

Посещение школы ничего не дало Захару. Поселок возник после войны, и пришлые педагоги знали не больше Рычнева.

Правда, ему посоветовали обратиться к заведующей районной библиотекой.

Пожилая женщина показала несколько заметок о «Свищевом перекате».

Захар обратил внимание, что написаны они одним и тем же человеком.

— Да, Федор Васильевич Коченков, — пояснила заведующая. — Сам из казаков. Отбывал при Сталине в лагерях. Несколько лет работал у нас.

— Коченков обещал до конца выяснить, какова цель рейда есаула Пахомова в район Журавской.

— Так.

— Но где тогда продолжение?

— К сожалению, он исчез, — печально вздохнула женщина.

— Исчез?

— Он очередной раз отправился на «перекат» и не вернулся.

— Как не вернулся? — изумился Захар. — «Перекат» не заповедник в тысячу гектаров.

— Чего не знаю, — развела руками женщина.

Раскрыв библиотечный альбом, она показала на худощавого калмыковатого мужчину с узким прищуром глаз и прямыми черными усами.

— Колоритный дядечка, — заметил Захар.

— Все боялся, исполнится шестьдесят и отправят его на пенсию… Наверное, и отправили бы, да не дожил.

— Книгу он не мог написать? — вспомнил Рычнев последние слова Костлявого.

— Да-да, — спохватилась заведующая, — есть сборник его работ. Областное издательство выпустило в этом году. Правда, по каким-то причинам он оказался в двух книжечках. В первой части о захоронениях ничего нет. Вторая поступила к нам на днях, и я еще не успела… Одну минутку.

Пока заведующая отлучалась, Захар еще раз посмотрел на Коненкова.

Определенно, этого человека он или раньше видел, или он ему кого-то напоминает.

Библиотекарь вернулась смущенная.

— Странно, но второй части нет. На руках она ни у кого не может быть… Впрочем, это наши заботы. Вы зайдите попозже.

— Мне кажется, вторую часть вы так и не найдете, — не скрывал своей тревоги Захар.

— У нас учет налажен образцовый.

— Не сомневаюсь, но как-то странно.

— Ничего странного нет, — в голосе заведующей скрипуче отозвалась профессиональная струнка. — Если вам невтерпеж, спрошу в отделе комплектации.

«Найдет она брошюру — значит, все в порядке, нет — то…», — готов был поверить в самое худшее Захар.

Некое тщеславие было написано на лице появившейся женщины.

— Вот, пожалуйста, — она положила перед Рычневым книжечку в серой непривлекательной обложке, — глава шестая, «Свищев перекат».

— Погодите, — остановил ее Захар, заметив несоответствие текста, — здесь страницы не все: одиннадцатая, а потом сразу шестнадцатая.

— Какой-то детектив. Схожу еще раз.

Через минуту не столько смущенная, сколько разгневанная, она сказала то, что так боялся услышать Захар:

— Неслыханно! Во всех экземплярах страницы вырваны самым безобразным образом!

4

Герман Мешалкин не стал утруждать себя томительным ожиданием Зубаря. На другой день, сплавив часть книг, он запил, предоставив событиям идти своим чередом.

Никогда в жизни он не пил в одиночестве. Теперь же по комнате были разбросаны бутылки, а Герман, едва открыв глаза, отправлялся за водкой и пивом.

Опохмелившись перед тем, как снова напиться в обед, корил себя за бессмысленное пребывание в поселке.

Его ничто здесь не удерживало, тем более, что и Зубарь не заявился в условленное время.

Мешалкин пытался понять, почему он обязан повиноваться Зубарю.

Пару раз тот действительно выручил деньгами, когда они были нужны позарез, однажды подсказал, как лучше сбыть товар, — Бурый тогда подвязался в кооперативе, действующем по принципу купи-продай. Потом к Герману прицепились вымогатели, и ходить бы ему по миру с протянутой рукой, кабы не заступничество Зубаря.

Но, напившись, Мешалкин проклинал его. Он не любил тех, что берут нахрапом и силой и всё решают за других. Зубарь несомненно авторитет, но при случае вытрет ноги о кого угодно… Он клоп, но раздавить его невозможно, разве пока сам не лопнет.

И в это субботнее утро Герман первым делом подумал на тяжелую голову, что ему следует скорее убираться. Правда, весь «навар», как говорится, был да сплыл, — он уже начал тратить деньги, которые обязан был сдать в книготорг.

Мешалкин выпил остатки пива, добавив в него для количества сырой воды. Сегодня он намеревался последний раз поторговать и в полдень уехать домой. На базар в эти погожие октябрьские дни охотно съезжался деревенский люд, и, вполне возможно, Герману повезет на прощание.

Заранее, чтобы не занимать время перед отъездом, стал прибираться. Завозившись, не услышал, как в комнату вошел узколицый парень.

Герман не сразу узнал Илью, с кем в Журавской познакомил Зубарь.

Парень приветливо улыбался. Герман показал глазами за спину гостя, дескать, где же хозяин?

— Я один, — сел на табурет Илья, убрав с ушей засаленную прядь.

— А Сам где?

Илья обвел глазами комнату, кивнул на бутылки.

— Диету, значит, не соблюдаешь?

— Решил на дорожку дать копоти.

— Вот-вот, сматываться тебе пора.

— Что за спешка такая?

Илья достал из нагрудного кармана куртки-«варенки» плоскую фляжку, отхлебнув, протянул Герману.

— Поправься, а то вид у тебя, будто ты вчера выпивал.

Герман, попробовав, закашлялся.

— Ч-черт, он же у тебя почти неразведенный.

— Ага, как в Питере. Пьем неразведенный спирт у разведенного моста, — снова пошутил гость.

— У меня, кроме хлеба да воды, ничего нет, — зачерпнул кружкой из ведра Герман.

— Привыкай. Разносолы и в дальнейшем не предвидятся.

Герман, и вправду «поправившийся», сел вплотную к парню.

— Ничего себе перспективочка. Ты это всерьез?

— Похоже, Зуб ни тебя ни меня не желает оставлять в живых.

Ярко-голубые глаза Ильи были доверчиво чисты, смотрели прямо, лишь тонкие крылья ноздрей чуть вздрагивали, выдавая волнение.

— Ты старше, и я хочу с тобой посоветоваться.

Герман ждал, что еще скажет парень. Да, он постарше и много чего знает. Зубарь мог и прощупать Германа. Но известие Ильи похоже и на правду, ведь в Журавской Зубарь ясно дал понять в отношении парня.

— Я не могу советовать, ничего не зная.

— Когда узнаешь, может быть и поздно… Короче, мы надыбали одну точку — пивнушка возле рыбзавода. Выручка там клевая, можно сразу мешок фантиков взять.

— Не говори гоп, пока…

— Втроем быстро управимся.

— Управи-и-мся, — передразнил Бурый. — Кто третий, не я ли случайно? Так моего согласия нет и не будет.

— Зуб заставит.

— Не выйдет, — рассердился Герман. — Только отчего ты переполошился?

Илья в досаде скривил губы.

— Зуб тебе завтра такую роль определит, что ты непременно оставишь следы. А меня попросту уберет.

— У страха глаза велики.

— А ум маленький, — едко парировал Илья. — Я убеждать не стану. Но знай, топор занесен и над тобою.

— Слушай, любитель театральных эффектов, а чего бы тебе одному не дать дёру? А то ты сам себя переиграешь.

— Причина имеется, но тебе она мало что даст.

— Где сейчас Зуб?

Илья напряженно уставился на дверь, ведущую в кладовку.

— Чего встрепенулся, — улыбнулся Герман. — Дверь отходит и скрипит. Сколько ни подбиваю, все без толку.

Илья прошел в кладовку, чем-то загремел.

— Сумкой зацепился, — весело объяснил он. — Кстати, убрал бы сюда бутылки. Не будем же мы вечерять в таком свинюшнике.

— Меня уговариваешь когти рвать, а сам какой-то ужин плануешь?

В глазах Ильи мелькнула растерянность.

— Я не знаю, как ты поступишь.

— Так где Зуб?

— Под вечер мы встречаемся там, где он прячет тачку.

— Где он ее держит?

— В гараже у какого-то «челнока».

— К чему такая конспирация?

— За нами ни с того ни с сего гаишники погнались. Насилу ноги унесли.

— «Жигуленка» вам, конечно, подарили?

— Вестимо, — хмыкнул парень.

«Или он неумело шестерит, или недоговаривает самое главное», — точил Германа червячок сомнения.

— Я свободен, — лучился белозубой улыбкой Илья.

Мешалкин уже вслед спросил, можно ли самому убедиться, что Зубарь прячет машину в гараже.

Илья не колеблясь отдал ключ.

— Повесишь потом на ворота гаража.

Германа не долго мучило двойственное чувство после ухода Ильи. В любом случае надо было как можно скорее сматывать удочки.

Он тщательно выбрился и, глядя в зеркало на распухшую физиономию и мешки под глазами, дал слово — до Нового года не брать в рот ни капли.

Замкнув свою «половину», вспомнил с досадой о ключе, опрометчиво взятом у парня. Нужно ему очень проверять чьи-то показания.

Однако, вернув ключ, он как бы прекращал все отношения с Зубарем.

Герман потратил добрый час, прежде чем в разгороженном дворе нашел нужный гараж.

Забрызганный грязью «жигуленок» был без номеров… Илья не врал.

На базаре Герман позавтракал пирожками. Приценившись было к арбузу, с сожалением отошел от неуступчивого продавца.

Не с его капиталами выбрасывать несколько сотен, чтобы утолить жажду.

Он разложил книги, боясь, что и за бесценок никто не купит.

Но разобрали быстро. Остались лишь гороскопы да кулинарные рецепты.

Герман уже начал было собираться, когда бледнолицый молодой мужчина спросил книгу местного автора.

Мешалкин, посетовав на свой промах, ответил, что и сам почитал бы окончание увлекательной вещицы.

— Я так и знал, — горестно проговорил бледнолицый.

Он отошел, и Герман, увидев его затылок, вспомнил церковь в Журавской… Тот самый, что молился на коленях.

Спустя час, возвращаясь на квартиру, он снова встретил бледнолицего. Парень шел с отрешенным видом. Поравнявшись с Германом, спросил, где находится милиция.

«Тебе бы, милый, в больницу обратиться», — с сожалением посмотрел на неизвестного Мешалкин, показав на заведение, которое обходил стороной.

Человек побежал, но у самых дверей резко остановился, понуро склонил голову.

Герману и своих забот хватало.

И когда уже на автостанции столкнулся с бледнолицым, ни за что бы не затронул, если бы тот не плакал.

Даже самые сильные люди имеют предел своих возможностей. Для Захара он обозначился очень быстро.

И как ни готовился он ко всяким неожиданностям, они пришли гораздо раньше, чем ожидал Рычнев.

По обыкновению, перед сном Захар чистил зубы в умывальнике, стоя спиной к окну. Раньше оно всегда было закрыто, нынче по какой-то надобности распахнуто.

С омерзением относясь к порхающим и ползающим тварям, не удержался, чтобы не шлепнуть серую мокрицу на стене. И в тот самый миг что-то, просвистев над ухом, стукнулось в стену, и крошки побелки ударили по глазам.

Захар пулей вылетел в коридор, уверенный, что случилось короткое замыкание.

Но свет горел, как и прежде, не пахло и паленым. Зато на стене темнела отметина, а на кафельном полу валялся камень.

Захар позвал дежурную. Та поклялась, что окно даже летом не открывается, и никто из персонала сделать такого не мог.

Утро было продолжением вечера.

Как всегда, Захар торопился в туалет и на самой верхней ступеньке поскользнулся, покатившись по лестнице. На свое счастье, он успел выставить локоть и не разбил голову… Две ступеньки были зачем-то смазаны мастикой.

По глазам всполошившейся дежурной Рычнев понял, что она не верит ему и готова о своих подозрениях сообщить «куда следует».

Захар связал случившееся с посещением библиотеки… Неужели всему причиной исчезнувшие страницы, ведь книгу Коненкова он нигде не нашел.

Но если за ним охотится Зубарь, то почему прибегает к таким дешевым трюкам? Или давит на психику?

Захар боялся, что дежурная заявит в милицию. Там могли задаться вопросом — почему покушались именно на Рычнева, а не на кого другого из экспедиции? И при желании будет нетрудно связать ночное исчезновение Рычнева в хуторе и убийство Костлявого.

Замученный до отупения страшными предположениями, Захар готов был кинуться за помощью к кому угодно.

Вот почему, когда Мешалкин участливо обратился к нему, Захар, не замечая, что плачет, поведал свою историю.

При упоминании Зубаря Герман отвел его подальше от людей. Но Захар быстро пришел в себя и отчужденно спросил, что надо постороннему.

Мешалкин уже догадался: Илья и бледнолицый как-то связаны друг с другом, и без утайки сказал об этом.

— Илья, такой… лохматый?

— Патлатый, — подтвердил Герман, предложив Захару пойти к нему.

По дороге Мешалкин купил съестного и, пока не приготовил яичницу с колбасой, ни о чем не спрашивал Захара. Тот, хотя и в расстройстве, ел все за милую душу.

Но когда Герман все же поинтересовался, с чего тому взбрело в голову переться в милицию, встал из-за стола.

— Кто тебе приказал следить за мной?

Герман успокоил Рычнева, упомянув о церкви в Журавской.

— Тебя сам Бог послал ко мне, — широко раскрыл глаза Захар. — Я молился в безысходности.

— Но покушались на тебя после молитвы.

— Они не остановятся ни перед чем… Они…

— По крайней мере один из них утром был здесь.

— Ты имеешь в виду Лохматого?.. Значит, он откололся от Зубаря, — приободрился Рычнев.

— Меня он почти убедил в этом.

— Зубарь… гад ползучий… на нем кровь.

Спотыкаясь на каждом слове от волнения, Захар без утайки рассказал, что произошло на озере.

Герман, много чего повидав на своем веку, старался не встречаться с ним взглядом, зная, что парню уже ничем не поможешь.

Укорил себя и за лишнее сочувствие чужому человеку. Беду Захара он не станет взваливать не себя.

Словно догадавшись, Захар нервно всхлипнул:

— Кроме милиции, мне негде искать защиты.

— Дурак! — отрезал Герман. — Головы своей не жалко.

— Почему?

— Кто с тобой там панькаться станет?

— Мне выбирать не из чего.

Желание не помочь, а отчитать взрослого несмышленыша завладело Германом.

— Зачем раньше времени самого себя сажать за решетку? Менты тебе только спасибо скажут.

— Я ни в чем не виноват, — жалобно отозвался Захар. — А накажут, так, наверное, не строго.

Герман заливисто рассмеялся.

— Ай да хохмач! «Не строго». Ты хоть представляешь, что такое тюрьма?.. Слушай сюда, кладоискатель, — посерьезнел Герман. — Один пацан за день до призыва в армию приструнил нахала. Тот собрал шоблу, и напали они на пацана. Отбиваясь, он пробил одному голову. А у «пострадавшего» папа — шишка… Вместо армии — колония.

— Бред какой-то.

— Бред в книжках для детей и юношества… Пацана воспитывала зона. Спустя много лет встретил он, горемычный, женщину. Обоим давно пора заводить семью. Она ему возьми и скажи между прочим: мол, я, дорогой, на той неделе сделала аборт. Он ее в сердцах хлоп ладошкой. Она на него заявление. Потом, правда, опомнилась. А он-то меченый. И отправили бедолагу лечить нервы, где делают это лучше всего.

— Но… не обязательно всё должно быть так.

Герман поразился, что собственная жизнь уместилась в коротком рассказике. Откуда же тогда берутся толстенные романы, напичканные вышибающими слезы страстями? Знать не про таких, как он, писаны они. И то верно, кто тебя станет уважать, когда свои «паханы» — и те презирают.

Он представил высокомерную ухмылку Зубаря, и отвращение комом встало в горле.

Кто таким дал право распоряжаться чужой судьбой!.. Они считают себя хозяевами и неотступны в этом убеждении. Их всесилие безмерно. И в стране, где все идет кувырком, такие на плаву. И ты не смей их ослушаться… Не то…

— Пошли они все… — вскипел Герман.

Захар, не поняв, кому адресовано ругательство, на всякий случай согласно кивнул.

Этот русоволосый крепкий человек внушал доверие. Он может знать или догадываться о планах Зубаря. Наконец, он более опытный.

— Гниды, — не мог успокоиться Мешалкин. — И ты молодой, умный, — окинул он горящим взором Захара, — дрожишь перед всякой мразью.

— Я один, — безутешно вздохнул Захар.

Герман перевел дыхание. Не надо уверять парня, что с этой минуты за него есть кому заступиться. Надо еще обдумать, как это лучше сделать. Заранее же обнадежить человека — не в его правилах.

— Ничего не утаил? — взыскательно спросил Герман.

— Не-е-т, — подался к нему Захар, признательно заглядывая в глаза.

Герман почувствовал неловкость. Дернуло его ввязаться. Но видно, по-другому нельзя.

— Почему бы тебе не уехать домой, — предложил Герман. — Можешь же ты заболеть.

— Там будет еще хуже. Приближается зима, темнеет рано. Они меня подстерегут и…

— До той поры много воды утечет. А здесь ты им просто мешаешь.

— Я им везде буду мешать.

Мешалкин стал убирать со стола, размышляя, как быть. Захар ему показался искренним, хотя и трусливым. Будь вместо него тертый и проворный, можно было бы и потягаться с Зубом. Но как говорится, чем богаты…

— Сделаем так, — решился Герман, — ты спрячешься в сарае. И чтобы ни случилось — не рыпайся, пока я сам не позову.

— Они должны быть здесь? — сообразил Рычнев.

— Визит вежливости. Как он, правда, закончится?..

— Ты рискуешь ради меня?

«Конечно, рискую», — мысленно ответил Герман.

— Я попытаюсь что-нибудь вытянуть из них. Во всяком случае Илья должен помочь, — настраивал Герман себя и Захара на благополучный исход.

— Случись драка, могу я тогда оповестить соседей?

— Разве что в самом крайнем случае, — не сдержал улыбки Герман, хотя сердце заныло в неясной тревоге.

— Я тебе так благодарен! — воскликнул Захар. — Ты первый человек, который…

— Ну иди, а то солнце садится, — засмущался Герман, показав на сарай. — Эти друзья, прежде чем сунуться, сначала все вынюхают пока светло.

— Спасибо, — не находил слов Захар.

— Постой, — остановил его Герман. — Ты же замерзнешь. Возьми хоть мой плащ.

«Добрый какой, — отчего-то насторожился Рычнев. — Возьмет да замкнет меня».

Но Герман не вышел из дому.

Накинув на дверь крючок, Захар споткнулся о плотницкий инвентарь, засыпанный стружками.

Сел на чурбачок против маленького окошка, набросив на плечи плащ.

Значит, все произойдет сегодняшней ночью, и ему остается лишь ждать. Конечно, он злоупотребил вниманием совсем незнакомого человека. Но кто посмеет бросить в тебя камень, если на кон поставлена жизнь.

В сарае быстро стемнело и выделялось лишь окошко.

Захару пришло в голову, что и его дальнейшая жизнь — такие же вот потемки.

На какую-то минуту печаль вытеснила тревогу.

Он далеко не мальчик. Но все не нашел себе пару. А у сверстников растут дети…

Захар, никогда не задумываясь над этим, постарался отогнать пришедшие некстати мысли.

И тем не менее, увидев в окошке крупную блестящую звезду, загадал: если все обойдется — он постарается жить иначе.

Это было, конечно, наивно. Но когда душа словно распалась на тысячи натянутых струн, готов был поклясться в чем угодно.

Звезда становилась все ярче, будто сближалась с землей, накрытой темным покрывалом осенней ночи. Быть может, еще чьи-то глаза устремлены на звезду, моля о сокровенном. А возможно, и сама Земля, устав от бесчисленных бед, радостей, потерь и обретений, тоже смотрит на звезду — близкую и недоступную… Прошепчет она ей легким ветерком, поплачет коротким дождем, улыбнется первым ясным утренником.

Захар, припав к окну, досадливо зажмурился, когда свет фар полоснул по глазам. Тут же увидел тени, мелькнувшие к дому.

Он затаил дыхание… Две фигуры стояли возле крыльца, держа наизготовку автоматы. Неужели Зубарь?

Стукнула дверь, раздались голоса.

Двое волокли Германа, скрутив руки, третий — с пистолетом шел сзади.

— Скажи хоть за что, начальник? — с надрывом выкрикнул Герман.

Человек с пистолетом отвесил ему оплеуху.

— Ты много объясняешь, когда людей убиваешь?

«Пятеро на одного», — сжал кулаки Захар.

Он подождал, когда отъедет невидимая за домом машина. Свет из открытых дверей освещал крыльцо. Захар осторожно переступил порог. Опрокинутый табурет и съехавшая скатерть на столе прояснили картину.

Германа схватили врасплох и, наскоро осмотрев комнату, увели.

Но по какому праву?..

Успокаивало лишь то, что это были не люди Зубаря. Но вряд ли из милиции. Не мог же старший распускать руки. Хотя…

Захар вдруг представил, что он доверился хитрому и опасному уголовнику и лишь случай спас от гибели.

Край занавески на окне задрался.

Захар машинально поднял горшочек с цветами, упавший с подоконника, глянул невзначай на окно. Показалось, что за ним… Цепенея от страха, вышел из дому.

Через забор перемахнул человек, резво побежал.

Рычнев, готовый закричать, помчался в другую сторону, забыв, что на нем плащ Германа.

5

Бурый, пока его не начали допрашивать, находился в полном неведении.

Даже если бы он обворовал десяток киосков, разве накинулись бы на него с автоматами, как на какого-нибудь диверсанта.

Ему показали золотые, старинной чеканки, монеты, молоток, похожий на тот, каким он подбивал двери в кладовке, фотографию Зубаря — почему-то с перекошенным лицом.

По мере того, как следователь излагал свою версию, Герман наливался кровью от негодования.

Узкоплечий, холеный капитан был уверен, что Бурый не поделил с Зубарем добычу и молотком раскроил тому череп.

На молотке отпечатки пальцев Германа, есть они и на металлических дверях гаража. Золотые монеты нашли в гараже и там, где временно проживал подозреваемый.

Герман понял, что кто-то искусно затянул на нем петлю. Глядя на капитана, ждал (хотя по опыту знал, что это бесполезно), когда тот скажет, каким образом они вышли на него.

Знай Мешалкин имя того, кто о нем сообщил в милицию, он бы в два счета разгадал нехитрую механику случившегося.

Напыщенный капитан, довольный обилием неопровержимых фактов, задавал вопросы, положенные по протоколу.

— Шепни лучше, кто «стукнул», — отмахивался Герман, — тогда оба разберемся.

— Разбираться положено мне, а ваше дело говорить правду.

— Кто у нас в стране говорит правду?

— Но-но, — кисло улыбнулся следователь, — давай без закидонов.

Мешалкин ответил на все вопросы, кроме одного — почему при нем не оказалось документов. Он и сам недоумевал, куда подевался паспорт.

Лишь в камере, когда под утро озяб и вспомнил о плаще, догадался, где паспорт.

Он забрал его у хозяйки и, торопясь на автостанцию, сунул в карман плаща.

Но плащ он сам отдал…

Бурый вдруг всё ясно представил.

Конечно же, этого парня, работающего под недотепу, специально к нему подослали. А Герман раскис и попался. Но как Захар мог незаметно стянуть молоток и подсунуть монеты?.. Илья тоже был на виду.

Герману пришла в голову простая и естественная в его положении мысль: ему подбросили «улики», пока он крутился на базаре.

Но попробуй доказать это!

Менты суетятся не из-за трупа, из-за монет. И не отступятся, пока не выбьют признаний, где они хранятся.

Мешалкин готов был скрежетать зубами от ярости. Будь у него действительно монеты, он бы враз откупился от этих шакалов.

И в то же время понимал: его спасение — в их уверенности, что он якобы знает, где золото.

На очередном допросе Герман намекнул капитану, что его люди плохо осмотрели гараж.

Капитан притворно зевнул:

— Как положено, так и осмотрели.

— Нехай еще пошарят.

Капитан откинулся на спинку стула, многозначительно заметил:

— Окажите помощь следствию, и с вас снимут часть обвинений.

— Неужели?

— Подельнику вы могли нанести смертельную травму и обороняясь.

— Ну, конечно, — нагло смотрел в глаза Бурый. — Он меня чуть монтировкой не прибил.

— Монтировки как раз не было.

— У него кулачищи еще крепче.

Германа охватило странное возбуждение. Подмывало дерзить всем, кто держал его взаперти. Уж если играть, то до конца.

Когда Мешалкина посадили в милицейский газик, злое спокойствие овладело им.

Кроме следователя и шофера, был еще малорослый, с глуповатым лицом сержант.

«Поменьше хочет иметь свидетелей», — разгадал замысел капитана Герман.

Стараясь не выдать волнения, прикидывал, что надо делать, когда подъедут к гаражу. Другого случая не будет, и он его не упустит.

Неподалеку от гаража дорогу преградила глубокая траншея с уже проложенными трубами.

Тусклое низкое небо, казалось, смыкалось с землей уже на соседней улице.

И оттуда, из хмарной пелены, вдруг завиделась Герману Журавская церковь. И будто заслонило всё трепетное пламя свечи… Зачарованный, остановился.

Гараж тем временем уже отомкнули; уже зашел туда капитан и сержант нетерпеливо подтолкнул Германа.

«Господи, помоги», — очнулся Мешалкин и не раздумывая пихнул в гараж сержанта, захлопнул железную створку двери. Бросившийся было наперерез шофер отступил, едва только Герман метнул на него не обещающий ничего хорошего взгляд.

На пустынной улице Мешалкин спустился в траншею, залез в широкую трубу. Чутко прислушиваясь, пожалел, что не видит, как мечется спесивый капитан, матюкая своих горе-помощников.

Череда мучений Захара продолжалась. Казалось, все самое плохое, существующее на белом свете, обрушилось на него.

Теперь он жил с оглядкой, в прямом смысле этого слова.

Лишь когда отряд перебросили в хутор, Захару стало немного легче.

Но боговал он недолго. Спустя неделю отряд снова отозвали в поселок.

Рычнев, промаявшись день в гостинице (его назначили дежурным), с вечера стал жаловаться на рези в желудке. Он насочинял, что страдает хроническим гастритом и надо показаться лечащему врачу.

Захара никто не задерживал.

Утром он позволил себе поспать и, против обыкновения, умывался позже всех.

Вытирая лицо полотенцем, не сдержал испуганного возгласа при виде Мешалкина.

— Отпустили?.. — Захар от неожиданности уронил мыло.

— А ты, чижик, думал меня навеки упрячут?

— Значит, все хорошо, все нормально, — радостно забормотал Захар.

— С небольшими оговорками, — загадочно произнес Герман.

В номере Захара он запер дверь, демонстративно сунул ключ в карман.

— Ты, падло, под какую статью меня подвел?

По реакции Захара в умывальнике он догадался, что парень ни при чем, но убедиться лишний раз не мешало.

— Я из сарая и нос не высовывал.

— Где плащ?

— У меня, — метнулся Рычнев к шкафу, — я собрался уезжать, а ребят на случай, если зайдешь, не предупредил.

Герман проверил карманы. Паспорт был на месте.

— Который ударил тебя при задержании, извинился потом?

— Само собой, — ухмыльнулся Герман. — Они всегда просят прощения после неделикатного обращения.

— А Зубарь?

— Он далеко.

Мешалкин украдкой посмотрел окно.

— В город едешь?.. Весьма кстати, молодой человек. — Он свернул плащ. — Составь на часик компанию.

Захар был в полном неведении, куда его ведет Мешалкин. Когда показался широкий обводной канал, тянувшийся до самого Дона, забеспокоился.

— Не хнычь, пришли, — стал раздеваться Герман.

На сыром песке отпечатались широкие ступни.

Приближалась груженная щебнем баржа.

— Ты рехнулся, — опешил Захар.

— Слушай внимательно, — полез в воду Герман, прихватив зачем-то одежду. — За мной охотятся. Не доплыву — скажи о том любому, кто будет на берегу. Перед ментами не выпячивайся. Они мне шьют, что я угрохал Зубаря. А я его и пальцем не тронул.

— Верни-и-сь, — жалобно пропел Захар, уверенный, что Мешалкин спятил.

Герман плыл на боку, отставив руку с одеждой.

С баржи подали тревожный гудок.

Захар оцепенело застыл. Судно надвигалось на Германа.

— Береги-и-сь! — крикнул Захар.

Мешалкин исчез в метре от баржи. Она продолжала ход. На носу перегнулся через борт матрос.

Рычнев заметался, не зная, что делать. Германа нигде не было видно.

Седовласый рыбак, появившийся бог весть откуда, долго не соглашался дать лодку.

Захар сам взялся за весла.

— Погодь, — осадил его рыбак, кто ж так гребет.

Захар уже различил одежду на воде.

— Он кто тебе? — вытащил разбухший плащ старик. — Никто?.. Отчего верещишь? Они тут кажный год топнут.

— Сообщи в милицию, — бросил, уходя, Захар.

Рыбак, чертыхаясь, выкинул плащ на берег.

Рычнев, сдерживая слезы, попрощался в душе с Германом.

Случилось то, что и должно было случиться. Проклятие, нависшее над ним, мстит всем, кто помогает ему.

Захара, пока он ехал в автобусе, всего ломило. Дома он наглотался таблеток, но стало еще хуже. Ему и вправду пришлось обратиться к врачу.

Когда наколотый и напичканный лекарствами Захар вернулся из поликлиники, понял, что болезнь подходит его положению. Можно было сутки напролет не вставать, предаваясь грустным размышлениям.

В окна бил порывистый южный ветер, оставляя на стеклах капли-отметины. Ночами уже голые ветви отражались на освещенной уличными фонарями стене.

Захар задергивал перед сном шторы, стараясь побыстрее уснуть. Но и отдых не приносил облегчения. Часто снилось, что он горит в застрявшем между этажами лифте и колотит, что есть мочи, в заклинившую дверь.

Однажды он проснулся словно от чьего-то ласкового прикосновения. Голова не болела, хотя он поспал мало, и до утра было далеко.

Тень от ветвей на стене была неподвижная и очень четкая, словно клинописный узор. Подоконник заливал странный бледно-голубой свет.

Захар подошел к окну… Двор был черен, хотя почти полная луна ярко переливалась, затмевая самые крупные звезды.

Необъяснимое волнение, как по мановению волшебника, вошло в него.

Захар с трудом заставил себя лечь, не сомкнув до утра глаз.

Все повторилось на другую ночь.

Захар знал, что ему делать. Он продлил у врача больничный, в тот же день выехал на хутор.

Рычнев занял пустующую хату, протопил дровами печь. Устроившись за немытым столом, перекусил прихваченными из дому бутербродами.

От нечего делать погулял по двору и, совсем заскучав, спустился по косогору к пруду.

На утрамбованном песчаном пятачке чернела зола потухшего костра, валялись вспоротые консервные банки, пустые разнокалиберные бутылки.

Захар вспомнил, как еще совсем недавно купался на этом самом месте, спокойный и счастливый. Но вспомнил без сожаления…

Жгучее нетерпение все сильнее захлестывало. Как будто где-то неподалеку происходит что-то очень важное и надо сию минуту быть там.

Он поднялся на холм, и сердце сжало сладостное томление, когда в лиловых предвечерних сумерках увидел пойму и скопление деревьев на повороте к озеру.

Не сдержавшись, издал радостный возглас. На чистом зеркале пруда, как подводный фонарь, блестела, отражаясь, луна.

Она взошла из-за спины Захара и была незаметна, пока не налилась голубым светом.

Повинуясь безмолвному приказу, Захар пошел, завороженный луной.

Он старался идти так, чтобы она была слева, и тогда словно светлая просека пролегала в чащобе ночи.

Деревья у развилки дорог, мелькнув на секунду, исчезли, словно погрузились в черную пучину. А свет, как луч прожектора, вел Захара дальше по пробитой среди кустов и мокрой травы тропинке, пока не уперся в знакомый саманный домик.

Он рывком распахнул дверь и, ошеломленный, замер на пороге. В одну секунду сквозь дырявую крышу будто ударили десятки острых разноцветных игл, выхватив из тьмы колченогий стол, приспособленный под табурет ящик, свернутый матрац в углу.

На столе, между краюхой хлеба и оплывшем огарочком свечи в треснутом стакане, лежала раскрытая книга.

Захар сразу догадался, что перед ним труд Коченкова. Он протянул руку. Пальцы стали сизыми, словно их опустили в химический раствор.

К большому разочарованию, не нашел нужных страниц.

Захар сел на шаткий ящик, раздумывая, откуда в заброшенном домике взялся столик и кто спит на матраце.

Возможно, этот человек прятался здесь и раньше, но когда появился Зубарь с дружками, исчез.

Рычнев решил дождаться незнакомца — сколь ни опасна была бы встреча с ним. В конце концов и он имеет право быть посвященным в тайну, иначе что тогда привело его сюда?

Он попытался сесть удобнее, но не смог, ощутив вдруг себя как прикованным к ящику. И в этом тоже усмотрел чью-то волю.

Узкие пучки света на столе начали постепенно меркнуть, лишь вокруг книжечки оставалось голубое свечение.

За стеной послышались шаги. Захар напрягся, мысленно приказывая войти тому, кто топтался за дверью.

«Сейчас это должно случиться», — с трудом поднялся Захар.

Томительные секунды показались долгим часом и, не выдержав, он слабо толкнул дверь.

Противно заскрипели несмазанные петли. Захар посторонился, давая зайти высокому человеку, которого, к своему ужасу, узнал.

— Ты-ы?! — вскричал Захар, отказываясь верить в то, что видит.

Человек с размаху захлопнул дверь, норовя ударить.

Но Захар уже падал без чувств, успев назвать имя того, кого сам видел мертвым:

— Костлявый, ты-ы!..

6

Мешалкин лишь одну ночь провел у знакомой. На рынке она маркировала товар, и Герман, скуки ради, заигрывал с нею.

Откровенные намеки разбитной бабенки он оставлял без внимания, не желая лишних хлопот.

Но проторчав до ночи в трубе, когда одурачил милицию, вспомнил о приглашении в гости.

Занятый своими мыслями, Герман был не особенно расточителен на любовные ласки. Однако бойкая и не очень разборчивая вдовушка радовалась и этому.

Дождавшись, когда женщина ушла на работу, Мешалкин нахлобучил шляпу ее покойного мужа, нацепил очки и покинул свое нежданное пристанище.

Ближайшая железнодорожная станция находилась за тридцать верст, автостанция, конечно, была под наблюдением.

Покружив по поселку, Герман решил возвратиться.

Под вечер дважды прошелся мимо дома вдовы. Занавески на окнах были раздвинуты… Герман еще больше заподозрил неладное. С какой стати далеко не молодой женщине сумерничать, дожидаясь его?

Двое крепких ребят прогуливались поблизости. У одного под плащом попискивала рация.

Бурый лихорадочно соображал, куда бы приткнуться.

Возле базара встретил примелькавшегося алкаша. Мешалкин с готовностью согласился составить тому компанию.

Распив бутылку в грязной, но теплой котельной, Герман дал кочегару еще на два «пузыря».

Утром, когда пришел сменщик, все началось сначала… Мешалкин лишь делал вид, что пьет, обдумывая, как поступить дальше. Исчезнуть надо было так, чтобы уже не искали.

Ему повезло, что он быстро нашел Захара… Самое страшное пережил, когда нырнул перед несущейся на него баржей и находился под водой, сколько мог выдержать.

Потом, продрогший (плащ с документами он бросил специально), Герман отогревался в избушке охранника, наплев тому бог весть что.

Избушку он выбрал тоже не зря, заранее спрятав неподалеку деньги. Их было не ахти сколько, но вполне хватало, чтобы приобрести ношеную куртку и потертую шапку. В таком виде Герман походил — по собственному определению — на колхозника, вздумавшего перед ледоставом промышлять рыбалкой.

Так он попал на хутор, где еще недавно стояла экспедиция.

Переспав ночь, Герман унес с собой матрац, присмотрев заброшенный домик у озера… Все сходилось с тем описанием, что он запомнил из горестного рассказа Захара.

Один раз Мешалкин повстречал бомжей. Один из них за стакан водки принес рубероид.

Герман, как мог, залатал крышу, приладил замок на двери. Перед тем, как отлучиться, настраивал маленький секрет. По нему нетрудно было определить, заходил ли кто в его отсутствие.

Первая лунная ночь выдалась морозной. Герман ёжился, поглядывая в окно.

Неожиданно мелькнула длинная и какая-то ломаная тень. Пока присматривался, дверь кто-то потянул. Держалась она на крючке, который Герман отыскал среди хлама.

Мешалкин захрапел, изображая спящего.

Утром он отправился в хутор за хлебом и консервами. Когда вернулся, метка оказалась нарушенной.

Под вечер, вооружившись арматурным прутом, спрятался в густом бурьяне.

Как ни странно, но на открытом воздухе было теплее, чем в домике. Герман отщипывал кусочки хлеба и не жевал, а сосал, чтобы лучше слышать.

На другом краю поля вдруг ярко полыхнуло… Герман раскрыл от удивления рот. Свет струился из-под земли разноцветными фонтанчиками, словно обрамляющими широкую аллею. И по этой аллее, как Бог, шествовал человек. Он скрылся в домике, и плотный фиолетово-синий шар возник над крышей.

Мешалкин готов был ущипнуть себя. Внутри шара он различал странное движение, угадывал что-то, похожее на человеческие тела. Потом шар исчез, а над домиком осталось слабое красноватое свечение.

И тут он снова увидел человека, но уже другого. Человек обошел жилище, с силой дернул дверь. Он неожиданности, что она незаперта, едва удержал равновесие.

Дальше случилось непонятное. Мужчина бросился наутек, вихрем промчавшись мимо Германа.

Мешалкин кинулся в домик.

Узнав Рычнева, ничего не испытал, лишь снова подумал: причастен или нет Захар к тому поклёпу, что возвела на него милиция?

Захар же, придя в себя, готов бы снова погрузиться в беспамятство.

Герман не сразу сообразил, почему Рычнев испуганно отмахивается от него, а поняв, засмеялся:

— Не бойся, живой я.

Он дал Захару глоток водки, и тот совсем пришел в себя.

— Костлявый… я сам видел… Он был мертвее мертвых, а теперь разгуливает.

— Померещилось.

— Клянусь, — вытаращил глаза Захар. — Или я сошел с ума, или он привидение.

— Не привидение он. Так чесанул… Куда там нашим рекордсменам! Кто мог быть на самом деле?

— Не знаю.

— А я должен знать! — вспылил Герман. — Черт меня попутал с вами… Сам как тут очутился?

Захар выпалил все, красноречиво жестикулируя.

— Мне кажется, всему причиной луна, — задыхался он от волнения.

— А если бы хмарная погода? — засомневался Мешалкин. — То-то и оно, что не знаешь. Шиш бы с такой иллюминацией прошелся.

Захар обратил внимание на книгу.

— Откуда она здесь? У тебя же не было продолжения.

Герман приподнял половицу, зашарил под нею.

— Кто-то прятал и не пригнал доску как следует.

— Страницы не все.

— Они у меня. Покойник на «перекате» и есть Коченков.

— Я догадывался.

— Тише, — прикрыл дверь Мешалкин. — История с могилами, жутко странная получается.

— Коченков должен был все выяснить.

— Выходит, не успел. Честно говоря, ничего особенного в этой книжке нет… Но почему вокруг нее такая таинственность?

— А сокровища? Я же своими глазами видел.

— В чьих-то руках, — съязвил Герман.

Странный звук, похожий на вой сирены, раздался снаружи.

— Полмесяца здесь околачиваюсь, а такого не слыхивал, — удивился Герман.

— Жаль, дверь нечем закрыть.

— А это что? — Герман вынул из кармана крючок. — Специально снял, чтобы гости без задержки пожаловали.

Подперев дверь еще и черенком лопаты, они улеглись на матрац.

Мешалкин, успокоенно зевнул, сказал мечтательно:

— Кабы разбогател, поселился бы в Журавской. Рай, а не станица. Дон, садочки, воздух.

— Церковь, — добавил Захар.

— И церковь, — отстранился Герман. — Тебе разве смешно?

— Чудно. То у нас атеизм проповедовали, теперь, наоборот, всех в религию обращают.

— Выпендриваются друг перед другом ради моды.

— Сам веришь в Бога?

Герман надолго замолчал, прежде чем ответить.

— Бог от меня не совсем отвернулся. Значит, и я должен верить. И потом, мне деньги нужны для пользы, а уркам, вроде Зубаря, ради потехи.

— За что его убили? — приподнялся на локте Захар.

— Тебе лучше знать, — посуровел Герман. — Из-за тебя и я вляпался.

— Всю жизнь будешь меня корить? — с вызовом спросил Захар.

Мешалкин повернулся к нему всем телом.

— Сколько лет вашей милости цыганка наворожила прожить?.. Уж не до ста ли за лишнюю пятерку… Тебя, чижик, сюда чуть ли не ведьмы вели, а ты берешься загадывать.

— Случайность.

— Сам ты случайность на этом свете.

Захар обреченно подумал, что Мешалкин прав. В следующее полнолуние — будь он даже на краю земли — неведомая сила погонит его на «перекат».

— Значит, я не такой, как все? — без надежды на лучшее спросил Рычнев.

— Мы все не такие, как прежде, по себе чувствую.

— В чем же наше спасение?..

Вопрос Захара, больше похожий на мольбу, словно невесомый воздушный шарик, безответно повис в промерзшей темноте.

Кажется, Захар и не спал, а будто продолжат смотреть в темноту, под свистящее посапывание Германа, настолько был напряжен в коротком забытьи.

Он умылся ледяной водой, вытер лицо несвежим платком.

Мешалкин, как ни в чем не бывало, брился, глядя на свое отражение в окне.

Посмеиваясь, Герман надел широкие брезентовые штаны, свободного покроя куртку.

— Какое только добро не оставляют рыбаки.

Было ветрено и облачно. Когда показывалось солнце, бурые, полегшие травы на холмах отливали тусклой медью. По озеру шла рябь, издали она казалась взрыхленной серой землей.

Захар пошел за Мешалкиным, сунув в карманы озябшие руки.

Около захоронения присел, повинуясь знаку Германа.

На могиле крутился человек.

Герман подвернул рукава куртки.

— Идем, познакомимся.

Захару стало тепло. Он даже скинул пальто на случай, если придется подраться.

Мешалкин первым узнал Лохматого… Впрочем, Илью уже нельзя было так называть. Короткая стрижка открыла низкий лоб, отчего глубоко сидящие глаза стали еще меньше.

Ничуть не удивившись, он приветливо поздоровался.

Пока Мешалкин разговаривал с ним, Захара подмывало узнать, где Костлявый.

— Костлявый? — переспросил Илья. — А-а, Цигарка. Он в бегах. Зуба шлепнул и прячется.

— Тогда, помнишь?.. Я сам видел его зарезанным.

— Он не на такие еще фокусы горазд, — мимоходом заметил Илья, продолжая разговор с Германом.

По словам Ильи новую «штольню» он пробил. Но цинковый ящик надо подталкивать изнутри.

— Ты самый крепкий, — обратился он к Герману, — вот и полезай. А мы поможем отсюда.

Мешалкин взялся за веревку.

— Не ящик с патронами вытащим?

— Клад. По всем описаниям сходится.

Герман, обмотав веревку вокруг пояса, проворно исчез в лазе. Через минуту донесся его слабый голос. Илья потянул за веревку.

Стал моросить дождик. Захар накинул на плечи пальто, взялся помогать Илье. Но как они ни упирались, веревка больше не шла.

Илья сунул Захару саперную лопатку.

— Давай к нему на помощь.

Куртка на нем была с капюшоном, но парень, видимо, забыл, прикрывая голову ладонью.

— Быстрее, он где-то поблизости.

— Кто?

— Кто-кто — Цигарка.

— А сказал…

— Мало ли что сказал. Для него здесь как медом намазано.

Захар легко пополз по мягкой, насыпной земле. «Какую уйму перелопатил», — одобрительно подумал про Илью, прежде чем в слабом свете фонаря различил Германа.

— Тут и другие ходы есть… Ч-черт, никак не поставлю ящик на бок. Давай поверх его ко мне.

Захар с трудом протиснулся, помог Герману.

— Пошел, пошел, — дернул за веревку Мешалкин, и ящик легко заскользил.

— Как на колесиках бежит, — засмеялся Захар.

Рычневу впервые за много времени стало удивительно хорошо… Воистину, удача приходит к тем, кто ищет. Вот и не верь после этого, что жизнь идет полосой. Все же он не обманулся в своих ожиданиях. И ради вот этого ржавого сундучка стоило всё испытать и перетерпеть!

А Герман напрасно пугает.

Он, Захар Рычнев, тридцати лет отроду, не хочет упускать свой шанс. Сейчас время молодых, и не зевай, раз предоставилась возможность.

— На помощь, скорее! — тонкоголосо прокричал Илья.

— Что это? — очнулся от сладостных дум Захар.

— Сю-ю-да!

— Кто там шебуршит? — рявкнул Герман.

Словно молния сверкнула в потемках, и громоподобный удар заложил уши.

Рухнувшая глыба больно придавила Захару руку.

— Живой? — окликнул он Мешалкина.

— Кажись, попали в ловушку.

— На мину нарвались? — кое-как освободил руку Захар.

— Выход завалили… Хана нам.

Захар, минуту назад витающий в розовом упоении, готов был завыть. Они погребены… Заживо.

— Зачем ты доверился? — упрекнул он Мешалкина. — Мы задохнемся.

— Попробуем через другой ход, — копошился Герман.

Захар пополз за ним, опираясь на здоровую руку.

Нора с плотно слежавшейся землей становилась все уже.

— Все, тупик, — хрипло выдавил Мешалкин. — Как они рыли, не знаю.

— Какой может быть тупик? — забыл про боль Рычнев.

Более жуткой минуты в жизни он никогда не испытывал… Умереть здесь слепым, как крот, от голода и жажды. Всего метр отделяет его от…

В порыве отчаяния стал бить лопаткой в стену.

— Жизнь одна, одна, одна, — твердил он не то про себя, не то вслух, пока лопатка не провалилась в пустоту.

— Спички, — схватил Мешалкина Захар, — зажги спички.

— Нет у меня спичек.

— Поищи в куртке, — озарило Захара.

— Есть, — радостно отозвало Герман.

Казалось, прошла вечность, прежде чем он чиркнул.

Необыкновенно яркий свет выхватил из тьмы запыленное и какое-то изменившееся лицо Германа.

Он заглянул в щель, оторопело присвистнул.

— Тут такая хреновина…

Мешалкин велел Захару светить, сам взялся за лопатку.

— Погоди, — никак не мог отдышаться Герман и первым нырнул в пролом.

Под ногами захрустело. Герман снова зажег спичку, и Захара всего передернуло. Он топтался на костях человека, чей череп глядел пустыми глазницами.

— Могила, — поразился Герман. — Но почему только один захоронен?

— Уйдем отсюда, — не знал куда ступить Захар.

Он прислонился к стене, почувствовал под ногой что-то твердое.

— Посвети.

— Саквояж, — ахнул Герман. — И совсем новый. Кто ж его положил?

— Мы не камеру хранения отыскали? — нашел в себе силы пошутить Захар.

— Камеру не камеру, а тайник уж точно, — Герман заглянул в саквояж, удовлетворенно крякнул. — Ради такого и впрямь горы свернешь.

— На нем и сдохнем, если не выберемся.

— Выберемся, — поплевал на ладони Герман. — Ну, Господи, помоги, — и взялся за лопатку.

Захар сунул ушибленную руку подмышку. Разве так надо просить Господа, чтобы он услышал их из этой преисподней?

Он мысленно раскрыл молитвослов и будто воочию увидел строчки перед глазами: «…Обаче очима твоими смотриши и воздеяния грешников узриши. Яко ты, Господи, упование мое. Вышняго положил, еси прибежище Твое. Не придет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко ангелам своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путях твоих…»

Строчки перед глазами словно стали размываться и, открыв глаза, Захар увидел свет.

Герман уже руками расширял отверстие на уровне плеч.

— Кажись, разгадал секрет. Не столько лопатой надо было шуровать, сколько головой думать.

Саквояж, однако, он оставил.

— Рискованно таскать с собой такой чемоданище, — тщательно заделывал лаз Герман. — Кто прятал, это понимал.

— Что там есть?

— Я успел заметить царские ордена и золотой портсигар.

Захар придирчиво следил, как Герман притаптывает землю.

Подозрение, что Мешалкин плутует, заслонило собой радость освобождения.

И уж совсем Захар отказался что-либо понимать, когда Герман стал копать с другой стороны могилы.

— Тебе одной находки мало?

Мешалкин прикрыл землю бурьяном.

— Они обязательно вернутся, и мы им для отвода глаз покажем, где будто бы рылись.

— Хитро, — одобрил Захар и застонал, схватившись за руку.

— Кажись, кости целы, — пощупал руку Герман.

— Кажись, кажись, — обозлился Захар. — Долго прикажешь торчать здесь?

До самого домика Мешалкин не проронил ни слова, внимательно рассматривая пойму.

Но даже он, готовый ко всему, обомлел, застав в домике Илью.

Щека парня была окарябана, из губы сочилась кровь.

— Я собирался звать подмогу, — сплюнул он красной слюной.

— Отчего сразу не позвал? — недоверчиво спросил Герман.

— Он меня на прицеле держал. Да и кого здесь найдешь в такую пору.

— Это Костлявый, — неизвестно кому погрозил Захар.

— Хорошо, никто из вас не пострадал, когда Цигарка лимонку метнул.

— А ящик Костлявый, он же Цигарка, куда подевал? — не отставал Герман.

— Я под дулом на себе пёр до самой машины.

— С кем он был?

— Один. Машина стояла у дороги.

— Пойди, проверь, — попросил Мешалкин Захара.

Рычнев, обмотав платком руку, был не прочь кинуть чего-нибудь в рот. Кроме банки консервов на двоих он ничего больше за день не съел.

К вечеру прояснило, ветер стих. Солнце заливало озеро, и высокий камыш стоял на зеркальной глади ровно и упруго, как зубцы массажной щетки.

Захар заметил масляное пятно и следы шин… Очень уж Герман подозрителен. И вообще, пока не стемнело, надо забирать саквояж и уходить.

Дверь была приоткрыта. Услышав свое имя, Захар остановился. Не затем ли Герман его отправил, чтобы остаться с глазу на глаз с Ильей?

— Нужен он мне, — с какой-то незнакомой ранее интонацией настаивал Герман. — Ценностей там по нынешнему курсу не меньше, чем на сто лимонов.

— На троих мало. Сейчас миллион — обычная получка.

— Отберем ящик у Костлявого или — как там его — Цигарки — получим больше.

— Мне нужны гарантии.

— И я в них нуждаюсь.

— Пока ты первым не откроешься, ничего не скажу.

— Мне зачем открываться? Захочешь, так сам найдешь ход к нашему пузатому чемодану, — услышал пораженный Захар признание Германа.

Рычнев не верил своим ушам. За его спиной сговорились… Но не один же Герман рисковал сегодня. И по какому праву эта «шестерка» Зубаря берется командовать?

Полный негодования, Захар метнулся в дом.

Мешалкин не прервал беседу при появлении товарища.

— Шатко у нас все выстраивается. Или я чего не пойму или ты не до конца откровенен.

— Кто ножом колотый, да стволом пуганый не здорово доверяется.

— С нами что случится, ты приблизительно, но знаешь, где товар искать, а где твой тайник?

— У моего родыча, — усмехнулся Илья. — Кабы не он, наши б дорожки не пересеклись.

— Спасибо и на том, — поклонился Герман.

Илья стал прощаться, сославшись, что ему пора уезжать.

— Луна скоро появится, — со значением сказал Герман. — Нет ли желания посмотреть на голых призраков?

— Не советую, — заволновался Илья. — Зачем рисковать попусту.

Герман с Захаром немного проводили Илью.

Сумерки уже поглотили парня, а шаги все еще доносились в полнейшей тишине.

Захар, уверенный, что они вернутся в домик, удивился намерению Германа идти дальше.

— Пока луны нет, совершим обходной маневр.

— Но без меня, — дулся Захар. — Чего ради ты тетекал с ним?

— Потом узнаешь.

Захар начал догадываться, куда его ведет Герман. Они заходили к захоронениям со стороны хутора, откуда был хороших обзор.

— Смотри в оба, — нарушил молчание Бурый.

— Вроде огонек мелькает.

— Клюнул на уловку.

— Думаешь, Илья?

— Давай ты первым, а я чуток погодя.

Захар медленно пошел на огонек, не в силах различить, кто перед ним.

Свет ударил в лицо.

Захар выставил растопыренную ладонь.

— Свои.

— Какие еще свои? — посветил кругом Илья.

У Захара не было времени на раздумывание.

— Давай с тобой работать на пару, отдельно от всех, — брякнул он первое, что пришло на ум.

— Я тебя, падло, вперед зарою отдельно, если ты не покажешь, где спрятали портфель.

— А ты любознательный, — возник рядом с Ильей Герман.

Илья, швырнув в него фонарик, отскочил в сторону.

Захар попытался подставить ножку и скрючился, получив удар под дых.

Но и секундной заминки хватило Герману, чтобы вцепиться в Илью и повалить.

Тот извивался под грузным Германом, наносил удары головой.

Захар схватил за руку, Герман вывернул другую, положив Илью лицом вниз.

— Отдохни малость.

Фонарик погас, но отблеск взошедшей луны становился все ярче.

— Ишь, ловкач, — выворачивал карманы парня Мешалкин, — решил всех перехитрить, да не на тех нарвался.

— В порошок сотру… — матерился Илья.

— Не получится, — миролюбиво возразил Герман, — чересчур ты жадный и подлый.

Захару стало неудобно, что он плохо подумал о Германе. Не поступи так Мешалкин, разве раскусили бы они Илью?

— Все вы, кореша Зуба, такие, — с ожесточением произнес Герман. — Положиться на вас ни в чем нельзя.

— Побывал бы в моей шкуре, меньше возникал бы.

— Мне и своей достаточно.

— Так береги ее.

— Сочувствуешь или угрожаешь?

— Отпусти меня, не убегу.

Герман ослабил хватку. Илья приподнялся, размял затекшие ноги.

Сбоку Захар увидел, как из рукава куртки что-то показалось и блеснуло в свете луны.

— Нож, — вскрикнул Рычнев.

Илья ударил его ногой под коленку. Захар упал, застонав не от боли, а от мысли, что Илья перережет ему горло.

Но Герман уже подмял того, рыча в страшном гневе:

— Мразь вонючая, ублюдок недоношенный…

Побелевшая луна, наполовину ушедшая в облако, была, как голова младенца на взбитой подушке.

Илья резко вцепился Захару в плечо, притянул к себе… Дико вытаращенные глаза смотрели в упор.

И вдруг… Не веря, Захар зажмурился и снова открыл глаза: его держал Костлявый.

— А-а, — отшатнулся Захар.

Илья, вырвавшись, побежал.

Мешалкин кинулся вдогонку, пырнул ножом в ягодицу.

Илья-Костлявый наддач еще прытче.

— Ушел, падаль, — потрясал кулаками Герман. — Дернуло тебя завизжать.

— Я опять видел Костлявого, — дрожал всем телом Захар.

— Зубарь, случаем, не пригрезился?

— Не веришь, да?

Мешалкин вертел фонарик.

— Пожалуй, сгодится. Как и ножик. Я ублюдку печать хорошую поставил.

— Как ему удается менять облик?

— Не знаю, — рассовывал по карманам «трофеи» Герман.

— Предположим, Лохматый и Костлявый одно лицо. Но как они раньше порознь были?.. — И, захваченный догадкой, Захар возбужденно затараторил: — Он теперь, когда погиб Костлявый, стал прикидываться им.

— А, может, наоборот?

Как бы в поисках ответа Захар посмотрел на луну и уже не в силах был отвести глаз. Ее белизна приобрела голубоватый оттенок.

— Пойдем туда, не отказывай мне.

— Куда? — переспросил Герман и осекся, все поняв.

Захар пытался удержать себя от соблазна, но не смог.

— Тебя так тянет? — пытался остановить его Герман, — но ведь там призраки.

— Это не призраки, — отрешенно бормотал Рычнев, — они живые. Во всяком случае, становятся такими.

— Час от часу не легче.

Как и прошлый раз, Захар одновременно услышал крики и увидел людей. Нагие, они уходили в мерцающую реку вполоборота, словно их кто-то направлял с берега.

Луна стала красной, висела большим плоским цветком кувшинки.

Кто был одет, со стоном сбрасывал одежду.

— Военных много, в погонах и без, — сглотнул от волнения Герман.

Последним вошел старик, с гордо поднятой головой. Он обернулся, как бы пытаясь что-то сказать.

— Кажись, писатель. Точно, Коненков, — всплеснул руками Герман.

Голова старика чуть серебрилась.

Толпа уже одетых стояла на другом берегу спиной к реке. Но и когда старик величаво вышел, они не исчезли, дожидаясь еще кого-то.

И снова наступившую тишину разбудил предсмертный вопль.

Высокий, худой мужчина полосовал на себе рубаху и не вошел, а кинулся в реку.

Захар не смел пошевелиться, узнав Костлявого.

— Не надо, не надо, — барахтался, словно утопающий, Костлявый. — Зу-у-б, Зу-у-б, останови его… Зу-у-б…

Он несся к другому берегу, постепенно смолкая.

— Кажись, выскочил уже другой, — сощурился более зоркий Герман. — Пониже и фигура не та.

— Айда и мы, — будто что толкнуло Захара.

Вблизи лунная река напоминала вымощенное золотом дно, накрытое тончайшим тюлем.

Но едва они ступили в нее, из под ног с чавканьем потек ручеек пены. Он все расширялся, преграждая путь.

Запах горелого ударил в нос.

— Что за напасть такая, — счищал пену с подошвы Герман.

Искринки на реке стали темнеть, пока не превратились в черные пятна. Они постепенно слились, и густой непроницаемый мрак поглотил лунную реку.

— Ой-ё-ёй, — цокал Герман, для которого все было в диковинку.

Возбуждение Захара быстро улеглось.

— Теперь убедился?

Мешалкин швырнул фонарик в черное облако.

Он исчез с шелестящим звуком, будто упал в пересохшее сено.

— В жизни ничего не боялся, но тут… Ты извини, браток, мне страшно, — признался Герман, когда они вернулись.

— Тогда собираем шмотки и…

— Собирать-то нечего, — посетовал Герман. — Всё, как говорится, при нас.

Захар сочувственно кивнул. Его положение еще куда ни шло, а каково товарищу?

— Будь квартира побольше, прописал бы у себя.

— Мне прописка светит не скоро. В лучшем случае, лет через десять.

Захар разделил поровну остатки хлеба.

— Мы твердо знаем, кто убийца.

— Кто это «мы» и кому нужны наши доказательства? Я своим побегом лишь убедил ментов.

— Лохматый сбежал, и концы в воду.

— Еще надо доказать, что он порешил и Зубаря… Знать бы, кто его родственник, — задумался Герман.

У Захара ныла болячка на руке, першило горло после холодной воды… Впереди предстояла неуютная ночевка. А за ней… За ней не обещающее ничего хорошего утро.

— Как все обрыдло, — в сердцах вырвалось у Захара. — Умчаться бы за тридевять земель, чтобы ни одна сволочь не мешала жить.

— Ты как дитё неразумное мечтаешь о счастье на стороне, — умащивался на матраце Герман.

— Хочешь сказать…

— Я уже ничего не хочу, — перебил Герман. — Одна несложившаяся судьба не играет особой роли, когда счет пошел на миллионы.

— О каких ты миллионах толкуешь?

— Да уж не о наших с тобой. Народ, как и перед гражданской, ополчился один на другого. Глядишь, и у нас начнет полыхать, как в иных местах… Раз уж в столице из танков бьют.

Захар растерялся. Герман, которому надо беспокоиться прежде всего о себе, берется рассуждать о вещах, далеких от его интересов.

— Народ, конечно, оборзел, — согласился Рычнев. — Жизнь заставила. Разве это реформа? Спекуляцию только узаконили.

— Мне таблицу умножения не объясняй.

— Так к чему нам тогда высшие материи, без них мозги раком.

— После войны тоже жилось туго, но люди, говорят, были лучше.

— Тогда всем было туго, а сейчас кто лапу сосет, а кто как сыр в масле, — проглотил слюну Захар.

— Или люди обмельчали или опаскудились до неузнаваемости.

Захар лежал, поджав ноги, с отвернутым воротником. Он согрелся и хотелось скорее заснуть, чтобы уйти спозаранку, ничего не сказав.

Не нужны ему никакие сокровища, возить только с ними… Он закроет больничный и придет на работу совсем другим человеком. И если кто спросит, отчего он не такой, как всегда, Захар скажет, что жизнь не может быть плохой. Уже то, что ты жив и здоров — прекрасно. Надо лишь научиться находить радости и избегать хандры.

Нет — домой… Весной он постарается жениться. Холостяцкого однообразия с него довольно… Немного жалко расставаться с Германом. Мужик он неплохой, но раз уж не заладилось…

Захар протяжно зевнул, ответил нарочито сонно:

— Как все есть, так и будет.

— Легче всего заранее лапки поднять, — буркнул Герман. — Мне дальше не жить, а вот тебе…

— Не спеши хоронить себя.

— Я уже подошел к черте. Один черт, пока у нас все наладится, время помирать придет.

— Считаешь, эта бодяга надолго?

— Только начало.

Захар согласился, стыдясь своих недавних мыслей… Не получится у него «жить как все» — не тот характер…

— Некому людей по совести рассудить, — мрачно изрек Герман. — потому и оголтелые такие.

— А церковь?

— Трудно сказать. Этой осенью она, ясное дело, не могла остановить в Москве кровопролития, но в семнадцатом?

— Вот именно, — подхватил Захар. — Народ тогда был набожный, а посмотри, что вытворял в злобе. Нет, попы мира не наведут.

Футболка Германа белела под расстегнутой рубашкой.

— Попов тогда уже мало кто слушал.

— Но все-то и крещеные были, и Бога почитали.

— Если у людей память не отшибло, второй раз в пекло не полезут.

— А кто их предостережет?.. У нас сейчас так: я прав, а ближний — дурак.

— Церковь хотя бы не натравливает, а мирит. Этого у нее не отнимешь.

Захар, согласный в душе, возразил:

— У тех, кто высоко сидит, тоже призывы хорошие.

— Не будь наивным. Бормотание правителей гроша ломаного не стоит по сравнению с проповедью. Другое дело, что нас уже ничем не проймешь.

— Не проймешь, — задумчиво повторил Захар.

Он вспомнил церковь в Журавской, худощавого настоятеля, проникнутые детской чистотой глаза молящихся… Почему не у всех такие глаза?

— Кому в свое время мешали храмы?

Герман заворочался, скрипя курткой.

— Никто этого больше не допустит. Никогда!

Из-за стен донесся шум набежавшего ветра, как будто припустил и тотчас перестал густой дождь.

От двери тянуло по ногам. Захар позавидовал задремавшему Герману. Стараясь его не беспокоить, тихо поднялся, выглянул в окно.

Луна — уже отгоревшая — зависла над горизонтом. По ледяной дорожке Млечного Пути лихо мчались сани-звезды, невидимые, пока луна была в зените. И расступались перед ними остальные Миры, уходили прочь по небосклону, блестя то ярко, то слабо, словно их гасил порывистый ветер.

Захар постучал ногой об ногу, лег спиной к Герману. Спать оставалось всего ничего, и мысль, что это последняя тяжкая ночь, согревала.

Пригрезилась бочка, наполненная доверху зацветшей водой. Пахло речкой и почему-то ваксой.

Вода в бочке вдруг всплеснулась, и брызги больно хлестнули по лицу.

— Вставай, заморыш! — раздалось над ухом.

Захар спросонья не мог понять, кто стоит перед ним в начищенных коротких сапогах.

Две колошматили Германа, один с автоматом замер у двери, а четвертый опять ударил Захара и защелкнул на нем наручники.

— Вы что, вы что? — захлебнулся в жалобном крике Рычнев.

— Пошел! — вытолкали его и Германа наружу.

Предутренняя дымка застилала небо. По озеру, завихряясь, гуляли волны — будто била крыльями огромная стая серых птиц.

Крытый брезентом вездеход сделал назад. Рослый солдат выглянул из кузова.

— Дайте на двор сходить, — взмолился Герман. — Не уссыкаться же мне.

— Сходишь, — наотмашь ударил его подошедший офицер. — Ты свое и мое говно жрать будешь.

Захара втянули в кузов за больную руку. Корчась от боли, упал на пахнущие бензином доски.

Машину затрясло по целине.

Захар с трудом сел, припал плечом к Герману.

— Каюк мне, — простонал Мешалкин. — От кого сбежал, те и поймали. Живым не отпустят.

— Я буду с тобой… Нет нашей вины.

— Кто тебя послушает, — вытер Мешалкин кровь на губах. — Здорово они меня отдубасили. Считай, инвалидность обеспечена.

— Не успели мы забрать саквояж.

— С призраками я, кажется, разобрался, — напрягал силы Герман. — Мечутся жертвы, а выходят на другом берегу их убийцы.

— А ну молчать, — приказал один из охранников.

— Надо отслужить молебен, — шептал Герман. — Тогда…

Удар ногой отбросил Захара к кабине. Германа стали бить по голове.

— Не трожьте, изверги, — выдавил с ненавистью Захар.

Он подполз к Герману.

— Гера, тебе плохо?.. Не молчи, Гера.

Мешалкин взглянул умоляюще.

Захар, не сразу поняв, что хочет товарищ, приложил ухо к окровавленным губам.

Герман хрипел, но Захар догадался, что он хочет сказать.

Перед поселком дорога шла на подъем. Розовая заря осветила крытый брезентом кузов, сидящих и лежащих в нем.

Слезы бессилия потекли по щекам Рычнева. Утро, с которым он связывал такие надежды, наступило…

С мученической болью смотрел, как всё выше катится над проклятой им землею оранжево-холодное колесо солнца.

7

Чем мрачнее и безнадежнее смотришь на жизнь, тем в стократ милее ее нежданные радости.

С Захаром успели поговорить лишь один раз… Уже вечером поднялась температура и заложило горло.

Он метался на больничной койке, и специально приставленный милиционер выполнял роль санитара.

В бреду Захару виделись глубокие следы на снегу, полные талой воды.

Когда стало легче, санитара рядом не оказалось. Проверка подтвердила личность Рычнева, и к нему потеряли всякий интерес.

Потом начался кашель, и Захара еще с неделю держали в районной больнице… Наконец, после повторного рентгена, выписали.

Желание узнать о Германе как-то отпало. Про Костлявого он ничего не сказал, и теперь побаивался, что могут спросить.

На автостанции он едва наскреб на билет, подорожавший сразу втрое.

С гнетущим чувством смотрел Захар в окно, проклиная свое малодушие. Он оставил Германа на растерзание, не заступился, хотя и обещал.

Автобус делал короткие остановки. Захар, рассеянно читающий надписи, оживился, увидев знакомое название. Под горою виднелась Журавская.

Он успел заметить церквушку, прежде чем автобус тронулся.

Рычнев, колеблясь, поднялся. В карманах позвякивали никому не нужные пятаки. Если он выйдет, то на какие шиши доберется потом до города?

Двери захлопнулись. Захар, бросив отчаянный взгляд за окно, попросил водителя остановиться.

Песчаная дорога вывела к закрытым дверям храма. От нечего делать он прошел в сквер, примыкающий к Дону.

У Захара защемило сердце, настолько непривычно смотрелась ранней зимою река.

Низкорослые деревца вдоль вязкого илистого берега казались наполовину погруженными в топь. И сам Дон, обмелевший и пустынный, без привычного всплеска волн, напоминал глухой заброшенный затон. Лишь чайка как бы подавала знак, что это, хотя и уснувшая, но еще достаточно могучая река… Совсем скоро меховой воротник снега опушит ее берега. Поземка отполирует до блеска стекло доспехов. Но до самой весны под ледовой скорлупой будут бить ключи — сердца, напитывая богатыря к сроку неукротимой силой.

Захар отправился дальше, не представляя, у кого можно занять денег.

Двое парней в казачьей форме привлекли внимание. От них узнал, что в клубе собрался юртовой Круг, и батюшка должен быть там.

Захар увязался следом, надеясь поговорить со священником.

Из раскрытых дверей клуба доносились возбужденные голоса.

Захар с удивлением уставился на сцену. Он никогда не был на казачьих сходах, и было в диковинку, что у трехцветного знамени стоит караул, священник и старики сидят по разным сторонам, а между ними — атаман в папахе.

Выходившие на сцену крестились на икону, потом, поклонившись атаману, старикам и залу, держали речь. Трое дюжих ребят с нагайками следили за порядком.

Обсуждали казака, подозреваемого в краже из нового музея, где он подрабатывал сторожем.

Рычневу стало жаль вихрастого, чуть старше его, мужчину, против которого все ополчились. Тот, наверное, уже десятый раз твердил, что не брал серебряных украшений, но доказать ничего не мог.

Бедолагу защищал председатель суда чести, и Захар мысленно соглашался с ним: зачем воровать сторожу, если подумают прежде всего на него.

— Не Калюжный, то кто же? — грозно вопрошал атаман. — Почему виляет?

— Старшина, называется, — негодовали казаки. — Нехай органы сами расследуют, быстро признается.

В первом ряду поднялся стройный майор в расстегнутой милицейской шинели.

— Калюжный утверждает, будто к нему заходил выпить сосед. Следом, якобы, заявилась дочь собутыльника и принесла еще водки. Но у соседа никакой дочери нет и никогда не было.

— Брехло! — зашумели казаки.

— Потом стал уверять, будто вместо девки возник парень… Так девка была или парень, хочу я при всех спросить?

Председатель суда чести не отступал.

— Я Калюжного знаю давно, да и вы порядочно. Не дитя же он неразумное, чтобы так врать. Может, и вправду парень вырядился девкой.

Майор раздраженно взмахнул рукой.

— Чужие ничего не брали. Калюжный это сам подтверждает.

— Небось, опоили, — галдели казаки. — Анализ нужно взять.

— Надеюсь, экспертизу на столичном уровне не будете требовать, — выставил живот немолодой толстячок с совершенно голой головой.

Он был в нескольких метрах от Захара, и что-то знакомое уловил Рычнев в чертах его лица.

— Калюжного послушать, — разливался тенором толстячок, — так им нечистая сила правила. А он самый настоящий алкаш. Не понимаю, зачем устраивать сход. Слава Богу, пока не атаманское правление. Как директор филиала музея выражаю протест против подобного ведения следствия.

Рычнев готов был поклясться, что когда он был в Журавском музее, то не встречался с директором. Но тогда где он его видел?

— Не брал я украшений, клянусь, — ударил себя в грудь Калюжный. — Догадываюсь, кто вор, но доказать не могу.

— Мы докажем, — погрозил майор. — А сказки оставь для других. В нашем районе никаких потусторонних сил нет… Разве что кому спьяну почудится.

— Ведьма хоть ничего была? — под смех зала спросил кто-то Калюжного.

Но тут же все смолкли, разом поднялись.

Тихо, но внятно заговорил священник:

— Когда человека мучают бесы, долг друзей помочь несчастному. Раскаяться — значит переступить через гордыню. Сделать необдуманный шаг — значит презреть нравственность… Несчастный либо врет, либо им водит Антихрист.

Захар, схватив взглядом сосредоточенные лица казаков, понял, что обязан выступить сию минуту. Герману несравнимо хуже, нежели Калюжному.

И когда все сели, а батюшка вернулся на свое место, Захар, словно выброшенный пружиной, взлетел на сцену.

— Братья казаки!..

И показалось, что он плоть от плоти их, только не успел прибиться к ним, и казаки, догадываясь о том, отнесутся к нему с почтением и пониманием.

Но запнулся Захар, встретившись с удивленно-колючими глазами. Мол, что за птица к нам залетела.

И тотчас очутился возле Захара бородатый казак, до того скучающий вблизи батюшки.

— Кто такой, представиться надо.

Захар назвался, ляпнул, что за казаков.

— Знамо дело, не за турок, — отвлек его атаман. — Какой ты станицы, Рычнев?

— Я с города.

Будто ветерок пронесся по залу, и лица многих подобрели. Захар догадался, что выдал свою неосведомленность, торопливо стал рассказывать о себе.

Казаки недовольно загудели.

— Есаулец, навести порядок, — приказал атаман.

Бородатый слегка подтолкнул Захара.

— Сядь на место и не мешай.

— Я сейчас, я быстро.

— Ну, в чем дело? — недоуменно смотрел атаман.

— Батюшка, — вырвался из рук есаульца Захар. — Человека убили, сам чуть не погиб, а другой из-за меня в тюряге мается.

Вблизи священник казался совсем обыкновенным. Сними рясу — не отличишь от простого смертного.

Захар умоляюще протянул к нему руку. Священник коснулся ее, ничего не сказав.

Рычнев, как вкопанный, стал возле иконы.

— Я не тронусь с места. Не имею такого права.

Зал станичного клуба показался до смешного малым. Разве только группа казаков, смотревших кто отчужденно, а кто и насмешливо, должны слышать, что в эту минуту говорит Захар?..

Свершилась подлость, поправшая все святое. Если судят заблудшего, то почему на свободе отпетые негодяи?.. Разве Лохматого или Зубаря, будь он живой, поставили бы на сцене, заставив впервые держать ответ.

— В конце концов, где же справедливость? — пылко закончил Рычнев.

Он не мог сойти с места, вдруг уверовав, что все это время оставался наедине с батюшкой, изливая свою душу.

Но странны были Захару вопросы, обращенные будто бы и не к нему, ведь после выступления он чувствовал себя иным. И злило, выводило из себя, что никто не нашел в нем никакой перемены.

Захар вскинул голову, пытаясь отыскать хотя бы один сочувственный взгляд… Нет, он словно попал к незрячим, оценивающим все привычными понятиями.

Калюжный, не обращая внимания на Рычнева, снова стал клясться в невиновности.

Пользуясь тем, что казаки отвлеклись, Захар незаметно вышел.

Расстроенный, заспешил в гору… Он облегчил душу и отныне чист перед своею совестью (во всяком случае хотелось так считать).

Ближе к вечеру поднялся ветер и разъяснило. Церковь словно отступила к самому берегу посветлевшей реки.

За ветром Захар не услышал сигнал притормозившей хлебовозки.

Мир не без добрых людей. Совестясь, Рычнев полез в кузов. С пустым кошельком не до комфорта.

Церковь сразу скрылась. Но долго еще виднелась река.

И казалось, что ветер, поднявший на мелководье волны, треплет за пустые рукава-берега серую шинель Дона.

Захар окончательно решил смириться со всем; что ни делается на земле, предначертано Господом.

Он дал себе зарок ни во что теперь не вмешиваться и не травить попусту сердце, тем паче перед Новым годом.

Захар связывал с ним определенные надежды, хотя и горько посмеивался в душе: слишком несбыточно для таких, как он, начать новую жизнь с Нового года.

Тем не менее за Рычневым стали замечать перемены.

Директор, настроившись на длинный и неприятный разговор с Захаром поразился несвойственной ему покладистости. Больше всего смутило не признание вины Захаром («вы правы, всю осень я лоботрясничал»), а полное безразличие к тому, какое наказание ждет его.

Это была не бравада и, уж тем более, не скрытая игра.

Директор не стал мучить Рычнева долгими нотациями. «Болен», — подумал он, имея в виду состояние духа.

Но втайне даже от себя, Захар был уверен, что за ним придут. Он представлял, как все должно произойти, скрытно готовясь к самому худшему.

Ночами он спал крепко, но просыпался рано от странной боли: как будто в грудину постукивали костяшками пальцев.

Однажды Захар проснулся позже обычного. Голова была ясная, мысли свежими. Он опаздывал на работу и вышел из дому, не позавтракав.

У музея Захара окликнули, но он никого не увидел. В другое время Захар бы всполошился, но этот же раз отнесся спокойно.

Необыкновенно приподнятое настроение не покидало его и на работе… Черт возьми, какое же это прекрасное чувство, когда тебя ничто не гнетет. И почему люди на вопрос, что такое счастье, несут всякую околесицу?.. Познали бы настоящие тяготы, не здорово бы мололи языком.

Окна в комнате выходили на тихий дворик, припорошенный снегом. Директор и полный мужчина в пушистой заячьей шапке неторопливо прогуливались.

Захар ощутил смутное беспокойство. Не понимая причины, подошел к окну. Но никого уже не было во дворике, где летом в тенечке устраивали перекур сотрудники.

Рычнев выглянул в коридор. Директор, словно дожидаясь его, стоял за дверью.

— Поговори с человеком, — подвел он Захара к своему кабинету.

На кожаном пружинистом диване закинул нога за ногу голубоглазый толстячок.

— Присаживайся, Захарушка, — ласково пропел он. — Рад снова видеть тебя.

Рычнев узнал директора Журавского музея. Тревога сразу улеглась. Ясное дело, заглянул к своему городскому коллеге. Вот только Захар зачем ему?

— Нашлись ваши украшения? — пристроился на стуле Рычнев. — Помнится, вы очень волновались.

— Ты, Захарушка, не меньше волновался, — доверительно понизил голос толстячок.

— Но по другому поводу, — сухо ответил Захар. — Я правды добивался, а вы человека…

— Договаривай, — шире улыбнулся толстячок. — Льву Викторовичу не привыкать к наветам и оскорблениям.

— Однако Калюжного вы усердно топили.

Толстячок засмеялся, растянув губы, как при свисте.

— Зато тебя выручил.

— Меня?

— Ну конечно. Отвел беду.

Захар напряженно замер. Несомненно, толстяк приехал в город из-за него. Но чего он добивается? И вообще, говорил ли об этом с директором?

— Я здесь по другому вопросу, — словно читал чужие мысли толстячок. — Лев Викторович бережет не только свою репутацию.

— Каким образом вы отвели от меня беду?

— Твои сногсшибательные откровения никого не оставили равнодушными. И не будь моей доброй воли, тебя бы сунули в кутузку, а казачки перерыли бы могилы.

— И слава Богу.

— Тю-тю тогда драгоценности. По усам текло, а в рот не попало.

Сбитый с толку Захар не знал, что ответить.

— В чем заключалась ваша «добрая воля»? Я по своей охоте выступил. Но казакам, видимо, судьба Калюжного ближе, чем моя беда.

— Совершенно верно, — хлопнул себя по тугим ляжкам Лев Викторович. — Я им это и внушил.

Рычнев внимательно посмотрел в неестественно синие глаза гостя. Как и в станичном клубе, он показался на кого-то похожим… Но на кого?

— За что мне такая от вас честь? — хмуро спросил Захар.

— Не будь наивным, Захарушка. Безделушки и те вызвали интерес, а уж сокровища…

— Казаки охрану у могил не поставили?

— Для них, повторяю, твое сообщение как расхожий анекдот: услышали и забыли.

— Зря вы так сделали, — отчужденно сказал Захар. Взяли бы меня под стражу, так, наверное, разобрались бы.

Глаза гостя потеряли свою безмятежность.

— Конечно, разобрались. С тебя бы за все спросили. Труп на озере, связь с уголовниками, — стал загибать пухлые пальчики Лев Викторович, — нарушение закона о кладах…

— Я… я случайно, — растерянно забормотал Рычнев.

— Лирика, Захарушка, мало кого интересует. Людей безвинных сажают, а на тебя улик полный короб.

У Захара шумело в голове. Неужели за ним пришли? Он готовился не к такой встрече. Может, правда, толстяка подослали? Не зря вьет такую паутину.

— Все одно когда-нибудь да узнают, — прикинулся простачком Захар. — Не будут же ваши чары без конца меня выручать.

— Не хитри, Захарушка, — погрозил пальчиком Лев Викторович. — Я хотя и добрячок, но обману не терплю.

— И вы тогда не петляйте.

— Да разве можно? — умилился толстячок. — Я тебе советую, и только.

— Можно конкретнее?

— Организовать экспедицию силами нашего музея.

— На законных основаниях?

— Других я не приемлю. Приказ мною издан, твой директор его завизировал, мы как-никак, ваш филиал. В случае успешных поисков составим по всей форме акт.

— На такие условия я согласен, — спало напряжение у Рычнева.

— Хочу, чтобы первенство в этом деле принадлежало моему музею. Сам понимаешь, только на ноги становимся.

Захар попросил гостя иметь в виду и Мешалкина.

— О чем разговор, — был покладист Лев Викторович, — старания твоего друга обязательно отметим.

Захар уловил его готовность соглашаться со всем. Но подумав, что музеи не каждый день отыскивают клады, отвел мелькнувшее подозрение.

— Кажется, мы поняли друг друга, — с удовлетворением подытожил Лев Викторович. — Директору твоему я кое-что объяснил поверхностно. Остальным подробности тоже ни к чему.

— Кому сейчас что нужно? Отсюда половину экспонатов вынеси — никто не вспопашется.

— Хорошее время, легкое. Пока власть гадает — капитализм уже или еще социализм, время даром не теряем.

— Не теряете?

— Сколько ненужных формальностей отпало. Раньше нас с тобой по инстанциям бы затаскали, а теперь…

— Значит, можно жить? — взбрело вдруг Захару поспорить.

— Не нынче, так когда же? Таким, как ты, все карты в руки. Я в годах, а ты молодой, без комплексов, что к чему разберешься быстро.

— У вас, Лев Викторович, все шиворот-навыворот. Нас заставляют на время затянуть поясок, а вы склоняете к обратному.

— Кто заставляет — сам первый за жирным куском тянется. Человеческую натуру не переделаешь… И запомни, Захарушка, сколько жить будешь, столько и сказки будешь слушать о счастливом будущем. А его у нас никогда не будет. Мы — Россия.

— Выходит, русским вечно предначертано маяться?

— Шиковать не придется. Поэтому не зевай, раз случай подвернулся.

— Так рассуждать — после нас ничего не останется.

— Про нас с тобой, Захарушка, в свое время никто не думал, и ты особо не беспокойся о потомках — сами разберутся. Не все ж там идиоты будут.

Рычнев старался не встречаться с прилипчивым взглядом гостя.

— Вы директор этнографического музея. А рассуждаете, извините, как барыга.

Лев Викторович почмокал широким, как у сома, ртом.

— Крой меня, Захарушка. Негодование твое искренне и благородно.

Захар, поняв, что собеседник над ним смеется, огрызнулся.

— Можно ли над святым потешаться?

— Святое, милый, топчут те, кто по идее должны его оберегать.

— Сказать все можно, — постарался не остаться в долгу Захар. — Но счастье не в том, кто сколько нагреб и скольких объегорил.

— Мы не о том говорим, Захарушка. Время от времени в стране появляется новый клич: то всеобщая трезвость, то свободное предпринимательство. Не спорю, когда трезвость — мораль вроде и на высоте. Хотя какая же это мораль, когда народ хлещет дихлофос и тормозную жидкость… Сейчас хоть и бросили в воду, но с развязанными руками. Вот и гребут к тому берегу, какой краше.

— А вечные ценности пошли на дно, — уныло обронил Захар.

Лев Викторович звучно расхохотался.

— Хорошо сказано. Их, конечно, на себя не навьючишь. Самим бы выплыть.

Захар вдруг вспомнил окровавленного Мешалкина, полные тоски и боли глаза.

— Вечные ценности и есть та соломинка, за которую надо хвататься.

— Эка с тебя образы прут, — с похвалой отозвался Лев Викторович, — можно подумать, ты и правда веришь в высшие заветы и постулаты.

— Не верю, да надо бы.

— На-а-до, — протянул гость. — Снова это проклятое «надо». Всю жизнь только и слышу. И ты туда же.

— Вам трудно понять меня, — горько вздохнул Захар. — Я такое пережил…

Лев Викторович поднялся, одернул узковатый, из блестящей ткани, пиджак.

— Кто побывал там, где ты, или к Богу прибивается, или лезет в логово сатаны.

— Откуда вы знаете? — поднял глаза Захар.

Снизу лицо гостя казалось надменно неподвижным, словно у каменной статуи.

— Из твоего увлекательного рассказа.

— Но я…

— Да, ты в нем самое главное опустил. В частности, о ночном эффекте.

— Вы сами видели или знаете от других?

— Своими вопросами, Захарушка, ты себя полностью выдаешь.

— Я себя виноватым не считаю.

— Все мы по-своему грешны, и по-разному нам искупать свою вину… Но не будем лезть в дебри человеческих страстей. Оставим все, как есть, в покое, в том числе и злосчастный «перекат».

— По убиенным нужно отслужить молебен.

Внезапная судорога искривила лицо Льва Викторовича.

— Какой еще молебен, — поспешно отвернулся он, — полно вздор нести. Все происходящее там загадочно, как любое природное явление. Меньше бы совались…

— А как вы объясняете голых людей при луне?

— Голых людей? — стал вполоборота Лев Викторович. — Наверное, получилась бы живописная картина. Название бы к ней этакое забористое, например: купание в лунном свете. Почти библейская тема.

Он снова обрел спокойствие, ласково поторопил:

— Собирайся, Захарушка. Пока доедем и стемнеет.

— К чему такая спешка? Я не могу сразу все бросить и отправиться с вами.

— Может, ты мне не доверяешь и хочешь оформить договор?

— Желательно бы, — ухватился за предложение Захар с тем, чтобы гость хотя бы на время оставил его.

— Тогда ставь свою закорючку. — И Лев Викторович, словно фокусник, положил перед Захаром заполненный бланк договора.

Рычнев оторопело вертел бумагу с росчерком своего директора. Подпись же Льва Викторовича была очень странно закручена и напоминала ползущего паука.

— Ты удовлетворен? — многозначительно произнес он. — Все честь по чести.

Неутешно вздохнув, Захар достал авторучку.

— Теперь ты наш консультант и с сегодняшнего дня приступаешь к своим обязанностям, — прошелся по кабинету Лев Викторович. — Скоренько перекусим и в дорогу.

«На кого же он похож?» — пытался вспомнить Захар.

— Вы не местный? — как бы между прочим спросил он.

Лев Викторович, натянуто улыбнувшись, ответил, что его вечно с кем-нибудь путают.

— Бывает, — поддакнул Рычнев.

— Эх, кабы не годы да не беспокойный характер…

— Конечно, беспокойный, — готов был посочувствовать Захар, — торопитесь, словно мы уже сегодня на могилы двинем.

— Правильно рассуждаешь. Деликатными делами средь бела дня не занимаются.

— Бр-р-р, — передернул плечами Захар. — В потемках и по захоронениям лазить.

— Я один ковырялся, и ничего.

— Ковырялись?..

— Ну да… в соседнем районе, — поспешно добавил толстяк и приоткрыл дверь. — Шеф твой здесь. Ты одевайся, а я с ним покалякаю.

Рычнев задумчиво остановился у стеклянной двери бухгалтерии, за которой скрылся нежданный гость.

Скорее всего, Лев Викторович проговорился. Не «в соседнем районе», а на «перекате» рыскал он в одиночку и, ничего не отыскав, нагрянул к Захару.

Но кто он такой? Связан ли с шайкой Зубаря или гипнотизер одиночка?

Через искажающее узорчатое стекло Лев Викторович казался поджарым и высоким.

«Похож… похож на…» — впился Захар глазами в силуэт пришельца.

Догадка была такой неожиданной, что Захару перехватило дыхание.

Первой мыслью было бежать… Бежать безоглядно, чтобы никогда не вернуться в этот город.

Но от того, кто пришел за ним, не спрятаться и на краю света.

Дежурный милиционер рассеянно посмотрел на Захара.

— Его надо задержать! — выкрикнул Рычнев и в яростном порыве схватил со стола резиновую дубинку.

Пока постовой соображал, Захар заскочил в бухгалтерию, замахнулся на гостя.

— Сдавайся, гад!

Лев Викторович отпрянул, выставил перед собой ладони.

— Не мешай, — зыркнул на директора Захар и снова замахнулся, — я знаю, кто ты.

Лев Викторович шевелит пальчиками, приближая их к своему лицу.

— Не выйдет, — ощерился Захар, ударив гостя по плечу.

Лев Викторович затряс пальчиками уже перед Захаром.

Захар внезапно почувствовал озноб.

— Не выйдет, — повторил он, силясь поднять руку.

Лицо пришельца стало почему-то расплывчатым, глаза исчезли, а на их месте заблестело ярко-оранжевое пятно.

Вбежавший милиционер поднял выпавшую из рук дубинку.

— Вяжи стервеца, — пришел в себя директор.

Захар готов был выть в отчаянии. Кто теперь поверит ему? И слушать не захотят.

Собрав последние силы, ткнул растопыренными пальцами в ненавистное лицо… В горячке не заметил даже, куда попал.

…Жуткий, душераздирающий вопль, словно ураганом, смел зевак у дверей.

Лев Викторович орал, безумно выкатив глаза.

— Воды… врача, — метался директор, зажимая уши.

— Вызывай скорую, — приказал Захар оторопевшему милиционеру и, сдерживая радостную прыть, направился к выходу.

8

Он никуда не уехал. Более того, в конце дня пришел на работу.

Ввиду небывалого события музей закрыли раньше, собрав совет трудового коллектива.

Но до разбирательства дело не дошло.

После Захара в музей заявился Лев Викторович и уединился надолго с директором.

Захар обратил внимание на его потухшие глаза и вялую походку.

От постового Рычнев узнал, что протокол пострадавший сам порвал и просил держать язык за зубами.

— Не иначе — шизанутый, — покрутил пальцем у виска милиционер. — Пока укол не сделали, орал благим матом. Потом молол про какие-то черные облака. Наверное, втихаря на игле сидел.

Захар не находил себе места. Кажется, он близок к тому, чтобы во всем разобраться. И он не отступится, лишь бы только ничто не помешало.

Рычнев был уверен: где-то за порогом человеческого сознания бьются насмерть две силы, и кто из них одолел, он узнает очень скоро.

Во сне Захар видел хуторской пруд, перламутровые, как серебряная паутина, облака над ним.

«К долгим разговорам», — решил он, открыв глаза… Было ощущение, что из комнаты вышли люди, чтобы с минуты на минуту вновь вернуться гурьбой.

Тотчас на лестнице послышались шаги. Захар молитвенно сложил ладошки, опустил очи долу.

Казаки из Журавской и станичный участковый теснились за дверью.

— Здорово ночевали, господа казаки!

— Слава Богу, — снял папаху атаман и толкнул локтем Калюжного. — Я же говорил, что он из наших.

— Ты не с Верхнего Дона? — подал руку Калюжный, — фамилия у тебя приметная для тех мест.

Пока рассаживались, Захар хотел было поставить чай.

— Время обедать, — остановил его атаман.

Захар не поверил глазам: стрелки часов показывали полдень.

— Не захворал? — осведомился майор. — Мы из музея прямехонько к тебе.

— Значит, по делу, — с нажимом сказал Захар.

— Еще какому, — пригладил русый чуб атаман. — Но сначала повинимся. Ты давеча в клубе душу раскрыл, а нам всем будто разум отняло… Спасибо Николаю, — кивнул он на Калюжного, — что по своей охоте действовал.

— Организовал наблюдение и навел на след преступника, — по казенному молвил майор.

Калюжный, выглядевший в Журавском клубе забитым и невзрачным, теперь браво выпячивал грудь с латунным крестом.

— Я майору и казакам доказываю: хватайте мошенников, а они надо мной подшучивают.

— Ты следил за своим начальником? — присел рядом Захар.

— И за ним и за могилами.

— Илья там лазил?

Калюжный раскраснелся, и редкие конопушки побледнели на лице.

— Не знаю, как его зовут, но это он приходил в наш музей той ночью… Был парень, а когда выпили — оказалась девка.

— С могил ничего не унес?

— Какой-то ридикюль потянул. — Калюжный виновато опустил голову. — Побоялся гнаться за ним.

— Не кори себя, Никола, — поспешил утешить атаман. — Ты и так горя хлебнул.

Николай исподлобья посмотрел на майора:

— Поверила бы власть, давно бы мошенников задержали.

Майор вынул из кожаной папки конверт.

— В Ростове аферист объявился. Жулик экстракласса. Предлагает золотые монеты. В итоге покупатель остается без металла и денег. Околпачил несколько человек на кругленькую сумму.

— Когда это произошло? — подался к нему Захар.

— Мне понятен ход ваших мыслей. Заявление от первого пострадавшего поступило через неделю после исчезновения неизвестного из станицы. — Майор покосился на Калюжного. — Я, между прочим, не такой уж тюха. Во всяком случае, всех прибывших в станицу держу на прицеле.

— Илья, это Илья, — возбужденно зачастил Рычнев.

— Возможно, — участковый достал из конверта несколько рисунков. — Фоторобота в Журавской нет, но полагаясь на память, я кое-что запечатлел для своей картотеки… Прошу взглянуть.

— Он! — в один голос воскликнули Захар и Калюжный.

Майор аккуратно сложил все в папку.

— Кроме того, определить его личность помог…

— Лев Викторович, — не сдержался Захар.

— Совершенно точно.

— Илья кем доводится ему?.. Племянник?

Захар не признался, что заподозрил это давно. Совсем другое пытался он сейчас вспомнить, связанное с Ильей.

— Клад!.. Клад у Льва Викторовича дома. Илья проговорился, где хранятся драгоценности.

— Федот, да не тот, — осадил Рычнева майор. Осмотр домовладения ничего не дал. Казаки могут подтвердить.

— Не похоже, чтобы Илья обманывал.

— Возможно, вы его не так поняли.

Примолкнувший было атаман вмешался.

— Похищенное принадлежало казачьему полку. На «перекате» перед рождеством двадцатого случилась рубка. К тому времени от полка ничего не осталось… Есаул Пахомов — царство ему небесное — прорвал кольцо. Но казаки решили не уходить на чужбину. Они вернулись и захоронили павших. Архив и ценные вещи спрятали в старую одинокую могилу. Когда приняли последний бой, краснюки ничего не нашли.

— И в новую могилу красные положили и своих и чужих? — волновался Захар.

— Так и было, а краснюки не догадались раскопать старую могилу… Об этом мало кто знал, — мял папаху атаман. — Наши отцы-деды специально пускали жуткие слухи, чтобы любопытные обходили стороной «перекат».

— Надо перезахоронение делать, — откликнулся Калюжный. — Сколько могут казачьи кости в такой глухомани лежать?

— Выходит, на «перекате» все-таки три могилы, — придирчиво уточнял Захар. — Отчего тогда Коченков пишет, будто есть только одна, общая, и разговоры о кладе — ерунда?

— Куды ж там, ерунда! — рассердился Калюжный. — Наш Лёва не от него ли про клад выведал?

— Такую семью опозорил, — произнес с досадой атаман.

У Захара голова пошла кругом.

— Лев Викторович и Коченков…

— Двоюродные братья, — шмыгнул носом Калюжный.

— Что же вы молчали о главном?.. Илья — родственник Коненкова, и сокровища…

— Больше ни слова, — прервал его майор. — Телефон есть?.. Жаль… Поступим так, — построжал голос участкового. — Я прямехонько в райцентр, с собой беру одного Рычнева. Остальных прошу извинить.

— Возьми и меня, — попросил Калюжный. — Как-никак пострадавший.

— И посторонний тоже, — сухо ответил майор, первым выйдя из квартиры.

На улице он все же разрешил Николаю сесть в машину, и тот не мог успокоиться до самого поселка.

Пока майор находился в райотделе, Захар немного прогулялся с Николаем по продуваемой ветром улице.

— Льва Викторовича давно знаешь?

— Порядочно. Раньше он в станице почтой заведовал.

— Странностей за ним никаких не наблюдал?

— Шибутной малость. А так вроде нормальный. Разве что…

— Ну-ну?

— Другие с годами на ухо туговаты становятся, а он последнее время, наоборот, не любил, когда голос повышают. Ажнак пот его прошибает, если кто громко говорит.

«А сам раздирался, чуть я пальцем задел», — недоуменно подумал Захар.

Майору выделили еще одного милиционера, и через минуту УАЗ тормознул под окнами кирпичного домика с высокой печной трубой.

Захар отказался идти в дом. Калюжный, помявшись, пошел следом за милиционером.

Быстро темнело. Колючий ветер гнал пыль, изредка срывалась снежная крупа. Откуда-то донесся запах печеных пышек. Захар сглотнув слюну, позавидовал тем, кто сейчас сидит дома в тепле и покое.

Калюжный показался первым, радостно оттопырил большой палец.

Захар, не ожидавший иного, полез в машину.

— Отставить, — шутливо приказал Николай. — Будем устраивать засаду. Крысенок где-то здесь вертится.

Майор, выйдя, чтобы отогнать за угол машину, не поддавался на уговоры Калюжного.

— Управимся сами. Дуйте оба в гостиницу, пока вам оставили дешевые места.

— Ну, пожалуйста, — вступился и Захар.

Майор согласился при условии, что они будут сидеть в дровяном сарайчике тихо, как мыши.

— В случае чего я с напарником в доме.

— Не маловаты силы?

— Подкрепление будет, — успокоил майор Захара.

Калюжный оставил щелку в двери.

— В доме полный ажур. Крысенок сунется, мышеловка и захлопнется.

— Как бы не заявился с кем, — не разделял уверенности товарища Рычнев.

— Станет он тебе делиться. Натура не та.

— Кто в доме?

— Внучка Коченкова с пацаненком. Мужик ейный в рейсе.

Захар сел на корточки, прислонившись к дощатой стене.

— Лучше бы его утром взяли.

— Спозаранку оно, конечно, сподручней. Да останется ли он ночевать?

Тревога Захара все усиливалась. Последний узелок — самый крепкий. Илья не зря нагрянул. Хорошо, если случайно, но нельзя исключить, что он знает про Льва Викторовича.

— Вот и подмога прибыла, — не спускал глаз с дома Николай.

Захар с трудом различил в темноте две фигуры в шинелях.

— Страхуются начальники, — съязвил Калюжный. — С кого другого шкуру содрать им запросто, зато о своей пекутся…

Приглушенные хлопки донеслись из дому.

— Стреляют, — вышел из укрытия Калюжный. — Тир им что ли там.

Двое торопливо выскочили во двор. Вспыхнувший свет в окне упал на одного из них. Мужчина торопливо совал пистолет в карман.

— Подставка… — заматерился Калюжный. — Переодетые они.

Он смело побежал, вскинул руку:

— Лапки кверху, не то лимонкой подорву!

Тот, что был с пистолетом, втянул голову в плечи.

Захар узнал Илью, намеренно громко окликнул.

Илья остановился, зажал уши.

Сообщник выхватил у него пистолет, выстрелил. Пуля щелкнула в шиферную крышу сарая.

— Илья! — кричал Захар, заглушая страх.

Парень побежал, держа под мышкой знакомый саквояж.

Сообщник опустил дуло ниже.

— Взорву, — грозился Калюжный, не решаясь, однако, приблизиться.

Захар закрыл глаза, когда прогремел выстрел.

«Конец», — услышал он стон Калюжного.

Ледяной прежде ветер показался горячим.

Превозмогая дурноту, Захар скинул пальто. На затянутом непроницаемой пеленой небе, как отметины пуль, виднелись две крохотные звездочки.

Захар рухнул оземь. Прежде чем впасть в забытье, подумал, что смерть вонзилась в него, срикошетив о низкую и черную, как мрамор, облицовку неба.

9

Первым, кого увидел Рычнев, придя в сознание, был Калюжный.

Вспомнив, что стряслось, неуверенно протянул руку.

— Пронесло, — улыбнулся Николай, показав выщербленный нагрудный крест. — Не он, как раз бы в сердце.

— За что тебя наградили?

— Участвовал в конном походе.

— Где я нахожусь? — Захар обвел глазами незнакомую комнату.

— В доме Коченкова.

— Майор погиб?

— Живой. Напарника, правда, ранило.

— Илья сбежал?

— А кто бы за ним гнался? Майор подсунул им всякое фуфло. Небось, кусает щас локти.

— А второй?

— Местный рецидивист. Илья травкой угостил, он и пошел, как телок. Майор его сдал, куда следует.

Захар перевел взгляд на портрет мужчины в резной рамке.

— Здравствуйте, Федор Васильевич…

— Ты не рассиживайся, — поторопил Калюжный. — Участковый вернется, поедем в станицу. Заночуешь у меня.

— Что со мной было?

— Обморок, как у барышни… А если серьезно, то сорвался ты. Нервы не выдержали.

Перед уходом Захар еще раз посмотрел на Коненкова.

Ведал ли он, уходя в мир иной, что память его пересечется с путями и лихих, и добрых людей? И хвала тебе, Федор Васильевич, что помнил о павших в годы, когда и живые были никому не нужны.

Захар мысленно попрощался с Коненковым, пообещав все выяснить до конца.

— Как дела с перезахоронением? — спросил он Калюжного.

— Суетятся наши.

— Прошу тебя, Коля, не затяните с этим.

…На другой день Захар был уже на работе. Но ни тогда, ни позже никто у него ничего не спросил. Лишь директор, встречая Рычнева, приостанавливался и, потоптавшись, отходил, ничего не сказав.

Новый год Захар встретил в гостях. Улучив минуту, когда остался один, дал себе слово наступивший год прожить иначе.

В полнолуние Захара никуда не тянуло и ничего не волновало.

Рычнев суеверно отгонял мысль, что кризис миновал, и он снова такой, как прежде.

Когда вспоминал Мешалкина, виделся Коненков… Глаза историка были изучающе строги: мол, как намерен дальше поступить?

«Все, что в моих силах, я уже сделал», — мысленно отвечал Захар.

Ответ, наверное, не устраивал Коненкова: взгляд его суровел и он исчезал.

Раз в неделю Захар звонил в Журавский музей. Новый директор, рекомендованный атаманом, обстоятельно рассказывал, как станичники готовят перезахоронение.

Рычнев не без тщеславия, что так известен в станице, передавал привет знакомым.

Накануне перезахоронения дал о себе знать участковый: по закону Захару положено вознаграждение… Рычнев поправил, клад нашел не один он, попросил выяснить, как себя чувствует Герман.

Всезнающий майор обнадежил: Герману намерены изменить меру пресечения.

— Он виноват не больше, чем я, — доказывал в трубку Захар. — Отпустите бедолагу.

Ложась пораньше, чтобы успеть на первый автобус в Журавскую, Захар задержался у окна.

Тонкий серпик народившегося месяца привлек внимание. Он был похож на золотой ключ, торчащий из невидимой, загадочной двери… Какие тайны сокрыты за нею?.. Лишь один только поворот ключа и…

Захар задернул штору. Что-то он успел заметить: одновременно тревожное и притягательное.

Во сне увидел глаза Коненкова. Не строгие — просящие. Они сказали Захару не меньше, чем если бы он слышал самого Федора Васильевича.

— Я так и решил, — прошептал Захар, и видение исчезло.

Он проснулся с твердой мыслью: тот, кто ему будет противостоять, узнает: Захар скорее умрет, чем откажется от задуманного.

В станице, где было многолюдно, Рычнев пробыл недолго.

Казаки ехали на Свищев перекат в автобусах, и Захар присоединился к ним.

К своему удивлению, увидел Льва Викторовича… Бывший директор, как ни в чем не бывало, поздоровался с ним.

Он держался с казаками на равных, говорил просто, без напыщенности.

— Вы не сердитесь на меня? — затронул его Захар.

Лев Викторович лишь кротко улыбнулся… Захар убедился, что перед ним совсем другой человек.

Стало больно за свою причастность к судьбе того, кто стал слабым и зависимым ото всех.

Теперь Льва Викторовича следовало защищать на суде, ибо управляла им не собственная корысть, а страшная и неведомая сила.

Но доказать это будет очень трудно. И лучше не затеваться с судом.

Приехав в хутор, он поспешил к участковому.

Выслушав, майор напомнил о положенном Захару вознаграждении.

— Передайте деньги Мешалкину, — отмахнулся Захар. — Он уже на свободе?

— На свободе, — хмыкнул майор. — Аккурат на старый Новый год рассчитался со всеми.

— Что́ с ним? — выдохнул Захар.

— Мне сообщили — тяжело заболел, ну и…

— Да вы… вы там все… — готов был ударить майора Захар.

Атаман объявил построение.

Вслед за священником и послушниками с хоругвями стали казаки со знаменами.

Тщедушный парень в куртке-«варенке» на меху и остролицая напомаженная девица сновали с камерой и микрофоном.

Захар, сдерживая слезы, не слышал, о чем радостно тараторил подошедший Калюжный.

Подьячий со свечой и батюшка в белом облачении и с кадилом шли рядом; чуть поодаль следовал хор — из пожилых и молодых женщин.

— Почему хоронят не в Журавской? — пришел в себя Захар.

— На том настоял сход. Хутор следует возрождать. В нем до первой мировой с полтыщи дворов насчитывалось.

Казаки в защитной униформе замерли над свежевырытыми могилами.

— Ну вот, — перекрестился Калюжный, — одна, стало быть, для Коненкова, другая — братская… Конец той гражданской войне.

Батюшка кадил над останками.

— Упокой, Господи, души усопших рабов твоих. — И хор повторил несколько раз: Во блаженном успении вечный покой. Подаждь, Господи, все зде ныне поминаемых… И сотвори им вечную память.

— Все вместе, — вытер повлажневшие глаза Калюжный, — и красные, и белые.

Казаки склонили знамена под пение хора.

— Души их во благих водворятся. И память их в род и род…

Рычнев смотрел на два больших креста, думая, что и через много лет не всегда совершается справедливость. И, быть может, кого-то с еще тех далеких времен, как и сейчас Захара, мучает безнаказанность зла.

Захар, непреклонный в своем желании отомстить за Мешалкина, имел на это святое право.

Но после того, как батюшка у могил прочитал «разрешительную молитву» — о прощении различных грехов усопших, — Рычнев мысленно перенес ее на живых. И поэтому не мог карать прощенных.

Калюжный, не понимая, что происходит с Захаром, пригласил помянуть павших.

Обедали в бригадной столовой на краю хутора.

Народу толпилось много, и нужно было подождать, когда встанет из-за стола первая партия.

От фырчащих легковушек тянулись голубые выхлопы. Голодного Захара затошнило, и он поспешно отошел в сторону.

Кто помянул, говорили весело — возбужденно, сыпали даже шутками.

Захар равнодушно скользил взглядом по пестрой толпе, одетой в тулупы, шинели, казакины, фуражки с малиновым околышем и разноцветные меховые шапки.

Вряд ли кто обращал внимание на стоящего поодаль Захара… Тем удивительнее было ему почувствовать на себе пристальный взгляд.

Рычнев отвернулся, но взгляд еще сильнее пронзал его.

Сделав вид, что завязывает шнурок, Захар резко поднял голову и остолбенел, встретившись с полными ненависти глазами.

Среди всеобщего умиротворения эти пышущие злобой глаза словно перенеслись из другого мира.

Захар растерялся, застигнутый врасплох, но постарался не показать виду… Его враг не хочет ни прощения, ни примирения.

Рычнев презрительно ухмыльнулся, показывая, что вызов принят.

За столом он сказал на ухо Калюжному, кто объявился, попросил остаться с ним на ночь в хуторе.

— Хорек вонючий, — пролил из рюмки Николай. — В момент выпорем и под замок.

— Э-э, нет. Он объявится, когда я останусь один.

— Меня для мебели держишь? — обиделся Калюжный.

После поминок он захмелел, нехотя плелся за Рычневым.

— Может, пошли они все к… матери. Чего самим нарываться?

— Я тебя не держу, — отрезал Захар.

Они пришли на то место, где располагалась экспедиция. В холодной хате ничего не осталось, кроме голых коек.

Николай плюхнулся на одну, расстегнул шинель.

— Отчего казак гладок…

— С каких пор казакуешь?

— С тех самых, когда в Новочеркасске Войсковой Круг провели. В своем юрту я старшина по работе с молодежью.

— Здорово осенью твою репутацию подмочили.

Калюжный сконфуженно натянул фуражку на лоб.

— Наши-то же молодцы, доверились проходимцу… Как встречу Лёву, так кулаки начинают чесаться.

— Он не виновен.

— Может быть и так, — сладко зевнул Калюжный, — но я отныне никому не верю.

Захар не отходил от окна.

— Фома ты неверующий, а не наставник молодежи.

— Какой я наставник? Восемь классов да курсы… На аккордеоне, правда, играю. По этой причине целый год клубом заведовал. У нас в станице, если на какой штуковине играешь, определяют туда. Но своих мы и на другие должности проталкиваем. Чужому — ничего не нужно.

— Веришь в казачество?

Калюжный странно посмотрел, словно подозревал, не из праздного ли интереса спрашивает Захар.

— Не верил, форму б не надел… Казачество — это сообщество вольных… Смотри, как получается: я, например, взаправду хозяином себя почувствовал. У меня надел земли, инвентарь, ссуду дали. И мне прибыток, и государству выгода. Ну а случись беда — община поможет…

«Намного ли он старше меня, а как по делу рассуждает, — проникся симпатией Захар. — Вот и верь тому, что у деревенских особая философия. Разве можно разграничивать людей…»

— Ты, я вижу, парень душевный, — никак не мог удобно расположиться Калюжный, — да огня в тебе маловато. Есть любимое дело — вертись без оглядки. А жисть когда-нибудь да войдет в свои берега.

— Ты сказал — любимое дело?

— Ну да. За него никогда не поздно взяться… Я не шибко начитанный, но разумею так: не возродится казачество, а стало быть и Россия, если у народа не появится интерес к своему делу. Все начинается с него…

Захар прикрыл глаза. Вот оно, то сокровенное, о чем не догадывался ни Герман, ни он. Нужна не только Вера, но и Дело!

Не слишком ли поздно понял он это?.. Нет больше страдальца Мешалкина, и неизвестно, что будет с ним самим через час-другой.

Беспокойство все сильнее одолевало Захара.

В глубине займища, в хмарной предвечерней дымке едва виднелся серый провал озера. Пустынная, с остатками снега, дорога волнисто шла к хутору. Вот-вот должна была пустить по ней свой неспешный обоз владычица-ночь. И царствовать ей безраздельно, покуда блеклую сестрицу-зарю не разбудит ее слабый братец-день.

Николай снял сапоги, подогнул под себя ноги.

— Вздремнуть бы малость.

— Несбыточное желание, — повернулся к окну Захар и невольно схватился за подоконник.

От хутора к озеру направлялся путник в красном плаще. Человек был бы незаметен, не надень он яркую одежду.

— Поспать конечно надо… Час-два, — сказал невпопад Захар.

Калюжный что-то невнятно пробормотал. Захар не отходил от окна. Больше никого он не видел ни на улице, ни в степи.

Крадучись, подошел к двери. Калюжный посапывал, по-детски чмокая губами.

В коридоре Захар стал шарить по полкам. Обрадовался, нащупав молоток.

Порывистый южный ветер стегнул по лицу. Захар заскользил по бугру, спрямляя путь.

Из хутора слабо донесся крик. Захар разобрал свое имя. Видимо, проснулся Калюжный. Но рисковать им он не станет…

Близ озера, словно повинуясь чьему-то приказу, Захар резко свернул. Когда подходил к «перекату», совсем стемнело.

Он шел медленно и напряженно, как по минному полю.

Странный звук, похожий на хруст яичной скорлупы, заставил вздрогнуть.

Неизвестный ему зверек что-то грыз, мотая головой.

Налетевший шквал ветра пригнул к земле бурьян, обдал каплями дождя.

И в то же мгновение Захар увидел перед собой человека.

— Не меня ли ищет благородный рыцарь?

Захар только теперь обратил внимание, какой у Ильи тонкий, сосем не мужской голос.

Одет он был в плащ-макинтош с чужого плеча.

— Ты вырядился, как попугай, чтобы быть приметным? — Рассмеялся Захар. — Какой ты не хитрый, но пришел и твоим похождениям конец.

— Еще посмотрим. Короче, выбирай: или ты со мной, или я тебя дохлого накрою этим плащом.

Захар следил за каждым движением противника.

— Давай начистоту. Это ведь ты выдал нас с Германом?

— В борьбе все средства хороши.

— А чем тебе помешал Зубарь?

— Я отомстил за Цигарку.

— Неправда, кровь Костлявого на твоей совести.

— Слушай, майор Пронин, или как там тебя, ты случайно не стажировку проходишь от эмвэдэ?

Говорил Илья тихо, но ветер отчетливо доносил каждое слово.

— Вырванные страницы в книге Коненкова тоже твоих рук дело?

— Долго ты свои куриные мозги натруждал, — злорадно ответил Илья.

— Но чего ты добился?

— Спроси у Жмени, он автор затеи.

— Дешевые трюки.

— Дешевые? — шагнул навстречу Илья. — Ты, шибздик, от натуги усерешься, но не догадаешься, что книжечка Коненкова — подделка.

— Что?

— Не вся, конечно. Жменя еще в рукописи один листочек про могилы подменил. А портили книги для отмазки.

— Для отмазки, — растерялся Захар. — И вправду с извилинами этот Жменя… Но кто он?

Илья картинно сбросил плащ.

— Узнаешь, когда я тебе выпущу кишки.

— Слушай, мразь, — обуял праведный гнев Захара. — Ты принес столько бед, что не стоишь одной смерти.

— Твоя уже пришла, — стал сближаться Илья, вытянув руку.

Захар уловил момент прыжка. Он нырнул под руку противника, заметив лезвие ножа. Однако Илья увернулся, и удар молотком пришелся не в голову, а по спине.

Пока он приходил в себя, Захар стал спиной к ветру.

— Этой штукой меня не одолеть, — снова пошел на него Илья.

Рычнев горько пожалел, что не владеет приемами борьбы или бокса. Тогда бы он в два счета скрутил негодяя. И в то же время отдавал себе отчет, что защищает не только себя, но и тех, кто не подозревает, какая опасность поджидает их при встрече с оборотнем. И во что бы то ни стало он должен остановить его.

Илья молниеносно упал Захару под ноги, повалил, придавив коленом грудь.

— Пусти, — трепыхался Рычнев, силясь освободиться.

— Припорю, — обдал Илья запахом несвежего тела и перегара.

Захар, вспомнив случай в поселке, отчаянно завизжал.

Но то, на что он рассчитывал, не произошло.

— Гуди хоть паровозом, на меня больше не подействует, — осклабился Илья.

Выдохшись, Захар перестал сопротивляться…

В этот миг он возненавидел весь мир, допустивший, что мерзавцы правят им. Они сильнее, сплоченнее и помыкают честными, как хотят. Так было всегда, даже в просвещенные и прочие «благородные» века, по которым тоскуют плаксивые барышни. И тогда, и теперь первенствовали ложь и лицемерие, сила и беззаконие; брали верх наглость, невежество, корысть. И нет конца напасти, сеющей в души людские неверие и малодушие…

Захар возбуждался, набираясь сил, и когда Илья занес было нож, сбросил с себя бандита.

Он мял, кусал, царапал того, в ком видел исчадие ада, носителя всего низменного.

Илья, поначалу опешивший от внезапного натиска, нанес Захару расчетливый тычок в живот, и тот, скрючившись, упал на колени.

Бандит ударил еще раз, приставил нож к горлу.

— Ну-у, козел, — тяжело дышал он, — напьюсь твоей крови.

— Смотри, захлебнешься, — не чувствовал страха Захар.

Показалось, будто еще кто-то находится рядом с ними.

«Брежу», — мелькнула мысль.

И тут же Илья рухнул, скуля и подгибая ноги.

— Не нравится гостинец? — откинул ногой нож Калюжный. — Когда ты девкой прикидывался, были у тебя яйца или нет?

— Откуда ты взялся? — как можно невозмутимее спросил Рычнев.

— Оттуда, — помог подняться Николай. — Чёрта рытого я бы тебя сыскал, кабы не заголосил на всю степь.

Захар брезгливо пнул Илью.

— Связать бы, и покрепче.

— Обойдется. Он за коки до утра будет держаться.

Захар ежился на ветру, не зная, что делать дальше.

— Доставим в хутор, оттуда субчика быстро свезут в райцентр, — не ломал голову Николай.

— Само собой. Но он как был, так и есть заколдованный.

— Не твоя печаль.

Илья с трудом распрямился, не отнимая рук от паха.

— Я, Захар, раньше был похожим на тебя. Я…

— Ладно, пошли, — оборвал Калюжный. — Авось не растечется твое хозяйство.

— Может, по хорошему договоримся? — предложил Илья. — Ну, сдадите меня, какая вам польза? А у меня в заначке кое-что имеется.

— Купить хочешь, — замахнулся Калюжный. — Я тебя первый стану трусить. До копейки награбленное казакам вернешь.

Илья ничего больше не сказал, лишь гордо выпрямился, и Захар был уверен, что в эту минуту глаза его пышут ненавистью.

— Иди, не то огрею! — сорвался на крик Калюжный.

— Не лайся, — огрызнулся Илья. — Не видишь, раздетый я, подай плащ.

— Ишь, барин, — взвился Калюжный, но плащ поднес. — Одевайся, да живее.

Илья никак не мог расправить складки на спине.

— Помоги.

Поправляя плащ, Калюжный вдруг взвыл, завертелся юлой.

— Хр-р-р, — хрипел он, схватившись за горло.

— Чем он тебя? — подскочил к Николаю Рычнев.

Заметив угрожающий жест бандита, догадался, что у того бритва.

— Падаль, как же ты провел нас?

— Не сикились, — стал отходить Илья, держа на отлете руку. — Разойдемся мирно.

— Не выйдет, — наступал Захар.

— Займись дружком, не то обоих прикончу.

Одновременное стремление наказать и спасти Илью толкало Захара на отчаянный шаг. И если на свете есть хоть малая толика справедливости, Илья не должен скрыться.

Илья перестал пятиться, но и не шел навстречу, давая Захару последний шанс.

Их разделяло несколько шагов. Вполне достаточно, чтобы сделать умелый бросок.

Калюжный сел, позвал Захара… Стоило тому чуть ослабить внимание, как Илья в прыжке распорол рукав пальто.

— Уши обрежу, — размахивал он бритвой, заставив Захара отступить.

Калюжный из последних сил швырнул в Илью комком земли.

— Ты еще не вытянул ноги? — склонился над ним бандит.

Захар случайно обратил внимание на проблеск неярких звезд…

Забрезжила вдруг слабая, но единственная надежда.

Он уже оплошал, когда криком — как и в поселке — пытался обратить в бегство бандита. Повторная ошибка будет стоить жизни Калюжному. О себе Рычнев не думал, потому что Илья уже водил перед Николаем бритвой.

— Эка дело, царапина, — зловеще посмеивался он. — Хирургу и делать нечего…

— Илья, звезды высыпали, — попытался отвлечь убийцу Захар. — Ты не забыл обет — до полуночи кровь не проливать?

— Стоять! — приказал Илья и мельком взглянул на небо. — Какой обет? Кто тебе сказал? Жменя?

— Ну конечно, твой дядюшка.

— С какой радости?

— Спроси сам. Он теперь набожный. По выходным церковь посещает.

— Склеротик. Вонючка лысая, — не отходил Илья от Калюжного. — Меня не проведешь, обоих в землю зарою.

— Не сметь! — кинулся смело Захар.

Он неловко пригнулся, и кулак бандита угодил в лоб.

Не обращая внимания на удары, цепко схватил Илью за брючный ремень.

Лезвие бритвы было в сантиметре от руки Захара, но бандит норовил полоснуть по лицу.

«Если я сейчас это не сделаю, мне не жить», — собрался с духом Захар и с силой стукнул бандита по носу.

Казалось, что следующая за тем секунда уподобилась часу…

Илья, как в замедленной киносъемке, оседал, раззявив рот. И страшно тягучий вопль смертельно раненного зверя вырвался оттуда.

Пьянящая радость победы охватила Захара. Вот он, поверженный враг. Сильный, коварный, но уже не опасный. И Захар, не колеблясь, отдал бы половину жизни, чтобы сейчас было наказано все зло на земле…

Бесконечный, казалось, вопль стал прерываться всхлипываниями.

Илья сидел, уткнув лицо в раскрытые ладони. Он вызвал у Захара брезгливую жалость. Как могло это тщедушное существо так возомнить о себе, опираясь на один только страх?

— Тебе очень плохо? — участливо спросил Захар. — Тем, кому ты принес несчастье, было не лучше.

Илья отполз в сторону, неуверенно приподнялся.

Захар, не обращая на него внимания, занялся Калюжным.

— А он? — дохнул жаром Николай.

— Пусть как хочет, — неумело перевязывал рану Захар.

— Опупел? Он же маньяк!

— Был!..

— Что же мы его на все четыре стороны отпустим?

— Пусть мучается наедине с собой.

— Он должен ответить, я тебе приказываю, — терял силы Калюжный.

Захар с трудом удерживал ставшего очень тяжелым Николая.

— Ты можешь идти?

— Смогу, — пошатнулся Калюжный.

— Кажется, я что-то придумал, — попался на глаза Захару плащ Ильи.

Сам же Илья вздрагивал от холода.

Захар снял с себя пальто.

— Укройся. На твоем плаще я как на санях раненого повезу. Объяснимся, когда встретимся.

— Встретимся, — бесцветно повторил Илья. — Скоро мы со всеми встретимся.

— Ты знаешь, что нас ожидает?

— Знаю. Я заходил в те проклятые облака.

— Помнишь что-нибудь?

— Какие-то обрывки… Но если ты меня найдешь, мы погибнем оба. Не забывай, я тоже Коченков.

…До самого рассвета тащил Захар на расстеленном плаще Николая.

Казак клял Захара за излишнюю доброту, грозил самолично всыпать плетей.

— Не говори так, — просил Захар, опасаясь, что Николай умрет со словами брани.

Одолеть крутой подъем у самого хутора Рычнев не мог и побежал за подмогой.

Когда вернулся с двумя мужчинами, Калюжный еле дышал.

— Близко… Тепло, — бессвязно бормотал он.

Мужики быстро понесли Николая.

Рычнев отстал, явственно услышав голос Ильи… Но никого не было вокруг.

Огромная предутренняя степь поглощала в себя темноту ночи. И отблеск зловещей зари разлился над Свищевым перекатом.

10

Спустя неделю после похорон Калюжного Захар приехал в Журавскую на «девять дней».

Побывав на могиле Николая, встретился возле церкви с участковым.

Был майор по случаю гриппа поддатый и оттого разговорчивый.

— Не будь перестройки, жили бы как прежде, — пьяно гнусавил он. — Скажи, пожалуйста, кому я, блюститель порядка, должен в станице подчиняться: директору совхоза, атаману или калечной администрации? В Москве дерутся, у нас чубы трясутся.

— Тебе не все равно, — поспешил отделаться от майора Захар. — Лови себе жуликов да гоняй спекулянтов.

— Их погоняешь. Спекулянты нынче, как раньше стахановцы, — почет им да уважение.

— Вот и следи, чтобы не обижали.

Майор уловил насмешку.

— Не дави фасон, Рычнев. Что преступников помог обезвредить — спасибо. Лев Викторович через проныру-племянника прибрал к рукам отпетых уголовников. А мы затылки напрягали: кто такой Жменя?.. Однако и промашку ты совершил большую.

— Будешь ругать, что сразу не позвал людей, когда Николая порезали?.. Но на кого бы я казака оставил?

— Не о том беспокоишься, голубок.

Захар, торопясь к священнику, не обратил внимания на загадочный тон участкового.

— Ты погоди, — не отставал майор. — Деньги-то за клад получил. А магарыч?

— Отчего столько нечисти развелось? — думал о своем Рычнев.

— Так перестройка. С нее беды и начались.

— Эх, майор, видно сие выше твоего понимания.

— За дурака меня считаешь? — захлопал белесыми ресницами участковый. — А ты, между прочим, на волоске висишь. Дам ход своим подозрениям, тут же на нары загремишь… Не доходит? На озере кто в палатке урку кокнул?.. Илью изловим, примемся за тебя.

Захар презрительно бросил:

— Сначала поймай, потом руки потирай.

— Поймаю, — крикнул в спину майор. — Устрою вам очную ставку.

Священник терпеливо ждал Захара у паперти.

— Я к вам, отец Амвросий, — снял шапку Захар.

Батюшка в легком облачении держался спокойно и располагающе.

— Ты долго шел ко мне. Но в том не только твоя вина.

— Вы не запамятовали мою исповедь в клубе?

— Не над всеми властна злая воля.

— Отчего тогда не вмешались?

— Ты просил помощи, не порицая свои поступки.

— Вы осуждаете меня?

— За что?

— Я вовлек человека в заведомо опасное дело, и нет мне прощения.

— Зачем ты тогда приехал? — взыскательно спросил священник.

— Я решил остаться здесь… навсегда. Прошу вашего благословения.

Священник, помедлив, дотронулся до креста.

— Не гордыня иль тщеславие движет тобою?

— Нет, батюшка, — твердо ответил Захар. — Я не рисуюсь.

— Третьего дня казаки вблизи Свищева переката заметили черный туман. Когда он рассеялся, на земле остались отпечатки, похожие на полчища пауков.

— Так расписывался Лев Викторович.

— Это происки дьявола.

— Дьявола?..

Отец Амвросий грустно вздохнул.

— В тот день Лев Викторович самолично удавился. Не выдержал душевных терзаний. Но не глас Божий заставил его лезть в петлю.

— Я догадывался, что здесь замешана нечистая сила, — признался Захар, — но не представлял, насколько все серьезно… Что ж, я начал, я и закончу.

— Всяк сущий выбирает свой путь, сверяя его с заветом Творца. Лишь семя дьявола норовит увлечь за собою с пути истины.

— Почему Бог мирится с этим?

— Господь не всегляден. Но пока Он в сердце человека, тому ничто не грозит, кроме естественных недугов… Ступай, — перекрестил Захара священник. — Удел твой нелегок, но сам ты чист пред Всевышним. Каково будет твое последнее желание?

Захар поцеловал крест и, развернув бумажный сверток, отдал священнику деньги.

— Это вознаграждение за клад. Друг мой Герман Мешалкин завещал отдать свою долю на восстановление храма. Примите и отслужите молебен за его упокой.

— Исполню, как ты просишь, сын мой.

Рычнев откланялся и, не разбирая дороги, зашагал между станицей и Доном, затянутым по берегам хрупким льдом.

Когда спустя время завиделись бугры близ хутора, дробный стук копыт отвлек Захара.

Десятка два всадников скакали неподалеку.

Захар отчаянно замахал, бросился наперерез.

Рослый верховой придержал разгоряченного коня. Башлык скрывал заросшее лицо, но Захар догадался, кто перед ним… Не отрываясь, смотрел он в глаза есаула, пока тот, стегнув коня, не взял в намет.

Не раздумывая, Захар пошел следом.

Пасмурный январский день исходил, обрамленный ранними сумерками, таял, словно большой серый сугроб.

Захар заспешил. Но не оттого, что увидел впереди человека… Сырой, пронизывающий ветер донес от Свищева переката первые залпы.

— Не сме-е-ть, Пахомов, не стреля-я-й! Это я — Рычнев и Коченков-младший… Не стреля-я-й, господин еса-у-ул!..

— У-у-л, у-у-л… — с жутким завыванием ответило эхо.

Два бегущих человека сблизились в пустынной степи.

И там, куда они стремились, в ненастном небе уже собиралась стая черных, крикливых птиц…

1993–1994

Очерки

Неполученный автограф

(Вспоминая Виталия Закруткина)

Виталия Александровича я никогда не видел в гимнастерке. Возможно, и странно такое признание, но наслоившиеся в памяти фотографии послевоенного времени представляли его именно таким.

После нашего краткого разговора в Ростове, еще в старом помещении Союза писателей, я завел более близкое знакомство с Виталием Александровичем спустя несколько лет. Поводом тому послужило собирание фольклора на Дону, к чему меня вдруг неудержимо потянуло.

От хутора Каныгина в сторону станицы Кочетовской — целая цепь небольших озер, ериков, пересыхающих речушек. Одна из них, Жегулька, в нескольких километрах от Кочетовской, особенно привлекала меня… По широкому весеннему руслу — словно всевидящий дозор: кряжисто-могучие ракиты, караичи, осокори…

Под вечер, едва только золотилась вода, всё окрест оглашалось пением лягушек… Именно пением. Характер местности создавал особый резонанс, и лягушачьи крики — то трубно рокотали, то гортанно-нежно клекотали. Это от недалеких бугров возвращало запоздалое уханье говорливого удода, цвиканье длиннохвостой трясогузки, пугающей молоденьких куликов, хоронившихся в зарослях куги.

К Жегульке я ходил несколько вечеров. И — всегда в одно и то же время в станицу возвращался охотник…

На сей раз он, видимо, намеренно подошел ближе, окликая разбежавшихся собак. Я мысленно упрекнул себя, что не сразу признал Виталия Александровича… Разговорились, о себе я не стал напоминать, да Закруткину было и не до того — напряженно слушал, когда я поведал ему, по какой причине забрел сюда.

— Ты пишешь? — утвердительно спросил Виталий Александрович. — Будь точен в деталях, на них держится все.

Извилистая дорога вела нас всё дальше от речки.

Поправляя сползающее ружье, Закруткин сказал, замедлив шаг:

— Привози рассказы, обсудим. По почте не шли, я насчет ни сем необязательный, а так… заезжай.

К его дому, точнее саду, вышли проулком. Повеселевший Урс бил хвостом, щипал от избытка чувств за ногу.

Аспидно-черное небо усеяли выпуклые звезды.

— А Млечный Путь не виден, — с грустинкой заметил Виталий Александрович.

Мне послышалось в его словах нечто выходящее за просто астрономическое понятие. Какая-то невысказанная тревога… Это я понял через два года, когда так же оказался с писателем наедине с природой, с ночью… Но об этом позднее…

Сколько приходилось посещать Закруткина, столько не переставало удивлять его поистине безграничное общение с людьми. Кто только ни наведывался к нему, начиная от известных актеров и космонавтов до рядовых рабочих совхоза. В такой обстановке, когда хозяин дома «нарасхват», казалось, нет и не могло быть не только минуты, отданной литературной работе, но и нормального отдыха. Зная о том, я все откладывал поездку в Кочетовскую, а потом, как это часто бывает, враз собрался.

Приехал я не один, а с товарищем из Новочеркасска, художником Борисом Плевакиным. Покосившись на папку в моих руках, Виталий Александрович распределил «обязанности»: Борису рисовать его портрет, а мне, чтобы «натурщик» не заскучал, читать свои рассказы. И сразу, безо всякого перехода, словно продолжая прерванную на эту тему беседу, хозяин говорит о винограде (цветет хорошо, но мешают дожди), о яблонях (надо опять опрыскивать), об огороде (колорадский жук, кроме картофеля, за милую душу уплетает и овощи), о крыше (снова потекла, и придется перекрывать не частями, а полностью). Но, сев позировать, Виталий Александрович послушно замолчал.

Слушал он внимательно, лишь изредка просил, чтобы какое-либо место я прочитал еще раз. Закончив чтение самого большого рассказа, я настороженно замер, отмечая вдруг наступившую тишину.

— Куда ты намерен определить его? — спросил Закруткин то, чего я меньше всего ожидал.

Я замялся, но вошла Наталья Васильевна, жена писателя, с известием, что прибыли задержавшись где-то в пути авиаторы из Шахт.

Виталий Александрович бросил взгляд на покрытое дождевыми каплями окно:

— Молодцы, сдержали слово.

И, как о деле уже решенном, посоветовал, куда следует направить рассказ. Подумав, попросил на ночь рукопись, мол, встает он рано, «по-колхозному», и, пока гости будут отдыхать, почитает: «На слух — одно, а когда сам — другое».

Наутро Виталий Александрович разбудил нас в «станичной гостинице» задорным возгласом:

— Выспались, казаки?

Одет он был, как и накануне, в просторную спортивную куртку, простоволос, несмотря на прохладное утро. Глаза за стеклами очков, отражающими синь майского неба, возбужденно блестят. Виталий Александрович повел нас куда-то по асфальтированной улице, рассказывая о совхозных делах.

— Я прочитал, — склонил он голову в мою сторону. — И мне понравилось… Ты мягко наталкиваешь читателя на тему. Но имей в виду на будущее — таким «деликатным» обращением ты можешь усыпить его, значит, в какой-то момент нужна встряска… А так в основном чисто и честно…

Закруткин толкнул дверь небольшого типового домика, оказавшегося почтой. Мы уже догадались, что он будет слать поздравление в Вешенскую.

— Смотрите, девчата, — шутливо напутствовал Виталий Александрович работниц, — передайте телеграмму так, чтобы, получив ее, Михаил Александрович не посмеялся.

…Осенью того года «Литературная Россия» напечатала мой рассказ с теплым представлением Виталия Закруткина.

— Теперь ты мой крестник, — в шутку заметил Виталий Александрович при очередной встрече.

За окнами его дома разгорался ноябрьский закат. На голых ветвях американской катальпы невесомо дрожали бурые стручки семян. Редкие облака были не пухово взбиты, как летом, а вытянуты стромкими, сероватыми полотнами.

Виталий Александрович с задумчивым видом курил больше обычного. Причину я понял, когда он показал свежий номер центральной газеты, поместившей отрывок из его новой повести «На Золотых песках».

— Всегда так. Стоит обрести мало-мальскую известность (незадолго до этого Виталию Закруткину за роман «Сотворение мира» была присуждена Государственная премия СССР — В. К.), как журналы наперебой предлагают себя, газеты рекламируют. Но многие подчас не сознают, какая ответственность лежит на литераторе, за плечами которого жизнь, не могут понять его неуспокоенности, — он нервно разгладил щеточку усов, — его колебаний… Да, колебаний, все ли ты сказал, как замышлял, нашел ли читатель в твоей работе то, что его сейчас наиболее тревожит, волнует.

Виталий Александрович раскрыл знакомую мне пухлую тетрадь с уже переписанными начисто главами. Последние страницы были исписаны торопливым, но четким почерком — писатель нашел продолжение повести, отказавшись от намеченной ранее концовки.

— Повесть антивоенная, — твердо произнес Закруткин, — а на земле пахнет порохом. Надо не говорить, а трубить о том…

Виталий Александрович уже будто обращался не только ко мне и сидящей рядом Наталье Васильевне:

— У части молодежи и даже людей старшего возраста я, признаться, большой озабоченности по этому поводу не наблюдаю. С одной стороны — хорошо, когда человек всецело поглощен повседневным, но не мешало бы иногда и по сторонам оглянуться… призадуматься…

Не обошел Закруткин вниманием и положение, как он сам выразился, на «внутреннем фронте».

— Долго так продолжаться не может, — убежденно сказал он. — Когда-то от слов перейдут к делу. А начнут с того, что определят четкую грань между упущениями, вызванными трудностями, и обыкновенной расхлябанностью…

В ноябре 1982 года, в канун пришествия Андропова, это звучало пророчески.

Запомнилась встреча с Виталием Александровичем в день его 75-летия.

То была необыкновенно ранняя весна. Уже в последних числах марта дул почти летний суховей, сменяемый сырым и теплым юго-западным ветром. В придонских хуторах в садах сплошь палили костры, и влажный сушняк чадил, окутывая дымком цветущие жерделы. А полноводный Дон рябил, сверкал в полуденные часы блестками, словно на него набросили серебристую ячеистую сеть.

В саду Закруткина раньше всех в станице был отрыт виноград, побелены стволы яблонь… Осмотром сада юбиляр прежде всего и занимал многочисленных гостей. Чувствовалось, что это доставляло ему искреннее — не ради кинохроники — удовольствие.

— Приехали бы вы летом, — всерьез сокрушается Виталий Александрович. — А кстати, о временах года. — Глаза виновника торжества принимают лукавое выражение…

Гости, понимая, что сейчас услышат очередную шутку, подвигаются ближе. Но распорядители из юбилейной комиссии торопят…

— Да… ну поговорим еще, — смущается Виталий Александрович.

Это смущение, кажется, не покидало его все время, пока шло торжественное собрание в переполненном зале станичного Дома культуры. И когда вышел к трибуне — с трудом сдерживал волнение…

— Я стар и, положа руку на сердце, всецело отданное моей второй родине — Кочетовской, скажу: как художник я никогда не обольщался собственными страницами, но как гражданин, человек, солдат — свое дело сделал. — И доверительно в замерший зал: — Стар… и потому признаюсь: я всегда любил дерево, лошадь, не срывал попусту травинки, жалел даже поверженных врагов. За последнее признание не судите мня строго… как, впрочем, за всё…

Вечером, провожая гостей, Виталий Александрович, уступая их просьбе, спел с женой старинную казачью песню.

Юбиляр старательно выводил мелодию, задумчиво скосив глаза. Ниже по течению из-за поворота — выплывал, быть может, первый в эту навигацию, «Волго-Балт». На барже вспыхнул прожектор, осветил чернеющую плотину шлюза, кипенно-бурлящую воду, кроны голых деревьев, среди которых скользила похожая на круглолицего филина бледная луна.

Я так засмотрелся, что проворонил отчалившую «Зарю» с гостями.

— Ищи тебе ночлег, добродушно ворчит Виталий Александрович. — Будешь знать цену пейзажам… — Он усмехнулся, добавив: — Коварный ландшафт Кочетовской кого угодно захватит. Я вот тоже — как Наташа ни удерживала — упросил речников, чтобы покатали.

Пока теплоход разворачивался на другой стороне, Виталий Александрович устроил мне крепкий нагоняй, узнав, что я так и не закончил повесть.

— Как это — со временем плохо? — неодобрительно сощурил он глаза. — Может быть, плохо, иначе говоря, с материалом, но со временем… — Помолчав, продолжил уже, деликатно обобщая, как бы подсказывая более веское оправдание: — Иная спешка тоже к добру не приводит. Сдаст ретивый писака толстенькую рукопись на ту же злободневную тему, прочтешь — откровенная, низкого уровня, конъюнктурщина. Злободневная тема должна быть и художественно ярко описана, и раскрыта даровито, на то она и злободневная… Работа до изнеможения, денная и нощная — таков наш удел. — Ободряюще взглянул: — Впрочем, и мне за то, что завяз в «Песках», следовало бы всыпать, но сегодня не пристало, — хитровато улыбнулся Закруткин, подталкивая меня к спущенному с теплохода трапу.

Легкокрылая «Заря» несется в ночи. Окна в салоне почти на уровне воды. Виталий Александрович, конечно же усталый, бодрится. Отогнув занавеску, тщится что-либо увидеть за окном. Надо мной полумрак, и, приникнув к толстому, но прозрачному стеклу, я всё различаю.

Непроницаемо темен вдали лес. Освещенные луной берега словно покрыты инеем. И звезды, сорвавшись в реку, неведомо как возвращаются на небо, горят ярким, нестерпимым блеском.

Кручи станицы Раздорской — много дальше. Но я вижу их красно-оранжевые скаты, желтизну песчаных осыпей, поросшие травой распадки. Наверное, и с хорошо знакомым тебе человеком так же легко, как легко плыть по изученному годами фарватеру.

Выхожу из салона. Вскипающая волна обдает брызгами. Огни бакенов, зарево скрытого за лесом селения. Промелькнула затянутая брезентом лодка. Еще две — клюют на берегу носом, меж ними — в круговерти волн — ветвистая коряга. Холодно. По самые уши поднимаю воротник и, наверное, поэтому не слышу шагов Закруткина.

Сняв очки, Виталий Александрович на секунду закрывает глаза, что-то тихо, больше для себя, говорит. В такой день человеку, хотя бы минуту, следует побыть одному.

Виталий Александрович не замечает, как взлохмаченная седая прядь лезет на глаза, стоит, резко выпрямившись, поглощенный своими мыслями.

В памятные дни принято спрашивать у людей, жалеют ли они о прошедшем, повторили бы пройденное, начнись жизнь сначала. Я не смел спросить о том Закруткина. Между нами одновременно было и единение, и невысказанное сиюминутное отчуждение. Только ему было дозволено судить и спрашивать с себя. Будет ли это раскаянием или одобрением нелегкого, но раз и навсегда избранного пути?.. Ощущая свою невольную сопричастность к происходящему, я ждал, к какому выводу придет Закруткин.

Он глубоко вздохнул, поднял глаза, долго вглядывался в небо, пока утверждающе не сказал:

— Да-а, Млечный Путь не виден, но это не значит, что Земля не его частица.

Я вспомнил одну из первых встреч с Закруткиным, только теперь поняв глубокий смысл сказанного тогда и сегодня писателем.

И снова я будто воочию увидел на вершине раздорского яра мазаный домик, где как-то ночевал, покосившееся крылечко, из-под которого непросыхающим ручейком сбегает узкая, в две ступни, тропинка… Так и к сердцу большого Человека тянутся сотни тропинок-сердец. И сердце Человека не позволит себе передышки, послабления, минутной, «пользы ради», фальши. Лишь в часы отдохновения ослабевает его накал, и душа Человека предстает уязвимо-раскрепощенной, доверительно-беззащитной.

Как бы в подтверждение этого Виталий Александрович, надев очки, произнес дрогнувшим голосом:

— Или я чересчур доверчив ко всем, или ничего не понимаю в людях.

Нас несколько раз звали погреться, но мы упорно превозмогали холод, думая каждый о чем-то своем, что, скорее, было глубоко общим…

Поднявшийся ветер шумел в прибрежном лесу, захлестывал воду в намытые расщелины. Волна клокотала, встречаясь с другой волной, и глухие шлепки то замирали, то вновь возникали в ночи…

Когда подходишь к дому Закруткиных — добротному, под ребристой крышей, невольно бросается в глаза необычный флюгер: бравый казак, салютующий саблей. Под пушистой елью в каменной задумчивости — скифская баба. Провисшие цепи обрамляют дорожку, ведущую к веранде. Левее — увитая диким виноградом беседка. Этот уголок усадьбы Виталий Александрович особенно любил. Может быть, поэтому, когда я приехал подготовить его выступление для «Литературной России», Виталий Александрович посоветовал пройти в беседку.

Через дорогу — за шеренгой пирамидальных тополей — речушка Барсовка, как говорится, воробью по колено…

— Изменился водопочвенный режим, — сетует Закруткин. — И таких исчезающих речек тысячи.

Общеизвестен цикл документальных новелл Виталия Закруткина «Слово о бессловесном», направленных в защиту природы. В свое время это было первое выступление на подобную тему. К сожалению, положение не изменилось к лучшему, и в защиту «бессловесного друга», — как выразился Виталий Александрович, — вступаться приходится намного чаще. Принятые правительством законы об охране природы крайне важны. Но мысль Виталия Александровича сводится к тому, что никакие законы не помогут, пока мы сами внутренне не изменим своего отношения к ней.

Не менее живо затронул Виталий Александрович вопрос о статусе депутата. Главное, что заключалось в его высказываниях, — это не замыкаться в так называемых «прямых» обязанностях… Конечно, содействие строительству новых школ, амбулаторий, прокладке дорог с твердым покрытием — чему он, кстати, как депутат областного Совета активно содействовал — важное и нужное дело. Но надо смотреть и дальше.

В сельском хозяйстве много еще такого, что не может не привлечь внимание «слуги народа», хотя, на первый взгляд, и не входит в его непосредственную «компетенцию».

Как не бить, к примеру, тревоги при виде так называемой «механизации работ» в овощеводстве, плодоводстве, виноградарстве. Почему специалисты, ученые несколько лет кряду закрывают глаза на то, как ухудшились вкусовые качества помидоров, бахчевых, фруктов? Почему не только в Кочетовском винсовхозе, но и в подобных хозяйствах Семикаракорского, других прилегающих к нему районов практически не разводят традиционные столовые сорта сладкой продукции? А ведь Продовольственной программой было намечено потребление населением именно натурального винограда, а не переработанного, почти полностью, на вино.

Виталий Александрович в досаде прошелся…

— Дождусь завершения полевых работ и на первом же совещании… у нас, в Семикаракорске, или в Ростове, и во всеуслышанье… Не впервой…

Горячие лучи пробивались сквозь листву. Разморенные жарой собаки спаши, тяжело дыша.

Виталий Александрович торопливо поднялся…

— Я, пожалуй, с часок на другое переключусь.

В доме — на широком столе, заваленном кипами писем и подшивками газет, — «знаменитый закруткинский беспорядок» (как шутит сам хозяин) — гранки «Сотворения мира».

— Вот, всё вычитываю, — как бы жалуется сам на себя Закруткин. — В конце июля надо отсылать верстку на переиздание.

В глубокой задумчивости помолчал и, не отрывая глаз от бумаг, обронил:

— Просмотрел за неделю, писал и обдумывал — тридцать лет…

На самом уголке стола синеет сложенная карта, поверх нее фотографии, газетные вырезки с пометками на краях. Перехватив мой взгляд, Закруткин пояснил:

— Работаю над двумя вещами, генетически связанными между собой: опять же — «На Золотых песках», и новая повесть, черновое название которой многое объясняет: «Через сорок лет». Хочу охватить события с 1941 года до нынешних трудовых будней граждан Горячего Ключа. (Весной 1983 года Виталий Закруткин, как участник боев на Кавказе, был избран почетным гражданином города Горячий Ключ Краснодарского края. — В.К.).

— Что ж, — полушутя-полусерьезно попросил я, — на правах свидетеля не забудьте и мне, когда одно из произведений выйдет, подарить с автографом.

…Мягкое воркование горлиц как бы смягчает резкие крики чаек. Величавый полет цапли, мелодично-легкий всплеск волны. Дон особенно заманчив в тихие предвечерние часы.

Виталий Александрович цепко всматривается в противоположный берег, обращая мое внимание на резко отличную окраску деревьев за шлюзом: дымчато-серебристые ивы сменяют темно-зеленые вязы.

— Выше плотины вообще много вязов, — говорит он.

— Тем и отличен Средний Дон от Нижнего.

Глаза Закруткина разгораются неподдельным интересом:

— Куда же ты, в таком случае, относишь Кочетовскую?

— Только не к Среднему. Он, по идее, начинается выше — с впадения Северского Донца в Дон.

Закруткин долго не соглашается, спорит, но, в конце концов, примирительно заключает, что непозволительно «большая роскошь» относить территорию от Аксая до самого Калача к Среднему Дону, оставляя за Верхним и Нижним сравнительно небольшую площадь в пределах, разумеется, Ростовской и Волгоградской областей.

— Да-а, Дон, — многозначительно молвит Виталий Александрович. — Сколько крутых поворотов истории, вобравших в себя миллионы судеб… Мне мало приходилось домысливать. Сюжеты были перед глазами.

Он улыбнулся, глядя, как я отбиваюсь от комаров, и — видимо по ассоциации вспоминает:

— Лет двадцать назад таким же «комариным вечером» окликает меня незнакомец с выправкой военного. Щелкнув каблуками, отдает честь: «Ротмистр такой-то». Я тоже приветствовал нежданного визитера: «Майор Закруткин». Оказывается, ротмистр родом из этих мест, хотя его детские и юношеские годы прошли в Петербурге. Окончил кадетский корпус, воевал в первую мировую, был тяжело ранен в Галиции. После Октября оказался, как говорится, по ту сторону баррикад. Затем эмиграция, скитание по лагерям перемещенных лиц, пресловутый союз «Свобода», прочие белогвардейские «братства» и, в конце концов, запоздалое и логичное прозрение. После долгих хлопот, уже пожилым, вернулся на Родину, поселился у родственников в соседней станице. И вот, прочитав в газете отрывок из романа «Сотворение мира», решил зайти и, мягко говоря, поправить меня в тех случаях, когда я описываю эмиграцию… Конечно, такой материал из первых уст очень дорог мне. В дальнейшем судьбу самого ротмистра, его рассказы о заграничной жизни я с большой достоверностью использовал в злоключениях моих персонажей — Бармина и Крайнова — за океаном и в Западной Европе.

Яркий костер отвлек Виталия Александровича… Едва колеблемое ветром пламя доносит сухой треск горящих веток…

— Вне Родины всё не так, совершенно другое восприятие… Вот почему иные борзописцы, оказавшись по своей воле за кордоном, испытывают творческую беспомощность.

Виталий Александрович взволнованно заговорил о литературе, ее традициях, кровной связи с реальной жизнью. С горечью в голосе упомянул тех, чьи произведения, порожденные «чистой» выдумкой, стали чуждыми, непонятными народу.

— Или взять модернизм, — глухо негодует Закруткин. — Это же ядовитая повилика на бушующей зелени литературы.

Он потрепал своего любимца Урса, подозвал другого пса. Собираясь уходить, окинул широким взглядом небо с редкими и бледными звездами.

— Не-ет, живущие под этим небом не поймут заумных снобов. Язык народа — яркий, самобытный, красивый, как и люди.

Мы шли по тропинке вдоль шоссе.

— Может, я повторюсь, — тронул меня за руку Виталий Александрович, — но внутренним гимном слову для меня с некоторых пор стало стихотворение Сергеева-Ценского «Наш язык»:

И слово вещее мы ценим,

И слово русское мы чтим,

И силе слова не изменим,

И святотатцев заклеймим.

Он прочитал это дважды, не отнимая своей руки от моей.

— Горячее лето. Вечерами только и оживаю, — признался Виталий Александрович у своего порога.

Я вспомнил его усталое лицо, временами откровенное недомогание, и легкое беспокойство шевельнулось во мне.

…Духота не убавилась и после полуночи. Лесистый берег расплывчато темнеет вдоль прохладного коридора реки. Лучик от ущербной луны тонкой спицей вонзился в реку. Неумолчная тишь словно ниспадает с небес невесомым темно-сотканным покрывалом.

И слово вещее мы ценим,

И слово русское мы чтим…

Незримый мир предстает вдруг ясно, ослепительно. Я вижу баркасы на приколе, обросший зеленым мхом валун у воды, слышу глухие удары падающих на землю яблок, натужное дыхание под тяжестью гроздей тонкой виноградной лозы.

Ночная птица бесшумно разрезает воздух, торопится к месте до света. Легкий туман опушил вербы, словно пробудившееся утро, вздохнув, выпустило облако пара.

Мир Закруткина…

Дежурный катер разворачивается против его дома. Зеленая бахрома низкорослых елей резко выделяется меж светлых стволов тополей. Глухая тревога закрадывается в сердце. Как там сейчас Виталий Александрович?

Огни бакенов медленно гаснут на так и не уснувшей реке.

…Статья в «Литературной России» стала последним выступлением Виталия Закруткина в печати.

Всю зиму и весну из Кочетовской доходили тревожные вести о болезни старшего товарища.

Я повидался с Виталием Александровичем незадолго до его кончины. Сильные боли, вкупе с сознанием недоделанного, одолевали Закруткина.

— Всего месяца не хватило мне, — сорвалось с его белых, как и лицо, уст.

Это были единственно горькие слова, сказанные им.

В целом Виталий Александрович не подавал виду, что безнадежен, даже шутил. И лишь когда мы обнялись, запавшие щеки дрогнули.

— До свидания, — слабо махнул он рукой, когда я оглянулся, уходя. — Работай без отдыха и без сомнений…

Как часто бывает на Дону, весна без обычного перехода сменилась жарой. Торопливо осыпались пустоцветом вишня и алыча, но яблоня цвела пышно вплоть до Дня Победы.

Как и всюду по стране, состоялся торжественный митинг и в Кочетовской на месте захоронения павших в боях.

К моему всё возрастающему беспокойству, никто из жителей по окончании митинга, а вслед за ним и праздничного концерта не пошел на могилу Закруткина. Но когда я сам пришел в усадьбу писателя, то нашел могилу, осыпанную цветами. Оказывается, люди еще до митинга побывали у ней, поклонившись праху земляка.

С увеличенной фотографии почти во весь рост, в полевой форме — смотрел Виталий Александрович. В саду весело насвистывала синица да рассыпался железной дробью неугомонный дрозд. Дом уже перестраивался под музей, частичные изменения коснулись сада и уголка двора, где захоронен Закруткин.

Я глядел, не отрываясь, в глаза писателю и, невольно вспомнив про обещанный автограф, подумал, что Виталий Александрович и так оставил незарастающий след в моей памяти, как, впрочем, в памяти всех, кто знал его, кто прикоснулся к его творчеству, дышащему неизбывной любовью к людям, всему живому на земле…

И теперь, вспоминая Виталия Александровича, я не могу воздать ему долг памяти, не рассказав о дне прощания с ним; дне, перечеркнувшем яркие краски октября…

Такого стечения народа еще не видывала Кочетовская. Множество людей, не вмещаясь на шоссе, шли через рощу вдоль Барсовки к Дону, где был установлен траурный постамент. Палая листва хрустела под ногами — слышно было только это, молчали даже обычно крикливые в полуденный час птицы.

Анатолий Калинин сказал на гражданской панихиде: «Виталий Закруткин, как боец в строю, умер с недопетой песнью…»

И может быть, когда на вытянутых руках поднялся гроб, и произошло то неуловимое понимание скорби людей и всего остального неподвластного нам. Именно чувство горя смело грань между реальностью и воображением, внесло свою остроту в происходящее. И вот уже будто сместились контуры «Плавучей станицы», и через рослый виноградник писателя шли те, кого ждали больше всего: бойкий майор Ковалев и степенный Тихон Назаров, стройный Вася Зубов и сутулый дед Малявочка, в полном сборе семья Ставровых, Мария, с лицом, хранящим ужас пережитого, замыкал шествие, опираясь на герлыгу, старый Бадма и еще кто-то очень знакомый.

В том же порядке замерли они у могилы и, повинуясь жесту Бадмы, тронулись дальше. Но взоры всех уже приковало другое: в зените, охватывая полнеба, повисла радуга. Она изогнулась не как обычно, дугой, а вогнутой чашей, едва не касаясь зеленых свеч тополей… Это было как знамение, как необъяснимый знак.

До какой же степени можно было любить землю, на которой прожил почти сорок лет, пестовать ее, защищать, чтобы с такой негой быть принятым ею: не бесследно, а долгой, нетленной памятью, что всегда будет с нами, вызывая чувство отрады и восхищения, как и эта немеркнущая радуга…

Ранним утром, по дождю, я с попутчиками ехал из Кочетовской. На горбатой колее машина застряла. Пожилой мужчина переходил дорогу, направляясь к одинокому подворью. Я тотчас узнал его…

Когда-то на этом месте находился хутор Плешаков. Но люди ушли, оставив неродящую землю. А хата у дороги стоит и поныне. Никто уж не докучает старику просьбами о переезде, не сулит размеренной, спокойной жизни.

Всё это я услыхал накануне, следуя в Кочетовскую по буграм. Старика видел мельком, но приметил. Так вот кто был рядом с мудрым Бадмой…

Несомненно, Виталий Александрович навещал отшельника, отдав должное его верности родной земле, что сам чтил выше всего.

И дорогой образ Закруткина неожиданно предстал перед глазами: как и старик, он смотрел вослед машине. И — словно отблеск солнца забрезжил в окнах старой хаты…

Два много повидавших на своем веку Человека обернулись в сторону Дона, где клубились свинцовые, прореженные вышним светом, тучи. И я мысленно увидел ту же картину, что и они: там, у берега, неспокойная волна плещет в густой камыш, стебли которого словно стая потревоженных лебедей, вытянувших гибкие шеи…

1985

Колокола Новочеркасска

Человек не торопил лошадей…

Масличные деревья подступали к широкому накату дороги, бегущей под уклон. Вправо, за красным тюремным «замком», открывалось бескрайнее займище. Левее, в мареве теплого предвечерья, темнела изреженная роща. За рощей выпирал шпиль кладбищенской церкви Дмитрия Солунского. Прямо, куда ходко катила бричка, отражал закатное солнце город.

Сиял золотом куполов Войсковой собор, казалось, он медленно скользил с холма навстречу звонившей церкви Михаила Архангела. Чуть поодаль — скромно, как старушка в расписном платке — выглядывала деревянная Успенская церквушка, а выше светились могучие главы храма Александра Невского. Башни Никольской церкви и луковицы церкви Донской Божией Матери были едва заметны среди пышной летней зелени. «Кайзеровская» шапочка лютеранской кирхи сливалась по цвету с монументальным зданием кадетского корпуса… Звонила и пятиглавая Троицкая церковь. Колокольня ее медленно исчезала, по мере того как бричка спускалась в низину по неровной окраинной улочке, упирающейся в бойню.

Но вот копыта защелкали по гладкому булыжнику — и в створе Триумфальной арки, словно в каменной рамке, предстала вся громада собора. Чудный звук его колоколов, звонкий и глубокий, все нарастал и учащался. Человек был местным — и слышал перезвон не однажды. Отпустив поводья, он зачарованно и истово перекрестился…

Таким виделся Новочеркасск в предгрозовую пору семнадцатого года. Уже пала династия Романовых, были легализованы подпольные партии, неотвратимо бурлил и Дон…

Трудно представить город по старым фотографиям и воспоминаниям. Но черты былого вырисовываются всё яснее по мере того, как мы познаем историю…

«Донская Венеция», «Степной Париж», «Южный (или Маленький) Петербург» — эти эпитеты были не зря «жалованы» старой и новой столицам Войска Донского. Своеобразие Черкасска и Новочеркасска в том и выражалось, что свое, коренное, казачье, сочеталось с европейской культурой.

Особый размах это приобрело в Новочеркасске. Город строился планомерно, с соблюдением канонов градостроительства.

Прямые широкие улицы и бульвары, большие, вымощенные брусчаткой площади, неожиданные архитектурные формы и решения — одиночные и групповые, по принципу ансамблевости, заслуженно поставили Новочеркасск в ряд красивейших городов России.

Заводов было мало. Если и ощущалась гарь, то лишь зимой, в редкий безветренный день. Полиция строго следила за тем, чтобы хозяйки не лили помои на улицу, а ребята не мусорили и не ломали ветки. Впрочем, дети на это редко отваживались: за сломанную ветку родители могли заплатить штраф… Город утопал в зелени. Посадки были не хаотичными. Породы деревьев чередовались в зависимости от почвы и рельефа. Тучные заливные луга зеленой подковой охватывали город.

Местом всеобщего досуга был Александровский сад. Центральная аллея, прямая как стрела, связывала летний драмтеатр Бабенко с Государственным цирком. Между липами — соседствовали два кинотеатра, летний военный клуб, богатейшая оранжерея. Посетителей прельщали прекрасно отделанный, с островком, бассейн и белоснежная ротонда, где до глубокого вечера играл духовой оркестр.

Особую примечательность являла чугунная ограда с ажурными легковесными решетками между крепких столбов, стоящих на желтых плитах ракушечника.

Сторожа носили «фирменные» железные бляхи… В годы сталинщины распускался слух, что низшему сословию вход в парк раньше был запрещен. Это заведомая ложь. В сад не пускали только пьяных, лихих велосипедистов (они вдоволь могли покататься и в другом месте), людей в грязной и неопрятной одежде.

Слухи эти фарисейски распускались в пору, когда город, а значит, и сад теряли свой первоначальный облик, когда исчезали неповторимые творения зодчества, когда святотатство и вандализм были возведены в ранг государственной политики. Никто не пытался систематизировать преступления подобного рода, гем паче обнародовать их. Всё меньше очевидцев тех событий, и, видимо, назрела необходимость составить хотя бы приблизительный каталог утраченного, следуя трагической хронологии.

Первую строку в каталоге занимал бы памятник основателю города атаману Матвею Ивановичу Платову. 15 марта 1923 года памятник убрали с пьедестала и определили в Музей донского казачества… под лестницу. Тогда же срубили бронзовые знаки и украшения с монумента герою генералу Я. П. Бакланову, а на городских Триумфальных арках снесли медно-бронзовую атрибутику. Позднее все «трофеи» отправили на переплавку как цветной металл.

Статус города к тому времени изменился. Центр области переместился в Ростов-на-Дону, и о Новочеркасске на время забыли. Но затишье было зловещим, не сулившим ничего хорошего «опальному» городу.

Уже в тридцатом году со всех церквей сорвали колокола. На одном только Вознесенском соборе разрезали автогеном четырнадцать колоколов. Самый большой, весом в семьсот пудов, был отлит еще в 1744 году в Черкасске знаменитым мастером Михаилом Шаториным. Колокол украшали славянская вязь и орнамент. Вскоре с куполов собора содрали позолоту и сняли кресты. А ведь трехметровый крест центрального купола со вставками из богемского хрусталя был специально изготовлен в Чехии и первоначально демонстрировался в Петербурге как произведение декоративно-прикладного искусства.

Кровавый террор оставил гнусные отпечатки и в Новочеркасске. По сию пору нет официальных сообщений ни о числе жертв, ни о том наказании, какое понесли мучители (если, конечно, понесли).

Картину насилия и разрушения в те годы желали, вероятно, скрасить постройкой жилого дома на главной улице, общежития политехнического института (на месте сломанной церкви Донской Божией Матери) и попыткой, правда, неудачной, пустить в городе трамвай. Прокладка путей сопровождалась нещадной вырубкой деревьев. Трамвай до войны так и не стал ходить. То ли не хватило средств, а скорее всего, привычка уничтожать, а не созидать, взяла верх.

…Но этого еще не знал наш постаревший знакомый, который летним вечером гнал лошадей в гору. Человек не оглядывался, беспокоясь больше за старенькую, скрипящую бричку.

Днем, зайдя к брату, он застал его плачущую жену. Запинаясь, жена рассказала, что, когда за мужем пришли, он вылез в окно — и был таков. Уменьшать число обезвреженных «врагов народа» не входило в планы «энкавэдэшников», и они загребли подвернувшегося соседа по коммунальной квартире.

Мужицкая сметка подсказала человеку, что разыскивать брата не будут. Дрожать приходится тем, за кем еще не пришли. И — собрав теплую одежонку, он тоже дал тягу.

Если бы человек знал, что больше не вернется, возможно, и обернулся бы. Но какую бы «панораму» он увидел против того великолепия, кое мы с ним наблюдали двадцатью годами раньше… Собор с голыми куполами был словно расхристанный многоголовый отшельник, явившийся вдруг на эту неузнаваемую землю. Внутри собора, как в жутком чреве, грохотали дизели машинно-тракторной станции… Исчезла Троицкая церковь. А на другом конце города вблизи вокзала (где и проживал человек), не скуластые ордынцы и не узколицые тевтоны, а русские люди взорвали сразу две церкви: Серафимовскую и Скорбящей Радости. Заодно управились и с часовней близ Александровского сада. Человек не знал, что перед войной свалят Никольскую церковь и спалят Успенскую, а знаменитую атаманскую беседку растащат по дощечке.

Я не усердствую, не однобоко смотрю на историю, зная, что Новочеркасск не одинок в длинном списке пострадавших городов. И без квасного патриотизма скажу: Новочеркасск и сейчас необыкновенный город, но был гораздо лучше. Почему его ретивые «преобразователи» старались быть первыми среди худших? Почему они проповедовали самое низменное, не встречая противоборства со стороны горожан? Как поднялась рука на нашу святыню, нашу память?!

Снова закрывать собор и церкви после изгнания фашистских оккупантов власти не решились…

Позднее, в разгар очередного атеистического «похода», были закрыты Михайловская и Александровская церкви — самые красивые и выразительные на сегодняшний день в архитектурном отношении.

Главные же распорядители, посчитав, что атеизм на должной высоте, оставили храмы в покое и зачастили за город, в степь, где развернулось невиданное строительство. Робкие, но трезвые голоса терялись в восторженном хоре, славящем большую индустриализацию. К электровозостроительному заводу, коптившему вокруг сравнительно негусто, добавились гиганты химии и «физики». Возник целый промышленный очаг, заставивший забыть о некогда чистом воздухе.

С большим энтузиазмом закладывали и ГРЭС. В технических параметрах проекта не была предусмотрена всего одна «мелочь»: господствующий ветер, который весь сжигаемый штыб относит на город. Бывалые изыскатели конфузливо чесали затылки, ожидая крепкой взбучки от новочеркасских властей за «игнорирование местных условий». Но те лишь посмеялись над их сомнениями: надо, мол, прикажем и ветру. Вскоре из-за станицы Кривянской, где начиналось грандиозное сооружение, «астраханец» донес протяжное «Ур-а-а!..» Готов был котлован под первый энергоблок.

В те дни умирал Человек… После бегства из Новочеркасска он рубил уголь в Горловке, потом, заскучав, перебрался на Дон, в Константиновскую, где сошелся с женщиной, родившей ему в канун войны сына. На фронте он был сапером, но руку оторвало ему не на минном поле, а случайным осколком, когда наводили переправу через Вислу.

В рыболовецкой бригаде он устроился сторожем и мало-помалу пристрастился к вину. «Скока невод не забрасывай — счастья не выловишь. А и поймаешь, обмишулишься, как в той сказке», — твердил он сыну. Мальчонка рос смышленым, интересовался техникой, и отец советовал ему после семилетки учиться дальше. Сын окончил Новочеркасский автодорожный техникум, пошел служить и спустя два года дал весточку, что на Октябрьские приедет на побывку… Но старика скрутила хворь, и он задыхался в нестерпимом жару. За окном — против его изголовья — горел закат. Третий день дул шальной восточный ветер, и казалось, это он согнал все листья под край неба, отчего оно пламенеет вечерами… Сын не застал отца в живых… И позже, приезжая из Новочеркасска на могилу, размышлял: не потому ли отец нашел пристанище в Константиновской, что ее крутогорье сродни «платовскому холму»?

Трудно примириться с мыслью, что за годы советской власти в городе не нашлось почти ни одного начальника, хотя бы здраво рассуждающего, не говоря о том, чтобы он на йоту стремился улучшить положение после своих невежественных и недалеких предшественников.

Впрочем, некоторые старались, но своеобразно…

На карте города вместо улицы Рабочей вдруг появилась Богдана Хмельницкого, хотя сей гетман имел такое же отношение к Войску Донскому, как Менделеев к испанским конкистадорам. Жители старинной и уютной Кавказской тоже обнаружили на стенах своих домов таблички с новым названием улицы… Почему именно Шевченко, а не Остап Вишня или Петрусь Бровка, никто не мог взять в толк… Разумеется, хорошо помнить о ярких представителях украинского народа, но не слишком ли усердствовали при этом «городские головы»?

С исторической точки зрения было сомнительно переименовывать Платовский проспект в Подтелковский. Спустя много лет власть имущие «разрешили» магистраль, носящую имя Жданова, назвать проспектом Платова.

Если после длительного замалчивания решили увековечить основателя города, то почему самому первому проспекту не вернули его прежнее название?

Не вызывала долгое время неприятных ассоциаций у отцов города и улица Жданова вместо бывшей Комитетской. Ее переименовали не в сорок восьмом и не пятьдесят третьем, а в середине шестидесятых, когда о сталинском сатрапе было известно многое.

«Бабье лето» оттепели оказалось недолгим. За внезапным заморозком в октябре шестьдесят четвертого, прихватившим так и не окрепшие побеги демократии, наступало длительное похолодание. Острое обоняние двурушников не могло не уловить его бодрящее дуновение, указывающее на смену политического курса. По еще непрочному «первопутку» застоя заспешили они к дешевой славе и легкой наживе.

И не беда, что на улицах города исчезает неповторимая брусчатка, пустяки, что прохудилась чуть ли не платовских времен канализация и по склонам текут нечистоты, ерунда, что над городом плывут ядовитые облака смога.

Долго вынашивали планы пуска троллейбуса (трамвай в городе бегает исправно). Правда, трамвайную колею так и не подвели к железнодорожному вокзалу, есть даже нарекания, что, мол, за сорок лет, как проложили первые рельсы, могли бы и удосужиться. Но троллейбус — успокоит всех недовольных… Новый вид транспорта новочеркасцы так и не увидели. Зато вдоволь «налюбовались», как и в мрачные тридцатые, бессмысленной вырубкой деревьев на всем протяжении предполагаемой трассы. К несчастью, надумали спрямить маршрут трамвая в Промышленный район, что повлекло за собой новую беду для «зеленого друга».

С середины семидесятых на историческую память города стали совершаться новые разбойные набеги. Исполнители действовали дерзко, не таясь. Мгновение ока — и была разобрана на части и вывезена неизвестно куда решетчатая ограда городского сада. Да, да, та самая. Изумительная работа русских мастеров, то немногое, что уцелело от нашего некогда богатого культурного наследия… Не без ведома первых лиц — исчезли и каменные «скифские бабы» столетие украшавшие парк.

Проявили власти «изобретательность» и уничтожая мастерскую певца донских степей художника И. Крылова. В лоб они стеснялись действовать: слабо — но роптала общественность. Поэтому, усыпив бдительность доверчивых людей обещанием ничего на трогать, по-воровски, в ночь перед принятием закона об охране и использовании памятников истории и культуры, отдали команду снести мастерскую.

С конца семидесятых город остро стал ощущать политику многозвездного культа. Частенько практиковался грубый диктат администрации, не затрудняющей себя в применении к непослушным, если так можно выразиться, малых форм репрессий. В порядке вещей считались чванливость и словоблудие чинуш, парадность и шумиха.

Экологическая обстановка стала просто угрожающей. С постройкой ГРЭС и расширением вредных производств в городе и за его чертой Новочеркасск оказался в дымовой блокаде. Лишь недавно с этой темы сняли запрет. Но тогда о липкой копоти и жирной саже, садящейся на всё и вся, о росте онкологических и респираторных заболеваний предпочитали умалчивать. Бездумность и хаотичность застроек, особенно так называемых межквартальных, вызывающих невыносимый звуковой резонанс и воздушные завихрения, стали очевидны каждому.

Жители недолго гадали, как откликнутся власти, какой найдут выход… Немного терпения — и на площади Революции, где сходятся улицы, возникло внушительное и красочное панно «Дорогому и любимому…». «Непоколебимый ленинец» ставил подпись под документом, венчающим, по замыслу устроителей, его очередную «мирную инициативу». Ветер парусил полотно — и густо намалеванные брови недовольно шевелились, вызывая усмешки водителей проезжающих машин: «При деле… Путевки нам отмечает»…

Городское управление по делам архитектуры и строительства всегда шло на поводу у прожектеров и временщиков. Чего стоят только неоднократно принимаемые генеральные планы развития города. Высотные коробки вдоль старых улиц кажутся полыми, безликими, давящими на все, что находится рядом.

Композиционную систему планировки города непоправимо нарушили. Стандартное здание универмага оказалось совершенно чужеродным всей предшествующей исторической застройке… Не желая возиться с ремонтом Гостиных рядов (составляющих симметрию с бывшим атаманским дворцом), одно их крыло разобрали, а в другом устроили… конечно же, склад. Не лучшим образом используются другие респектабельные в архитектурном отношении здания, формирующие главную площадь и прилегающий проспект.

Таким видится Новочеркасск сегодня.

Детям и внукам Человека остается лишь беречь уцелевшее… Себе в укор, а не на радость.

Но в достаточной ли мере испытываем мы это желание?

Нас долго расчеловечивали. Такая уж эпоха… Мы несем осколки геноцида — так называемого расказачивания, произвола коллективизации. Из нас выбивали всё святое инквизиторы тридцатых и сороковых, «орденоносцы» семидесятых, «реформаторы» восьмидесятых. И многое забыто, пропито, осквернено. Но жива надежда, та малая толика надежды, которая может окрепнуть, но может и иссякнуть, вылившись слезами отчаяния.

И в пору гласности наша «воспитанность» страдает теми же (если не большими) пороками, что и прежде. Мы ищем причины, не догадываясь, что и через архитектуру и живую природу должны воспитываться и стар и мал. В противном случае — сегодняшние беды будут неотступно преследовать нас… Вот откуда снесенные ограды, оскверненные памятники и захоронения, безжалостное уничтожение зелени.

Ошкуренные стволы деревьев — давно уже «визитная карточка» города. Глядя на взрослых, «кольцеванием» занимаются и дети, с ранних лет получающие «прививки» бессердечия и жестокости. Не сказалось ли такое «пирке» на некоем дяде, отдавшем команду (не в застой — на четвертом году перестройки) спилить под корень метров триста тополиной аллеи в микрорайоне Хотунок?

Какой город может еще похвастаться таким количеством металлических декоративных ворот, резных дверей, кованых навесов, выполненных в различных исторических стилях? Но им как не было, так и нет учета. Никем не охраняемые, они постепенно исчезают, обедняя облик Новочеркасска.

Историческая справедливость требует возвращения исконных названий улицам: Кавказской, Аксайской, Московской и другим… Дождались же новочеркасцы разрешения на воссоздание памятника М. И. Платову.

Каким быть памятнику основателю города, жителей интересует не меньше, чем желание знать, на каком месте вскинет булаву атаман: на прежнем или на новом? В поддержку первого варианта говорит не только факт, что остался невредимым постамент. С середины прошлого века памятник выполнял роль главной композиционной точки центра города, которую продолжали Атаманский дворец (ныне здание горсовета) и Александровская церковь. Со сносом памятника эта ось потеряла целостность.

Дань памяти М. И. Платову не будет полной, если мы не позаботимся о его родовом имении в близлежащем хуторе Малый Мишкин. Ныне на месте некогда богатого парко-дворцового ансамбля сохранилась лишь обезглавленная церковь Рождества Богородицы… Да и усыпальница в соборе, где некогда прах Вихорь-атамана покоился вместе с прахом И. Е. Ефремова, В. В. Орлова-Денисова, Я. П. Бакланова, нуждается в более внимательном отношении.

Позабыта и заброшена лютеранская кирха. В свое время она была своеобразным культурным центром, где звучал орган, пели известные мастера оперных театров Москвы и Петербурга. Почему, хотя бы частично, не возродить эти традиции? Тем более что в городе практически негде послушать симфоническую музыку, народную песню.

Вернув первоначальный вид главной Триумфальной арке, запамятовали о военачальнике Я. П. Балканове, восстановление утраченных элементов с надгробного памятника которого отняло бы немного сил и средств…

Но последнее слово должно быть за горожанами. Моих земляков возмущает запустение улиц (особенно на окраине), убожество старых больниц, захламленность кладбища… Они не могут мириться с непродуманностью, а то и бездумностью принимаемых решений на всех уровнях нашей громоздко-неуклюжей пирамиды власти.

Настораживает другое. При всеобщем потеплении климата в стране мы сами не потеплели друг к другу… Не пришло время?! Как знать. Но винить надо лишь себя…

Вырванные языки колоколов — только внешние носители нашей исковерканной памяти. В каждом честном человеке должен звучать свой колокол памяти — бережно хранимый отголосок прошлого; взывающий к милосердию, отзывчивости, осмыслению настоящего, ответственности перед будущим…

1989

Собор Разума

В детстве покойный мой дед Михаил Ефимович иногда водил меня с собою в Михайловскую церковь. Она стояла недалеко от дома, и мы называли ее нашей.

Дед был маляром и часто с артелью строителей выезжал из города на заработки.

Однажды осенью он сотоварищи подрядился работать в «нашей» церкви. Пока жестянщики на луковице купола делали свое дело, дед красил ограду.

Я мог только представить, какую захватывающую картину города и окрестностей наблюдают мастера. И уж совсем меня охватывал трепет при мысли, какой тогда может открыться вид с колокольни Вознесенского собора. Из разговоров старших я знал, что приезжие мастера из Ленинграда ведут там ремонт. И не просто ремонт, а рес-тав-рацию. Это труднопроизносимое слово я записал в тетрадке по русскому и выучил. Реставраторы представлялись мне сильными и бесстрашными, работающими без всякой страховки… К великой досаде — никто из них не появлялся на серебристых главах собора. Лишь многочисленные стаи голубей, как обычно, кружились под крышей неба, край которой величаво держали легковесные, словно туго надутые, купола…

В те далекие дни пятьдесят седьмого кафедральный войсковой собор переживал свое второе рождение… Людская молва не подвластна логике. Тем более, что в юбилейную для нашего государства осень (40 лет Октября) много было всяких слухов…

То в районе пляжа, возле депо, видели троих неизвестных на лодке, подсыпающих в Аксай «какой-то порошок»: «Не иначе американские диверсанты». То говорили, что на ипподроме из тайных ходов, протянувшихся якобы через весь город, ночами извлекали скелеты и к утру увозили неизвестно куда. То на старой «ростовской дороге» дачникам повстречался «старец», накликающий на будущий год страшный голод («спутник запустили — и потревожили небеса»). Знали бы те, кто чесал языками, каким небывалым урожаем одарят в пятьдесят восьмом донская нива и огород!

Напарники деда, устраивая перекур, посмеивались: в двадцатые и тридцатые столько в городе сгинуло, что и десятая часть того не уместилась бы в подземных ходах. Разговоры о предстоящем голоде тоже не укладывались в голове: рядом шумел богатый и дешевый азовский рынок.

С гораздо большей озабоченностью обсуждалась отставка маршала Жукова. Незадолго до того разоблачили «антипартийную группировку» — и уход прославленного полководца осторожно пытались связать с этим событием.

Но всё это казалось мне мелочью по сравнению с тем, что делалось в соборе. Я уже знал, что работы ведутся лишь внутри храма, и как мог скрывал свое огорчение. Мог ли я тогда догадываться, что стоило оно по сравнению с тем, что испытал войсковой собор.

Строили собор, конечно, не целый век. Но с того дня, когда в фундамент заложили первый камень (1805 год), и до момента, когда храм был освящен, прошло действительно столетие.

Брались строить собор трижды… Первый раз — уже почти законченным — он неожиданно обрушился. На том самом месте снова стали воздвигать стены. И опять, едва дело дошло до главного купола — неудача. Лишь с третьей попытки, когда по проекту архитектора А. А. Ященко фундамент был заново углублен, а при кладке стен обычный кирпич заменили на пустотелый, живописный силуэт Вознесенского собора занял подобающее место не только в архитектуре столицы войска Донского, но и среди выдающихся памятников зодчества Российской империи.

Блеск его позолоченных куполов завораживал. Внутреннее убранство также поражало своими дорогими украшениями и настенными росписями. Восторгу красотой храма не было границ. Не зря современники величали его «Вторым солнцем Дона».

Но как недалек был черный день, когда это «солнце» закатится…

В январе двадцатого красная артиллерия давала залпы не только по зданиям, давя огнем «контрреволюционные гнезда», но и по собору. По счастью, лишь один снаряд угодил в главный купол… Факт более чем многозначительный.

Сплошное ниспровержение прошлого новая власть видела прежде всего в отлучении народа от религии. Более половины церквей в городе было уничтожено, а в оставшихся службу запретили. Не действовал и собор. Впрочем, для него нашли другое, более «достойное» применение… По облицованным ступеням паперти тяжело ползли внутрь бывшего храма зарубежные «фордзоны» и отечественные «натики».

Уникальная МТС (под золотыми крестами) не могла пожаловаться на свою «резиденцию». Быть может, это и сыграло ту «положительную роль», что собор не взорвали.

Однако чем-то надо было отличиться. Тем более, что в Москве уже взлетел на воздух храм Христа Спасителя… Решили ограничиться малыми «косметическими мерами», содрав позолоту и спилив кресты (языки колоколов, конечно, были давно вырваны). В тот же день — не простаивать же машинному парку — сцепив в один ряд тракторы, пытались сковырнуть памятник Ермаку. Но «железные кони», обошедшие в песнях «все поля», оказались бессильными.

В толпе, окружившей озадаченных трактористов и не теряющих бдительности чекистов, уверяли, что стягивать Ермака Тимофеевича — дело безнадежное, потому как швеллер, уходящий из-под памятника глубоко в землю, имеет горизонтальный отворот… Если учесть, что к тому времени ушел в предание памятник М. И. Платову, а от памятника Я. П. Бакланову остался лишь цоколь с надписями, по которым и можно было определить боевой путь отважного генерала, то Ермак был последний из «царевых слуг» на улицах белой Вандеи.

Пока суд да дело — наступил вечер… А утром — пусто было на Соборной площади. Видно, в атаманском дворце, где удобно расположилась «новая знать», вняли доводам горожан — и до поры до времени решили не трогать покорителя Сибири.

В послевоенное время распространялись басни, что, мол, это немцы хотели убрать памятник, да слабовата оказалась чужеземная техника против бронзового атамана.

Правда, кто разорил собор, вопросов не было, как снят был с уходом немцев и самый главный вопрос: продолжать ли служить храму своему прямому и Великому предназначению? И многие вздохнули с облегчением, когда власти не стали чинить препятствий верующим.

Разор был ужасен. Все необходимые предметы религиозного культа пришлось собирать по другим церквям, особенно тем, что закрывались. А ведь одни только иконы несли в себе ту неповторимость, что были в единственном экземпляре и предназначались именно для Вознесенского собора. Цветные витражи окон были выбиты, крыша главного купола текла, полы… их мрамор пошел на облицовку театра М. Горького в Ростове.

Но даже и после внутренней реставрации — в подвалах собора долгое время был… склад.

Зерно — россыпью и в чувалах — лежало, закрывая усыпальницы М. И. Платова, В. В. Орлова-Денисова, И. Е. Ефремова, Я. П. Бакланова. Прах героев Дона и Отчизны был уже разорен, и гробницы попросту забетонировали…

Так, в муках и испытаниях, но все же нес свою нелегкую службу собор до недавнего времени.

Национальное русское самовыражение — при всей своей многогранности — оказалось немыслимо без религии. Ключевое положение, какое занимает церковь в жизни любого европейского государства, в России и на сегодняшний день не нашло воплощения. И дело тут, если говорить об историческом аспекте, не столько в невосполнимом уроне, какой понесла Церковь в годы советской власти, сколько в расколе, происшедшем в 1927 году.

Декларация митрополита Сергия была в то время воспринята как лояльная режиму и посеяла рознь между верующими. На самом деле декларация была направлена на сохранение хотя бы того, чем довольствовалась Церковь после учиненного разгрома. Русская же зарубежная Церковь поспешила осудить Сергия и на многие годы порвала отношения с соотечественниками.

С тем и пришла Россия к тысячелетию со дня своего крещения…

К сожалению, народ (верующий и неверующий) не услышал имени главных виновников, так и не удосужившихся покаяться.

Впрочем, так ли уж успокаивают душу выдавленные по необходимости признания? Их нравственное обесценивание — повод для лишних раздоров. А нужна хоть мало-мальская душевная устойчивость.

Трудно поверить (как модно сейчас говорить) в консолидацию. Напичкав свой язык иностранными фразами, мы и ставим цель какую-то декларативно-декоративную. Нам не от чего оттолкнуться, и мы слепы в новых «ориентирах», забыв про свои корни и национальную самобытность. А сделав первый робкий шаг (шаг неизвестно к чему), надолго застываем на месте.

Восстановить Церковь (в более глубоком понимании этого слова) — не обновить пустые лозунги.

Призыв к возрождению былой мощи России неотделим от реального возрождения православной церкви. Были в ее истории Тихон, отец Нектарий, протоиерей Иоанн Кронштадский… Их имена по достоинству украшают энциклопедию отечественной жизни, написанную обдуманно и достоверно.

История — ничто без своих памятников… Вознесенский собор — не исключение. Несмотря на идущий в нем ремонт, он открыт для всех. Но проблемы его не только не уходят, а наоборот, прибавляются.

Грустно слышать, что исчезли в разные годы хоругви, богослужебные сосуды, подсвечники, мебель, книги. Из пятнадцати паникадил сохранились только два…

С 1989 года наконец-то зазвонили соборные колокола. Однако нет баса — большого колокола. Как тут не вспомнить прежний, семисотпудовый.

Нижний подвал часто заливает водой. Связывают это со строительством невдалеке от собора пятиэтажек, вызвавшем нарушение дренажной системы. Быть может, причина и в другом, углубленно этим никто не занимался… Пока же в соборе, стоящем на воде, нет… питьевой воды. Ее носят из колодца.

Нетрудно догадаться, что бытовые условия не в пример тем, что были до 1920 года; ризница — и кухня, и прачечная, и спальня, и даже… производственное помещение для выпечки просвирок.

Наше восприятие предмета исходит чаще всего из его предназначения. По-иному мы не приучены мыслить. Так же, как неопровержимость прямого факта заставляет нас пренебрегать наличием косвенных. Но доказательство причины еще не есть раскрытие ее глубины. Как, скажем, собственные мысли до конца открыты лишь тебе самому, так и восприятие предмета, знакомого миллионам, — вещь в то же время сугубо личная и деликатная.

Собор — не только место отправления религиозного культа, но и символ средоточения добрых помыслов и осознания христианского пути как подвига.

Носить в себе Собор, как гарант от сил зла, еще не означает саму борьбу с черными силами. Чаще это «охранная грамота» самому себе. Собственный предел видения мира человеку больше по душе. И он не тщится, даже мысленно, взглянуть на мир с высоты Храма, как избегает иной больной лечиться посредством воздействия на точки акупунктуры, хотя и понимает, что это скорее всего избавит от страданий… «Точки исцеления», образно говоря, легко угадываются в композиции любого храма, будь то кафедральный собор с величественным порталом или церквушка с крохотной папертью.

Наш мир — суровый и приветливый, жестокий и добрый — как бы обретает иное лицо перед строением, увенчанным крестом. Потому что каждый знает: входящему — обеспечен мир, и он оставляет у входа все плохое, получая взамен драгоценную крупицу добра.

В новочеркасский собор идут люди… Покидают его внутренне собраннее, чуточку увереннее. Эта приподнятость всегда внове, и не может притупиться. Она заставляет по-иному посмотреть на себя. Мы ведь многое стараемся не замечать. Но можем ли и смеем ли все время молчать? Особенно ныне.

…Отсюда, с притвора, что вдоль западной стороны собора, все видится совсем иначе.

Таяние снегов прошлого не означает конец «вечной мерзлоты». Но и сквозь источённый лучами перестройки верхний слой «ледника» обнажились острые грани проблем сегодняшнего Новочеркасска.

Освещение событий 1962 года после долгих лет замалчивания взбудоражило население. К сожалению, местные и центральные газеты, выступив смело (хотя и на уровне «Мурзилки»), даже не обозначили сложные общественные процессы, характерные для начала шестидесятых. А это очень важно, потому что народ, уверовавший после XXII съезда партии в торжество справедливости, столкнулся в шестьдесят втором с привычной бездумностью и хамством местных бюрократов.

Как ни парадоксально, но демократическая позиция правительства, честно объявившего о повышении цен, оказалась не принятой широкими слоями. Люди, привыкшие в своем большинстве к неприкрытой лжи, оказались не готовы к правдиво-суровой действительности. Безусловно, можно было все преподнести иначе, сопроводив шумной трескотней восхваления очередное «достижение». К чести тех, кто стоял тогда у руля, на это не пошли, как не пошли на то, чтобы пресечь ядовитый слушок: «при НЕМ-то все дешевело»…

И при «родном отце» скрыто, но повышались цены. Ежегодный сталинский заем, не говоря уже о налогах, по своей изощренности превосходившие эпоху крепостничества, лишнее тому подтверждение.

Искать виновных, не объяснивших прописные истины сбитым с толку рабочим, безнадежно, гораздо важнее обратить внимание на тех, кто скрывает их и поныне. Кто, как не они, замалчивают, что цена того же мяса в 1962 году стала выше лишь на 30–40 копеек, а не на 150–200, как в семидесятые (естественно, не в государственных магазинах, где оно исчезло за одну ночь, а в госкооперации, куда перекочевало странным образом); они же лишний раз не подтвердят, что питательные свойства и вкусовые качества тогдашних молочных и мясных продуктов были не в пример выше, чем стали при «дорогом и любимом»; не кто иной, как они вешают на грудь Леонида Ильича (мало ему других наград) едва не медаль за «гуманизм», дескать это он отпустил до 50-летия Октября участников июньских событий… Знают ли те, кто вышел тогда из лагерей, что, будь его воля, он со своими соратниками законопатил бы их обратно в Джезказган или в район падения тунгусского метеорита. Не восстановление законности было нужно новоявленному вождю, а очернение прежнего руководителя страны… Результаты невиданного в истории культа невольно испытали и те, кто возвращался, и те, кто шел на их место.

Безусловно, памятный знак погибшим в 1962 году нужен. Но гораздо важнее он в память о неизмеримо больших жертвах с октября семнадцатого по март пятьдесят третьего. Возможно, тогда и призадумаются сторонники «жестокого курса», намеренно выделяющие из всех бед Новочеркасск-62 — мол, при НИХ такого не было… Да случись это при «НИХ», новочеркасцев неминуемо постигла бы участь народов Северного Кавказа. Чего-чего, а опыта в этом не занимать… Но не внимают разуму недалекие злопыхатели. Вот уж кому куцая гласность развязала языки. Как подробно, на пониженных тонах объясняй они совсем недавно причины исчезновения очередного товара, как льстиво улещали недовольных. И как громогласно трубят сейчас о нехватке всего, будто не знают о неразгруженных составах и судах. И будут кричать, пока у нас во всеуслышанье не подтвердят, что саботаж нынешний и начала шестидесятых — звенья одной цепи… Новочеркасск помнит, как торговали очищенным без кожуры (много ли его возьмешь?) картофелем, а на базах он гнил тоннами; помнит перебои с белым хлебом, хотя муки в городе было вдоволь — откуда бы взялись душистые караваи и сдобные булочки, вдруг посыпавшиеся, как из рога изобилия, в один октябрьский день 1964 года? Не забыл, как тотчас повеселел загрустивший было аппарат — и не в связи с победой наших олимпийцев в далеком Токио… Испытает ли он радость еще раз, или так и будет находиться в приятном предвкушении?!

Мы сами, вольно или невольно, душим все нововведения. Мы выставляем непомерно большие претензии перестройке, забывая, что она еще в люльке и над ней надо агукать, ублажая погремушкой обещаний… И пока что наш нещадно скрипящий хозяйственно-экономический воз не движется, а сползает с того крутого склона перемен, одолеть который ему надлежало.

Но и «пересеченная местность» застоя не сулит нам спокойной жизни. Быть может, прежде чем рисковать, следовало бы пересесть не в тихоходный «тарантас» реформ, а в быстроходные «дрожки» реального хозрасчета, в иные годы и выносившие из беды?..

Схожесть всех культов в их долгожительстве. В самом же понятии «оттепель» присутствует как бы первоначальная суть природного явления: кратковременное повышение температуры средь зимы… Подверженность нашего общества таким явлениям становится закономерной. Разница лишь в том, в какой части державы свирепее «холода» и продолжительнее «тепло»… Атлас страны с рисунком гор, пятнами морей и точками городов много говорит нашему совестливому воображению. Не «повезло» Украине, «получше» Белоруссии, не могут «пожаловаться» Прибалтика и Сибирь, «похуже» Кавказу и уж совсем «невмоготу» Дону, чьи температурные «изотермы» всегда резко колебались.

Пенза, Саратов или Дрогобыч гнет мстительно карательной системы испытали на полтора-два десятка лет позже, чем мы. В отличие от нас, в Киеве, Ленинграде и Минске теплые «пассаты» «Пражской весны» смягчили трескучие морозы застоя вплоть до семидесятых годов. Грозовой фронт «Варшавского лета» задел своим краем вначале восьмидесятых Москву, Прибалтику и Западную Украину… Но кто виноват, что над «погодной» картой Ростовской области не ломали головы высокопоставленные «синоптики», с тревогой следя за приближением очередного политического циклона? Кто ответит, что с нами не считались и не считаются, когда создаются, нарушая сложившийся тысячелетиями природный баланс, «колхозные» моря размером с европейское государство, когда глумятся над землей, отравляя ее ядохимикатами, когда сознательно, ради сиюминутной выгоды, губят реки? Пренебрежение к Дону и его жителям не закончилось пуском ГРЭС под Новочеркасском; на очереди теперь атомная электростанция на берегу Цимлы. Видимо, в чьих-то разгоряченных головах крепко сидит идея «полного» расказачивания, проявившаяся еще в далеких девятнадцатом и двадцатом… Тот вихрящийся огненным смерчем геноцид сравним разве с кровавым нашествием Батыя и Чингисхана. История, к сожалению, не соизмерила случившееся, как измерила на весах горькой справедливости Фергану или Чернобыль… И в то же время мы сочувствуем тувинцам и хакассцам, нанайцам и калмыкам, хотя эти народы России вместе взятые намного уступают числу казаков, сложивших головы на Дону в годы террора.

Ужас перед Сонгми и мытарствами палестинских беженцев меркнет перед свидетельством очевидцев, как в студеную зиму тридцатого так называемых раскулаченных запирали раздетыми в Троицкую церковь, где они умирали в холоде и голоде. Остекленевшие трупы грузили на сани, а в церковь загоняли другую партию крестьян… И это не самый леденящий душу факт в кровавой череде репрессий… Заметая следы, церковь взорвали, а в семидесятые не нашли ничего лучшего, как поставить на ее месте стелу Подтелкову и Кривошлыкову.

Воспевая свое бескорыстие и милосердие к другим народам, мы глухи к страданиям и заботам собственного и, прежде всего, южнорусского. Так искренни ли мы тогда?. Иван, не помнящий родства, крепко сидит в каждом из нас. Неужели не школьник, а человек средних лет, глядя на еще уцелевшее займище вокруг города и обращая внимание на своеобразную планировку улиц, не задумывается о том, всегда ли они носили имена Урицкого и Свердлова, Ларина и Ленина, не двух или трех, а сразу 26-ти (?!) бакинских комиссаров?.. Исконные названия улиц предавали забвению, с издевкой присваивая имена тех, по чьей указке чинили расправу над мирным населением… Так безвозвратно теряется наше главное достояние — память.

В последнее время, наряду с привычно плохим, в Новочеркасске было и хорошее. Сформирован и действует городской экологический Комитет. Намечено открытие по её прямому назначению Михайловской церкви. Принято долгожданное решение о воссоздании памятника Платову на прежнем месте и в прежнем виде.

…Новочеркасску — «особый статус приоритетного города по экологии!»… Именно так прозвучало на городской сессии народных депутатов. Ведь производя столько продукции на экологически грязных предприятиях, город не имеет никаких преимуществ.

С 1987 года, когда официально (с опозданием, по меньшей мере, на двадцать лет) началась борьба за улучшение биосферы, практически ничего не сделано.

По официальным данным — конечно, полная идиллия… 86 % выбрасываемых вредных веществ якобы улавливаются и лишь 14 % (а это свыше двухсот тысяч тонн!) уходит в атмосферу. По данным Комитета — количество источников выделения вредных веществ, оборудованных очистными сооружениями, не превышает 40 %. Получается, что якобы даже малое количество очистных сооружений улавливает почти все вредные выбросы. Тогда, следуя логике Комитета, стоит их только увеличить на несколько единиц — с загрязнением среды будет покончено.

И вдруг Новочеркасск, официально не фигурирующий ни в первой, ни во второй сотне наиболее загрязненных городов страны, «обнаруживается» в числе семидесяти девяти (!) особо неблагополучных… Успокоительные проценты оказались неподтвержденными объективным набором данных Госкомгидромета.

Новочеркасский же Комитет не успевает объяснять горожанам, имевшим неосторожность спать с открытой форточкой, дескать, никаких выбросов ночами нет. Не отвечать же им, что до «вчерашней» ночи ветер дул с другой стороны, и поэтому жители такой-то улицы ничего не чувствовали… А если ветер не изменится ни сегодня и ни завтра?

Наши близорукие «фенологи» какое уж десятилетие твердят, что, мол, зимой завывают пробирающие до костей северные ветры, а летом несут «пылячку» сухие и жаркие южные.

Утверждать так, значит, согласиться, что Аральское море плещется в прежних границах, а наше Азовское — как и прежде — способно прокормить целый континент.

Начиная с шестидесятых — всё как раз наоборот. С апреля по сентябрь преобладают северные и западные ветры, а с октября по март — южные. Поэтому в холодное время года и можно «дыхать», ибо резкие южные ветры уносят от города всю гадость… Весною и летом чуть веет некогда наводивший страх «сиверко», но и этого достаточно, чтобы газы и дымы тянулись на город… Легендарный «астраханец» летом — как ни странно — крайне редко стал напоминать о себе. Вот почему Новочеркасская ГРЭС сегодня — менее опасное зло, хотя потенциальная угроза, таящаяся в ней, несомненна.

Сама жизнь подсказывает: единственный выход развивать базу Севкавгидромета, представленного в городе своей лабораторией, которая сможет (при условии расширения мощностей) брать пробы воздуха не на трех стационарных участках и не в определенное время, а круглосуточно и повсеместно.

Здравый смысл позволяет нам самим сделать вывод: не сессия горсовета решает, давать или не давать городу особый статус (кстати, мучения людей от этого не убудут), а Государственный банк данных… К сожалению, Севкавгидромет слабо субсидируется. Единственный путь — изыскивать средства из местного бюджета. А он в Новочеркасске и так очень скуден.

С клироса собора — изображение Христа Вседержителя совсем рядом.

С трудом выдерживаешь приковывающий взгляд… Строгие пророки и чуть легкомысленные херувимы. Летящие на парусах евангелисты, легендарный Ной с ковчегом. Ниже в алтарном полукуполе — «Святая Троица» и «Тайная вечеря».

В былые времена хор из двухсот казаков гремел отсюда, из-под светлого барабана купола. И — словно аккомпанируя громкоголосые, открывались царские врата (тогда еще вызолоченные по бронзе), и колокольчики, висевшие на них, отбивали духовную мелодию.

В этой торжественности человек невольно ощущал свое значение и свою причастность к делам Державы, ибо в тот миг он не мог быть неискренним и равнодушным.

Какое же действо должно свершиться на наших глазах, чтобы мы, затаив дыхание, стали, хотя бы на мгновение, едины… И разве оно не свершается в храме, когда уже не до маршей и барабанной дроби.

Между тем последнее десятилетие уже прижалось к барьеру другого столетия… Куда повернет коня время-верховой: назад ли, вперед ли? Помчится скакун резво или собьется на иноходь, мы еще не знаем. Но десятки миллионов не дождавшихся сегодняшнего дня глядят укоряюще на нас… Где тот предел любви и ненависти, начиная с которого они отстали, а потом и безвозвратно за терялись, разбросанные вихрем неспокойного века?.. Полтораста лет назад, когда казакам все еще мнился старый Черкасск, покинутый неугомонным Платовым?.. В девятьсот четвертом, когда многолюдно гудела Соборная площадь и бронзовый Ермак простер увенчанную крестом корону?.. Зимою восемнадцатого, когда на улицах было черно от людей, провожающих покончившего с собой атамана Каледина?.. Или семьдесят лет назад, когда конница Думенко ворвалась в Новочеркасск?

Колокол Собора Разума не могли слышать те, кто, спрятавшись от народа, выдумывал «широкомасштабные» программы в области внутренней и внешней политики. Но его тревожный звон не мог не отозваться в каждом совестливом из нас: и когда обрекали на вымирание русские деревни, подводя их (как под статью) в разряд «неперспективных», и когда закрывали глаза на то, как денежный ручей из нашей страны бесследно исчезал в джунглях Анголы и на сахарных плантациях «острова свободы», и когда по Дону и Кубани спешно вырубали (вот уж где было «ускорение») знаменитые виноградники.

Тогда нас не жег бы стыд за невольную сопричастность к деяниям высокопоставленных соотечественников.

На то он и русский человек, чтобы взять на себя всю вину и ответственность (без экивоков на кого-то) за судьбу всей страны; человек — чьё сердце — колокол: участливое к чужой беде и нетерпимое к злу.

…По винтовой, чугунного литья лестнице поднялся я на колокольню. Живая и величественная картина осени предстала во всем блеске… Дома, улицы, багряные деревья как бы медленно перемещаются, словно ты плывешь в корзине воздушного шара.

Не можешь не отметить, как от площади начинают свой прямой разбег проспекты, когда-то отмеченные колышками на пустынном взгорье.

Ближние и дальние станицы темнеют на буром займище, словно великан-сеятель бросил в зиму по горсти семян.

Сколько поднималось к колоколам народу: любопытного и равнодушного, религиозного и неверующего… Всех принял на свои «плечи» храм, отпустив обратно с просветленными думами и чаяниями.

Всего-то десять лет отделяет нас от нового тысячелетия… Что скрыто в неведомом грядущем? Войдем ли мы в него с тем, что отягчает сегодня, или — усвоив уроки прошлого?.. Для нас оно пока настоящее, и держит так же неотрывно, как и манящая черточка реки. Туда, к Дону, виднеющемуся вдали, метнула осень длинное копье — след уходящего за горизонт самолета. И ты вдруг ощущаешь непередаваемое словами чувство; такое возвышенно-чистое, что уже не сомневаешься, как близок ты к тому, чтобы постичь Нечто.

Возвыситься над мелко-повседневным, на миг приблизившись к Истине — и есть, видимо, ВЕРА. И — как в алтаре свято оберегается Горнее место, так и ОНА должна лелеяться, принадлежа не только тебе, но и всему роду людскому…

1990

Content

Владимир Конюхов
Комендантский час

ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО Творения

Рассказы

Вечерний пароход

На просторе

Дом богатого винодела

Сияние снега

Зеленые луга

Солнцеворот

Гангрена

Всадник на вершине горы

Повести

Комендантский час

Сиреневый туман

Глубокие броды

Купание в лунном свете

Очерки

Неполученный автограф

Колокола Новочеркасска

Собор Разума