Даниэль Бергер

О нечисти и не только

© Бергер Д.

© ООО “Издательство АСТ”

Художник Виктория Лебедева

Фото автора на переплёте Мария Дягилева

Автор выражает благодарность Анастасии Гирковской и Зайтуне Нигматьяновой за помощь с переводом фрагментов на белорусский и башкирский языки

* * *

Даниэль Бергер (р. 1983) родился и живёт в Кыргызстане, режиссёр документального и игрового кино, продюсер. Книга «О нечисти и не только» – дебют в прозе.

«В знаменитых "Американских богах" у Геймана сверхъестественные существа также мелочны, слабы, жестоки и несовершенны – словом, ничем от нас не отличаются. А вот Даниэль Бергер гораздо более оптимистичен (или наоборот, тут как посмотреть). Нечисть у него невероятно симпатичная и даже более, пожалуй, человечная. И реальные исторические декорации это только подчёркивают».

Яна Вагнер

На Воздвиженке, под самой крышей

Ну и пусть себе англичане спорят, сколько ангелов может уместиться на кончике иглы, – оставим их, Бог с ними! Они настоящего ангела и не видели никогда. Настоящий ангел и в одиночку там не поместится. А если у него ещё и пожитки кое-какие есть – хотя бы чемодан с зимним пальто и фикус в горшке – то для комфорта ему нужен целый подоконник.

Ангел поселился на подоконнике давно, с тех пор как на Воздвиженке обосновалась консерватория. Стоял жаркий сентябрь, и из распахнутых окон к небу устремлялся то модный Верди, то полузабытый Кавальери. Непривычные к такому лошадки, тянущие конку, вздрагивали и фыркали, обнажая сточенные зубы. Ангел летел мимо и, привлечённый хором пленных иудеев, уселся на подоконник. Да так там и остался. Уж больно понравилась ему здешняя атмосфера – музыканты ведь люди добрые, весёлые.

Никто ангела, конечно, не прогонял, а новых студентов и предупреждали к тому же – вот на тот подоконник не садись, инструмент не ставь, там ангел живёт.

Но даже когда консерватория съехала и хозяева стали сдавать квартиры в доме зажиточным купцам, ангел никуда не делся. Так и жил в окне третьего этажа, отлучаясь временами по своим служебным делам. Новые жильцы только поставили на подоконник фикус, но более ничем ангела не стесняли, потому как приметили – с ним дети меньше болеют, мужья ласковее становятся, а жёны – краше.

А когда началась война, ангел попрощался с фикусом, перевязал свой видавший виды чемодан верёвкой для надёжности и отправился на фронт. Нет, военнообязанным он не был, но отсиживаться в Москве не мог. Три года он тогда при госпитале отслужил дежурным ангелом, сопровождая одних на тот, а других на этот свет. Нелёгкая это работа, нервная. Души ведь – не солдаты, не офицеры, дисциплины не знают. Вот умрёт какой-нибудь парнишка, ну всё уже – пора душу из лазарета выводить, а душа-то как упрётся, как вцепится в хилое тельце и давай рыдать. Это самое страшное. Другие души тогда разом теряют покой, мятутся, в истерику даже могут удариться. И всей толпой как навалятся на дежурного ангела – не хотим, мол, туда, рано нам ещё, пожалей, отроче!

Ангел их жалел, утешал как мог – очень ему тогда консерваторские уроки пригодились. Запоёт порой что-нибудь духовное из Бортнянского тоненько-тоненько, сам себя до слёз доведёт, но души упокоит. И потянет их, притихших, за ручку на выход, не давая оглянуться на искромсанные тела, накрытые белыми простынями.

Реже бывало наоборот: по ошибке забредёт душа на тот свет, потянется к сиянию в высших сферах, а тут ангел запыхавшийся – стой, нельзя туда! И чуть не силком тянет душу обратно, к окровавленным пальцам полкового хирурга Митрофанова, день и ночь оперирующего в переполненном полевом госпитале…

С фронта вернулся ангел в начале семнадцатого – и сразу на подоконник, к почерневшему от холода фикусу. Жильцы, по слухам, за границу подались, а фикус вот оставили в пустой квартире, значит.

Целый год отдыхал ангел от госпитального ужаса, просыпаясь только затем, чтобы полить фикус, и опять, свернувшись клубочком, погружался в тяжёлую дремоту. А в доме болели дети, гневались мужья и старели жёны, не зная, что в соседней комнате стонет и бредит во сне ангел.

– Шуликуны бегут, шуликуны в железных шапочках, в кожаных зипунчиках, – сам себе бормотал под нос, поглядывая из окна вниз на красноармейцев. С третьего этажа они были на одно лицо, да даже и лиц не разглядеть, а так – будто большой ёж по улице идёт, щетинится штыками в небо, перебирает десятками лап.

Этим утром в комнату пришёл с ордером новый жилец, бывший матрос из питерских. По-хозяйски осмотрел всё, бросил на подоконник тяжёлый, пропахший солёным потом бушлат и вежливо попросил ангела до вечера покинуть помещение.

На вопрос, где же ему теперь жить, матрос посоветовал сходить в домком, поговорить с председателем. Нет, здесь остаться никак нельзя, к нему жена приедет, соскучилась. Вот и пришлось ангелу опять свой чемоданчик перевязать. Напоследок погладил прохладной ладонью шершавый подоконник, взял фикус, обёрнутый газетой… Пора!

В домкоме было людно – хватало и бывших, и нынешних. Все ждали председателя. Скуластые деревенские бабы толковали промеж собой о прозорливом старце Иулиане, который де твёрдо сказал – не устоит град сей без святых мощей! А как почти все мощи-то порушат, так и падёт град, придут де трое – рябой, да хромой, да плешивый и смерть откопают, что царь Еруслан под Кремлём закопал. Вот тогда-то и погуляет смерть по Москве! А ещё, говорят, в прошлом-то году воры подкоп рыли и на смерть-то наткнулися – это когда испанка была… Но не время было ещё смерти просыпаться, вот она и собрала народу сколько могла одним махом и обратно-то завалилась…

– Врите больше! – отвечали светлоликие красноармейцы. – Нет никаких святых мощей, а есть кости старые. И всё наоборот будет – когда, значит, все кости собакам выбросим, тогда придут трое: один весь в лучах солнца осиян, другой с лунным знаменем, а третий – по плечи звёздами осыпанный, и принесут они в мир язву моровую бывшим богатеям, а простому народу – счастье!

– Да как же так? – не выдерживали бывшие дамы в пожухших кружевах на давно не мытых шеях. – Да что же это делается? И где она, эта ваша справедливость? Разве мало мы претерпели? Уже и мужья-то наши полегли – да от чьей руки, не поймёшь! Уже и сами-то с голоду пухли, и деток сколько схоронили…

– Каких таких деток?.. – через губу сплёвывая, отвечали им их же бывшие горничные. – А то мы не видели, не знаем, как вы по докторам бегали, аборты чуть не кажный год делали! Проститутки дешёвые! Кончилось ваше время, хлебните-тко нашего!

– Варька, угомонись! Любка-змеюка, а ну подвинь зад! – умирил наконец всех председатель. Он пробирался к своему столу, на ходу раздавая шлепки. – Так, кто тут по жиличному вопросу?

Ангел шёл последним. Послушавшись советов, щедро раздаваемых очередью, он заранее подготовил письменное заявление: «Прошу поставить меня на учёт как трудящегося и предоставить жилую площадь на одну персону в доме нумер 13 по улице Воздвиженке. С учётом происхождения из небесных сфер прошу разместить в верхних этажах означенного дома, чтобы поближе быть к звёздному небу».

Председатель читал по складам, вслух. Особо сложные места порой и по нескольку раз. Это заявление он прочёл целиком три раза, после чего подозрительно уставился на ангела.

– А ты сам кто такой будешь-то? Можешь не отвечать, сам вижу… Воевал?

– Так точно!

– А заслуги имеешь?

– Никак нет!

– Ну откуда тебе… А дом-то не резиновый! Как я тебя без заслуг размещу тут? Только если в квартиру 1-Б… Там дворник с семьёй да ещё два хлопца квартируют…

– Но это же полуподвал. Я не смогу там… У меня же происхождение, понимаете?

– Отставить разговоры! – председатель был из унтеров и возражения гасить умел как никто другой. Потом помолчал и добавил тише, даже немного сочувственно: – Бери, чего дают, паря… И забудь про своё высшее происхождение. И не таких тут видали…

Ладно, подумал ангел. Одну ночь можно и переночевать. А завтра поищу квартиру – может, кто подоконник сдаст.

Койко-место у дворника оказалось тремя табуретами, составленными так, что человек нормального роста мог на них лечь, только поджав ноги. Ангелу же этих табуретов хватило ещё и чтобы разместить все свои пожитки. Жена дворника – пожилая безымянная татарка, решившая, что ангел посягает на её жилплощадь, сперва, проходя мимо, норовила спихнуть и фикус, и чемодан с законного места, пока не получила от мужа, знавшего ангела ещё до войны, крепкий тычок. Зато дети сразу полюбили гостя и тянули его в разные стороны – мальчишки в бабки играть, девчонки – куклу кормить.

К ночи появились другие жильцы – странные синюшные типы, пахнущие мертвечиной. Этот запах ангел бы ни с чем не перепутал – запах тошнотворный, жирный и тухлый.

При ближайшем рассмотрении оба оказались упырями. Столкнувшись с ангелом, они попятились к выходу, но путь им неожиданно преградил председатель.

– Ну как расположились? Живёте дружно? – не обращая внимания на упырей, спросил он у ангела.

Ангел радушно шагнул к нему навстречу, с удовлетворением заметив, что соседи близки к обмороку. Поговорив с председателем и проводив его, ангел обернулся к упырям:

– А ну пошли во двор, поговорим.

Ночь была уже по-зимнему холодной и ветреной. Упыри в темноте чувствовали себя увереннее и наглели на глазах:

– Нас двое, ты один.

– Вижу, – ангел был спокоен. – Откуда взялись?

– Из-под Рязани. С обозом приехали летом ещё.

– Понятно. Чем тут занимаетесь?

– А то сам не знаешь! – загоготали они. – Ладно, кончай базарить. Чтоб мы тебя здесь больше не видели. Это наше место!

«Вот нечисть пошла безмозглая, – подумал ангел. – Ну так деревенские ведь… Про ангелов, наверное, только в сказках и слышали», – и он улыбнулся, представив, как кровопийца-мать рассказывает этим зубастым тварям страшные сказки про светлую силу.

– Чего лыбишься-то? – удивились упыри. – Пошёл отсюда!

– Только после вас, – вежливо ответил ангел и неожиданно схватил обоих дуралеев за руки.

Вспышка света озарила тёмный двор, и через минуту рядом с ангелом тлели две небольшие кучки серого пепла. Из-за угла появился председатель.

– Ловко ты их, – присвистнул он. – Может, в милицию пойдёшь? А я и рекомендацию напишу…

Утром ангел отправился на поиски комнаты в верхних этажах. Ему повезло – у подъезда, где раньше скрипачи занимались, висело объявление о сдаче жилья. Цена не указывалась, и ангел решил зайти – денег у него не было, но вдруг хозяева выделят подоконник за просто так?

Дверь открыла женщина в чёрном платье по фигуре. Неестественно блестящие глаза выдавали в ней любительницу белого нюхательного порошка.

– Здравствуйте. Я по поводу комнаты.

Женщина молча кивнула и повела гостя вглубь гигантской квартиры. Сдаваемая комната была в самом конце, у кухни. Она и была раньше частью кухни, а теперь стала отдельной комнатой, так и не лишившись, правда, особого кухонного запаха лука и керосина. В комнатке ничего не было кроме узкой солдатской койки и цветной картинки, при взгляде на которую ангел покраснел. В это время из соседней комнаты вывалилась голая девица и, держась за стены, побрела в уборную. Ангел понял, куда его занесло, и решил как-то вежливо закончить визит:

– Так сколько, вы говорите, в месяц?

– Пятьсот, – пророкотала женщина.

– Да… Дороговато для меня, знаете… Извините за беспокойство.

– Четыреста.

– Нет-нет, я пойду…

– Не хочешь, значит, комнату?

– Не хочу, – наконец признался ангел.

– Ну тогда посиди со мной немного. С тебя ведь не убудет.

В комнате хозяйки было даже уютно: красный торшер у дивана горел мягко и по-домашнему. Юлия Алексеевна в этом свете и сама казалась мягче, женственнее и милее. Ангел по привычке занял подоконник и, как большой пёс, рассматривал развешенные по всей комнате фотографии самой хозяйки и, видимо, её мужа.

– Противно тебе здесь, да?

– Нет. У вас хорошо в комнате. Это муж?

– Любовник.

– Простите.

– Ничего. Могла бы сказать, мол, да, муж, но вспомнила историю, ну ты знаешь, про женщину, у которой пятеро было и ни один не муж.

Тут в комнату зашла давешняя девица, уже завернувшаяся в какую-то скатерть.

– Юлька, клиент ушёл. Марафету дай.

– Пошла вон, Катюха. Видишь, у меня гость.

– Сука, – беззлобно сказала девица и вышла.

– Осуждаешь меня? – закурив, спросила хозяйка.

Ангел замялся. За три века, проведённых в человеческом обществе, он, конечно, уже ко всему привык, но спокойно взирать на нелепые людские судьбы так и не научился.

– Знаешь, я на исповеди не была лет шесть. Да, верно – в тринадцатом году я своего Митю встретила. Думала, что уже и не исповедуюсь никогда, а ты взял и явился из ниоткуда. Тебе ведь можно исповедаться?

– Нет. Но мне можно просто рассказать.

Юлия Алексеевна горько усмехнулась:

– А рассказывать-то и нечего. Всё как у всех – жизнь во грехе или, как говорила моя кухарка, «баба-дура, баба-дура, баба-дура грешная, только толстая фигура и судьба потешная». Вот и у меня так – на потеху живу!

Тут её опять прервала марафетчица Катюха:

– Юлька-сука, ну сил нет! Дай нюхнуть!

– Да подавись ты! – хозяйка бросила ей в лицо какой-то медальон, и девица, схватив его, убежала.

– Ты прости меня, соколик. Я как будто забываю иногда, с кем говорю. А ты сам виноват! – в голосе её появились весёлые, но немного истерические ноты. – От тебя же должна какая-то благодать исходить, а ты сидишь бука букой! Как гимназист в первый раз… Ой, ну прости дуру!

Женщина пошарила на прикроватном столике и, найдя там ещё один медальон, собралась было его открыть. Ангел, вспорхнув с подоконника, выхватил его и положил в карман. Он ещё с войны знал, что если марафетчика вовремя не остановить, то разговор превратится в бесконечную чехарду горького плача и буйного веселья. Юлию Алексеевну потеря не расстроила. Она даже будто и не заметила ничего, мечтательно вглядываясь в портрет улыбчивого офицера.

– Если бы не война эта проклятая, мы бы с Митей сейчас в Крыму жили – у него там дом, родители. Он всё обо мне знал и не осуждал – вот как ты. Это прошлое, говорил мне. Это всё было когда-то давно и не с тобой. А теперь ты моя и скоро будешь совсем моя! Война закончится, я приеду и увезу тебя в Крым. Будем там жить, сад заведём и огород с клубникой – ты любишь клубнику? Да, отвечала я, очень! Да ты, наверное, настоящую-то клубнику и не пробовала… Где ей тут взяться! А вот в Крыму…

– Знаешь, он ведь перед тем как на фронт уйти, денег мне оставил. Обещаний с меня никаких не брал, но я сама себе тогда пообещала – я дождусь его. Именем его жила, молилась на него… Письма целовала, конверты… А потом, потом, когда писем не стало, я уже не на него, а за него молилась. Месяц, два… Полгода… Просила: Боженька, пусть Митя там встретил другую, пусть разлюбил меня, дуру! Но пусть только живой…

Женщина беззвучно заплакала. В комнату вошла Катюха, уже, видимо, утолившая свой голод. Она села на кровать и обняла Юлию Алексеевну, глядя немигающими глазами куда-то в стену.

– Это Катька. Она меня нашла, когда я уже от голода умирала. Ты не думай о ней плохо, пожалуйста. Она добрая… – хозяйка погладила Катьку по нечёсаным волосам, – она мне жизнь спасла. От меня в этом деле уже какой прок – старая стала… А Катя, она за нас двоих работает. Я её люблю очень.

Тело улыбчивого офицера Мити вместе с телами его родителей лежало в огромной зловонной яме на окраине Севастополя. К сожалению, Митя не разлюбил проститутку Юлию, а потому и не покинул Крым вместе с остатками армии. Он остался, споров с шинели офицерские погоны и добровольно сдав всё оружие, включая кортик.

Ангел рассказал об этом Катьке, когда её подруга уснула. Потом они сидели на подоконнике, закрыв глаза и держась за руки. Благодаря этому Катька могла видеть странно-сиреневый закат над Эгейским морем, на котором она никогда не была, коричнево-золотистые пески Туркестана и серебристые горы Даурии.

– Ты можешь нас отнести куда-нибудь далеко, где нас никто не знает? – спросила она.

– Увы, нет. Даже если я так сделаю, обязательно случится что-нибудь, что заставит вас вернуться сюда.

– Пусть! Но хотя бы на день можешь?

– Нет. Но вы сами сможете.

– А ты поедешь с нами?

– Нет. Знаешь, у ангела на земле есть свой срок, и вот мой, кажется, подошёл к концу.

– Как ты это понял?

– Я слишком привязался к людям.

– И что теперь будет?

– Ничего. Просто я сейчас уйду, и… всё будет хорошо. Не надо больше искать квартиру – это ведь очень хорошо!

– А что с нами будет?

– Не знаю. Могу только предположить, что сейчас тебе очень захочется спать. Ты ляжешь и проспишь почти сутки, чтобы завтра утром встать и решить, что будет дальше.

Ангел перенёс спящую Катьку на кровать, подмигнул на прощание фикусу на подоконнике и превратился в огонёк, который, покружив по комнате, вылетел через окно и застыл Рождественской звездой над Кремлём где-то на высоте двух с половиной – трёх километров.

Стрекопытов

Григорий Стрекопытов, не слишком крупный дьявол из служащих, за две минуты успел проснуться, натянуть кепку-шестиклинку на белёсые рога, схватить с пола чемоданчик и выскочить из середины общего вагона в тамбур, где проводница готовилась закрывать дверь. Легко перепрыгнув изумлённую девицу и больно стукнувшись правым плечом о стену вагона, он не очень уклюже приземлился на щербатую платформу уже в тот момент, когда локомотив издал прерывистый вой, и поезд № 115 шатко покатился по направлению на Оршу. В боковом зеркале машиниста блеснула полная луна – ярче всех прожекторов республики, – но тут же поднимающийся с земли Стрекопытов заслонил её высокой своей фигурой. Машинист мигнул зелёным глазом, сплюнул, чертыхнувшись, прямо на зеркало и прибавил скорость.

До открытия заводоуправления Стрекопытов тюкал носом на чьей-то завалинке, зябко потирая плечи и ладони. А как солнце пригрело, так он и пошёл к двухэтажному зданию льнокомбината, прямо к самому директору.

Директор Ширко А.А., принимая гостя, одновременно улыбался и хмурился, но улыбался всё-таки чуть чаще. А хмурился и вовсе только потому, что сам не любил иметь дело с нечистью. С другой стороны, где ж ты найдёшь снабженца лучше, чем дьявол?!

– Да… Образование у вас, я смотрю… Гхм… Ну ладно, – басил он, всматриваясь в документы. – Но опыт работы по специальности имеете. Взыскания какие-то, порицания, выговоры?.. Даже так! Грамота… Гхм! А родители где? Аж в Бугульме? Это где это?.. Ну а сюда, к нам на вёску, чего потянуло-то?..

В конце концов директор крепко пожал стрекопытовскую ладонь:

Добро! Иди в отдел кадров, оформляйся, получай подъёмные. Ключ от гостиницы там же спросишь. День тебе на утряску и завтра чтоб как штык! У нас на комбинате строго!

Гостиницей называлась хата, заколоченная, да сырая, да паутиной занавешенная, да червём древесным изъеденная, скрипучая, но чудом ещё каким-то стоящая, хоть и криво, в самом конце заводской улицы, между ольхой и рано отцветшей в этом году вишней. До магазина десять минут, до завода пятнадцать, баня – вот она, напротив. Нашёлся в хате веник, нашлось ведро со шваброй, и даже сероватое, но чистое и выглаженное постельное бельё с блёклым инвентарным номером тоже нашлось на узкой пружинистой кровати под единственным окошком с засохшими цветочными горшками.

В целом жить можно, если претензии поубавить. А у Стрекопытова их никогда и не было.

Магазин был обычный, тихонький. Вышла к прилавку когда-то воздушная и бойкая, а сейчас величавая, полная, с затаённой страстью в сорокалетних коровьих глазах Валентина. Мгновенно оценив возраст, социальное положение и семейный статус посетителя, она отряхнула белый халат над пышным бюстом и послала миру ослепительную улыбку во все двадцать восемь зубов плюс четыре золотые коронки.

– Доброго денёчка! Подсказать вам чего, гражданин?

– Да, пожалуйста. Нет ли у вас плетёной авоськи? Понимаете, свою в райцентре забыл, – говор Стрекопытова был чарующе нездешним.

– Как не быть? Да вот же она, смотрите… А вы к нам надолго из райцентра?..

– Ну, пока не уволят…

Валентина усилила напор:

– А в авосечку-то чего? У нас вот огурчики справные есть, а к ним колбасочку с бутылочкой, а? Или хоть пряников к чаю возьмите!

– В другой раз, спасибо! У меня своё всё. До свиданья!

Такая сдержанность распалила сердце продавщицы сильнее, чем еженедельные приставания замдиректора овощебазы и двух тамошних грузчиков, одного из которых Валентина однажды даже как-то всерьёз полюбила.

– Икорка с праздников ещё, товарищ! – запоздало вдруг вспомнила, но жилистый брюнет уже не слышал её. Остаток дня Валентина посвятила томлению духа, кратко уведомив об этом на дверях сельпо: «Ушла на базу!»

Войдя в хату, Стрекопытов взмахнул пустой авоськой и тут же вытащил из неё маленькую пачку гранулированного индийского чая, сахар, пряники, полкольца краковской и четвертинку подового сельского каравая. По привычке прилетевшие с чаем папиросы он твёрдо отослал в небытие, бросив обратно в авоську.

Вечером, закончив уборку, дьявол выпил чаю и устроился под настольной лампой со справочником узлов, агрегатов и запчастей линии по производству однотипного льноволокна. Так и уснул.

В ту ночь в посёлке особенно хорошо спалось – повеяло с реки прохладцей, смолкли беспокойные жабы и кузнечики, и стали слышны тонкие голоса серебряных колокольчиков, каждое полнолуние объявляющихся на соседнем совхозном поле. В такую-то ночь только и можно их отличить от других цветов, скромно закрывающих свои головки. Серебряные вверх смотрят, луной любуются. Тут ты их, не будь дурак, и рви и беги к дому, пока роса не выпала. Если успеешь в хату забежать, обернутся те колокольцы серебряными лепестками, а не успеешь – обычной травой останутся.

Только кто ж побежит ночью в поле серебро искать, если на проходной надо к восьми быть, а совхозникам и того раньше – в шесть первая дойка! Пропадают колокольцы зазря…

Директор Ширко на пару с главным инженером Пиневичем терзали нового снабженца:

– Шестерни в мялко-трепалке износились. Если в Туле заказывать, то месяц жди. Положим, их и в инструменталке выточить можно, а только ты сам договаривайся. И на Тулу не слишком-то надейся – они нам ещё вальцы не поставили рифлёные. В общем, сам давай, сам…

Стрекопытов понятливо покивал головой, уточнил марку стали для шестерёнок и заодно срисовал в блокнот, как выглядят рифлёные вальцы. Пока кабинет свой обустроил, накладные заполнил, до Тулы дозвонился – а они вальцы не выслали ещё, уже и обед начался. Пришлось встряхнуть авоську на ходу, да так и идти в столовую с промасленными деталями, искать главного инженера.

– ГЩ-012? Ты смотри! Ведь могут же, когда захотят! – главный инженер одной рукой держал шестерню, а другой споро наворачивал борщ. – А ты молодец, Григорий, пробивной парняка! Садись давай, ешь.

Так и пошли стрекопытовские будни. Оборудование на комбинате было старым, а планы руководства амбициозными. Поэтому и работы по снабжению хватало. Зато во втором квартале план перевыполнили. Всем дали грамоты, пообещав в конце года премию. А Стрекопытову ещё и малосемейный коттедж. На совещаниях в районе директора Ширко теперь хвалили и ставили в пример как энергичного руководителя и умелого хозяйственника. Раз как-то даже фотографировали на доску почёта, но с размещением пока не спешили, дожидаясь итогов года.

А Ширко не дурак, Ширко понимал, кому обязан успехом, и все силы направлял на то, чтобы удержать у себя такого снабженца. Гостиницу побелил ему. Мебель туда из красного уголка притаранил. Учителку уговорил подождать со свадьбой, забрав у неё ордер на строящийся коттедж. Пару раз даже пытался угостить Стрекопытова самогоном тёщиного производства. Тот, правда, отказывался, но до того вежливо, что директору не в обиду и даже в радость было возвращаться домой с непочатой бутылью под мышкой. Так и шёл Ширко от самой гостиницы, чуть пританцовывая, и улыбался всякий раз, как только вспоминал ласкового и обаятельного дьявола. Дома бутылку откупорил, налил – себе полный стакан, жене поменьше, махнул, похрустел капусткой, задумался. Жена, бывшая в курсе всех тревог Ширко, молча прильнула сбоку и погладила мощную спину. И тут Ширко осенило – женить его надо!

– Легко сказать! А на ком? Нет, девок-то у нас полно. И сам Григорий – мужик видный, по нему не одна только Валюха сохнет. Да только не гуляет он ни с кем! На танцы не ходит, пиво по вечерам не пьёт. Даже в домино не режется! – раскрасневшийся Ширко высказывал жене свои заботы, пока та участливо подливала ему самогон.

– А ты бы поговорил с ним, Апанас. Так, мол, и так. Может, у парня проблемы какие? Может, его к врачу хорошему устроить надо? Или к бабке?

Не врал Ширко – по Стрекопытову девки страдали. Когда проходил он по улице – высокий, стройный, голубоглазый – женские сердца ёкали. А если с кем заговаривал по делу или просто так, то и дыхание порой перехватывало у счастливицы, так был хорош собой скромник. И всегда-то рубашка у него отглажена, подбородок выбрит и опрыскан ядрёным одеколоном с шипровыми нотками. Ну как в такого не влюбиться! Вот и влюблялись.

Валентина из сельпо схуднула здорово, сделала в районе перманент и дала от ворот поворот грузчику с овощебазы. Не помогло. Тогда она повысила культуру обслуживания и перестала разбавлять сметану, но Стрекопытов всё так же проходил мимо.

Кадровичка Ядвига, наоборот, набрала пару лишних кило, принимая подношения в виде шоколадок за возможность почитать личное дело популярного сотрудника.

Библиотекарша Антонина Павловна увидела в снабженце тонкую, мятущуюся натуру и за свой счёт подписала его на толстый литературный альманах. Стрекопытов сдержанно поблагодарил, но на свидание так и не позвал. И в библиотеку больше не заглядывал.

Полногрудая фельдшерица Стася забросила все свои утренние дела и дежурила на пороге гостиницы с целью профилактического измерения давления у единственного постояльца. Стрекопытов начал уходить из хаты через окно.

И это только самые видные женщины села! Более скромные работницы комбината и другие поселянки, не знавшие, под каким предлогом подойти к мужчине, просто фланировали вдоль заводской улицы, замедляя ход у гостиничного окна, пока Стрекопытов не повесил на него штору.

К ночи женское внимание всё-таки спадало. Кого отцы загоняли домой, которые сами уходили, натерев мозоли тесными лодочками. Дольше всех на этот раз задержалась учителка, коттедж которой был обещан Стрекопытову. Несмотря на наличие официального жениха, она каждый вечер изображала из себя случайную прохожую, слегка отягощённую аккордеоном «Заря». Но и она ушла, напоследок промурлыкав что-то трогательное на своём инструменте. Стрекопытов вышел на крыльцо и тоскливо огляделся.

Все дьяволы привлекательны и опасны для женского пола, но некоторые особенно. К таким относился и Стрекопытов. Ему бы шелабудить, по курортам разъезжать со столичными актрисками и девушками из дома моделей, ан нет! Не интересовался этим. Отец его – он, кстати, из местных, к Мозырю приписан был – по молодости ох как гулял! Не то что девок, кикиморы запечной ни одной не пропустил на просторах от Кенигсберга до Камчатки. Пока не встретил бугульминскую одну, щекотуху из рода Шурале. Ну и она, известное дело, не слезла с него уже, щекотала, пока не поклялся жениться на ней. А женившись, дьяволы теряют свою магическую силу и тратят своё обаяние только на жён, отчего и плодовиты бывают без меры.

От отца Григорий унаследовал власть над женским сердцем, а от матери – лесную застенчивость и скромность. Вот и хоронился он в сельцах да вёсках, где соблазнов поменьше, девки почестнее и отцы у них построже. Да и то переезжал чуть не каждый год, когда очередная дура какая-нибудь совсем уж доставала.

За гостиничной хатой начиналось то самое поле, на котором серебряные колокольчики водились. До полнолуния было далеко, но знающий человек, а тем более дьявол, и в безлунную ночь найдёт, чем себя занять. Вот трава высокая с махровым стеблем – симтарим называется. Из груди мертвеца растёт и большую силу имеет от ведьминой порчи защищать. А вот нечуиха, которой ветер остановить можно, если, во рту травку эту зажав, заклятие верное произнести. Но Стрекопытову она ни к чему. Он искал навий лист. Про этот лист в старину говорили, что он может невидимкой обратить. Врали, конечно. Но кое-какие полезные свойства у навьего листа всё же есть. Например, если его истолочь в кашицу и намазаться ею, то люди на тебя внимание обращать перестанут. Видеть будут, но как-то вскользь, как будто не интересен ты им или дело какое важное отвлекает. За это навий лист любили ярмарочные воры, а шпионы всякие и пуще любили бы, да только теперь никто не помнит, как его искать. Оно и к лучшему.

А между тем найти его можно так: надо в безлунную ночь выйти в поле спиной вперёд с заговорённой свечой и ножом, потому что голыми руками навий лист не сорвёшь – обожжёшься. Идти нужно осторожно, прислушиваясь к шорохам и поглядывая на свечу – где она затрещит, а потом затухнет, там и ищи. На землю падай и слушай, какая трава гусём шипит. А услышишь, так сразу руби её ножом под корень, пока не затихла, не спряталась! Ну а потом бери её безбоязненно – лишённая корней, не обожжёт уже.

Свечка затрещала неожиданно, когда Стрекопытов упёрся спиной в ограду совхозного коровника. В полной темноте бросился он на землю и навострил уши. Но вместо гусиного шипения услышал томный вздох. Потом ещё один. И ещё. За стеной коровника происходило что-то странное. Сначала Стрекопытов смутился и хотел уйти, пока его не заметили, но тут вздохи участились и перешли в страстное мычание такой силы, что все окрестные собаки, проснувшись, ответили дружным заливистым лаем. В коровнике зажёгся свет.

– Майка! Майка! Ой, мамочки, как же это я проглядела тебя? Ну прости, прости, заснула… Сейчас всё сделаем, потерпи немного.

Отковыряв пальцем кусок пакли в стене, Стрекопытов разглядел рыжую корову с белой звездой и новорождённого телёнка. Ещё пару раз мелькнула фигура девушки, бегающей туда-сюда с ведром, а потом всё стихло и свет погас.

Над посёлком поднималась заря, навий лист уже не найдёшь, а скоро на завод. Стрекопытов привалился спиной к коровнику и задремал. А когда утренняя тень сползла с лица, он проснулся и увидел уходящую в поле девушку. Тонкая, загорелая, она шла по траве, не сминая её, и цветы кивали ей вслед. А потом девушка обернулась на секунду, скользнула насмешливым взглядом по Стрекопытову – и тот пропал навеки.

На работе он был рассеян. То достанет из авоськи алую гвоздику вместо гвоздей, то извлечёт оттуда денатурат в красивом хрустальном фужере. Дома под вечер вовсе стал задумчив, нашарил пачку «Казбека» и закурил впервые за последние три месяца. Где-то тарахтел мотоцикл, лениво брехали собаки и стрекотали ранние кузнечики, под окном распевалась Оксана Георгиевна со своим аккордеоном. А девушка всё так же стояла перед глазами и насмехалась над влюблённым дьяволом…

Следующим вечером Стрекопытов пошёл на танцы. Перед этим он целый час смотрелся в зеркало. Небольшие рожки сначала прикрыл фетровой шляпой. Но потом вернулся к привычной кепке. Надел, снял и снова надел галстук. Гвоздику поместил в петличку – не пропадать же добру! Затем глянул в окно, оценил обстановку и выскочил в тот самый момент, когда большинство прогуливающихся девиц отвлеклись на проезжающий мимо мопед.

По причине тёплой погоды танцы проходили не в самом клубе, а рядом, на площадке, освещаемой по центру единственным фонарём. Под фонарём, кстати, танцевались только энергичные танцы. А когда взвился над площадкой баритон, призывая вспомнить, как давно по весне он на чёртовом крутился колесе, пары танцующих сместились в тень, оставляя в центре место для эффектного появления дьявола.

Из темноты раздалось дружное девичье «а-а-ах». Стрекопытов расправил неслабые плечи, отбивая возникшее было у некоторых парней желание проверить его рога на прочность, и тут же согнулся под тяжестью двух-трёх, а то и четырёх селянок, повисших на руках.

– Григорий Вениаминович, – жарко дышала в ухо наиболее авторитетная.

– Гришенька! – молила откровенная и смелая.

– Товарищ Стрекопытов, – властно призывала самая близко знакомая – заводская кассирша, отвечающая за выдачу зарплаты.

Да, без навьего листа туго приходилось дьяволу. И главное, отцепить от себя настойчивых девиц не было никакой возможности – так и передвигался по площадке в окружении поклонниц, несколько беспокоясь о том, какое впечатление произведёт его эскорт на прекрасную совхозницу. Но её нигде не было видно.

– А где мне взять такую песню? – вопрошали невидимые динамики.

– Кто мне плеснул бы граммов двести? – вторили из кустов местные хулиганы.

Танцы заканчивались. Стрекопытов лениво лузгал семечки, предложенные кассиршей. Сама она танцевала с каким-то тощим пэтэушником рядом, в двух шагах, и при этом не спускала глаз с красавца-дьявола. Остальные претендентки отчаялись и разбрелись по неосвещённому периметру. И тут на дорожке, ведущей к клубу, мелькнуло синее платье. Стрекопытов вскинулся раньше, чем узнал её – видать, сердце откликнулось, – перемахнул через ограду одним прыжком и нагнал девушку в тот самый момент, когда она поприветствовала шедшего ей навстречу рыжего крепыша с пышными баками.

Вовремя затормозив, дьявол увидел, как фраер поцеловал её в щеку, осторожно приобнимая за талию.

– Привет, Натуся! Извини, что так поздно, – на линии авария была. Погуляем?

– Да поздно уж, Володь. Давай завтра.

И они пошли мимо клуба, через памятник, к полю.

Вот с тех танцев Стрекопытов и затосковал. Мало того что у телятницы Наташи оказался жених – рыжий электромонтер из местного ЖЭКа, – так ещё и дьявольские чары на неё не действовали, как будто Стрекопытов был с ног до головы вымазан противной зелёной кашицей из навьего листа. Вот ведь необъяснимый наукой факт!

Стрекопытов ходил в совхоз, к коровнику, и вышагивал там рядом, неотразимый в своей мужской красоте и молодости. Наташа привыкла к нему, здоровалась уже как со старым знакомым, но на шею с поцелуями не бросалась и знойных взглядов не дарила. По вечерам она чинно прогуливалась по полю с Володей или шла с ним на танцы.

Стрекопытов ходил по пятам и мучился. Не единожды порывался он подойти к Наташе и признаться в своих чувствах, но всё не мог совладать с волнением – сердце (оно у дьяволов справа находится) бухало кузнечным молотом о грудную клетку, ноги подкашивались, а ладони трусливо потели. Наташа даже как-то, заметив неладное, сама к нему подошла:

– Вам плохо, Григорий Вениаминович?

Дьявол почувствовал себя ужасно старым. Да ведь по человечьим меркам он и был старым – почти девяносто, но Наташе-то откуда это знать!

– Нет-нет, что вы. Спасибо за заботу. Не беспокойтесь, – ответил и сам себя обругал. Ну кто так разговаривает с девушками… Точно дед!

– Какой вы смешной, – Наташа улыбнулась и взяла его за запястье. – Дайте-ка пульс послушаю… Жить будете! Молочка парного хотите?

Стрекопытов энергично замотал головой. Он всё-таки дьявол, а не домовой, с парного молочка и пронести может – не хватало ещё опозориться.

А потом пришёл жених. Со Стрекопытовым поздоровался за руку, ничуть не ревнуя. Поцеловал Наташу и повёл её глазеть на новую высоковольтную линию, протянувшуюся от райцентра к посёлку.

Стрекопытов смотрел им вслед и закипал. Володя был мужественен, сплошь положителен и надёжен, как целая бригада электриков. Но куда ему до настоящего дьявола! И как Наташа не понимает… И тут его соперник совершил роковую ошибку: в порыве вдохновения он запрокинул голову девушки и впился ей в губы таким страстным поцелуем, что Стрекопытов не утерпел.

И как ещё хватило у него выдержки сперва скинуть с себя одежду, а уж потом оборачиваться! Спустя минуту прямо на целующуюся парочку с диким рёвом нёсся рослый годовалый подтёлок. Стрекопытов высоко вскидывал копыта, угрожающе наклонял кривые рожки, кровавым глазом следя за электриком. Неизвестно, чем бы закончилась эта история – скорее всего, пошумел бы Григорий, попылил да и оставил несчастного Володю, устыдившись собственного поведения, но тот совершил вторую роковую ошибку. Встретившись взглядом с бычком, он вдруг разжал объятия и задал такого стрекача, что у Наташи рот открылся от удивления. В этой ситуации выбора у дьявола не оставалось. Он радостно поскакал за рыжим электриком, подстёгивая самого себя хвостом и в конце концов загнал его на свежепоставленный электрический столб, куда Володя взлетел с прямо-таки профессиональной грацией. Стрекопытов пару раз боднул столб, поревел для порядка и потрусил к коровнику.

Володя кричал вслед что-то живодёрское, Наташа заливалась смехом, а потревоженные коровы удивлённо мычали, выпытывая друг у друга детали происшествия. Забежав за угол, Стрекопытов перекувыркнулся, торопливо натянул брюки и бросился бежать на полусогнутых, прячась за плотной стеной боярышника.

Как электрик ни убеждал Наташу в том, что своим бегством самоотверженно отвёл от неё угрозу, она его не простила. Девушки не любят трусов. Тем более когда на пороге сердца начинает отираться симпатичный дьявол с букетом ромашек. А именно так Стрекопытов и действовал.

Каждый вечер он перебегал поле, аккурат успевая к концу вечерней дойки, и они с Наташей шли куда-нибудь: то в клуб, то к речной заводи послушать лягушачий концерт, а то и просто посидеть на брёвнышке у края леса, вдали от любопытных совхозных и поселковых глаз. Но как ни прячься, на язык бабам всё одно попадёшь. Нет, на Наталку зла никто не держал. Так, завидовали ей по-хорошему, слёзы в девичьи подушки пряча. Меж собой сплетничали, конечно, как тут удержаться, когда такой мужчина пропадает для женского общества. И ради кого? Не учительницы, не передовички, не Валентины из сельпо – вот уж кто все глаза выплакал за месяц! А ради простой телятницы, обучающейся заочно на втором курсе агротехникума. Не отличницы даже. Ну а как слухи до Наташиной родни дошли, так пришлось Стрекопытову фетровую шляпу из сумки доставать и идти на поклон к Валентине за «Рижской сиренью» и армянским коньяком. Мог бы, конечно, всё взять из авоськи, но не стал. Неуважительно это ему казалось – дарить бесплатное и без труда добытое.

Валюша проявила лучшие человеческие качества, достав из запасников и то, и другое, да ещё и от себя добавила красивую коробку шоколадных конфет.

– Иди уж, красавец… Ой, дай хоть поцелую разок на прощанье! – и продавщица прижала Стрекопытова к страдающему сердцу, по-матерински чмокнув в щёку.

Семья у Наташи была большая: мать, отец, двое младших братьев, бойкая бабка Ладиславна и малоподвижная прабабка Станиславна, да дядья, да тётки с детьми, да кумовья к тому ж. Хата Стрекопытову понравилась: хорошая хата, справная. Пили за столом умеренно, с тостами не частили. Спрашивали о работе, родителях, осторожно интересовались зарплатой и жилищными перспективами. Непривычный к таким посиделкам Стрекопытов смущался, но отвечал степенно и обстоятельно, что, мол, оклад, конечно, не велик, но есть премии, начальство его как специалиста ценит, с жильём обещает помочь к концу года. Родственники одобрительно гудели и в свою очередь перечисляли собственное поголовье скота и предметы мебели, стоящие на балансе.

– Ну, кур, свиней ты видел. А ещё второй холодильник в прошлом годе взяли с премии. Сервант с зеркалом есть. Зелёный сервиз – мать, покажи! И подушки – пух свой, не покупаем.

Стрекопытов хоть и догадывался, что разговор о посуде и прочем ведётся с какой-то определённой целью, но, будучи незнакомым с этой стороной человеческой жизни, намеков не понимал. Какая разница, что там пылится в кладовой у Наташиных родителей? Как будто продать мне хотят, удивлялся дьявол.

Ну а вскоре Наташа, думая, что Стрекопытов по робости своей сам решиться не может, официально уведомила собравшихся, что борова Юрку пора к зиме откармливать, иначе сала не нагуляет в достаточном количестве, а чем же тогда на свадьбе закусывать прикажете?

От обморока и позора Стрекопытова спасла прабабка Станиславна. Неподвижная и безмолвная до той поры стокилограммовая пенсионерка внезапно встала и зычно объявила:

– Горько! – после чего сама же и полезла целоваться с оторопевшим дьяволом. Пока родственники объясняли старушке, что она немного поторопилась, Стрекопытов вышел на крыльцо и закурил. Окрылённая Наташа последовала за ним.

Бедный Стрекопытов! Ему и невдомёк было, что холостятству пришёл конец и дата свадьбы зависит только от одного: успеет ли к зиме какой-то боров набрать необходимое количество сала. У людей жизнь короткая, не то что у нечисти, вот и спешат они семьёй обзавестись пораньше, детей нарожать, внукам порадоваться. А ему каково это? Жил девяносто лет не тужил, и вдруг – женись! Нет, Наташу он любил, и даже очень, но отдавать свою свободу… Ведь женатый дьявол не только власть над женщинами теряет – тьфу ему эта власть, но и посерьёзнее кое-чего, а именно – свободу передвижения.

Раз и навсегда должен он остаться в том населённом пункте, где застигнет его врасплох нелёгкая. Вот и отец его из Бугульмы шагу ступить не может – таков закон, свойственный природе всякого дьявола. А Стрекопытов любил переезжать с места на место: сегодня Крупки, завтра Мари-Турек, а послезавтра, может быть, Хальмер-Ю. А что, толковые снабженцы везде нужны! Ну как тут жениться!

Вот так думал дьявол, пока курил одну за одной папиросы «Казбек» из нарядной коробки. Темнело. В хате продолжались посиделки, здравицы в отсутствие главных героев торжества звучали чаще, а потом и петь бабы начали – виновата ли я, виновата ли я…

– Ой, Гриша, ты моим так понравился! Жаль только, что твои приехать не смогут. А коттедж теперь Ширко тебе точно даст. Положено как молодому семейному специалисту. Но это мы ещё посмотрим на коттедж этот. Может, и сами не возьмём. У нас хата большая – всем места хватит! Ну обними меня… Теперь можно!

И обречённый дьявол неловко обнял счастливую невесту.

Наташа была девушкой умной и почувствовала перемену в настроении возлюбленного уже через неделю. Но как девушка гордая, ничем это понимание не выдала. Не устраивала ему сцен, не ждала, когда он перестал прибегать к ней в коровник, не выслеживала его и не плакала. Ещё через пару дней просто сказала дома, что свадьбы не будет. Родители погоревали, бойкая бабка Ладиславна хотела было пристыдить Стрекопытова, но Наташа не позволила. А малоподвижная прабабка Станиславна, лёжа ночью на печке и слушая, как Наташа вздыхает, твёрдо сказала сама себе: «Не бывать этому! Он у меня ещё попляшет…»

У Станиславны были к Стрекопытову свои счёты. Мало не семь десятков лет назад, когда она была ещё молоденькой ведьмой, бегал к ней до хаты один такой дьявол, до женского полу больно охочий. Всегда одетый как франт в тёмно-синюю визитку и брюки с полоской, вскружил он ей голову, обещая показать Париж, Венецию и Рим. Ох как они носились с ним то на почтовых, то в собственном экипаже, а то и запросто, на помеле, прижавшись поплотнее друг к другу, по всей Минской губернии, от Мозыря до Новогрудка, разоряя винные погреба и опустошая ювелирные магазины. Как пили шампанское на крыше королевского замка в Варшаве и пугали стоящих на посту гвардейцев демоническим хохотом. Как… Как бросил её пан дьявол, усвистал куда-то в Аргентину, едва заикнулась она о свадьбе. Зареклась Станиславна с той поры дело иметь с нечистью, ведьмино занятие бросила и замуж вышла за самого обычного паренька, из людей. Но, увидев Григория Стрекопытова, вспомнила молодые годы и решила во что бы то ни стало заполучить в семью дьявола, связав его свободу нерушимой клятвой!

Директор Ширко задумчиво жевал прокуренный ус, с трудом разбирая бумагу, написанную по всем правилам дореволюционной орфографии. Уразумев изложенное там, нажал кнопку селектора: «Стрекопытова ко мне быстро!»

– Анонимка на тебя имеется, Григорий. Вот погляди, – Ширко передал Стрекопытову бумагу, – о посягательстве на честь Заруцкой Дануты Станиславовны 1880 года рождения против воли её и согласия. Якобы ты, воспользовавшись печной трубой в доме потерпевшей, на протяжении трёх ночей являлся к ней в образе чёрного кота и…

– Да это же чушь! Вы что, поверите?

– Я-то, может, и не поверю, но милиция… Смотри, в конце приписка – «копия сего письма будет направлена начальнику местного отделения». И вот ещё – «при наступлении обстоятельств, суть которых подлежит обсуждению с потерпевшей (а именно вступление в брачные отношения с потерпевшей), вышеописанные насильственные акты могут быть трактованы как любовные ухаживания».

– Что? Жениться на этой старухе? Да она из ума выжила! Выбросите вы эту гадость!

– Ну выброшу… И что с того? Она новую напишет. И пошлёт уже не мне, а парторгу. Ты, кстати, в партии не состоишь, я запамятовал?

– Ннннет, не состою.

– А почему? Ах да, понимаю-понимаю. Вам же нельзя. В общем, найдёт старуха кому анонимку отправить, уж поверь. Ты лучше как-то полюбовно дело реши. Тебе виднее. Давай, Гриш, не затягивай.

– И решу. Вот сейчас прям решу! Напишу заявление по собственному желанию, а дальше делайте что хотите! Две недели – и нет меня здесь, ясно? Пусть хоть в обком свои анонимки пишет!

– Да ты чего, Гриш? Ну подожди, не кипятись! А как же коттедж? А премию хочешь? Ну хочешь, я тебе премию мотоциклом выдам? Гришенька, не уезжай только! Ведь план погубишь! А, э-эх! – директор скомкал анонимку Станиславны и швырнул её в угол.

Но Стрекопытова было уже не остановить. Он твёрдо решил уехать куда-нибудь подальше. Хоть в Туркмению!

Вечером того же дня директор тайком от широкой общественности пришёл к Наташе. Хозяева предложили ему чаю с пряниками, но Ширко жестом попросил чего-нибудь покрепче. Махнув подряд две стопки и отдышавшись, директор сказал Наташе:

– Не ты одна страдаешь, девка. Судьба всего нашего годового плана… Да что там плана! комбината!.. зависит от Стрекопытова. И мы не вправе сейчас отступать и сдаваться. Надо действовать!

Дальнейшее походило на разработку военной операции. Руководил ею лично Ширко. К операции, помимо Наташи и Наташиных родителей, были привлечены все прогрессивные жители посёлка и некоторые особо доверенные совхозники. Тщательным образом проинструктированные, они ждали своего часа, изображая простых сельских обывателей, но на деле…

В первую очередь, к Стрекопытову в гостиницу въехал сосед. Это был завклубом Аристарх Леонидович Вьюный, славящийся своим умением кого угодно развести на пол-литра, причём исключительно за счёт разводимого. На этот раз Вьюный не стал полагаться на своё красноречие и заранее приготовил несколько различных по крепости алкогольных напитков, включая дефицитнейший Вана Таллин – привет Валентине!

Кольцо вокруг Стрекопытова начало сжиматься…

Придя вечером к себе в хату, он застал там изысканную атмосферу богемной пьянки, в которой принимали участие уже упомянутый Вьюный, заводской художник Семён и директор свинокомплекса Пал Палыч Свирепый. Каждый из собравшихся олицетворял свой культурный пласт и налегал на присущий этому пласту алкогольный напиток, предоставляя дьяволу широкую возможность выбора. Вьюный употреблял эстонский ликёр без закуски. Свирепый пил картофельный самогон, закусывая белоснежным салом с чесноком. Семён глушил Агдам прямо из горла, занюхивая испачканным в краске рукавом. Все трое приветствовали дьявола самым дружественным образом, буквально силой усадили за стол и заставили выпить штрафную. Причём сразу три.

Когда градус вечера приблизился к критической отметке, то есть пить попросту стало нечего, своё решение предложил Свирепый, у которого самогон имелся в изобилии. Друзья встали и, преодолевая гравитационное воздействие Земли, воспарили по направлению к дому директора свинокомплекса.

О том, что объект покинул здание гостиницы, администратор стоящей напротив бани уведомил по телефону заместителя поселкового отделения милиции лейтенанта Трепунова. В течение двух минут после звонка Трепунов завёл служебный мотоцикл Урал, в коляске которого уже сидел, разминая пальцы, недавно освободившийся из мест лишения свободы вор-рецидивист Попроцкий, он же Сява.

В гостиницу Трепунов и Сява вошли стремительно, плечом к плечу, осознавая высокую значимость своей миссии. Сява привычным движением натянул тонкие перчатки и замер над дьявольским чемоданчиком. Несколько едва уловимых движений отмычкой и вуаля – чемодан открыт. Трепунов столь же привычным жестом обернул руку целлофаном и извлёк из чемодана общегражданский паспорт.

В тот момент, когда Стрекопытов с товарищами подходил к заветной двери, за которой водились неисчерпаемые запасы картофельного самогона, лейтенант Трепунов, держа паспорт в вытянутой руке, поднимался на второй этаж поселкового совета. Там его ждала секретарь совета Лидочка, также выполняющая функции паспортистки и делопроизводителя. Перед ней лежал паспорт Наташи, в котором Стрекопытов уже значился как муж. Открыв принесённый лейтенантом паспорт на нужной странице, Лидочка красивым округлым почерком внесла в него Наташины данные и сегодняшнее число. Затем она открыла коробочку с печатью, несколько раз дохнула на штамп и от всей души приложила его к странице. Но обычного фиолетового отпечатка на ней не появилось. Лидочка удивлённо посмотрела на печать и повторила свои действия.

Отпечатка не было. Лидочка попробовала поставить штамп на черновике. Отпечаток появился – яркий, сочный и четкий. Тогда девушка самым внимательным образом осмотрела паспорт. Документ как документ, ничего особенного.

«Шпион, – мелькнуло у неё в голове. – И паспорт у него поддельный! А вдруг он сейчас кинется его искать и найдёт меня? Ой, мамочки!»

От страха за свою юную жизнь комсомолка Лидочка впервые в жизни совершила абсолютно не комсомольский поступок. Она перекрестилась, потом перекрестила дьявольский паспорт и, зажмурившись, зачем-то ещё раз приложила к нему печать. Отпечаток на мгновение вспыхнул синим пламенем и утвердился на своём месте.

В тот же миг Стрекопытов, первым из друзей приложившийся к бутылке с самогоном, зашатался и рухнул наземь.

– Отравился! – испуганно прошептал Вьюный.

Семён прислонил ухо к груди упавшего.

– Точно. И сердце не бьётся, – авторитетно подтвердил он, не зная, что сердце у дьяволов находится справа.

Свирепый жадно припал к бутылке и, набрав полный рот, опрыскал Стрекопытова как из пульверизатора. Тот поморщился, резко сел и потёр полученную при падении шишку на затылке.

– Чтоб с моего самогона помирали? Да никогда! – Свирепый протянул дьяволу бутылку. – А это до свадьбы заживёт. Не боись!

И действительно зажило. Перед самой свадьбой фельдшерица Стася, уже нечувствительная к стрекопытовским чарам, разрешила снять с головы повязку. И за столом жених сидел при полном параде, счастливый и довольный. Так и живёт до сих пор, детишек уже двое. На отца очень похожи, но дьявольских рожек, правда, нет. А может, и не выросли ещё – старшему-то всего три.

Дети леса

Сыро в хате, нетоплено. Будто боится мать дымом печной трубы чужой, недобрый взгляд привлечь. Низенькие окна тряпкой занавешены – случись что на улице, и не узнаешь. Слышно только, как собаки лают да как из автомата изредка тарахтят… Ну и крики. Этого мальчик больше всего боится – криков бабьих. Поэтому и нечего в окно глядеть. «Чего там хорошего углядишь?» – говорит мамка.

Когда фрицы пришли, она заранее уж всё знала. Дверь открыла сама – зачем ломать-то? Хорошая дверь, может, и пригодится ещё. Не ей, так детям. У неё спрашивали что-то, но она всё плечами пожимала – не ведаю, мол. И ушла с ними, не повернулась к детям даже.

Ну а в последний раз, там, у бывшего сельсовета, мальчик её и не видел, считай. Сестра ему глаза рукой закрыла. Вскрикнула, сама лицом ему в макушку зарываясь, и потащила домой – пошли, братик, не смотри, братик!

Мальчик упирается, он мать увидеть хочет. Головой вертит – где мамка-то? Где? Вдруг платок её – васильковый, приметный – мелькнул вроде… Мамка!!!

– Тшшш! – девочка постарше. Она всё помнит, знает, от чего малый во сне вскрикивает. – Цiшэй, цiшэй…

Среди ночи костёр ведь не разведёшь – ярок больно, в лесу издали заметен. Подтаскивает девочка постелю свою к углям поближе, обнимает брата, чтобы теплее было. Не спит мальчик, возится. Сказку ему рассказать, что ли?

– Ён высокi, нават вышэй за дрэвы. I ходзiць як нелюдзь задам на адной назе. Чуеш, як вярхушкi дрэваў шумяць? Дык гэта ён, лешы, iх трасе!

– Навошта?

– А я пачым ведаю? Гляздiць, мо, хто тут ня сьпiць… А як убачыць, дык хапае! Вось i сьпi. Ды цiха! Зранку мужыкi вернуцца, паесьцi прынясуць. Сьпi![1]

Мальчику спать не хочется. Хочется есть. Кипятком надолго живот не обманешь – вон он как урчит, хлеба просит! Эх, скорее бы утро… Но глаза всё равно закрыл, притворился спящим. Вдруг и правда леший высматривает сверху, кто не спит?

Мальчик прижался к старшей сестре, спрятал нос от холода в ворот телогрейки и старательно засопел.

Костёр потух. Девочка ругала себя, что не уследила ночью, не уберегла его. Скоро отряд с вёски вернётся, а огня-то и нет! Растяпа, скажут. Мы тебя за старшую оставили, а ты…

Пришлось расковырять торбу, на которой они с братишкой спали, и достать оттуда сухой соломы. Окоченевшими пальцами долго чиркала кресалом, потом раздувала огонь, а солома всё не занималась, только горько дымила и тлела, пока наконец не показался первый язычок пламени, почти сразу и исчезнувший. Но за ним потянулись и другие, и вот уже греются ладошки у небольшого костерка, ждут дети…

Ближе к полудню девочка начала волноваться. Долго они что-то… Как бы не случилось чего с отрядом!.. Да не! Не могли они попасться! Может, просто провианта больше взяли, вот и идут медленно. Зато уж теперь до зимы еда будет! А зимой придут солдаты и помогут партизанам… И всех фрицев выгонят.

Она и брату так сказала. Мол, долго идут – значит, много на себе несут. И сало будет, и сахар, и сухари! Мальчик кивнул и разулыбался.

Солнце, так и не выйдя из белой мглы, повернуло к вечеру. А верхушки деревьев опять качались, как прошлой ночью, гудели, стонали от натуги, словно ломал их кто. Птицы метались меж беспокойных стволов и зло перекликивались. И вдруг в один миг всё прекратилось… Стало тихо так внезапно, что дети сжались, будто от автоматной очереди, и оглянулись. К партизанской поляне из леса вышел старик. И хоть и не вровень он был с самыми высокими соснами – а так, просто высокий старик – но мальчик сразу догадался, что это и есть леший.

Леший, не глядя на детей, присел у костра. Помолчал. Потом, как бы примеряя древесные свои губы к человечьей речи, проскрипел:

– Цiкать вам трэба.

– Дзядуля, куды ж мы пойдзём? Мы з брацiкам партызан чакаем!

– Не прыйдуць яны.

– Як жа гэта? Дзеда, ты праўду кажаш?[2]

Не ответив, леший встал и направился в гущу дерев. Мальчик бросился за ним.

– Дзядуля-лешы, дзядуля-лешы, пастой![3]

Догнав, мальчик обхватил его за ногу и зашептал:

– Дзядуля-лешы, я цябе пазнаў! Ты ўсё можаш, схавай нас з сястрой ад фрыцаў! Не кiдай нас тута, дзядуля-лешы![4]

Лесовик ох как не любил вмешиваться в людские дела. Не слишком-то он и различал пришлых и местных – тех, которых утром эти пришлые и добивали у самого леса. Глянул только, не задела ли случайная пуля какое дерево, и полез к себе в дупло спать. Но потом устыдился. А что если пришлые и до этих, маленьких, доберутся? Нет, такого он у себя в лесу не допустит! Надо предупредить. А потом спать, конечно. Зима скоро…

Теперь леший угрюмо смотрел на маленького, повисшего на ноге. Вот ведь пристал, репей! Сказано же им – уцякать отсюда надо, что ещё?! Уже и вторую ногу теперь схватили – ещё одна маленькая!

– Дзядуля, не ўхадзi! – во всё горло вопила девочка. – Вазьмi нас з сабой! Нам няма куды iсьцi – у нас мамку забiлi! Дзядуля, забяры нас![5]

– Дзядуля, забяры нас! – шёпотом повторял мальчик.

«Куда я их дену? – думал лесовик, так же, молчком, шагая в глубь леса. Дети брели за ним, всё чаще спотыкаясь о высокие корни. – Ладно б, лето… Спрятал бы, прокормил. Зима почти… Усну…»

Сзади послышались всхлипы. Крепились-крепились маленькие, да и умаялись. Леший остановился, вытащил из бороды поздние яблоки и горсть орехов – ешьте! Там, кстати, ещё и несколько волчьих ягод нашлось. Дать? Им всё одно – помирать, так уж лучше сейчас от одной ягодки, а не от холода и голода… Повертел в руке чёрные катышки и убрал пока. Может, пригодятся ещё.

Поев, дети стали идти ещё медленнее. А в темноте и вовсе заканючили – постой да постой. Пришлось искать дупло повместительнее. Сам залез и маленьких сграбастал. Только лёг, а эти уже и устроились на нём – девчонка на левом плече, мальчишка на груди калачиком свернулся. И спят.

«Нет, надо их из леса выводить. Не везде же эти пришлые? Ну, мой лес они со всех сторон обложили, ну а дальше-то – на восход – может, и нет их? Дня за два дойдём до края, а там перелеском-перелеском и дальше…»

А вот что дальше, леший себе слабо представлял, потому как не положено лешим в чужой лес соваться. По молодости глупой заходил он, бывало, вызывал соседей силой померяться, но всякий раз был жестоко бит, ибо в каждом лесу свой хозяин, и сила там хозяйская. В чужом бору леший не выше человека будет, беззащитен он там перед любым волком или медведем. Так-то оно так, но дети вдвойне беззащитнее. А значит, придётся идти. С этими мыслями леший и захрапел.

Утро выдалось славное – потеплело, и густой туман окружил дупло, словно облаком. Лясун любил туман – плыть по нему одно удовольствие, будто и не идёшь вовсе, а белая мгла тебя сама тянет. Маленьких, чтобы в пути не хныкали, накормил основательно – мёдом и сухой малиной. Покряхтел немного, приматывая их к себе ветвями – сестру сзади, братика спереди – и прытко побежал на восход, скользя босыми лапами по молочным тропам.

Мальчика плавный ход вскоре совсем убаюкал. Борода у лешего из сухого мха – вроде и не тёплая, но угреться в ней можно. И хорошо так – лежи себе в плетёной корзине, слушай, как редкие птицы стрекочут. Смотреть по сторонам особо не на что – мелькают в тумане деревья, собираясь в серую сплошную пелену, глаза от которой устают и слипаются. И только слышит мальчик сквозь сон изредка: «Брацiк, ты тут? Ну сьпi, сьпi…»

А потом показалось солнце, и воздух вмиг стал колючим. Растаяла дымка, унесла сон и тепло, и в алом осеннем свете засверкали ряды сосен. Стояли они, ясные, гордо устремив к небу островерхие шапки, свысока смотрели на залетевших в их бор со случайным ветром гостей – обнажённую берёзку, осину-карлицу да всякую мелочь вроде лещины.

Нет дерева лучше сосны – это всем известно. Сосновый лес хворь прогоняет, душу веселит, глаз радует. Только вот светел он больно и прозрачен. Зверя гнать по нему легко, ну а если тебе самому убегать приходится? То-то… Лесовик лес знает, как человек свои пять пальцев. Бежит он теми тропами, что далее всего от людских дорог пролегают, да и то пару раз замечали патрули. Ну леший им, конечно, глаза отводил, а всё-таки неприятно – речь чужая, лающий хохоток, крепкий запах пороха… Маленькие при виде немцев цепенели от страха, а девчонка и вовсе закрывала уши руками и зажмуривалась, силясь чернотой прогнать из глаз и из памяти образ бьющейся в петле матери. Леший, чуя, как дрожит за его спиной маленькая, неуклюже гладил её по голове сучковатой лапой. А солдаты в это время проходили мимо, принимая его с детьми за мшистую корягу, поросшую трутовиками.

К вечеру все устали. Похолодало так, что леший вопреки собственному обыкновению попёр из берлоги какого-то мишку, и тот всю ночь шатался поблизости, пугая рычанием всю окрестную живность. В берлоге было тепло и тесно, но уж очень воняло – медведь успел пропитать здесь всё своим духом, пока укатывался перед сном. Ну да это людям запах не нравится, а лешим мишкин запах родным кажется, любят они его за уют и за сон крепкий. О-ох, утомился!

Неизвестно, снится ли что-нибудь лешим, но вот дети точно каждую ночь видят сны. Мальчику снились стальные птицы с чёрными человечьими глазами. Они пролетали так низко, что порой касались острым крылом деревьев. Птицы хищно вглядывались в притихший лес, будто знали про укрывшихся в берлоге детей и искали их. Покружив, птицы улетели, и остаток ночи мальчик спал почти спокойно.

Поутру маленькие проснулись, сидят тихо, как мыши, и переговариваются шёпотом:

– Вунь дзядуля-лешы якi моцны! А чаму ён усiх фрыцаў не заб’е адразу?

– Дурны ты, браце! Не забiвае, значыць, таварыш Сталiн не даваў такога прыказу. А калi сюды прывязуць тэлеграму ад Сталiна, дык усiм фрыцам капут!

– Сама ты дурная! Як яе сюды прывязуць? Дзе яго знойдуць у лесе?

– А хiба ты ня ведаеш, што лешаку падарунак можна у любым дупле пакiнуць? Ды лешы сам яго знойдзе…

– А калi ён чытаць ня ўмеець? Тады што?

– Вялiкi Божа! I праўда, ён жа няграматны напэўна![6]

И это была правда. Лясун читать не умел, как и его соседи. Может быть, и летели из Кремля в тот год телеграммы ко всем лесным хозяевам на западных рубежах. Может быть, почтальоны, рискуя жизнью, и пробирались мимо немецких патрулей, чтобы их передать… Кто знает? Лесная нечисть была почти поголовно безграмотной.

И всё-таки не надо было в берлоге ночевать. Знал ведь леший, что пора ему на зиму под землю залечь, сховаться. Знал, но ради маленьких решил перетерпеть, боролся с дремотой, как мог. А тут в тёплой берлоге разморило его…

Вот и солнце уже сквозь валежник замерцало, день поднялся, а дедуля-леший всё лежит, ровно колода какая, и не ворушится, и не дыхает… Что теперь делать-то?

– Ды ня мог ён памерцi. Лешыя сто гадоў жывуць![7]

– А ты хiба ведаеш, колькi яму гадоў было? На выгляд стары зусiм… Эй, дзядуля! Дзядуля!.. Не чуе…[8]

– Дзядуля-лешы! Прачнiся![9] – мальчик что есть мочи тормошил задеревеневшего лесовика, да только все ногти себе содрал, а добудиться не смог.

– И што цяпер рабiць будзем?[10]

– Да людзей пойдзём[11], – девочка, хоть и была всего на два года старше, почувствовала себя вдруг взрослой, почти как мама. Ой мама… Встряхнула головой, зажмурившись. – Паглядзiм, што ў дзядулi засталося. Учора яблыкi былi ды арэхi… А цяпер пуста. Ну i добра. Пайшлi![12]

– А там мядзведзь! Ён бяз дзеда-лешага нас з’ясi адразу![13]

– А мы агонь распалiм! Тады не з’ясi, спужаецца! Вось i трут i крэсiва ў мяне ёсьць. Пачакай, брацiк[14], – и девочка, подсобрав сухих листьев, принялась за работу.

То ли воздуха в берлоге было мало, то ли трут и листья совсем отсырели, но огня всё не было. Зато повалил дым, да так, что скоро заполнил всю берлогу. Девочка изо всех сил дула на трут в надежде увидеть хоть одну искорку, пока не начала задыхаться.

– Бяжым! – дети выскочили на свет, по пути уронив тяжёлую ветку и почти обрушив берлогу.

– Дзядуля-лешы! – мальчик в слезах бросился было обратно, но сестра крепко схватила его за руку.

– Ён ужо мёртвы, яму не балюча[15], – а сама тоже плачет стоит.

– А-а-а-апчхи! – содрогнулась чаща.

– А-а-а-а! – заорали в голос мальчик и девочка, увидев, как зашевелилась земля.

Проснулся лесовик, прочихался от едкого дыма и только тогда вспомнил всё, что приключилось с ним вчера. Верещащих от ужаса маленьких нагнал в два прыжка, успокоил как мог, достал им орехов и сухой черёмухи из потаённой глубины леса – конечно, не в бороде же припасы хранить! А потом, привычно уже примотав к себе обоих, помчался по ночному лесу на восход. А в полуразрушенную берлогу тут же вернулся мишка, поворчал малость, посетовал на смрадный дух да и захрапел… Хорошо ему!

«Только б не заснуть, – думал лясун. – Это хорошо, что зима скоро – остальные-то лешаки уже под землю давно провалились! Значит, не остановит никто… Только бы не заснуть».

Лес заканчивается, редеют сосны… Месяц на небе виднеется, но восход уже близко, ещё немного и рассветёт. И вот в предрассветной мгле показалась, наконец, продуваемая всеми ветрами узкая полоска незасеянного поля, разделявшего два леса. Там, в родном лесу, остались силы лясуна и его власть. Выходил из леса своего великаном могучим, под которым земля прогибалась. Шёл по полю волом тягловым, круто рогами вниз склоняясь. А в чужой лес маленькие его стариком дряхлым завели, под обе руки поддерживая.

Сели на поваленное дерево отдохнуть. Руки у старика трясутся, шарит он в бороде, найти что-то хочет. Да только до своего леса уже не дотянуться – нет теперь ни яблок, ни орехов. Только и нашлось, что две волчьи ягоды – одна побольше, другая поменьше.

Жалко лешему маленьких – сам ведь виноват! Ох, не надо было на силу свою надеяться, в лес чужой заходить. Куда они теперь, старый и малые, денутся? Видно, и правда придётся детям ягодок отведать…

Поманил их к себе леший, ягоды протягивает – берите, мол. Девочка потянулась уже было, да взять не успела – резко окликнул кто-то сзади. Глядь, а там фриц стоит! Молчит, только автоматным дулом показывает – хенде хох! Это значит, руки вверх поднять.

Маленькие и подняли, стоят, трясутся. И леший поднял. Высоко поднял, из последних сил потянул ветви к небу, корнями в землю прорастая… Тянется лесовик вширь и ввысь. Знает он, что морок ему не навести теперь, только одно и остаётся – самому деревом стать, маленьких заслонить.

Заверещал фриц от ужаса, глазам своим не верит – как это дерево в три обхвата вместо человека выросло в единый миг! Стоит, орёт себе что-то, а пошевелиться не может.

Наконец совладал с ногами и ну бежать от этого проклятого места, на ходу паля из автомата по морщинистому стволу…

Упал лесовик наземь, вздрогнул лес от тяжести вековой. Дети сидят рядом, по щекам его гладят, никуда не отходят.

– Дзядуля, мы цябе не кiнем. Мы да дохтара адвядзём цябе! Дохтар горкае пiтво дасьць. Дык ад яго адразу выздаравееш! Чуеш?[16]

Девочка лужицу нашла, слегка льдом уже подёрнувшуюся. Ладошки туда опустила, воды принесла лясуну:

– Пi, дзядуля![17]

Губы смочив, прислушался к своим ощущениям. Вроде жив… Ну а раз так, вставать надо. Иначе в сон провалишься!

И побрели они так – девочка лешего под левую руку держит, мальчик – под правую. От патрулей подалее держались, без троп, через самую чащу шли. Медленно шли, голодно. Однако ж ягоды волчьи леший выбросил, не на свою, а на человечью силу и чудо теперь надеясь.

И прав оказался. Вышли они к людям всё-таки! Ровнёхонько к первому снегу…

Впереди, чуть в низине, лежал городишко, а самый окраинный дом почти примыкал к лесу. Здесь не было чужаков, над избами безбоязненно клубился печной дым, кое-где мычали коровы, и слышались гудки далёких паровозов, обречённо идущих на восток.

Ясный закат обещал по-настоящему морозную ночь, и леший засыпал на ходу. Они стояли втроём на самом краю леса, держась за руки – ни дать ни взять дед с внучатами, такими же востроносыми и глазастыми, как и он сам, за хворостом собрался!

– Далей хадзiце самi[18], – прошелестел леший напоследок. Прикрыл глаза, скукожился, превращаясь в порыжевшую от времени сосновую шишку, незнамо как занесённую сюда, так далеко от родного леса, и затерялся среди чёрных почти опавших листьев и мухоморной трухи.

К дому, в котором уже горел вечерний свет, подошли с опаской. Как-то встретят их там?

На стук вышел вихрастый чернобородый мужчина. Из-за его спины любопытно выглядывала целая орава – целых пять глазастых ребятишек. Девочка уже собиралась что-то сказать, но тут внезапно смутилась и, потянув за собой брата, пошла прочь. Бородач, шикнув на загомонившую детвору, выбежал как был – босиком – и легко поднял обоих детей на руки. Так и зашёл с ними – девочка на одном плече, мальчик на другом. Дом обдал детей уже забытым теплом, запахами еды, каким-то чадом и паром.

Вечерять сели все вместе: бородач с маленькой и суетливой своей женой, пятеро их шумных детей и пришлые брат с сестрой. Ели споро – видно было, что живут здесь не очень-то сыто.

– Что будем делать с ними? – обратилась женщина к мужу на незнакомом гостям языке. – Чем прокормим?

– Ну, кормим же мы чем-то пятерых, – пожал плечами мужчина. – Значит, прокормим и семерых.

Женщина ласково погладила его по руке:

– Я иногда смотрю на тебя и думаю, что мне с тобой очень повезло… Какой ты у меня хороший… И как я могу – прости меня, дуру, – вечно ругать тебя за всякие пустяки? То вещи не убрал, то дров не наколол… Как будто сама не могу всё сделать! Как будто руки у меня от этого отвалятся! Да не отвалятся, они же казённые! – от недавней нежности в голосе не осталось и следа. Женщина кричала, поднимая руки к небу и призывая его – небо – в свидетели своей тяжкой доли: – Это ведь не эти руки на себе пятерых выносили! Не эти руки вагон дров перерубили! Ай ты горе моё, горе-злосчастье!

Брат и сестра замерли, во все глаза глядя на бушующую маленькую женщину. Остальные дети, давно, видимо, привыкшие к подобным сценам, не обращали на мать никакого внимания и доедали суп, так же весело гогоча и толкаясь.

Мальчик под столом схватился за руку сестры:

– Што яна гаворыць? Яны ж размаўляюць як фрыцы!

– Не, яны ня фрыцы. Дзядуля б нас тут не пакiнуў. Гэта нашы, свае, савецкiя![19] – шёпотом ответила девочка.

А женщина меж тем не унималась:

– Ну и что ты за театр мне тут устроил? Что ты хватаешься за сердце? Гирш! Ответь мне сейчас же! Ну что ты молчишь? Тебе плохо? О, милый мой! Что с тобой? Посмотрите, люди, до чего довела эта проклятая жизнь моего бедного мужа! Ну успокойся, успокойся! Тебе нельзя волноваться, у тебя ведь сердце, – и она поспешила обнять мужа. – Одна я тебя всегда буду жалеть, понимать и любить!

Бородач нежно поцеловал жену, незаметно улыбнулся и подмигнул очумевшим от происходящего за столом гостям.

От слабости мальчик не мог идти. Тогда печальная и тихая жена Гирша подняла его на руки, и они пошли дальше в толпе таких же тихих мужчин, женщин и детей. Они шли куда-то в гору, и хотя все понимали, что идти туда вовсе не стоит, никто не пытался свернуть с дороги. Некуда было сворачивать – по обе стороны то тут, то там стояли автоматчики, и рвались с цепей, заливаясь злым лаем, остроухие собаки. Сестра шла рядом, опустив голову. А когда она наконец подняла глаза на брата, её лицо стало мамкиным лицом. И так мальчику от этого стало страшно, что он заплакал.

– Тшшш-шшшш, – жена Гирша в ночной рубашке стояла над мальчиком и гладила его горячий лоб. – Тебе сон плохой приснился, да? Ну иди сюда, иди.

Сняла его с печки, где он спал с остальными детьми. Печка была небольшая, но детишки были до того худенькими, что без труда помещались все вместе под старой шинелью Гирша.

– Тшшш-тшшш, – женщина прижала к себе мальчика и пошла с ним за занавеску. – Гирш, подвинься. Слышишь, Гирш, подвинься же ты. Малыш ляжет с нами.

Албарсты

– Вы слышите, что я говорю? Вам для оформления пенсии нужно трудовую принести.

– Так вот же она, дочка!

– Это не трудовая. Это вообще непонятно что… Какой-то паспорт экспоната. Вы читать умеете?

– Нет…

– Ох, ну ладно, – девочка в собесе наконец сжалилась над Албарсты[20]. – Я начну оформлять пенсионное, а вы потом принесёте… Последнее место работы?

– Музей. Музей этнографический.

– В войнах участвовали?

– Да.

– В каких?

Албарсты на минуту задумался. Потом, загибая кривоватые грязные пальцы, принялся перечислять:

– С джиннами воевал, с желмогуз кемпир[21]. Ещё с жез тырмак[22]… Да, было дело…

– Байке[23], вы с немцами воевали? – девушка начала раздражаться.

– А это когда было?

– Так, слушайте, уважаемый, если вы с утра уже того… приняли, то идите домой, не надо мне тут голову морочить!

– Но я…

– Всё! Завтра приходите, завтра! И трудовую не забудьте.

Албарсты махнул рукой на глупую девушку и вышел на улицу. Ноябрь в Бишкеке выдался особо слякотным и противным. Пока добрёл до музея, все ноги промочил. Надо дождаться директора – он грамотный, он пусть документы готовит. А пока других дел полно: в фойе школьники натоптали, грязь нанесли; какой-то пьяный дурак ночью камнем в окно запустил – надо бы проверить, не пошла ли дальше трещина; а в витрине с представителями животного мира степей опять моль завелась – обгложет последнюю лису проклятая, что потом будем делать?

Албарсты, чихая, растирал в ладонях сушёную лаванду и посыпал ею чучело степной лисички. Под чучелом лежала непонятная бумажка. Албарсты не умел читать, но бумажка показалась ему знакомой. Он достал из кармана свои документы и сравнил их с найденным под чучелом серым листочком с фиолетовыми печатями.

И тут, распространяя вокруг себя ароматы жирной баранины и китайской водки, в зал ввалился директор музея Аттокур Дюйшенович. Нависшую над собой угрозу в виде старого Албарсты директор заметил не сразу. Он заботливо поправил пыльную штору, загнал под батарею невесть откуда взявшийся окурок и, наконец, обратил внимание на Албарсты.

– Это что? – прогудел тот, протягивая директору бумажку.

– Это?.. Ик… Это паспорт музейного экспоната… Питекантроп… Реконструкция облика… Ой!

Аттокур Дюйшенович предпринял попытку к бегству, но Албарсты железной рукой задержал его и приподнял сантиметров на тридцать.

– Ах ты, свинья двуногая! Ты же обещал по трудовой устроить! Я на тебя десять лет пашу! Ты забыл, кто я? – и Албарсты зарычал, обнажая жёлтые клыки устрашающего размера.

– Милиция! Помогите! – заверещал директор, дёргая ногами, но Албарсты его уже отпустил.

Аттокур Дюйшенович грохнулся на пол тяжёлым мешком и быстро отполз в угол.

Албарсты громко чихнул и вернулся к тщедушному тельцу лисы. Директор понял, что убивать его пока не собираются, и решил перейти в наступление:

– Ты как с начальством разговариваешь? Интересное дело – живёшь тут, значит, на всём готовом, кормят тебя, жалеют… В газетах иностранных рожу твою печатают… Никакой благодарности! Думаешь, я не вижу, как ты куришь у себя в витрине, когда экскурсий нет, а? Вся пещера провоняла! Да я тебя завтра же уволю, понял? Ну и куда ты пойдёшь?

Албарсты не отвечал. Потравив моль, он принялся протирать заляпанное пальцами стекло витрины.

Директор примирительно похлопал его по мощной спине:

– Не сердись. Не могу я тебя по трудовой устроить, понимаешь? Не могу! Нет у нас штатных единиц в музее. Одна только должность – директор. Он же техничка, он же сторож, он же…

Аттокур врал. На самом деле техничкой он записал свою тёщу, а сторожем племянника. Но поскольку всю чёрную работу в музее делал Албарсты, зарплату директор забирал себе, расписываясь в ведомости левой рукой за тёщу и за племянника. Но сообщать об этом сейчас он счел небезопасным.

– И потом, у тебя даже паспорта нет! Как я тебя оформлю?

А вот это было правдой. Албарсты как существо полумифическое паспорта не имел. По молодости он и слов-то таких не знал, веками бегал себе по горам, пугая чабанов и заламывая иногда овечку-другую для пропитания. А под старость, когда ревматизм замучил и ночевать в снежной ложбинке под елью стало невмоготу, очутился в городе. Тут он и познакомился с Аттокуром.

В тот год Аттокура Дюйшеновича только назначили в музей. До этого он был директором мясокомбината, но как-то уж очень проворовался, и родственники, от греха подальше, устроили его сюда. Такая неразбериха творилась в мире, что никому и дела не было до профильного диплома – лишь бы согласился кто сидеть в музее за восемьсот сом новыми деньгами. Вот Аттокур и согласился – всё лучше, чем тюрьма! Освоившись на новом месте, он прежде всего определил, что из экспонатов представляет хоть какую-то ценность. По глупости сначала сдал на металлолом мотыги первых сибирских переселенцев, но потом сообразил, что лучше толкать экспонаты иностранцам в первозданном, так сказать, виде. И продал каким-то ценителям женское ожерелье XV века, подлинную кость динозавра и даже мохнатую фигуру, изображавшую питекантропа в натуральную величину.

Только, казалось бы, развернулся Аттокур, а тут проверка из министерства культуры нагрянула! Будем, говорят, сверять по инвентарным номерам экспонаты, ревизию делать. И если ожерелье Аттокур Дюйшенович возместил – у жены спёр бусы какие-то, а кость динозавра заменил хорошо обглоданной бычьей голяшкой, то с питекантропом возникли проблемы. Хотел уже было директор устроить маленький пожар в музее и на это происшествие списать потерю ценного экспоната, но вовремя вспомнил про Албарсты, иногда за пару килограммов костей помогавшего грузчикам на мясокомбинате. Аттокур его нашёл, отмыл, причесал и уговорил посидеть в витрине пару недель, пока не пройдёт ревизия.

Но Албарсты без дела не мог. Днём он действительно сидел на валуне у входа в пещеру из папье-маше, а ночью наводил в музее порядок – мыл окна, поливал фикусы и натирал паркет мохнатыми локтями.

Комиссия из министерства культуры тогда высоко оценила чистоту музейных залов и сохранность экспонатов в такое трудное для страны время, а за натуралистичность и высокую детализацию фигуры питекантропа даже объявила директору музея благодарность в устном и письменном виде. Иностранцы, по случаю заглянувшие в музей, тоже подивились мастерству кыргызстанских музейных работников, долго фотографировались на фоне Албарсты и пообещали выдать директору международный грант на дальнейшее развитие экспозиции. Аттокур Дюйшенович почуял выгоду.

Он завлёк Албарсты перспективами получения пенсии по стажу и отвёл ему тёплую каморку с радиоприёмником и кипятильником. Продукты у Аттокура были дармовые – тесть привозил из колхоза, так он и ими делился со своим экспонатом. В общем, жильём и харчами Албарсты был обеспечен. И в благодарность трудился не покладая рук. Мог бы даже и экскурсии сам водить – столько уже их наслушался, но нельзя – главная ценность музея должна всё-таки сидеть на своём месте, а не бродить по залу со школьными группами.

– Замри! – командовал Аттокур, уже привычно управляясь с дешёвой мыльницей. – Руку согни. Отлично. Ещё кадр!

Директор фотографировал Албарсты для подачи заявки на очередной грант. После оглушительного успеха питекантропа сидящего он задумал обновить экспозицию и выставить в витрине питекантропа, бегущего за добычей. Албарсты послушно позировал.

«Сволочь, – думал он. – Ненасытная утроба. Американцы опять дадут денег, а я их и не увижу». Да ещё и стоять придётся теперь целыми днями в неудобной позе – ссутулившись, на полусогнутых ногах и с правой рукой, как бы поднятой для удара камнем. По счастью, камень был всё из того же папье-маше.

Отщёлкав целую плёнку, директор протянул Албарсты купюру – на, мол, получи за труды, выпей. А сам уехал в министерство или куда там ещё.

Поразмыслив, Албарсты решил позвать в гости приятелей – чего одному напиваться! Приятелей было двое – дряхлые гули[24] c кожзавода.

Мазарные[25] гули знавали лучшие времена, когда кожзавод ещё действительно производил кожи, а на кладбище каждый день хоть кого-то да хоронили. Теперь кожзавод превратился в огромный вещевой рынок. Он рос, поглощая пространство, и вот уже на могильных оградах расположились торговцы с самым дешёвым товаром – резиновой вьетнамской обувью, абровыми халатами, носками, резинками для волос и прочей мелочью. Тут же жгли костры и жарили в огромных казанах беляши на продажу, а между рядов важно ходили громкоголосые женщины и окуривали товар травой испандом[26], от которой у любого смертного, даже у гулей, слезились глаза и жутко першило в горле.

– Суф-куф! – кричали эти ведьмы-попрошайки. – Суф-куф! Бисмилля! – и тут же протягивали руку за малой благодарностью. А не дашь – торговли не будет, это все знали.

Ни днём – когда гулям полагается спать, ни ночью – когда голод гнал их на свежие могилы – покоя не было. По ночам кладбище и вовсе превращалось в какой-то шалман с весёлыми цыганскими проститутками, китайскими рэкетирами и накурившимися таджикскими люли[27].

И ладно бы весь этот сброд передвигался поодиночке и в темноте – тогда бы у двух престарелых гулей как-нибудь хватило сил справиться с жертвой, но кожзаводские, опасаясь милицейских облав, ходили целыми толпами, да ещё и освещали себе дорогу фонарями и факелами.

Так вот гули, чтобы только не протянуть ноги, и нанимались теперь помогайками к тем же торгашам, беря плату натурой: костями, тухлым мясом и ливером. Но на говядине ведь, а тем более на собачатине, далеко не уедешь… Голодно было приятелям Албарсты.

Денег, которые дал Аттокур, хватило на маршрутку до кожзавода и обратно и ещё на две бутылки водки «Бакай». Завтра понедельник – не музейный день, а значит, посидеть можно подольше. Но гули, привычные больше к гашишу, окосели сразу. Нахлюпались и лежали, солово слушая жалобы Албарсты на директора. Им и самим хотелось пожаловаться на что-нибудь, но языки плохо ворочались. Да и все их жалобы Албарсты наперёд знал.

– Мне пенсия нужна, я на Иссык-Куль поехать хочу отдохнуть… В Ала-Арчу тоже надо, там отец, там мать лежат… На какие шиши поеду? И устал я в городе, понимаете? Накопил бы с пенсии лет за тридцать, купил бы дом в селе… В Ошской области или в Джалал-Абаде…

– В Ош… в Оше хорошо… Тепло, – старший из гулей (имен ведь у них нет, они так и называют друг друга – Старший, Младший) наконец справился с языком. – У нас там брат живёт.

– Да, – подтвердил тот, который был на пару веков помладше. – Он на мазаре сторожем там. Давно к себе звал… Только как мы туда доберёмся? Совсем старые стали. Сил нет.

– Крови бы… Мяса свежего… – размечтался Старший.

Албарсты поморщился. Он не любил в приятелях этой кровожадности, но чужие привычки уважал и никого никогда не осуждал.

– Жадный он, – продолжил свои жалобы Албарсты. – У самого денег полные карманы: то грант ему дадут, то премию. А мне во – на махорку не хватает, окурки вечно собираю… Убить его мало!

Гули переглянулись. Они, конечно, были старыми и дряхлыми, но, напитавшись свежей кровью и жирным мясом директора, вполне могли бы ещё одолеть семьсот километров до Оша. И не такие расстояния проходили, бывало. Сюда ведь они пришли когда-то из самого Багдада! Да и за приятеля им было обидно – это ж надо так обмануть беднягу с пенсией!

Ничего не подозревающий Аттокур Дюйшенович зашёл в музей, тяжело отдуваясь после плотного обеда. Его мучила привычная изжога, но сегодня к ней добавились ещё и непривычные муки совести. С Албарсты надо что-то решать. Можно было бы ему отдавать зарплату технички или сторожа вместо пенсии, но денег жалко. Хорошо бы действительно сделать ему паспорт, и пусть государство платит пенсию. С государства не убудет! И не успел ещё Аттокур насладиться этой новой идеей, как Младший гуль бросился из-за угла прямо ему под ноги и надёжно зафиксировал толстые директорские колени цепкими руками. Старший появился секундой позже – с мотком верёвки и мешком, в который он намеревался собрать остатки трапезы с собой в дорогу.

Аттокур Дюйшенович Жусупов сидел в своём директорском кресле, связанный по рукам и ногам. Гули, плотоядно облизываясь, рассматривали его полное тело.

– Сначала я отгрызу тебе ногу, – поделился Старший своими планами с жертвой. – А потом, когда я уже не буду очень голодный, я откушу твоё ухо и буду пить кровь из раны. Буду пить долго, пока не напьюсь.

– Если ты будешь долго пить, он может умереть от потери крови, – засомневался Младший. – Давай лучше сразу с двух сторон вцепимся ему в горло, а там как пойдёт…

Аттокур Дюйшенович тихо поскуливал через кляп и плакал. Ему было очень себя жалко.

Предыдущей ночью гули долго уговаривали Албарсты отомстить директору. Он отказывался, убеждал гулей, что так дело и до милиции может дойти, да и с новым директором ещё надо будет договариваться. Но гули были непреклонны: «Зачем тебе этот музей? Пойдём с нами в Ош! Там тепло. А на заброшенном мазаре полно пустых домов – выбирай, все твои! Какая милиция? Ты что? Мы ни одной капли крови не оставим – пусть себе ищут директора. Улик-то нету!»

«Нет-нет, – отвечал им Албарсты. – Так нельзя. У него же семья есть. Вдруг и по нему кто-то плакать будет, а?» Но потом Албарсты вспомнил про домик в селе, который он так и не сможет купить, и про могилы родителей в Ала-Арче, представил себе какой-нибудь простенький санаторий для пенсионеров на берегу Иссык-Куля и мысленно обругал себя за излишнюю доброту: «Что хорошего эта мразь на земле сделала? Нечего ему тут жить!» А вслух сказал гулям: «Идите точите клыки. У него кожа толстая – не прокусишь».

Теперь Албарсты сидел у себя в каморке и ждал сытых гулей, чтобы идти в Ош. Он изо всех сил зажмурил глаза, заткнул уши, чтобы не слышать предсмертных хрипов директора и довольного урчания трупоедов. Когда, как ему показалось, прошло уже достаточно времени, он осторожно вытащил пальцы из ушей. Было тихо. Албарсты облегчённо вздохнул, и в тот же миг раздался крик, полный боли и ужаса. Албарсты вскочил на ноги и в три огромных прыжка оказался на втором этаже, в кабинете директора.

Первое, что он увидел, это безумные глаза Аттокура Дюйшеновича на мокром от пота лице.

У его ног на полу барахтались гули, причём Младший в этот момент успешно применял болевой приём, заламывая руку Старшему, и сквозь зубы цедил: «А я сказал – сначала горло…» Старший, почти теряя сознание от боли, но не теряя самообладания, отвечал: «Нет, ноги!»

Албарсты перешагнул через них и принялся распутывать верёвки.

Вечером Албарсты и Аттокур Дюйшенович посадили помятых гулей на автобус до Оша. В дорогу директор им выдал пятьсот сом, чтобы не попрошайничали, и пачку хорошего листового чая, чтобы не с пустыми руками к брату ехали. Прощаясь, гули хлюпали носами, размазывали по грязным щекам слёзы и просили не забывать. Албарсты обещал навестить их летом, как только с пенсией разберётся.

От автовокзала шли пешком. Аттокур Дюйшенович, во всяких переделках побывавший, оправился быстро и уже пенял Албарсты за бардак в кабинете и за окурки в витрине. Но тут же спохватывался, и благодарил за спасение, и обещал заняться его пенсией уже в следующий понедельник. Албарсты его не очень-то слушал, но согласно кивал и улыбался, щурясь от неясного света ранних фонарей.

Ене и Сохо

– Ты хоть выйди, посмотри, какой новый дом тебе построили! Такого дома ни у кого нет, дедушка. Потолки в нём высокие, стены гладкие, ровные, пол тёплый… Здесь-то тебе тесно было, темно. А там и окна большие, и дверь новая, крепкая. Собирайся, дед, собирайся! В новом доме жить будешь.

– Ещё скажи, кто дом строить помогал, не забудь, – жарко, в самое ухо подсказывала Алевтина.

– Да вот деду Митрию спасибочки, – продолжала Северпи́. – Он строил, старался. Ему Николай помогал… Кто ж ещё-то… А, да вот и Петюня тоже. Выйди, посмотри, как всё получилось-то.

Соседские мужики – дед Митрий и дядя Николай – солидно сняли шапки, поклонились. Дурачок Петюня, услышав своё имя, радостно засмеялся, за что и получил подзатыльник от стоявшей рядом строгой бабки Ульянки.

Дед Яркай, понятное дело, ответить ничего уже не мог. Он лежал на столе в праздничной рубахе, сложив на груди тяжёлые руки. Его большой мясистый нос после смерти как будто стал ещё больше – казалось, он вот-вот упрётся в потолок, и тогда перенести его из старого дома в новый – из духовитых, свежеструганных досок – будет сложно. Поэтому, посидев и немного подождав, пока Яркай смирится с переездом, начали его укладывать в гроб. Северпи облегчённо вздохнула. Хотелось курить.

Не любила Северпи сюда приезжать. Раньше, когда родители привозили её в деревню на лето, всё казалось совсем другим. Запутанный дом бережно хранил свои тайны, как кошка новорождённых котят: по тёмным углам, под пыльным крыльцом, где стояли пустые бутылки, во дворе, у трёх берёз, растущих из одного корня, за огромной деревянной лоханью, в которой дед по вечерам купал внучку, и Северпи сидела в этой лохани, как в лодке, растирала мыло ладошками и выдувала пузыри размером с цыплёнка.

Сейчас же дом был просто старым деревенским домом, сырым и неуютным. По стенам кое-где побежала чёрная плесень, крыльцо провалилось, а белоснежная некогда печь теперь вся была покрыта копотью. Но хуже всего был особый стариковский запах – запах нестираного белья и болезни.

Северпи злилась на деда – как можно было так себя запустить, думала она. Неужели нельзя было за всё это время сделать ремонт? Или хотя бы выбросить отсюда многолетний хлам, слежавшееся тряпьё, какие-то бесконечные досочки, гвоздики, мотки ржавой проволоки?

Если бы не похороны, ни за что не приехала бы. А как приехала – не успела ещё в дом зайти – соседки набросились с упрёками, мол, что же ты это, Северпи, за столько лет ни разу не навестила деда? Не стыдно тебе, Северпи?

Как будто она прохлаждается там, в городе… Да Северпи после смерти родителей ни одного дня не отдыхала! Учится, работает, телевизор недавно в кредит купила. Когда ей в деревню ездить, скажите? Хотела было ответить им что-то такое, резкое, но сдержалась. Не по-людски это – в день похорон скандал устраивать. Пошла Северпи за баню, выкурила там ментоловую сигаретку, успокоилась. Ладно уж, ради приличия как-нибудь пару дней потерпит этих старух.

Старух было много: тётка Алевтина, бабушка Кукамай, баба Раися, баба Анися, бабка Ульянка, Майнура и другие, имён которых Северпи уже и не помнила, – всего человек двадцать. И только разве что самая старшая из них – полуглухая и беспамятная бабушка Кукамай – вроде бы приходилась Северпи и деду какой-то родственницей. Остальные целый день крутились в доме, что-то приносили для поминального стола, обмывали и обряжали деда не из родственных, а из добрососедских чувств, да ещё потому что любое событие, даже такое печальное как похороны, было для них поводом показать свою значимость и важность перед всеми. Они тихонько переругивались, демонстрируя каждая своё понимание обычаев, указывали друг другу на ошибки и нашёптывали на ухо Северпи, куда пойти, что сказать и как сделать. Северпи поначалу отмахивалась, чем очень обижала старух, но в итоге сдалась и, повязав платок, стала послушно выполнять все указания тётки Алевтины – самой, пожалуй, молодой, но очень уж настойчивой и активной соседки, как-то оттеснившей всех остальных на задний план.

На обратном пути с кладбища тётка Алевтина поинтересовалась, какой памятник Северпи деду поставит – со звездой или с крестом?

– Не знаю, – равнодушно ответила та. – Наверное, с крестом, как у всех…

– Это отчего же как у всех? – возмутилась Алевтина. – Крест ставят, если покойник попом каким-нибудь был или инвалидом… А тем, кто воевал, надо звезду ставить! Яркай-то ведь воевал!

– Вроде бы да.

– Значит, звезду надо!

– Значит, звезду…

Северпи очень устала. Ей хотелось поскорее уехать отсюда, но следующий автобус будет только утром, так что ночевать придётся в доме.

– А с домом-то что делать собираешься?

– Не знаю, – пожала плечами Северпи. – Кто его здесь купит?

– Никто не купит, – подтвердила Алевтина. – Кому он нужен? И так уже полдеревни заколоченных стоит.

За столом Северпи еле заставила себя выпить обязательную стопку какой-то дряни и потом долго не могла перебить сивушный вкус кислыми блинами и сладкой кашей. Соседи пили и закусывали сосредоточенно, почти не разговаривая и не глядя друг на друга, будто выполняли важную, но утомительную и порядком поднадоевшую работу. Закончив трапезу, молниеносно убрали со стола и ушли, оставив, наконец, Северпи одну.

Солнце ещё не село. Вечерние лучи проходили сквозь окна и падали на стену, подсвечивая пыльную взвесь и загоняя темноту в угол. Но темнота ширилась и росла, сдвигая свет, пока не заняла всё пространство дома, и только печка ещё алела, отражая закат. И снова дом стал огромным, каким был в детстве, и сон, навалившийся на Северпи, был про детство.

Вот она идёт к курятнику – у деда когда-то кур много было, толкает дверь, а та не поддаётся. Наваливается Северпи на разбухшие доски изо всех сил, будто с дедом борется, и дверь скрипуче так, нехотя открывается. И тут Северпи словно забывает, зачем пришла, хватает дырявую деревяшку, что к косяку привязана, и смотрит через неё. И видит, как в пустом курятнике сидит на корточках человек спиной к ней. Почувствовал человек, что Северпи его теперь видит. Знает Северпи откуда-то, что если человек этот обернется на неё, то страшное будет. Знает, а убежать не может – стоит на чугунных ногах, не шелохнётся. Кричит, а голоса нет. А человек встаёт медленно, поворачивается к ней всем телом, вот сейчас в глаза ей глянет!

В последний момент закрылась Северпи от страшного человека руками, а руки у неё в варежках почему-то. И варежки эти, расшитые бусинками и красной тесьмой, рожицы скорчили и заплакали, запричитали на эрля:

– Ай, родился у нас сыночек… Чем кормить его будем? Кто кашу ему принесёт? Кто пиво сварит? Ай, бедные мы, бедные!

– Вы кто? – Северпи спрашивает.

А варежки уже и не варежки, а куклы её старые, тряпичные:

– Ай, Яркай, что делать? Что делать? Не знает внучка твоя, кто мы! Видно, смерть к нам пришла! Кто о нас вспомнит? Кто накормит? Не осталось никого, Яркай!

Дед Яркай посреди комнаты стоит и головой качает. Молчит, только стонет глухо, сокрушённо:

– У-у-у-у… У-о-о-о…

Куклы убиваются:

– Не сказал ты Северпи про нас, побоялся. А мы Ене́, мы Сохо́ – всем эрля мать, всему народу отец. Нас помнят, и деткам нашим сытно. А как забудут – кто накормит? Ай, бедные мы, ай, Яркай-сыночек, как мы теперь?

Красная тесьма изгибается, кривит рты в плаче. И тут проснулась Северпи. Глядит – а на полу дед Яркай лежит – в рубахе нарядной, и руки на груди сложены. А Ене и Сохо рядом лежат – куклы-рукавички на детскую ладошку.

Заново Яркая хоронить пришлось. Идёт Северпи на кладбище, а тётка Алевтина ей говорит:

Это Колька Петюню подговорил, некому больше. Удумали по второму разу, значит, с тебя бутылку получить. Но ты им больше не давай. Нечего на этих дураков хорошую водку переводить. А дай им денег лучше, пусть в город сами за водкой идут – небось протрезвеют по дороге-то!

Молчит Северпи, не отвечает ничего. На обратном пути Алевтина сомневаться начала:

Может, и не они, – говорит. – Может, и сам Яркай пришёл. Но тогда дело плохо, надо по-другому хоронить, значит. А как – я не знаю!

Сказала и пошла дальше, по бокам себя хлопая, как курица. А Северпи стоит у калитки ни жива ни мертва. Тут к ней бабушка Кукамай подходит. Говорит:

– Эй, дочка, Яркай-то наш колдун был. Раз пришёл, значит, хочет чего-то. Так и будет теперь приходить, пока не исполнишь. Не просил у тебя ничего?

– Нет, – отвечает Северпи. Цокает языком Кукамай:

– Обиделся он, что не поминает его никто.

– Вчера же поминки были?

– Так то его как шульгэ поминали. Я им говорила – он эрля, не так надо! А нет, кто слушать будет!

– Бабушка Кукамай, ты мне расскажи, как поминать надо! Не хочу я, чтобы он опять приходил ко мне!

– А я сама разве помню… Яркай колдун был, он всё-то знал. Да где же теперь колдуна найдёшь? Не знаю я…

Про то, что дед колдун, Северпи от родителей слышала. Но не верила, потому что и сами они не верили. Так, в шутку иногда вспоминали, мол, пусть дед погоду хорошую наколдует, а то ехать в деревню по весенней распутице неохота. Но чаще мама ругала деда – бегает по роще, как молодой, косы берёзам заплетает, совсем уже из ума выжил.

– За домом бы лучше смотрел! – выговаривала ему. – Гляди, завалится скоро.

Северпи, пока маленькая была, за деда заступалась. А потом… Потом и сама то же говорила, когда всё в этом доме её стало раздражать. Даже собственное имя, данное родителями в угоду деду, отдавало чем-то деревенским. Ну верно ведь, что за имя такое – Северпи! Нет, лучше уж Светой быть – лёгкое имя, понятное. И не смеётся никто. Мать, уезжая в город, наказывала:

– В рощу, смотри, не ходи! Мало ли чем там дед занимается. Книжки читай, к школе готовься. С дедом на эрля не говори, нечего ему расслабляться!

Но дед делал вид, что понимает только эрля – вот упрямый! В рощу он внучку, правда, и сам не звал. Ходил туда с такими же стариками, которых с каждым годом становилась всё меньше, пока не остался Яркай один. В деревне были ещё старухи из эрля – та же Кукамай, но все они были до того дряхлые или ленивые, что и под ружьём бы никуда не пошли. Сказали бы – стреляй, мол, Яркай. Лучше здесь умрём, чем в этой роще твоей ноги переломаем на старости. Ну иди давай, иди! Вот и шёл Яркай один – ну упрямый был!

К ночи Северпи не выдержала, побежала к бабушке Кукамай:

– Посиди со мной, бабушка! Боюсь я!

Поворчала старуха, но девку пожалела.

Сидят они в доме Яркая, чай пьют с привезёнными из города конфетами. Кукамай беззубая – она конфеты мягкие выбирает, пальцами пробует. А потом кладет их в рот, деснами мнёт и чаем растворяет – сладкое любит. А Северпи всё пытается дознаться – как помянуть деда надо, чтобы больше не приходил?

Не помнит Кукамай. Вот как женился Яркай на берёзе – помнит. Как все эрля к берёзе той свататься ходили, песни ей пели. Яркай тогда ей много лент подарил, невесте своей – стояла берёзка красивая такая! Ленты шёлковые: голубые, красные, белые, жёлтые!

А косы у неё зелёные, густые, что девичьи… Ты, Северпи, вся в неё, в бабку пошла. Вот у тебя какие волосы-то!

– Да как же можно на дереве жениться, – удивляется Северпи. – Какая же из берёзы жена будет?

– Самая лучшая, – Кукамай отвечает. – У эрля, у колдуна-то разве другая может быть? Как настанет пора женихаться, так идёт колдун в рощу, ищет девушку себе по сердцу. А порой и она его раньше ещё заприметит… Ну, потом мы все шли, звали её замуж за эрля. Хвалили его, какой он сильный человек, сколько коров у него, какой у него…

– И-и-их-хи-хи, – смеётся Кукамай, платочком рот прикрывает. – Ну а как вечер, мы в деревню возвращаемся, значит, за здоровье молодых пиво пить… А Яркай остался. Ну, понятное дело, ему с женой надо покататься…

– Ой, глупости это всё, – смущается Северпи. – Лучше бы ты про поминки вспомнила. Ведь бабушка-то моя когда померла? Мама говорила, что она её и не помнит даже… Как её поминали эрля, а?

– Не поминали её. И не хоронили вовсе! С чего ты взяла? Вон же берёза стоит во дворе, куда она денется! Разве можно дерево живое земле отдать?

Тут Кукамай захрапела. Уронила голову на бок и сладко так потянула носом. Очумевшая от всего Северпи рядом уснула – шутка ли, за два дня два раза одного деда схоронить!

Спит она и видит: приходят опять Ене и Сохо, руками тряпичными, как крыльями, машут. И дед с ними. Не боится их теперь Северпи. Наоборот, радуется:

– Эй, Ене и Сохо! Как деда поминать, научите!

Ене и Сохо поют:

– Разве ты из старших эрля, Северпи, чтобы знать?

– Я эрля, я язык знаю. Научите, как поминать!

– Разве ты мужняя жена, Северпи, чтобы старшей быть? Чтобы предков поминать?

– Не замужем я…

– Тогда в рощу иди! Мужа ищи!

– Как же мне там мужа искать?

– О том берёзу спроси! Белую во дворе спроси!

Танцуют Ене и Сохо. И дед приплясывает, топочет сапожищами, ухает. А за окном уже заря играет, вот-вот солнце выглянет. Собираются Ене и Сохо, идут к двери.

– Эй, – кричит им Северпи. – Деда заберите с собой! Согласна я, пойду в рощу.

Обернулись, поманили мертвяка, он за ними и пошёл…

Утром Северпи вышла во двор, к берёзе:

– Ты что ли и правда бабушка моя? Что мне в роще делать, скажи!

Роща большая: много там берёз и все на Северпи похожи – тоненькие, белолицые.

Нравятся они Северпи как братья, да только суженого нет среди них. Она ищет сильного парня, чтобы на руках её носил. Большого, чтобы в тени своей от глаз любопытных прятал. Разве есть среди берёз такой?

Дальше идёт Северпи. Хмель схватил её, хоть и до дерева не дорос, а тоже ведь тянет за руку, ласкается. Но не по нраву девушке такие – слишком легкомысленный он, болтливый. Да, весело с ним, но и горя нахлебаешься горького – заприметит другую и будет к ней по ночам бегать, а Северпи лежи одна в холодной постели.

Вот уже и густой лес начинается – красивые парни стоят, богатыри. И всем невеста нужна, все к Северпи голову клонят, разглядывают. Не по себе девушке – будто голая среди них ходит. А деревьям и невдомёк, что смущается она, – ещё пуще прижимаются жилистыми телами, пересмеиваются между собой – смотрите, какая у старого колдуна внучка выросла!

Разозлилась Северпи, оттолкнула от себя одного, другого, третьего. Гордо подняла голову и вышла из леса. Напрямки, через поле, идёт к дому. А посреди поля… Это кто же тут стоит? Высокий – выше Северпи на голову. Плечи широкие – такой на одно плечо Северпи посадит, а на другом детишек целая стайка поместится. Сильный и добрый – от любого зла защитит жену свою.

– Юман, ты теперь мой, – говорит Северпи.

Дуб кивает головой, зелёным венком покрытой. Присылай сватов, говорит.

У шульгэ девушки сами сватов ждут, дома тихо сидят. Не так у эрля. Понравился парень девушке – посылают родители к его дому старших. Старшие говорят парню: иди туда-то – там тебя судьба дожидается. Но и парни у эрля не бесправные – и они могут свататься к красавицам. Но если встретят жениховы сваты на дороге девушку или женщину, которой тот парень приглянулся уже, они обратно возвращаются. Не судьба, значит!

С Яркаем такое было. Он ведь сватов уже к Алевтине послал. Идут старшие по дороге прямой, а дорога вдруг клониться в сторону начала да так к березовой роще и вывела.

Что такое?! Повернули опять к дому Алевтины. Идут, но всё как-то кругом, будто водит их кто… И опять на пути роща встала. Смекнули тогда уже, что Яркая берёза для себя бережёт. Ну, делать нечего – на следующий день отправил он сватов в рощу за невестой. А Алевтина-то с тех пор в березняк и не ходит…

В деревне эрля и шульгэ живут. Шульгэ к дубу не пойдут – и просить нечего их, нет у них такого обычая, чтобы девка к парню сваталась. Про такое и эрля уже забывать стали – давно ведь бок о бок с шульгэ живут, привычки их перенимают. Но старые эрля ещё помнят… Только как их уговорить – стариков-то? Кукамай на ноги слабая. А остальные не лучше.

Бредёт по деревне Северпи, думает, кого о помощи просить. Так и до дома дошла, ничего не придумала. Села на лавку, надела на руки куклы-рукавички Ене и Сохо и спрашивает у них:

– Вы, Ене, вы, Сохо, всем эрля мать, всему народу отец! Кого мне к дубу отправить? Кто сватать пойдёт?

Молчат Ене и Сохо – видно, днём нельзя им так-то с людьми говорить. Таращатся на Северпи глазами-бусинами, участливо головами качают, а сказать не могут ничего.

К берёзе вышла Северпи, о том же её спрашивает. Берёза зашелестела листьями, ветвями о крышу дома постучала – иди, мол, на чердак, там поищи. Северпи юбку подоткнула, полезла по лестнице вверх.

На чердаке пыльно, зато сухо. В углу сундук деревянный, и, видать, открывали его недавно – пыли на нём нет. Открыла его и Северпи. В сундуке сверху атласные ленты лежат – от времени уже потускнели, обтрепались по краям. Ещё шапка дедова лежит – высокая, белая. Барабан с колотушками – вот он-то и нужен Северпи!

Кукамай сидит у окна. Видит – идёт мимо Северпи в платье наизнанку, с барабаном на шее. Тяжело ухает барабан – даже Кукамай немного слышно. Неужто Северпи теперь вместо деда всех созывает? Вот девка бедовая! Да только напрасно это… Эрля не осталось почти, кто с ней пойдёт. А тут вдруг Алевтина за Северпи увязалась – как полоумная, кричит ей что-то, руками машет, того и гляди в драку полезет. Ох, ноги мои ноги – опухли совсем, тяжело идти. Но ведь не выйдешь и не узнаешь, что там случилось-то!

Вышла Кукамай и ахнула – берёза-то во дворе у Яркая стоит вся в лентах, как невеста! И Алевтина это видит, оттого и злится. Ты что, кричит, это удумала, Северпи? Ведьма проклятая задурила тебя! А ну брось барабан свой! Брось! Не мути народ зря!

Северпи не отвечает. Идёт себе далее, по барабану колотушками мерно стучит – бум! Бум! Бум! Рука у неё твердая – знает, что всех эрля надо разбудить сегодня. И не только живых, но и мёртвых. Мимо заколоченных домов идёт – к кладбищу.

Кукамай за забор держится, стоит. Подходит к ней Ульянка. Северпи замуж за Юмана собралась, кричит в ухо прямо. Сватов ищет. Из ума выжила, видать. Это точно, подтверждает Кукамай. И возвращается в дом – надо бы ноги каштаном растереть, он хорошо воду из колен выгоняет.

Только прилегла немного отдохнуть, слышит – обратно уж Северпи идёт. Бум! Бум! Бум! И не одна ведь идёт! На свистульках ей кто-то подыгрывает. Не хотела Кукамай вставать, но не удержалась – полвека уж свистулек она не слышала, только во сне разве что… Пока, спотыкаясь, до окна добрела – вроде как на гуслях кто заиграл. А гусли Кукамай особенно любила, потому что у мужа покойного очень уж ловко по струнам пальцы бегали, душу бередили.

Смотрит в окно Кукамай – нет, одна идёт Северпи! Ничего не понятно… Закроешь глаза – песни, музыка, смех – на гулянку эрля идут! Откроешь глаза – Северпи в барабан стучит, а за ней Алевтина идёт. Выдохлась уже старуха, а всё не уймётся – в спину девку тычет, обзывает и её, и берёзу, и Яркая. Прикрыла Кукамай глаза, чтобы стыдобы этой не видеть, и тут гусли такую мелодию завели, что у неё ком в горле встал – Ванюрка это её! Ванюрка-муж играет! Стоит Кукамай, плачет, мужа вспоминает… И так ей тепло стало от этих слёз, будто в спину его широкую, родную лбом уперлась и обняла сзади крепко-крепко, как тогда, когда на войну провожала и отпустить не могла.

Как молодая бежит Кукамай, догоняет Северпи. Алевтина ей путь преградила – не пущу! Легко её оттолкнула Кукамай – откуда только силы взялись. Идёт за Северпи – Бум! Бум! Бум! Чувствует, рядом Ванюрка идёт, чуть плеча касаясь.

И Ульянка пришла. Она первая догадалась, куда их Северпи ведёт. Несёт Ульянка с собой пиво – жениху налить. Майнурка тоже идёт, красным флагом зачем-то машет – дурная ведь с детства была. Вот и собрались эрля. Стоит народ: три старухи и девка меж ними с барабаном. А за ними Яркай со своим воинством – ну, с той стороны кладбища, где эрля лежат. Все как один здесь.

К одинокому дубу идут, к Юману. Но прежде к берёзе – поклониться, песню величальную пропеть. Северпи в барабан бьет, старухи тонкими голосками поют, а мёртвые – кто во что горазд – на свирели, на гуслях, на свистульках играют. Хорошо! Давно берёза такой песни не слышала – да, почитай, с того года, как Яркая приметила…

Дальше идут, через поле, мимо родичей берёзы. И поют громко. До того громко, что не слышат, как Алевтина топор точит. А она, эта Алевтина, уже давно отстала от Северпи, к себе на двор побежала. Хочет она корень всех своих бед пресечь – берёзу, значит.

Самый тяжёлый топор нашла, наточила его так, что даже ветер им разрубить теперь можно, и на берёзу замахнулась.

– Убью тебя, ведьма! – кричит.

И ударила топором-то! Застонала берёза, задрожала вдовица. Глубже топор впивается. Вот уже и кровь на Алевтину из-под корня брызнула. Облизнулась та, хохочет:

– Бойся меня, бойся, проклятая! – на колени упала и пьёт кровь-то, никак напиться ею не может.

Встала, наконец, пьяная будто, размахнулась ещё раз, а рубило-то возьми и слети с топорища! Прямо в лоб Алевтине. Там и застряло, как колун в полене.

Постояла Алевтина ещё с минуту, шаря руками вокруг, будто удержаться хотела на этом свете за что-то, да и рухнула наземь.

Хорошего мужа эрля сосватали, говорят старухи. От такого дети здоровые будут. Северпи их уже в деревню отправила, чтобы не смущали по первости. Идут они, каждая свой первый раз вспоминает. Ну, кроме Кукамай – у неё вообще с памятью плохо.

А Северпи сидит рядом с Юманом. Вроде бы и любит она его, и хочет того, что случиться должно, а всё-таки страшно в первый раз-то… Закрывает глаза Северпи и ложится на землю. Обними меня, Юман, говорит.

Утром пришли они в деревню. За руки крепко держатся, а счастья своего стесняются, улыбки прячут. Но куда от людей спрячешься? Поздравляют, радуются за них, пивом угощают, подарки несут. Шульгэ тоже приходят – хотят на красавца Юмана посмотреть. Но Северпи скоро всех гостей провожает – зачем ей лишние глаза в такой день?

Лежат они с мужем под лоскутным одеялом, и не верится Северпи, что ещё вчера она одна спала, а теперь у неё Юман есть. И как она могла без него жить раньше? И хочется так к нему прижаться, чтобы он ветвями в тело её пророс… Засыпает Северпи, уставшая, сквозь сон слышит, как Ене и Сохо на печке возятся – хорошо хоть без деда на этот раз!

– Эй, Ене! Эй, Сохо! – зовёт их. – Я теперь мужняя жена. Как мне эрля поминать?

– С мужем играть! – хихикают. – Девять деток рожать! Дети подрастут, в рощу пойдут! Будут там Ене вспоминать, будут про Сохо петь – они всем эрля мать и всему народу отец. Будут пиво варить, кашей нас угощать. Будет Яркай с нами пировать! Всё ли ты поняла, Северпи? Всё ли исполнишь?

Северпи и Юман смеются. Они и сами много детей хотят.

Виталька

Про таких на Пинежье говорят, мол, бабушка у него на фронт воевать пошла. Потому что чудак он, этот Виталя. Сызмальства. Раз как дело было: на левом берегу на Суре церьква порушенная стоит. Так он мальцом туда всё лазил. То ли выслеживал, то ли ещё чего… А чуть подалее артель – там мужики нёводы чинили. И вот слышат они шум-треск-тарарам – глядь, а стена у церькви рухнула! Ну, думали, всё уже, пропал Виталька беспутый… Ан нет, идёт, лыбится, обеимя руками котят держит. Кошка приблудная окотилась там, на чердаке. А холодно-то по весне ещё было, вот Виталька туда бегал их греть. Ну, стену-то и расшатал. Матери, Татьяне-то, тех котят принёс, а она его ну голиком свицкать – у них в избе и так кошек трое! Топить у ней руки не поднимались, жалко… Да так и жили семеры потом.

Виталик же без отца рос. Некому было дурь-то из него выбивать. Ну а Татьяна что – баба. Больше жалела его. И оттого, что один у ней, дитятко, и оттого, что с придурью уродился. Сильно не секла, в общем.

А он уж и котят в избу таскал, и щенков, и яйца птичьи. И не на баловство, нет! А в тёплую шапку их клал и под особую лампу. И вылуплялись ведь птенцы оттуда – синицы там разные, пищухи, снегири… Виталик их потом жуками выкармливал. И летать учил.

Выберет денёк попригожее, вынесет на двор треух с птенцами. На кошек шикнет пару раз, собак отгонит и давай, значит, учить! Стоит на колодине, худой, взъерошенный сам, и как гулька деревянная, ручонки раскидывает, машет ими, курлычет по-всякому… Ну, соседи впокаточку! А Виталька и не замечает. Знай себе машет голыми крылами и птенцам кивает – всё поняли, мол? Так и возжается с ними, пока мать с рыбхоза не придёт. Ну, там уж не до смеху ему – опять она в крик: ах ты паразит этакий, сын собачий, избещестил меня всю своими повадками!

После семилетки-то Виталик в город подался. Учиться поехал в ветеринарный техникум. И два года от него вестей не было, ни худых, ни добрых. Первый-то год его ждали – ветеринар ведь. У нас в Суре и конёвала-то не было! А живности полно – и не только ж кошки с собаками. Ждали Витальку, конечно… А только потом вот что случилось.

Был в нашей артели Мишаня. Левосторонок он был: ни с людьми обойтись как должно, ни слова годного сказать – бирюк, одним словом. Не любили его, хоть и рыбак он был из заправских – шибко удачливый. Так вот этот Мишаня другой раз на болотину зачем-то пошёл. А тут на тебе – Божья милость – дожжик зарядил, да такой сильный! Ну, Мишаня под деревом встал, пережидает – хоть и мокро тоже, а всё ж не так. Он не знал, Мишаня-то, что в грозу нельзя под деревом стоять – громова стрела прилетит.

Громова стрела всякого человека убить может. Да только не такого чёрта, как этот Мишаня. Стрелой его задело – упал безбашля и лежит, будто мёртвый. Наутро только, когда девки да бабы за грибами-то пошли после дождика, нашли его. Ну, сначала испугались, конечно, голосить давай, но бабка Ненила поняла, что живой ещё. По щекам его нахлестала, привела, так сказать, в чувство. Мишаня глаза открыл, зыркнул на неё волком рыкуцим, встал да пошёл себе домой. Ненила-то ему ещё вослед плюнула, говорит – нет бы хоть для блезиру спасибочки сказал! У-у, нежить проклятая!

Ну, дома отлежался малёхо и стал опять в море со всеми ходить. И ничего вроде…

А только этот Мишаня ещё деньгу зашибал тем, что скотину колол. Ну и раз Феодора Базанова приходит до него и просит бурёнку заколоть – у ней, говорит, нога задняя подломилася, и встать не может теперь. Надо колоть скорее. Ну, Мишаня пошёл. И такой лютый мужик он был, что мычащую шибко бурёнушку – а то как же, хоть и скотина, а больно ведь ей тоже – по сломанной-то ноге кулаком и вдарил! А корова-то как подскочи да как взбрыкни – и ну дёру от Мишани на всех парах! Тётка Феодора-то глядит и ничего понять не может – утром встать не могла кормилица, а теперь, как телуха мокроносая, через плетень сигает. Та за ней. Потом уже поймала, в коровник-то загнала, а Мишаня ей – гони, мол, два рубля. Да с каких щедрот тебе два рубля, Феодора говорит, мы на рубль сговаривались, а теперь-то и колоть не надо! Верно, Мишаня отвечает, не надо колоть. Потому и два рубля гони. Я твою скотину вылечил. Но Базанова тоже ведь бой-баба была – а ну давай греметь на всю улицу, что-де бедную вдовицу изобидеть на два рубля хотят, да не за што не про што!

Ну, народ собрался рядить их. Мишане-то веком веры не было. Митя Базанов за тётку свою родную пуще всех заступается – не могёт, говорит, того быть, чтобы кулаком ногу сломанную залаживали! Брехло ты, Мишка! А Мишаня на своём твёрдо стоит – отдавай, мол, два рубля за медицину!

А дед один на селе был забавник, Леонтий. Вот он вроде как в шутку говорит – у меня во дворе кобель на правый глаз слепой, так ты, Мишаня, иди полечи его, авось Феодора тебе тогда и заплатит! Ну, все – га-га-га, Мишаня-то и ушёл. Да только под вечер Леонтий прибегает всполошной весь до Базановых, кричит – кобель-то обоимя глазами видит, бельмо спало! Ну, Митя ему, мол, что ты дед уже седой, а всё проказишь, как зуёк[28] в первоходку. Будет врать-то! А дед Леонтий божится, выйди, говорит, сам глянь-кось. Ну, они пошли, а кобель во дворе лежит и вправду без бельма на глазу-то…

Тут малой базановский с печи высунулся. Батька, говорит, у Васьки у кота нашего ухо подрано. Пусть дядя Мишаня его полечит. Ну, Митрий с Леонтием переглянулись.

Он такой – кысь-кысь, подхватил рыжего и ушли. Долго не было. Базаниха уже собралась было за ними идти, но тут вернулись. И тётка Феодора с ними. Кота малому на печку закинули – а ухо-то у него целёхонькое! Как новое!

За столом сидят молча, Базаниха бутылку поставила. Феодора спрашивает – это что же, мне теперь взаправду ему два рубля платить? Выходит, что так, – Митя отвечает. А дед Леонтий стакан опрокинул и говорит – это всё громова. Я от своего деда слышал, а он ещё от кого – если громова стрела в живых человека оставит, так он еретиком беспременно станет. Скажешь тоже, – Базаниха сомневается. Да если б всё так просто было, в медучилище бы молниями всех учили за един день! А не за три года. Уж я-то была, знаю… Она же, Валька-то, поступала в городе на медицину, да потом замуж за Митрия пошла и малость не доучилась.

А что же это, говорит тётка Феодора, он только скотину лечит? Мог бы и людей – ведь грыжа-то у меня не прошла, сколько ни колотил!

Это уж, Леонтий руками разводит, кому какая сила дадена. Значит, он скотной шептун, и всё тут… Тётка Феодора горько вздохнула. А нельзя ли, говорит, как-то сторговаться с Мишаней на рубль, а? Нет, Леонтий твёрдо отвечает, колдуна нельзя омманывать. Он ить и спортить скотину может! Дай ему сколько требует, не бранись с ним…

С тех пор в Суре скотина не болела. У кого, бывало, коза или там корова, или лошадь занедужат, идут к Мишане на поклон. Он хапун был, конечно, но лечил на совесть.

Подойдёт, значит, шепнёт в кулак и как бацнет по самому больному месту. Главное, потом поймать скотину надо – очень уж живо бегали после Мишаниной медицины, не догонишь.

А Виталик этот дураковатый вернулся на село. Его ветфельдшером сюда направили.

Он, как положено, неделю отгулял и давай по дворам ходить, дознаваться. К Базановым из первых зашёл. А что это, говорит, вы, тётя Валя, молоко соседям по 15 копеек за трёхлитровку предлагаете? Базаниха ему отвечает, мол, а что ж, нам самим всё выпить да лопнуть? Чай, цену не ломим, всё честно доливаем… Да нет, говорит Виталик, я ж не милиция, за руку не хватаю, а только надо по закону корове вашей прививку сделать, а иначе торговать молоком нельзя. Это преступление!

Ещё чего, Базаниха говорит. Веком не делали никакие такие прививки, а тут ты припёрся. Шибко умный, я смотрю!

– Ну постойте, – Виталик не унимается. – А если коровка заболеет? Лечить болезнь всегда сложнее, чем её предотвратить!

– Если заболеет, так я к Мишане её отведу.

– На убой?!

– Сам ты убой! На отпуск! Мишаня стукнет, скотину-то лихотка и отпустит. И никакой тебе химии! Иди давай, Виталик, не мельтеши мне тут. Некогда с тобой лясы точить…

– Тёть Валь, не пойму я чего-то… Какой отпуск?

– Иди, Виталя, иди…

Таким макаром Виталик все дворы и обошёл. Ну и чего-то там себе уразумел, как мог. На следующий день опять к Базановым заявился.

– Валентина, – говорит, – Петровна, вы ведь интеллигентная женщина! Учились в медучилище! Ну как можете вы – вы! – верить в такую чушь?! Чтобы какой-то безграмотный забойщик скота лечил ваше животное? Это же варварство!

На Виталино злосчастье Митрий тоже был дома. Он мужик-то незлой. Так, пихнул просто Виталю, ну тот кубарем и покатился. Другой бы уж понял, что нечего тут нявгать-то. Но Виталик же дурковатый. Вот он целыми днями у окна теперь сидит, и только заприметит, что к Мишане кто намылился, сразу бежит.

– А ну стоять! Это что тут у вас? А, лошадка хромать стала… Ну-ка, дайте-ка гляну… О, да это ламинит! Надо бы компресс наложить. Вы постойте, а я сейчас, я быстро, только димексидку принесу!

Ну, пока Виталик за лекарствами бегает, Мишаня, понятно, уже всё сделал – чего там, кулаком-то разок хряпнуть… Лошадка уже весёлая скачет, хозяин тем паче, а Виталя всё за своё:

– Стойте! А ну слезьте с лошади немедленно! Ей сейчас нельзя такие нагрузки! Дайте я повязку наложу… Как не надо? А ну стойте-е-е-е!

Виталик побегал-побегал так-то, ну потом тактику сменил. На бесёдке прямо у Мишаниного забора устроился. Идёт баба какая, он к ней:

– Что у вас? Петух не топчет? Разрешите взглянуть… Ой, да ты чего, Тимофевна, совсем уже? Больно ведь!

– А не трухмань моего петуха, не балуй! Он тебе, чай, не девка…

– Да я же только посмотреть!

– Женись сперва, потом уж разглядывай. Эй, Мишаня, выдь, петуха-то мне полечи!

Мишаня выходит, а Виталик на него чуть не в драку:

– Вы что себе позволяете, Михаил Афанасьевич? Зачем людей дурите? Немедленно прекратите! Животным нужна ветеринарная помощь, а не это ваше битьё!

Ну Мишаня-то его не слушает. Петуху под гузку кулаком как двинет, так петух на радостях давай бабку Тимофевну топтать.

– Ой спасибо, Мишаня, ой выручил, совсем уж думала на щи пустить!

– Двадцать копеек давай.

– Многовато тебе будет, Мишань… На вот гривенничек.

– Двадцать копеек.

– Да на, подавись, мироед проклятущий.

А Виталик чуть не плачет. На гулянку какую придёт, канючит:

– Мужики, я же как лучше хочу! Ну дайте мне животным осмотр провести, а? У меня же диплом есть, вот, смотрите!

Били его в то время мужики, конечно. Несильно, не со зла, а так, чтоб отстал просто. Бабы ругались:

– Вот нуда-то! Ну чего ты ходишь-то? Чего тебе надоть? Научила тебя советская власть на свою голову! Никому теперь покоя нет…

Совсем Виталя затужил. Выпивать, горе-горький, начал даже. Мать, Татьяна-то, ему уже присоветовала обратно в город ехать. Он и собрался было, да тут соседка, бабка Ненила, к ним в избу приходит и говорит:

– Мишаня-то помирать удумал. Я на утри к нему козу повела – подъяловая она у меня второй год уж. А он лежит на постели, пальцами шкребёт по стенке и мычит. А сказать ничо не может. Это болесь падучая у него, прихватка! К ночи опропастится, как пить дать.

Виталька всполошился:

– Так врача ж надо! Или хоть тёть Валю Базанову позвать к нему!

– Да нешто пойдёт кто к колдуну-то! Он ить того и ждёт только, кому силу оддаць! Нельзя с рук его взять ничо, еретиком станешь! А так, глядишь, сам и отмаецца, захапает душу дьявол-то…

– Дура старая! Он же помрёт!

Ну и побежал Виталик в чём был, в трусах да сапогах, до Мишани. А тот уж отходить начал. Горлом пена идёт, глаза бешеные, и мычит так, что подойти боязно. Виталик стоит, не знает, чего делать – человек ить не лошадь. Ну, тряпку нашёл, холодной водой намочил, на лоб Мишане кладёт.

А тот всё вроде встать хочет, или сказать что силится. Но лихотка его не пускает, крутит всяко, аж хребет выворачивает. Лежит, зубами щёлкает. Тут Виталик глядь, выпростал колдун граблю свою из-под одеяла и тянется из последних сил к нему, будто задушить хочет. Жутко стало Витале, а сам шелохнуться не может, оторопь взяла. Но догадался, наконец, что у Мишани в кулаке зажато – бумажка какая-то вроде. И вот он эту бумажку Виталику протягивает. Взял Виталик, а это пачка папиросная, синяя, измятая вся. Зачем она мне, думает. Может, написано на ней что? Да нет ничего. Мусор просто…

А Мишаню лихоманка-то сразу и отпустила. Упал на подушку, всхрипнул ещё да и сдох. Ну, Виталька там ещё пульс пощупал, убедился и пошёл мужиков звать.

Ненила-бабка сразу сказала, что Мишаня силу передал Витале. Иначе не помер бы так быстро. Ну, ей виднее. После похорон денька три подождали, пока он с силой своей освоится, и повели скотинку на лечение. Цены и порядки все уж знали, очередь вроде не создавали… А Виталька возьми и заупрямься! Нет, говорит, никакой такой силы. Вот порошки есть, мази, примочки разные. Ну, народ погудел малёхо да разошёлся – слава Господу Богу и Его Соловецким Угодникам – ничего из важного в ту пору не случилось. Ну, думали, не вошёл ещё в силу-то. Надо погодить.

Но тут вскорости у Настахи-то у Нюхоцькой беда приключилася – корова у ней здорово перехаживала, никак растелиться не могла. Ну, баба к Витале её повела. Бей, говорит, лечи давай. Видишь, мается животное. Виталик говорит, сейчас, одну только минуточку.

И достаёт эти самые клещицы, заточку и всякое разное ещё. Настаха как увидала, так в голос подалась – ты что делаешь, злодей! Да я тебе сама руки-то клещами этими повырываю! Ну, забрала коровёнку свою, идёт, во всю Ивановскую чихвостит дурковатого. Собрались мужики тогда, пошли Витальку стыдить всем миром. А он опять в отказ. Нет никакой силы, и всё тут! Ну, побили его маленько…

День так прошёл, другой. Коровёнка у Нюхоцьких не телится, исстрадалась уж. Да и другая скотина без медицины загибает, пристали все к Мишаниному кулаку-то, обвыкли… Мужики опять к Витале пошли, мол, давай скотину бей, не придуривайся! Силком его до коровы приставили, руку-то вывернули, а Виталька рьенится, вырывается, матом благим орёт – не буду бить, и всё тут. Но заставили всё ж. Он и огрел корову ту пониже хвоста. И ничего! Не телится. Мычит тяжко и уж на задние ноги припадать начала. Это к худу-то, когда скотина на задок припадает. Охти мнеценьки, бабка Ненила завопила, у него взаправду силы нет! Ох, и помрём все скоро! Ну, тогда-то мужики с отчаяния Витальку всерьёз поколотили – еле ноги унёс. А напослед ему сказано было – где хошь силу Мишанину ищи, а чтоб на утри всё путём было! Ну и разошлись по домам.

Виталька-то сидит дома, сам без себя от страха. Чует, что мужики на этот раз и совсем умертвить могут. Надо что-то делать. Дай спытаю, думает, может, какая-никакая сила завалялась у меня? А у него о ту пору птенец был с крылом подшибленным. Вот Виталя его достал из треуха и так легонько его тюкает по крылу – залаживайся скорей! А птенец верещит жалимо да громко так – чирьи да чирьи! Всё чирьи да чирьи, а боле ничего! Тут Виталька как ошалел – лупит его уже со всей мочи – залаживайся, тварь ты едака! Ну и убил… А как глянул, что птенчик уж и не трепещется, охолонулся маленько… И такая тоска-кручина его поглотила, что хоть сам в петлю лезь! Сидит Виталька, слезами горючими заливается – да паскуда ж я едовита, не за што не про што душу живую сгубил! Да ты прости меня, дитятко…

Прижал к себе птаху, целует пёрышки, с жизнью со своей молодой прощается. А только птенец возьми да оживи! Чирикнул сердито так прямо в глаз Витальке и махом из треуха вылетел под потолок. Виталя глаза вытаращил – поверить не может. Думает, может, блазнит ему от страху-то? А стервец этот – идишь ты – сел на матицу и гадит оттуда прямо Витальке на голову. Тогда только поверил-то…

Ну, на утри Настаха корову уж волоком тащит. Мужики с кольём да дубьём избу Виталькину окружили, стоят. Тот вышел, поздоровался со всеми. Настахе рукой показывает – заводи, мол, в сени. Ну, завела она… А сама, Виталя говорит, снаружи жди. Не след тебе на колдовство смотреть. В другой раз Настаха бы ещё пособачилась, да уж больно коровёнку ей жалко стало – вышла. А сама слушает – а ну как ирод этот опять свои железяки достанет? Боязно…

Пять минут проходит или десять, может. Мужики волнуются, кольём потряхивают.

Настаха и дверь уже подпирает плечом – отворяй, кричит! Отворяй, а не то хуже будет! А Виталька стоит перед коровой, с ноги на ногу переминается. Но чует – дверь скоро ломать начнут. Была не была, думает. Поднял он хвост корове, зажмурился и поцеловал. И зараз по зубам копытцем получил – телёнок пошёл! А тут и Настаха дверь вышибла.

Глядь, а телёнок уже у Витальки на руках мордой лежит – да хорошенький такой, с белым пятнышком на чёрном лбу. И корова к нему язык тянет, вылизать сына хочет, значит…

Положил Виталька телёнка на солому, на ватных ногах к людям вышел, стоит и слова сказать не может – видать, от переживаний немота схватила. А потом вдруг как вспомнил чего, обернулся на корову-то да как сгрохнет со смеху. Ржёт без умочи, никак остановиться не может. И народ за ним в один голос загремел, аж изба зашаталася.

Ничего, на радостях-то смеяться не грешно… Это ж обрадели они, что шептун на селе объявился. Правду говорят, не стоит Верхнепинежье без колдуна-то.

Доброй ночи, Мимоза!

Утренний свет, кроткий и бессмысленный, как взгляд новорождённого козлёнка, пошевелил занавеску и замер, уткнувшись в густобровое, чеканное лицо Мимозы. Мимоза просыпалась как бы частями: сначала пришёл в движение плоский и узкий рот, выпустив невидимый пузырь, затем ноздри шумно потянули воздух и, наконец, открылись глубоко посаженные глаза. Потом долго пила кофе, который в сентябре ей всегда казался особенно терпким. Попробовала голос, вспоминая времена, когда нежной и тонкой сиреной губила моряков близ Итаки: «Чу… Чу! Чу-у-у… Чурчхела! Чурчхелллла!»

Голос был уже не тот. Да и фигура – ах, фигура! Где упругие, похожие на крупные апельсины, груди? Где плоский, коричневый от загара живот, в центре которого чёрной луной на небольшом, пленительном холмике сиял пупок? Ну где же?

Стояла Мимоза перед пыльным зеркалом, поглаживая бока. Да и что ж теперь грустить о холмике? Вот крепкие ноги, дорическими колоннами несущие широкий таз. Вот рабочие руки, мосластые и ловкие. Вот длинная, не постаревшая ничуть шея. Вот чёрные, густые, лежащие по плечам волосы. Вот она вся – единственная работница буфета при средней во всех отношениях школе Гагрского района. Доброе утро, Мимоза!

Ближе к восьми от утренней кротости не осталось и следа. Беспородная собака в надежде на мимозину доброту ходит под окном, подмигивая карим персидским глазом. Птицы, поселившиеся на чердаке, то ли вспоминают фамилию прежнего хозяина, то ли спорят с соседками, чья крыша лучше: «Цвижба! Цвижба! Чичба! Нет, Цвижба!»

Мимоза их не слушает. С юности не любит она птиц-падальщиц, не разбирая, чайка это, альбатрос или безобидный воробей. Кусок сухого лаваша собаке, стерегущей у порога, – гляди, не жуя глотает, ну что с ней делать, с попрошайкой! – и пора. Пора.

Отар, унылый циклоп на пенсии, уже открыл дверь школы. Сидит на ступеньках, курит. Делает вид, что не замечает пришедшую бывшую сирену. Он странный, Отар этот. Если и был у него кто близкий, так не осталось ведь никого уже. Из старых знакомых одна, пожалуй, Мимоза и есть, а он слова ей не скажет, не поинтересуется, как жизнь. Что с циклопа возьмёшь!

В буфете тихо. Транжиры-двоечники прибегут за сникерсами после первого урока, а отдыхающие, которым никак не миновать Мимозу по дороге к морю, зайдут за полторашкой домашнего и того позже. Так что можно пока протереть столы и смахнуть пыль с витрины, в которой помимо обязательного домашнего стоят две бутылки «Распутина», сладострастно подмигивающего Мимозе при каждом удобном случае, сигареты и чипсы.

Убираясь, прислушивалась к шуму во дворе. С сомнением посмотрела на часы – не остановились ли? – и на всякий случай убрала «Распутина». Но до перемены было ещё далеко. Наконец поняла – опять Валера уроки прогуливает. Молодой учитель математики Валера, обладатель белой, почти новой шестёрки, действительно дежурил с утра у границы, подменяя брата. Сам же Валерин брат в это время сладко спал в объятиях Анны Сергеевны, жилички из Магадана, и не подозревал, как осчастливил своим проступком последовательно два седьмых, шестой и девятый классы средней во всех отношениях школы Гагрского района.

Между тем прозвенел звонок и в буфет потихоньку стали заходить учащиеся. Самые маленькие обычно просто рассматривали шоколадки, но кто-то иной раз и покупал. Тех, кто мог купить, Мимоза знала наперечёт, остальных же отгоняла от прилавка, слегка шлёпая скрученной тетрадкой. Отгоняемые не обижались – отлетали равнодушными мухами, чтобы через минуту снова вернуться, испытывая терпение бдительной буфетчицы. Ещё пару раз успела взмахнуть она карающей тетрадью, пока не прозвенел звонок. Мимоза переставила повыше коробку со сникерсами и вернула в витрину косоглазых «Распутиных».

Прячась от уже почти дневной жары, в буфет зашёл Отар, а за ним и пара лохматых серых кобелей. Мимоза сердито застучала метлой, намереваясь шугнуть всех троих, но ушёл только один глупый кобель. А тот, что поумней, разлёгся в ногах у циклопа и тут же уснул. Отар и вовсе не обратил внимания на стук – даже папиросу не выбросил, так и сидел сутулым грифом, посверкивая единственным глазом в сторону моря. Мимоза смирилась наконец и принялась за тесто – пойдут люди на пляж, а она тут как тут с чебуреками – кому с сыром, с мясом, кому с картошкой…

– Видел сегодня во сне сестру твою, – Отар сказал это до того буднично, словно и не молчал, не избегал Мимозу лет сто уж как. Сказал, будто соседке про погоду – мол, дождь с утра зарядит, а может, и стороной пройдёт – кто его знает.

Но Мимоза-то не соседка, не приятельница какая, да и сестра её не всякому во сне приходит… Замерла буфетчица над тазиком с мукой, ожидая продолжения. Но Отар молчал.

А тут, как назло, зашёл ранний турист. Машинально заваривая ему кофе, доставая вафли, сигареты и семечки, Мимоза следила взглядом за сторожем – как бы не ушёл проклятый молчун. Уже когда хлопнула дверь, ругнула себя – надо же, даже домашнее отдыхающему забыла предложить! А Отар так и дымил молча. Не выдержала наконец:

– Ну так что?

Противный старик, не глядя на Мимозу, затушил окурок в пальцах, пихнул задремавшего пса и направился к выходу. В дверях уже обернулся:

– Звала тебя. Скучает.

И ушёл. Такой болван!

Прозвенел звонок. Помрачневшая Мимоза высвободила руки из липкого теста, убрала бутылки и приготовилась отражать атаки младших школьников. Но шумные толпы на этот раз миновали буфет. Зато зашли две толстые старухи в тёмных очках, с полотенцами на бёдрах. А у Мимозы ещё и тесто не готово! Интимным шёпотом предложила им вино, чачу, в итоге продав и то, и другое. Принялась за чебуреки.

Машинально орудуя шумовкой в раскалённом масле, хмурила брови, сводила их в единую грозную линию. Сама не знала, на кого злится – то ли на молчуна, то ли на сестру. Сколько помнила она Фрину, та до последних нескольких лет жизни не больно-то скучала. Такая и на том свете найдёт, чем заняться – был бы мужчина под боком, а уж в земле их хватает. Как и в море…

А дальше думать о Фрине стало некогда. То кофе свари, подай к чебурекам, то чипсы достань к пиву, то сухарики. Бутылки с Распутиным так и мелькали – из-под стола на прилавок и обратно, окончательно утвердившись только к концу четвёртого урока, когда дети повытаскивали из сумок чурчхелу, семечки, орехи, пастилу и встали вдоль дороги, составляя серьёзную конкуренцию буфету средней во всех отношениях школы Гагрского района. Мимоза конкурентов уважала, следя только за тем, чтобы на дороге не предлагали домашнее – это была её монополия в силу возраста и общественного положения.

Математик Валера забежал на минуту в буфет, оставил ящик с кока-колой, взял деньги на следующий закуп и умчался, весь в мыслях то ли о дифференциальном исчислении, то ли о подруге Анны Сергеевны, неприступной Татьяне.

Как только поток отдыхающих стал спадать, Фрина вновь пришла в голову своей младшей сестры. Пришла, уселась там на чёрных скалах далёкой родины и разлила принесённое с собой беспокойство и какое-то глухое томление.

Она была красивой. Самой красивой из восьми сестёр. И бессмертные, бывало, приходили украдкой полюбоваться ею, когда она выбиралась на скользкие камни отдохнуть от водных глубин.

И быть бы Фрине царицей на Итаке или законной жительницей Олимпа, а может, и ярким скоплением звёзд в древнем небе, да сгубила её любовь. Белозубый рыбак, что выходил каждый вечер к морю и шептал волнам слова, от которых всё тело у Фрины сладко ломило, и слушать хотелось бесконечно… Ей бы запеть, приманить желанного, поиграть с ним денёк и выплюнуть, когда надоест, обратно на берег, уже окоченевшим! Не смогла. Пожалела. Фрина смотрела на него, слушала молча, пригоняла лучшую рыбу в его сети, любила. И когда он, очарованный морем и дальними берегами, решил плыть к Колхиде, поплыла за ним. А Мимоза, младшенькая, девчонка ещё совсем, за ней увязалась.

В те времена многие туда отправлялись. Вслед за людьми плыли и древние, полузабытые существа, от которых проку на своей земле уже не было. Надеялись, что там, на диких землях, о которых моряки и купцы рассказывали столько чудесных сказок, найдут они покойную старость. Сначала циклопы и чудовища, а потом и многие титаны, и даже кое-кто из высокомерных олимпийцев повисали тиной на быстрых вёслах, прятались в складках парусов, скрывались между кувшинами с вином и маслом и через гостеприимное море устремлялись к неизвестной земле… Но то циклопы. То старухи эринии с истлевшими кнутами в безжалостных некогда руках. Зачем покинули своё ласковое море юные Фрина и Мимоза? Зачем?!

Мимоза стояла над баком с немытой посудой, а видела колышущееся отражение востроносого корабля с белозубым юнцом на нём и двумя сиренами, серебристыми телами прильнувшими к днищу.

В Колхиде Фрина и Мимоза разделились. Старшая вслед за возлюбленным решила подняться к верховью реки, а младшая поселилась в бухте. Она иногда встречала корабли с далекой родины, но сама вернуться туда уже не хотела – по сравнению с шумной Ионией здесь было так тихо, что редкая человеческая речь напоминала ей теперь какое-то карканье.

Как-то в грозу – а грозы по весне тут случались часто – к бухте, в которой любила отдыхать Мимоза, вышел великан. Его кустистые брови, похожие на седые тучи, почти полностью скрывали глаза. Когда же глаза на миг показывались из-под бровей, небо освещалось очередным сполохом молнии. Мимоза сразу поняла, что этот великан – владелец здешних мест. Несмотря на устрашающую внешность, он показался ей незлым. Вскоре они с великаном даже подружились. Он был уже очень стар, поэтому никаких покушений на девичество не устраивал, относясь к ней по-отечески – учил своему языку, знакомил с другими обитателями, которых, впрочем, было немного, и всячески опекал. Со временем местные так привыкли к сирене, сопровождающей великана, что стали её считать кем-то вроде его внучки. Не всех пришельцев старик так жаловал. Особенно невзлюбил он эриний, которых в итоге и прогнал куда-то. А может, они и сами утопились в море, не найдя в этом краю достаточного почитания и пропитания.

Однажды на закате Мимоза услышала знакомую мелодию – так пела Фрина, зазывая моряков в свой плен, обещая им прохладу в зной и жаркие объятия в ночную стужу, сладкое вино и пряные поцелуи. Но на этот раз о другом пела сирена:

Моих слёз хватило, чтобы омыть тебя.

Из волос моих саван вышел.

Почему же сил моих не хватило,

Чтобы спасти тебя, мой любимый?

Голос мой разбивает камни.

Губы мои выпивают душу.

Почему же сил моих не хватило,

Чтобы жизнь тебе сохранить, любимый?

Ох, и много в ту ночь несчастных приняло море! Мужчины, зачарованные голосом Фрины, оставляли свои ложа и женщин, шли к берегу и, не в силах вынести разлуку с этим голосом, устремлялись к нему. Потом их ещё долго находили по всему побережью – жертв Фрины узнавали по застывшим блаженным улыбкам и глазам, распахнутым от надвигающегося ужаса. В ту ночь Фрина мстила всему миру за слабость женского сердца и за хрупкость мужского.

Утром она пришла к Мимозе. Её тело было покрыто синяками – спускаясь по реке, она крушила пороги, сбивала камни и сносила вековые деревья. Были синяки, но не было слёз. На следующий день Фрина вновь ушла по реке – она, как и младшая сестра, странно прикипела к этой земле, но смотреть на море, вспоминая того человека, ей было тяжело. С тех пор так и жила она в реках и озёрах, лишь иногда спускаясь вниз, чтобы повидаться с сестрой. Мало кто из людей видел Фрину. Её считали жестокой, коварной и мстительной. Такой она, пожалуй, и была.

Темнело. Мимозе отчего-то жутко было выходить на улицу. Трижды она открывала двери буфета и трижды возвращалась, испугавшись сумрака. Но и буфет ей уже не казался безопасным – слишком тихо было вокруг, слишком темно за окнами. За страхи Мимозы поплатился лохматой своей головой Распутин – Мимоза свинтила крышку, налила водку в граненый стакан из-под чая и положила себе пару остывших чебуреков с мясом. Помедлив, достала и второй стакан. Тут же, словно дождавшись приглашения, зашёл Отар.

Выпили молча. Да и о чём, действительно, говорить им? Учителям косточки перемывать? Горевать об Итаке? Не о чем, да и незачем говорить тем, кто знает друг друга столько веков.

Отар появился здесь одним из последних, когда на родине уже и не осталось никого, кто бы помнил древних. Власть там оказалась в руках чужеземцев – суровых, гладко выбритых людей, вскоре пришедших и в Колхиду. Они наняли Отара солдатом, несмотря на одноглазость. В одиночку он мог поднять ствол дерева и ударить им по воротам крепости – такую силу чужаки очень ценили. Однажды местный царь увидел, как циклоп расшвырял пятерых солдат в бою, и уговорил его стать своим телохранителем. Так Отар познакомился с Фриной, царской женой. Циклоп с молодости был молчуном. Поэтому, увидев впервые Фрину, стоявшую на высокой крепостной стене, Отар только кивнул ей, обозначил, что, мол, узнал, и больше ничем не выдал ни радости, ни удивления. А царь, нанявший Отара, на глазах у всех бросился к Фрине и, ничуть не стесняясь посторонних глаз, поцеловал подол её длинного платья. Пытался было и руку ей лизнуть преданно, по-собачьи, да та не дала. Зато к Отару подошла и обняла как брата, прослезившись.

Вскоре Отар понял, что Фрина твёрдо правит не только мужем, но и его землями. Зачарованный царь неделями не выходил из-за пиршественного стола, в беседах с мудрыми советниками видя свой долг владетеля, а Фрина в это время мечом и звонкой монетой подчиняла себе окрестные земли, вела переговоры с чужаками на их странном, рубленом языке, торговала и строила. Она жадно бралась за всё новое, как будто забыла о том, что не обычные годы человеческой жизни ей отпущены, а долгие века речной богини.

С Мимозой они теперь виделись совсем редко. Когда царственная богиня во главе вооружённых всадников показывалась на берегу, сестра делала вид, что не узнаёт её, и уплывала на целый день в маленькую скалистую бухту, невидимую с берега. И только когда Фрина была одна или с Отаром, Мимоза выходила из моря навстречу. В промежутках между краткими встречами с сестрой и циклопом ей было одиноко.

Старик-великан, забытый всеми, давно скончался. Перед смертью он, казалось, впал в детство и зло озорничал, убивая народ без счёта. Но даже к таким грозным напоминаниям люди не прислушивались, позабыв не только про него, но и про предков, чьи кости, обугленные молниями, лежали в каменных гробах забвения. Наконец, старик совсем слёг. Могучее его некогда тело утончалось на глазах, пока не стало совсем прозрачным. И как только Мимоза закрыла ему глаза, тело и вовсе распалось на слабые искорки, лёгкие и летучие. Они поднимались к небу, вызывая последние, чуть заметные колебания воздуха, и разлетались оттуда по разным уголкам страны великана, унося с собой и память о нём. Осиротев, Мимоза стала угрюмее, тем более что сестра вскоре и вовсе перестала навещать её, вся погружённая в сложные интриги между двумя великими державами, претендовавшими на её царство.

В тот век Фрина то открыто подчиняла своей воле князей, беря их в мужья, то скрывалась от людских глаз. Но даже растворяясь в омуте преданий, она никогда не оставляла происходящее на земле без внимания. И когда две армии чужаков столкнулись у Кавказских гор, Фрина вышла к народу, который уже привыкла считать своим, чтобы понять, откуда ждать большей беды, ведь глуп тот, кто ждёт добра от чужаков, пришедших с мечом. Кроме мечей, чужаки принесли своих богов. Послушав то, что об этих богах говорили люди, Фрина решила, что за тысячу лет все её собратья вымерли, раз у каждого племени остался только один бог.

Отар, живший всё время рядом с людьми, попытался объяснить Фрине разницу между двумя этими пришлыми богами, которых, впрочем, никто из живых никогда не видел, но с его слов получалось, что оба бога являют собой свет, отвечают за все природные явления и противятся злу, насилию и лжи. Фрина никак не могла взять в толк, как может один бог приглядывать сразу за всем на земле и почему пришельцы не подчиняются своим богам, занимаясь грабежом и войнами. Поняла только, что с богами придётся беседовать самой, чтобы во всём разобраться. Украсив себя жемчугом и золотом, она отправилась для начала к недавно пришедшим людям, называвшим себя «бехдинами».

Бехдины приняли Фрину за местную царицу и встретили с почётом. На вопросы о своём боге они отвечали подробно, описывая его благость и всемогущество, но показать самого бога почему-то не могли. Зато всячески пытались убедить гостью в мощи своей державы, демонстрируя металлическое оружие, великолепных коней и множество рабов, большую часть которых составляли местные горцы. Фрина покачала головой и ещё раз спросила, где можно найти бога. Не получив ответа, она величественно удалилась, остановив бросившегося за ней жреца взмахом сияющей руки.

Ромеи – так называли себя другие, пришедшие сюда с далекой родины Фрины. Они забыли сирену и её сородичей, обзаведясь новым богом. Эти люди построили здесь крепости для себя и дома для своего бога. Они знали языки местных племён и даже успели породниться со многими местными царями. Царские сыновья учились в их школах и тоже потом называли себя ромеями.

В каменном доме ромейского бога было прохладно и тихо. Сладко пахло воском и ещё чем- то, от чего у Фрины кружилась голова. К богато одетой незнакомке приблизился юноша в длинном хитоне. Его голос был тих, как шелест травы, а карие глаза полны печали. Разговор с ним получился долгим, и хотя юноша также не смог познакомить Фрину со своим богом, сирена осталась им довольна. Выйдя из храма, она рассмеялась:

«Эти люди безумны, раз просят защиты у бога, которого другой народ казнил!»

Так из двух соперничающих за власть народов Фрина выбрала в союзники ромеев, рассудив, что с таким слабым богом они долго не продержатся, а значит, и вреда особого не принесут. Вскоре она вновь стала царицей, на несколько месяцев осчастливив своей лаской какого-то старца, уже сходящего в гроб. Похоронив мужа, Фрина принялась за объединение разрозненных племён.

Мимозу все эти заботы старшей сестры никогда не интересовали. К концу тысячелетнего пребывания на новой земле её красота расцвела в полную силу, и Мимоза из угловатой девочки превратилась в молодую богиню, сводящую с ума и зрелых мужчин, и юношей. К тому времени она переселилась с побережья, ставшего слишком густонаселённым, в тёмные воды лесных озёр. Там она, следуя женской природе, высматривала одиноких прохожих и делила с ними мягкое травяное ложе. И не её вина, что познавшие такую любовь не могли больше смотреть на земных женщин и всю жизнь потом бродили по лесам в поисках прекрасной русалки. Матери сочиняли про неё небылицы и рассказывали их перед сном сыновьям, стараясь отвадить от лесной чащи, но всё напрасно. Новые и новые герои приходили к Мимозе в надежде покорить её сердце. И бывало так, что покидала русалка на время своё тайное убежище и жила с мужчиной в его доме, но надоедал ей скоро сухой, жаркий воздух, и она возвращалась к себе. А вот детей она никогда не обижала, глупости это. Любила Мимоза детей, иначе бы не работала сейчас в буфете средней во всех отношениях школы Гагрского района.

Тиха ночь над совхозом. Почтенная прабабка Нюкта, укутав дома и мандариновые сады плотной шалью, подсматривала через окна буфета за своими потомками, медленно пьющими тёплую водку под холодные чебуреки. Как ни походили они на людей, а все же человеками до конца не стали. Нет-нет да и мелькнёт что-то такое этакое, соседям их непонятное. То дождь, какую неделю обходящий побережье стороной, к утру польёт мимозины грядки. То окрестные бараны вдруг собьются все в стадо вокруг Отара и бегут за ним, как привязанные, по улице, не признавая хозяйской палки. Но времена такие сейчас – хочешь жить, умей вертеться, да поворачивайся попроворнее, не то облапошат свои же. Где тут за бывшими сиренами и циклопами следить… А раньше, когда люди меньше думали о себе и больше замечали за другими, всё необычное настораживало.

Вот и Фрина-царица как-то попалась на этом.

Старик один, уже вековой рубеж перешагнувший, опознал-таки в ней, всё столь же юной, красавицу, к которой его князь сватался лет девяносто назад. Клялся, что ошибиться не мог – да и вы сами способны были бы забыть золотоволосую деву с очами, в которых бездонное море встречалось с полуденным небом? И как ни любил Фрину тогдашний её избранник, всё же пришлось ей немало поволноваться, спасаясь от людских глаз за стенами неприступной крепости. Но потом всё разрешилось само собой: особо памятливые полегли в бою, когда крепость осадили жестокие арабы. А оставшимся не до воспоминаний стало – такие дела вершились. Фрина осуществила наконец свою заветную мечту, создав единое царство. В своём стремлении покорить все ближайшие земли она даже заставила мужа заключить династический брак с родственницей соседнего царя, скромно уйдя в тень и довольствуясь ролью воспитательницы следующего правителя, которому суждено было освободить свою землю от власти ромеев. Но не от их бога.

С этим странным ромейским богом у Фрины общения не получалось. Его жрецы учили народ, как обращаться к нему, и обещали, что он услышит и поможет. Фрина и сама видела людей, которые часами простаивали у креста, на котором был казнен этот бог, но ни разу не слышала, чтобы кому-то он ответил. Хотя рассказов о совершённых им чудесах ходило множество, но всякий раз оказывалось, что чудо это произошло где-то далеко и очень давно. И если бы не одно печальное обстоятельство, так бы и не познакомилась сирена с ромейским богом…

Это произошло уже после того, как Фрина окончательно отошла в сторону от политики, разочаровавшись в мужской способности думать и действовать, причём именно в этой последовательности. Жадные до власти потомки её последнего мужа принялись уничтожать друг друга в приступе самоубийственного безумия. Дошло до того, что царём стал калека, которому его же собственный брат выжег глаза. Слепой мужчина – всё равно что скопец. А оскоплённый царь – беда для царства. Фрина в гневе прокляла безумцев, поставивших над собой слепца: «Пусть же ещё тысячу лет вашей страной правят иноземцы, раз у вас самих на это не хватило ума!» Произнеся это, сирена бросилась в море с такого высокого берега, что будь она обычной женщиной, разбилась бы непременно. Присутствовавшие при этом и сочли её погибшей, помянув про себя кто добрым словом, а кто и бранным. А Фрина, охладив свою ярость тяжёлой водой осеннего моря, выплыла у того места, к которому когда-то причалил корабль её первого возлюбленного, чтобы оттуда уйти вверх по реке к тёмному озеру – излюбленному укрытию младшей сестры.

С тех пор чужеземные цари сменяли друг друга, но Фрине до них уже не было дела. Устав от лязга оружия и гортанных криков солдат, она теперь наслаждалась журчанием воды в ручье, ночными шорохами озёрных обитателей, каплями дождя, медленно опускающимися на мшистые камни, и прочими прелестями затерянного уголка, почти не доступного для людей. Впрочем, как и Мимоза в те годы, она не отказывалась от плотских радостей, век за веком щедро одаривая своей краткой любовью случайно забредших в лесную чащу пастухов и охотников.

У русалок, несмотря на известную всем любвеобильность, дети рождаются редко. Слишком много различных обстоятельств должно сложиться – от строго определённого расположения звёзд и времени года до цвета камня, на который ступила нога мужчины перед тем, как он соединится с соблазнительницей. Старики говорят, что не будь так, все озёра и реки уже переполнились бы молчаливыми и прекрасными девами, похожими на своих матерей, потому что русалочий сын рождается один на тысячу дочерей. Но и такое иногда всё же случается.

Фрина сразу поняла, что носит под сердцем настоящего мужчину. Он заявил о себе ночью, повернувшись во сне, тяжело, как камень, сдавливая до боли все внутренности и, как пламя, выжигая утробу матери. Фрина проснулась и схватила за руку сестру, лежавшую рядом. Мимоза всё поняла без слов. До утра она держала на коленях голову Фрины, метавшейся в страхе перед неизбежным, и гладила горячий лоб. А утром они ушли ещё выше по реке, к маленькому горному водопаду, куда ни один человек не мог добраться, и прожили там до самой зимы.

Когда питавший их силы водопад уже застыл белой ледяной бородой, мальчик появился на свет. Любой, глядя на него, сразу понял бы, что это не совсем обычный ребёнок. В его глазах поблёскивали искры раскалённой меди, и когда он чем-то бывал недоволен, этих искр становилось так много, что и серых глаз за ними не рассмотреть. Но сейчас он лежал на руках у матери, такой тёплый и беззащитный, и глаза его были почти совсем серыми, ласковыми и внимательными. Сёстры склонились над ним, соприкасаясь головами, и как зачарованные следили за постоянно меняющимся выражением крохотного личика. Они знали, что не успеют налюбоваться им вдосталь. Таков обычай.

Через несколько дней, когда Фрина окрепла, они спустились к селу. Там Мимоза ещё загодя присмотрела добрую семью с единственным ребёнком – девочкой. Эти люди жили небогато, но очень дружно и честно. Такие не обидят воспитанника.

В последний раз прижав к себе сына, Фрина положила его в большую корзину и оставила у порога. Мимоза стояла чуть поодаль, не желая мешать сестре. Сама она уже попрощалась с мальчиком, сказав ему напоследок: «Живи долго, дад. Я не смогу уберечь тебя от бед, но пусть всегда будет с тобой мой подарок. Это сила. Ты будешь сильнее любой беды».

Шли годы. Приёмные родители, хоть и назвали мальчика Воспитанником, растили его как собственного сына, даже когда родился у них свой. Мальчик рос крепким, здоровым. Русалки иногда наблюдали за ним, когда он приходил к реке купаться или поить лошадей. Сёстры поселились недалеко, но от людей скрывались, так что матери больше не боялись за сыновей, а жёны за мужей, когда те углублялись в лесную чащу, преследуя добычу.

Когда мальчик уже стал юношей, началась война. Сначала мужчины из села уходили куда-то далеко, сражаясь со светловолосыми людьми, пришедшими с севера. Но северяне были сильнее, а мужчин в селе становилось меньше с каждым походом. Всё чаще в спокойном некогда краю слышны были выстрелы. Настало время, когда и Воспитанник вскочил на коня, услышав призыв медных труб. И с тех пор сердца сестёр замирали всякий раз, когда раздавался этот звук. Но до поры до времени древняя кровь и подарок Мимозы берегли юношу от пули, и он возвращался невредимым.

Беда пришла по осени, когда в сёлах готовились к свадьбам. Стреляли совсем близко, и потревоженные горы долго отвечали болезненным эхом, как будто пытаясь напугать врагов. К ночи никто из мужчин не вернулся. И на следующий день тоже. Сестры следили за долиной, напрасно надеясь разглядеть всадников или хотя бы услышать звук их труб. Ночью Фрина, несмотря на уговоры сестры, спустилась вниз. Она вывела из села чью-то лошадь и отправилась искать сына.

В ущелье всё ещё стоял запах пороха. Фрина, ведя за собой коня, перешагивала через убитых. Сына среди них не было. Вдруг она заметила свет и тонкую струйку дыма, поднимавшуюся из-за груды камней. Неслышно ступая, она приблизилась к костру. У огня сидел Отар в казачьей папахе. На чёрной бурке с закрытыми глазами лежал её сын. Он ещё дышал, но рана медленно вытягивала из его груди жизнь, и пар, идущий изо рта, становился всё слабее. Вечный наёмник Отар почуял в нём русалочьего сына и как мог пытался спасти, но что могли сделать руки, привыкшие убивать, с пулей, застрявшей у самого сердца?

Понимая, что не сможет остановить смерть, Фрина просто легла рядом и обняла сына. Он шевелил губами как двадцать лет назад, когда искал грудь. Но вместо молока на них теперь стекали слёзы матери. Фрина стала вспоминать всю свою прошедшую жизнь, как будто она сама умирала и пыталась в последние свои часы прикоснуться памятью к тем, кто был дорог, и простить тех, на кого до сих пор держала зло. Ей вспомнился жрец ромейского бога, убитого, но бессмертного, как сама жизнь. Жрец рассказывал ей про то, как мать бога смотрела на него умирающего, а он просил её не плакать. И вспомнив это, Фрина ещё сильнее залилась беззвучными слезами: «Если слышишь ты, если ты всё-таки не умер тогда на кресте, помоги ему! Возьми жизнь мою. Всё, что хочешь, бери, но его спаси. Прошу тебя! Ради слёз матери твоей прошу…»

Наступило утро. Небо, окрашенное кровью сына, осветило ущелье. Костёр потух, оставив после себя только запах гари. Отар сидел неподвижно, и его тень закрывала лица спящих – бледного юноши и его поседевшей за одну ночь матери. Дыхание юноши было слабым, но ровным, а дыхание Фрины – глубоким и тяжёлым, как сердце, познавшее боль.

Отар выходил её сына и проводил на корабль, отплывающий к чужим берегам. Фрина так и не рассказала ему о себе, представившись странницей, случайно заблудившейся в горах. К сестре она вернулась через месяц уже глубокой старухой, отдав своё бессмертие за такую долгую и такую короткую жизнь спасённого сына.

Она прожила несколько лет, полных обычных старческих немощей и болезней. Под конец уже и ходить одна не могла – всюду под руку с Мимозой и опираясь на сучковатую клюку. Никто не узнал бы в сгорбленной старухе бывшей сирены, да и не нужно это. Похоронив Фрину, и Мимоза потеряла бессмертие. Правда, старела она намного медленнее. Вот и сейчас, через сто сорок почти лет, она ещё очень даже ничего. Волосы всё так же черны, а кожа – бела. Бёдра у нее широковаты, пожалуй, но мужчин это даже привлекает. Всех, кроме Отара. Но что с циклопа возьмёшь! Только и решился на то, чтобы, как галантный кавалер, проводить её от буфета до дома после ночных посиделок. И пошёл к себе чуть пошатывающейся походкой. Мимоза посмотрела ему вслед, покачала головой и закрыла дверь. Утром рано вставать.

Доброй ночи, Мимоза!

Навий да Алинадий

Это по осени случилось, когда земля подстыла основательно и мурминские упыри перешли от рытья свежих могил к охотничьему промыслу. С неохотой, надо сказать, перешли, ибо год был холерный, и людишки мёрли часто, предоставляя кладбищенской нежити широкий выбор.

В Мурмино двое их обосновалось – Навий да Алинадий. По людским понятиям были они братьями, рождёнными от одной матери. Но упыри родства не признают, поэтому сами себя они считали вроде как подельниками – вместе жили, вместе работали и пропитание добывали. Будучи упырями уже во втором поколении – а такое случается, когда по зимней тоске упыриха с упырём под землей барахтаются, – они могли и днём выходить, и петушиного крика не боялись. Поэтому жили среди людей, почти не таясь, но на особинку, конечно, – могильщиками при местном кладбище, в сторожке на самом дальнем от часовни краю.

Раньше-то они в Алекановке обитали, но мать-упыриха погнала их оттуда. Во-первых, людишек в Алекановке мало – самой бы пропитаться чем. А во-вторых, очень уж неуютно ей делалось, когда Алинадий, младшенький, буровил её своими раскосыми глазками. Прям бежать ей хотелось от этого взгляда. Старшего-то, Навия, она… не любила, конечно, нет, – упыри и слова такого не знают, но как-то привечала – то по затылку огреет, то пнёт, мимо проходя. А вот Алинадия упыриха стороной обходила. Ведь с самого младенчества так – сидит, бывало, морда в соплях, пасть в крови, смотрит то на свежеубиенного, то на упыриху, то на братца своего Навия, а потом вдруг всполошится, на луну оглянется и загудит протяжно: «К чему это всё?.. К чему-у-у-у?..» Жуть! Короче, прогнала она Алинадия от себя. А Навий сам за ним увязался. Ну и пускай – в Алекановке и на одного упыря народу не найти…

А Мурмино – село большое, с богатой суконной фабрикой, с мануфактурами, лавками и школой. Здесь, на свежих по зиме харчах и при кладбище, братья заматерели – морды у обоих ражие, налитые. В плечах – косая сажень, кулаки – как молоты. В четырнадцатом году их чуть в солдаты не забрили, да вовремя они уездного воинского старшину того… Вот из-за этого «того» в Мурмино потом долго эсеров-террористов искали, допросы всем подряд устраивали. Не нашли никого, конечно, но шуму много было – по всей Рязанской губернии дело прогремело!

Ну а теперь-то всё иначе стало. Нет ни воинских старшин, ни волостных, ни приказчиков, ни купцов в Мурмино. А есть при фабрике комиссар от Губсовнархоза, и в его рабочих, мозолистых руках вся власть нынче. Вот из-за него всё и случилось.

В ноябре землю копать тяжело. Тем более когда в день по три-четыре раза похороны. Навий с Алинадием аж до кровавого пота, бывало, упаривались. А к ночи земля уж так простывала, что хоть ломом её долби! Нет, не пойдёт так дело, решили братья. Надо в село идти. Но и на селе тоже не сахар – народишко ночью по домам сидит, носу не кажет. А днём ведь, у всех на виду, не поохотишься. Поскучнели рожи у упырей, сдулись. Голодно!

Навий уже хотел женихаться – девок тайком от родителей на прогулки вечерние зазывать. Авось какая дура, из тех, что пострашней, и согласится? Но тут Алинадий вовремя заметил, что у складов суконных на ночь караул выставлять начали! А караул-то – всего два бойца, и те по очерёдке греться бегают в контору. Куда с добром!

Решено было на охоту идти той же ночью. Время самое удачное стояло – полнолуние, а значит, силы у упырей будет втрое. Луна полная, но не видать её – облачно, и потому темно, хоть глаз выколи. Навий и Алинадий легли в засаду ещё с вечера. Лежат себе в канаве, уши навострили, слушают.

– Винокуров, где напарник твой Егор?

– Животом мается, ваше благородие!

– Отставить благородие! Я те по зубам дам. Отвечай как положено.

– До ветру пошёл, товарищ комиссар! Ой…

– Чего?

– Дак я тоже б это… Отпустите меня, товарищ комиссар! Лопну щас!

– Да беги уж, засранец!

И комиссар остался один.

Алинадий тихонько пнул Навия. Навий в ответ толкнул брата локтем – слышу, мол. Дальше всё было просто: Навий прыгнул на плечи комиссару и завернул ему руки, а Алинадий пудовым кулаком двинул комиссару в лоб – тот даже пикнуть не успел. Тело в сторожку тащили почти бегом, опасаясь погони. Да и животы с голодухи подводило – не терпелось уже.

К утру от комиссара только косточки и остались. Ну и одежда кое-какая. И пока Навий, сыто отрыгиваясь, ковырялся в зубах плюсневой косточкой, любознательный Алинадий изучал содержимое карманов жертвы. Среди прочего в ней имелись: Устав РСДРП(б); партийный билет; брошюра «О продовольственном налоге» В.И.Ленина; брошюра «О современной экономике России» (его же); два относительно свежих номера «Правды»; фотокарточка голой брюнетки с аппетитными ляжками.

Буквы Алинадий знал и с удовольствием читал всё, что ему попадалось, будь то даже список военнообязанных уезда. Ну а на сытый желудок читалось особенно хорошо, тем более что на последних страницах газеты нашлось нечто поэтическое и близкое ему по интересам:

Через сотню лет или боле

Кладбище пошло под пахотное поле.

И случилось пройти по этому полю

Бойцам за народную волю…

Шуршит грамотками Алинадий, улыбается. Храпит Навий. Серое утро приходит в Мурмино. Приходит с неприятностями – хватились утром комиссара, ищут. А вскоре и комиссия целая нагрянула из ГубЧК с целью разоблачения террористической контрреволюционной банды. С этого-то дня упырям стало попроще: банда никак не разоблачалась, поэтому расстреливать мурминских контрреволюционеров приходилось пачками. А тела сбрасывались в общую могилу у леса, откуда их и таскали потихоньку братья.

На такую внезапно свалившуюся сытость и безделье упыри реагировали по-разному. В Навии теперь так мучительно плескалась и переливалась через край мужская сила, что он всерьёз начал выкликать себе на зиму упыриху. По ночам он, закатив глаза, нёсся прочь из села и выл, остановившись на перепутье. Но никто к нему не выходил. То ли заняты были все, то ли расползлись по соседним, более сытым губерниям.

А вот Алинадий, напротив, сделался задумчив и тих. Как и прежде, он вдруг замирал посреди трапезы, смотрел пристально на брата своего и стонал: «К чему-у-у-у? К чему всё это?» Бывало, что оставлял он Навия и уходил в сторону, чтобы почитать «Правду» или брошюру «О продовольственном налоге». И тогда чело его разглаживалось, а во взгляде появлялось нечто трудноопределимое, но больше всего похожее на человеческую радость.

Какие-то фразы из прочитанного он даже заучил наизусть. Вот, например, это: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Или ещё: «Диктатура пролетариата есть тоже период классовой борьбы, которая неизбежна, пока не уничтожены классы, и которая меняет свои формы, становясь первое время после свержения капитала особенно ожесточённой и особенно своеобразной. Завоевав политическую власть, пролетариат не прекращает классовой борьбы, а продолжает её – впредь до уничтожения классов – но, разумеется, в иной обстановке, в иной форме, иными средствами». Что такое классы, Алинадий представлял себе смутно, да и многие другие слова здесь были не ясны, но зато какой внутренней силой и свободой дышали эти строки! Какой горькой вдруг осознавалась вся прежняя жизнь с её вечными тяготами и заботами о куске мяса! И какой светлой, какой радостной и высокой была та борьба, к которой призывали грамотки, найденные в карманах комиссара…

«Если каждому по потребностям, – рассуждал Алинадий, – то, значит, и нам с Навием тоже? Ну, положим, по крынке крови в день. И по два-три фунта мяса… А с каждого по способностям – это как? На что я способен, а?»

Получалось, что способностей у Алинадия было немного – грызть и душить. Но, с другой стороны, ведь именно эти способности и обеспечивали его потребности! Так что всё честно. Единственное, что смущало упыря, это вечное противопоставление пролетариев (а Алинадий уже понял, что именно им уготовано светлое будущее) и кровопийц-эксплуататоров, к которым поневоле ему приходилось себя причислять.

Экзистенциальная невозможность порвать со своей природой повергала Алинадия в уныние, отвращала от пищи и плотских желаний.

– К чему всё это? К чему-у-у-у?.. – вопрошал он у луны.

– У-у-у-у-у! – вторил брату Навий, в исступлении подминая под себя очередной вяхаль с соломой, напоминавший ему сельскую учительницу.

Учительница эта приехала недавно в Мурмино на фабрику, чтобы учить грамоте ребятишек и их родителей. Тело у неё было студенистым, бесформенным, а лицо похоже на опухшую от полива жёлто-серую брюкву – видать, болела она чем-то.

Но о вкусах не спорят. Навию, например, учительница очень понравилась. Он даже стал по вечерам ходить в школу и там послушно бубнил вместе с остальными: «А – аист. Бэ – белка. Вэ – Владимир Ильич Ленин». После занятий все расходились, а упырь ещё долго отирался у крыльца, пытаясь унять бушующую в его теле страсть.

Алинадий, кстати, увлечение брата не одобрял. Известно ведь, чем это всё может закончиться – не совладает с собой упырь, снасильничает бабу да и вопьётся ей в шею смертным поцелуем. Неспроста ведь природой так установлено: упыри с упырихами должны спать, мужики с бабами. А по-иному – это против естества! Да только в таких делах умных советов никто не слушает – продолжал Навий страдать под окном учительницы, проклиная день и час, когда встретил свою зазнобу.

Так-то до весны и дотянули. И вполне себе неплохо. ГубЧК, правда, оставила мурминцев в покое, но зато земля кладбищенская стала податливее и теплее. Алинадий, в душе причислявший себя уже к убеждённым коммунистам, учил устав и откладывал деньги на будущие партийные взносы. Навий тосковал.

А когда на деревьях появилась первая листва и воздух запах зеленью, затосковала и сама учительница. Весна постучалась в её некрасивую грудь и заставила посмотреть на упыря другими глазами. Ну а что прикажете делать нестарой ещё женщине, когда под окном ежевечерне стоит и ждёт её внимания такой гайдук? Пусть и не самой романтичной наружности.

Сначала, когда учительница твёрдой рукой ухватила Навия за ворот и втянула к себе в дом, он не поверил своему счастью. А потом, когда она, скинув с себя всё, включая исподнее, повлекла его на кровать, Навий испугался. Ведь загрызи он этой ночью бедную женщину, все сразу поймут, чьих это рук дело! Точнее, клыков.

– Ну чего ты там гомозишься? Иди сюда! – властно проворковала учительница, раскидывая своё тело по простыням.

– Щас… Щас! – Навий мучительно соображал, что же теперь делать, но в голову ничего не приходило. И тут на глаза ему попалась резная деревянная ложка – подарок местного умельца. Упырь схватил ложку и, зажав её в зубах, бросился в омут страсти.

Утром учительница проснулась первой. Минут десять она лежала и ласково смотрела на храпящего Навия, потом смахнула с подушки опилки, встала и занялась своими делами.

С тех пор упырь частенько оставался после уроков. Алинадию пришлось с этим смириться. Он даже извлёк некоторые выгоды из своего почти сродственного положения и выяснил, наконец, значения непонятных слов «эксплуататор», «класс», «буржуазия» и так далее.

Новые знания подтолкнули к новым размышлениям: «Революция, как природная стихия, сносит границы, возводимые обществом и моралью. Равенство и свобода – вот наши главные завоевания. Но разве не означает это, что революция уравняла и нас с людьми? Пусть не сейчас, не сразу, но должна настать эра свободы, когда нам не нужно будет скрываться! Когда мы – я, Навий и другие – сможем выйти и открыто заявить о своих правах. И пусть с каждого из нас общество берёт по нашим способностям и даёт по потребностям. Надо будет душить – мы задушим! Надо будет грызть – загрызём! Красное знамя революции – это и наше знамя! Добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой…»

К лету Алинадий окончательно утвердился в своей политической позиции. Однако заявлять о ней в Мурмино он не решался. Несмотря на все усилия ГубЧК, оставалось здесь ещё достаточно контры – бывшие приказчики, лавочники и прочая шушера. Бороться с ними известными методами тоже было опасно – а ну как раскроют его раньше, чем случится мировая революция, которая освободит общество от предрассудков в отношении упырей? Но и сидеть в своей сторожке, когда в груди полыхает пламя мирового пожара, Алинадий больше не мог. Тем более что великие дела вершились теперь не где-то там, за тыщу вёрст от Мурмино, в Петрограде, а в Москве, куда недавно и переехало революционное правительство.

«Я нужен революции, – говорил себе Алинадий, – я готов отдаться этой борьбе. И пусть меня там никто не ждёт. Я должен. Там повсюду затаилась контра – бывшие чиновники и жандармы, офицеры и купцы. Там моё место – на переднем краю обороны молодой Советской Республики!»

– Не поеду я, – Навий был непреклонен, – у нас тут и дом, и работа… А там-то что?

– Там – угроза революции! Мы можем её остановить! Мы должны ехать.

– Ну раз ты кому должен, то и езжай, глупина, – Навий зевнул, – а я остаюсь. К зиме крышу выделать надо в школе…

Такого Алинадий не ожидал. Он привык к тому, что Навий всегда рядом и никогда ни в чём не перечит. Это как же – ехать одному? Да одному-то и опасно, и тоскливо… Тем более в чужом месте. Он вспомнил, как они уходили вдвоем из Алекановки. Тогда казалось, что они всегда будут вместе. И пропитание добывать вместе легче, и от врагов обороняться… И что же теперь? Всё кончилось?

Алинадий со злостью смотрел в спину уходящему брату. Надо же, каким единоличником оказался – крышу ему выделать надо! Да знаем мы эту вашу крышу под учительской юбкой! Тьфу!

– Ну и хер с тобой. Не хочешь – не езжай. А я вот поеду!

– Поезжай. Гляди там, осторожно ходи, – Навий действительно латал крышу и не был особо настроен на беседу.

– А ты теперь как? Тут жить будешь?

– Да, входины у нас завтра.

На входины к брату Алинадий принес бутыль – мало не полведёрную. А учительница с Навием сидят чинно-степенно, как жених с невестой, и на сухую угощаются картошкой с салом. Алинадий только поморщился, глядя на их чванство. Разлил вино по стаканам:

– Чего сидите как на хантурах[29]? Выпейте со мной напоследок-то!

Навий пожал плечами:

– Да можно, чего уж!

Выпили молча, только крякнули – крепкое вино! Учительница сидит, руками на себя машет – жарко, мол. А Алинадий по второму наливает – себе и брату. Второй легче пошёл, а третий и не заметили даже. Ну а после четвёртого Навий на стол-то и рухнул – шутка ли, упырю хлебное вино пить, когда он третий день на картошке сидит!

Алинадий встал – он-то перед тем, как идти, закусил справно, убедился, что брат его пьяным сном спит, подсел к учительнице:

– Я гляжу, хорошая ты баба, – обнял её за плечи.

– Спасибо, – закраснелась учительница, отодвинуться хочет.

– Не вру – хорошая! Не держи на меня зла. Я как лучше хочу, – и нагнулся, чтобы поцеловать в шею.

– Вставай! Кончай спать! Люди идут! – Алинадий со всей дури лупил брата по окровавленной морде.

Тот наконец разлепил глаза:

– А? Чего?

– Люди идут, говорю! Бежать надо!

Навий помотал головой, огляделся и замер, увидев лежащее на столе полуобглоданное женское тело. Потом привычным движением стёр кровь с подбородка и уставился на брата:

– Это чего, я?

– Ты-ты, кто ж ещё-то! Да вставай ты, олух! Бежим!

Вёрст пятнадцать они пробежали по-собачьи, на четырёх лапах, прежде чем оба упали в придорожную траву. Навий задыхался. Воздух обжигал все его внутренности, отравленные вином, душил до рвоты и судороги. Алинадий сидел рядом, посматривая на дорогу – нет ли погони?

– Чего теперь горевать-то? Уж значит, так тому суждено… – осёкся он, глядя на мучения Навия. – Эй, ты не подыхай давай! Слышь?

Навий не отвечал. Его дыхание понемногу выравнивалось, но тошнота не проходила. Он еле разлепил ссохшийся рот, облизнулся и вдруг замер, поражённый догадкой. С трудом собрал губы в трубочку и горестно протянул:

– У-у-умный…

Алинадий хмыкнул:

– Да ладно тебе! Рано ли, поздно, а… Ведь мы одно, а они – что-то другое… Ну, пойдём! Глянь-ка, вона телега едет на Московский тракт. Давай напросимся – может, подвезут малёха.

Алинадий протянул брату крепкую руку.

И они зашагали в сторону тракта. Чтобы подбодрить Навия, Алинадий запел:

На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш, вперёд,

Рабочий народ…

Навий не знал ни слов, ни мелодии этой песни, но вскоре втянулся в маршевый ритм и подхватил сиплым голосом:

– У-у-у-у… У-у-у-у… К чему-у-у-у?

Сокровище Гознака

Хусрав, прозванный Почтенным, когда-то давно рассказал мне это. И в день смерти Почтенного, когда увидел я, как из его окна вылетели две диковинные птицы и устремились к востоку, записал я эту историю, как слышал её, ничего от себя не прибавляя.

Мой отец прожил до глубокой старости бездетным и уже не чаял, что когда-нибудь поднимет на руки своё дитя. Но Аллах смилостивился над ним и послал меня в утешение отцу и матери в год, когда закончилась война.

Я рос сильным и красивым мальчиком, отец любил меня и учил всему, что умел сам. К восемнадцати годам я уже превзошёл отца в мастерстве и знал всё, что требуется в печатном деле, и пальцы мои были проворны, как степные лисы, и так же сильны. И тогда отец, проверив мои умения, объявил всем, что уходит на покой, а мне оставляет свой синий халат и место в цехе.

В тот же год отец умер. Я оплакивал его месяц, отказываясь от воды и пищи, но моя мать и мои товарищи уговорили меня не покидать этот мир вслед за отцом, и я встал с постели, и ел, и пил.

И так я стал старшим в смене, и другие мастера почтительно расступались, когда я подходил к бум-машине, чтобы проверить дендироль или установить новую форму. И мне оказывали всяческое уважение, и не было ничего на Гознаке, что бы происходило без моего ведома.

И как старший в смене, я каждый день отпирал двери хранилища и получал формы для печати купюр. А в хранилище было небольшое окно, и в этом окне мне выдавали формы, смотря по тому, какой номинал надо было печатать. И каждый день я подходил к окну, и маленькие женские руки протягивали мне форму, я брал её и уходил. И так продолжалось два года, и я не знал, кто мне выдаёт формы, и не видел ничего, кроме рук.

На исходе второго года я по обыкновению спустился в хранилище и встал у окошка в ожидании положенных мне форм. Но в этот раз женские руки не появились в окне. А мне нужны были эти формы как можно скорее, и я наклонился и просунул голову в окошко и начал звать заведующую складом. И вот на мой голос вышла из подсобки девушка, и разум мой помрачился, как только я увидел её. Губы её были как створки розовой раковины, за которыми покоился жемчуг зубов, а щёки были подобны белому атласу. Глаза её сияли как чёрные звёзды, и погибель моя таилась на дне зрачков.

Прекрасна была эта девушка, прекраснее всех девушек в моём цехе. Хранительница сокровищницы Гознака сама была сокровищем, равного которому не было во всем мире.

Она заговорила со мной, и голос её был подобен прохладному ручью в жаркий полдень:

«Разве ты не знаешь, Хусрав, что никому нельзя заглядывать в хранилище? Подожди у окна, и я принесу формы. Случай задержал меня, но я уже иду к тебе».

Я повиновался и отвернул голову, но когда в окне показались руки, передающие мне форму, я бросился на колени и осыпал поцелуями пальцы прекрасной хранительницы.

«Умоляю, скажи, как тебя зовут, – вскричал я, – чтобы я мог прислать к дому твоему подарки и сватов, ибо нет в моём сердце другой девушки, и только тебя я хочу взять в жёны!»

Но девушка оттолкнула меня и ответила надменно: «Остановись, безумец, или я позвоню в охрану, чтобы тебя выбросили отсюда навсегда! Запомни, я не стану твоей женой, и нечего тебе мечтать об этом. Забирай свои формы и уходи, пока я не разгневалась окончательно!»

И я заплакал и стал просить её сжалиться над моею любовью: «Ты прекрасна и жестока, госпожа моя! Позволь мне ещё раз увидеть тебя. Я готов отдать жизнь за одну ночь наедине с тобой, за ласковый твой взгляд и за улыбку! О, не лишай меня надежды, подари сближение влюблённому!»

Но девушка осталась холодна к моим мольбам и захлопнула створки своего окна. И я вынужден был вернуться в цех, и весь день товарищи мои спрашивали, что случилось со мной, и все думали, что я болен, так печальны были мои глаза и тих голос.

С тех пор каждое утро я спускался в хранилище и говорил о своей любви, желая смягчить сердце жестокой красавицы. И каждое утро окошко оставалось закрытым, а формы, в нарушение всех правил внутреннего распорядка, лежали рядом, чтобы я мог взять их сам.

Лицо моё потемнело от слёз, ведь по ночам я не спал и плакал, и сердцу было тесно в груди, так что даже лучшие врачи не могли помочь мне.

Но вот однажды, когда я пришёл в хранилище за формами для купюр номиналом в один рубль, вместо положенной формы я нашёл там форму для печати трёхрублёвок.

Я обрадовался и закричал: «Отвори! О прекрасная, ты ошиблась, выдав мне не те формы. Так распахни же скорее своё окно, чтобы заменить формы, и тогда я снова смогу увидеть твой лик!»

Я стучал в окно и звал девушку, пока она наконец не открыла. Лицо её было ещё прекраснее, чем в первый раз, но глаза были наполнены слезами. «О Хусрав, – сказала она, – ты красивый юноша, и твоя любовь тронула меня. Но я не могу сблизиться с тобой, потому что боюсь за тебя! И я думала, что моё равнодушие скоро оттолкнёт тебя, и ты забудешь о своих мечтах, но вот уже год как ты говоришь мне слова любви, и голос твой с каждым днём всё печальнее, и мне жаль тебя, Хусрав! Прошу тебя, оставь меня, ведь ты ничего не изменишь в предначертанном и только лишь изведёшь себя и меня!» Так она сказала и, бросив мне в лицо форму рублёвой банкноты, скрылась в окне.

Но горькие слова не могли остановить меня, и я продолжил умолять девушку о свидании, надеясь лаской выведать её тайну. Наконец она согласилась и велела мне прийти на закате к железным воротам главного хранилища.

Я пошёл в магазин и купил вина и разных плодов, и сладостей, и мяса. Товарищам своим я сказал, что должен составить наряды на следующую неделю, и отпустил их. На закате я подошёл к железным воротам и стал ждать. И едва скрылось солнце и улицы осветились жёлтым светом фонарей, девушка распахнула ворота. Она приняла у меня вино и еду и накрыла для нас стол. Когда мы насытились и опьянели, она взяла гитару и спела такие стихи:

Счастлива та, что с возлюбленным делит ложе,

Благословенна и та, чей возлюбленный равен ей

саном!

Меня же, злосчастную, горе гложет,

Горе глубокое, словно смертельная рана.

Мне её слова показались неясными, и я спросил: «О чём ты говоришь? Разве в наше время могут быть какие-то препятствия для влюблённых?»

Но она ничего мне не ответила. И мы просидели за столом всю ночь, обнимаясь, но больше девушка мне ничего не позволила, и на рассвете мы уснули одетые. А утром она тайком вывела меня из хранилища и взяла с меня слово, что я не расскажу ни товарищам, ни матери, где провёл ночь.

Но вечером моя мать напала на меня с упрёками, потому что я не ночевал дома. И она заклинала меня именем покойного отца и плакала, и причитала, пока я не рассказал ей всего. И моя матушка успокоилась и перестала плакать и пообещала, что она выведает имя девушки, похитившей моё сердце.

Утром, завязав в платок орехи, и курагу, и изюм, она пошла в отдел кадров и села там среди других посетителей. А когда дошла до неё очередь и начальница по кадрам спросила её о здоровье, матушка развязала платок и стала угощать начальницу и просила дать ей личное дело девушки, работающей в штампохранилище. Но начальница ругала её и гнала от себя, потому что личные дела сотрудников Гознака запрещено было давать посторонним лицам. И моя матушка ушла ни с чем. Но на улице её догнала помощница начальницы кадров и была ласкова с ней. Матушка дала помощнице десять рублей, и та принесла личное дело девушки. И там было сказано, что девушку зовут Джейхал и она не замужем.

Вечером, когда я пришёл домой, моя мать накрыла стол и после того, как я поел, сказала мне: «Знай же, сын мой, что я потратила сегодня деньги, но потратила их весьма хорошо. Я узнала, как зовут ту, что похитила твоё сердце. Её зовут Джейхал, и она не замужем».

И я обрадовался и обнял мать и благодарил её, потому что теперь мне было открыто имя моей возлюбленной.

На другой день я, как обычно, пришёл к хранилищу и, увидев девушку в окне, назвал её по имени. Она рассердилась и стала допрашивать меня, как я узнал её имя. Я испугался и сказал, что случайно угадал его. Нежными и кроткими словами я успокоил Джейхал, и она велела мне опять прийти к ней вечером.

Я купил сладостей и вина, и зелени, и жареного мяса и стал ждать заката, чтобы насладиться беседой с прекрасной Джейхал. И когда настала ночь, она открыла железные двери и провела меня внутрь хранилища. Мы поели и разлили вино по чашам, и я сказал ей: «Вино становится слаще, когда я слышу твой голос. Спой мне скорее!»

И девушка взяла гитару и пропела так:

Мой возлюбленный, как луна, красив,

Средь сынов людских всех желанней он,

Но от глаз его я бежать должна,

Чтобы жизнь его от себя спасти.

И, не закончив песню, смолкла. Я обнял её и жарко заговорил: «Зачем ты мучаешь себя и меня? Расскажи, в чём твоя тайна, и как нам быть вместе?»

Но Джейхал ничего не отвечала. И так мы сидели, обнявшись, и на рассвете уснули одетые. А утром девушка вывела меня тайком из хранилища, и я пошёл в цех.

Матушка вечером спросила у меня, когда я приведу в дом жену, и я рассказал ей, что Джейхал скрывает тайну, и из-за этого мы не можем быть вместе. Тогда матушка стала уговаривать меня привести Джейхал к ней, а уж она-то сможет выведать тайну. А чтобы Джейхал согласилась, матушка дала мне перстень из своего приданого. Тот перстень был украшен изумрудом, и никто не мог противиться его власти. Я надел перстень и пошёл к дверям хранилища. И когда Джейхал отворила мне двери, я поднял руку и именем Аллаха повелел ей идти за мной.

Джейхал повиновалась силе перстня и пошла за мной, но по дороге стала жалобно плакать и просила меня отпустить её. «Хусрав, – говорила она, – ты не знаешь, что делаешь. Я чувствую, что принесу беду в твой дом. Лучше отпусти меня, пока я не прогневалась и не сделала с тобой чего-то плохого». Я испугался, но не посмел ослушаться матушкиного наказа и привёл девушку на улицу, где был наш дом.

И когда мы вошли, матушка бросилась к нам с радостным приветствием. И она усадила Джейхал за стол и ласкала её и уговаривала поесть с нами. Но Джейхал только плакала и говорила, что несет беду в дом, под крышу которого входит, и отказывалась преломить хлеб. Но, видя старания моей матери, она наконец согласилась остаться и ела и пила с нами. Матушка обрадовалась и сказала: «Вот видишь, доченька, ничего плохого не случилось! Оставайся у нас и будь женой моему сыну!» Но Джейхал только грустно покачала головой, молвив: «Не радуйся, матушка, ведь ещё не закончилась ночь».

А я, увидев, что Джейхал ест с нами, незаметно снял перстень, потому что он мне давил палец. И мы пили вино и веселились до утра. Но когда я протянул девушке чашу, она вдруг заметила, что на мне нет перстня с изумрудом. И в тот же миг она поднялась и, топнув ногой, сказала: «О Хусрав! Ты и твоя хитроумная мать хотели подчинить меня своей воле! Я люблю тебя и не причиню зла, но твоя мать поплатится за оскорбление, которое она мне нанесла!» Голос Джейхал был как гром, а глаза её превратились в горящие угли.

Мы с матушкой онемели от ужаса, и я попытался надеть перстень, но он выкатился у меня из кармана, и Джейхал схватила его. И в тот же миг стены нашего дома затряслись и посыпались на нас. И свет померк передо мной.

Я очнулся в больнице, и мне сказали, что ночью произошло землетрясение. Наш дом был разрушен, а матушка моя умерла. Так Джейхал отомстила ей и всему городу за хитрость с перстнем.

Типография Гознака, на которой я работал, тоже пострадала от гнева Джейхал: здание не подлежало восстановлению, всё оборудование было решено перевезти в Москву.

Меня, как лучшего мастера, тоже отправили туда. В Москве мне дали комнату в общежитии и опять назначили старшим смены. Я тосковал по Джейхал, спрашивал о ней у товарищей, оставшихся в Ташкенте, но из них никто не знал девушку, работавшую в штампохранилище, и тем более никто не знал, что стало с ней после землетрясения.

Шли годы. Я получил отдельную квартиру. Несколько раз подумывал о женитьбе, но каждый раз что-то останавливало меня, вот и на пятом десятке я жил один.

А потом эти гады развалили страну, и в типографии начались безобразия. Сначала мы начали работать в три смены, потому что от нас потребовали увеличить выпуск банкнот. Затем нам объявили, что вместо старых купюр будут выпускаться новые, уже российские, и нам надо освоить новые формы. А тут мой начальник Семён Маркович, не выдержав окружающего бардака, ушёл на пенсию, и меня назначили директором производства. Так что новые формы в ноябре девяносто первого принимал уже я.

В тот день в типографию приехала бронированная машина в сопровождении автоматчиков. Время было лихое, так что передача форм проходила в обстановке строгой секретности, ночью, а из сотрудников типографии присутствовали только я и начальник охраны. Под присмотром военных в масках я впервые за свою московскую карьеру зашёл в штампохранилище (до этого формы брал только сам Семён Маркович) и нажал на секретную кнопку. Из стены выдвинулся сейф, я набрал код, известный только мне и ещё двум людям в стране, и открыл его. От группы сопровождения отделился человек с чемоданчиком и наклонился над сейфом. Для удобства он снял перчатки и стал перекладывать новые формы из чемодана на полки. И тут я узнал перстень с изумрудом. Плотная шерстяная маска и бесформенная камуфляжная куртка больше не могли меня обмануть – это была Джейхал!

Она почувствовала мой взгляд спиной, обернулась, и чёрные луны блеснули сквозь прорези балаклавы. Я пошатнулся.

– Хусрав Ибрагимович, вам плохо? – начальник охраны ухватил меня под локоть.

– Нет-нет, всё в порядке. Давайте заканчивать, товарищи…

– Господа… – вяло поправил меня кто-то из военных.

Дома, закинувшись нитроглицерином, я лёг, подняв ноги на подушку. Интересно, какая она сейчас, моя Джейхал? Глаза не постарели ничуть, но что там разглядишь в маске?

Сам я вот насколько постарел? Вроде волосы ещё не поседели, да и жиром не оброс, но всё ж не мальчик уже… А она, какая она? О, Джейхал… Увидеть бы тебя хоть раз!

И тут она позвонила в дверь.

– Здравствуй, Хусрав. Пустишь?

– Ты вроде бы приносишь беду в дом?

– Только когда прихожу против собственной воли.

– Тогда проходи…

Джейхал переступила порог моей квартиры, и долгих пять минут мы всматривались друг в друга.

– А ты совсем обрусел, Хусрав… Чай и то не предлагаешь гостье!

– Ох, прости. Сейчас чайник поставлю. А ты, может, снимешь уже эту маску?

Джейхал стянула с головы балаклаву, и снова, как и много лет назад, сердце замерло – так прекрасна была моя возлюбленная.

– Надо же. Ты совсем не изменилась. Сколько тебе лет? Сорок пять? Пятьдесят?

– Больше, Хусрав. Намного больше… У тебя есть вино?

– Найдётся…

«Так знай же, Хусрав, что я джиния. И мой отец, и братья – из правоверных джиннов, послушных воле Аллаха, милостивого и милосердного. А я была покорной дочерью своего отца. И когда Сулейман, имевший власть над всеми родами правоверных джиннов, призвал меня, я покинула дворец моего отца в Руб-эль-Хали и преклонила голову перед пророком. Он испытал меня и, найдя моё знание Корана и Сунны твёрдым, повелел мне стеречь его сокровищницу у Ворот Слёз.

И я подожгла своё тело и стала огненным ветром и, свившись в кольцо, окружила сокровищницу. И ни один вор, будь он человеком или джинном, не мог проникнуть внутрь, не обгорев до костей. Восемь веков моя душа пылала, превращая песок в стекло и расплавляя чёрные камни пустыни, а ум возносился вверх к подножию престола Всевышнего, творя Ему молитву. И только прикасаясь мыслью к небу, я могла утолить мучившую меня жажду и охладить тем свой разум. А Сулейман словно забыл обо мне и моих мучениях, он сидел на высокой горе, опершись на посох, и смотрел, как я стерегу его сокровища, каждый день сгорая дотла и вспыхивая вновь.

Однажды мимо меня пролетала птица. Я крикнула ей:

– Сестрица птица, прошу тебя, лети к высокой горе и спроси мудрого Сулеймана, не пришлёт ли он мне на смену кого-нибудь из моих братьев хотя бы на день, чтобы я могла окунуться в прохладный поток?

И птица улетела к высокой горе, но вскоре вернулась и сказала:

– Твой господин сидит, погружённый в раздумья. Он ничего не ответил мне.

Потом я увидела змею.

– Добрая госпожа змея, – обратилась я к ней. – Видишь ли ты высокую гору? На ней сидит пророк Сулейман. Поспеши к нему и спроси, могу ли я хоть на час оставить его сокровищницу, чтобы отдохнуть от пылающего во мне пламени?

И змея уползла в сторону высокой горы. Но и она вернулась ни с чем – Сулейман не ответил ей.

И никого больше во всей пустыне не было, кто бы попросил за меня перед Сулейманом. Но вот ветер пронёс мимо меня сухой лист. Уцепившись за лист, летел по воздуху маленький древесный червяк. Я его пожалела и не обожгла, а ветер понёс его дальше, в сторону высокой горы. И, долетев до Сулеймана, червь отпустил лист и приземлился у самого посоха пророка. Оголодав от долгого полета, червь вонзился в дерево и подточил основание посоха. В тот же миг посох упал, а за ним упал и Сулейман, превратившись в пыль. Этот хитроумный человек, чувствуя скорую смерть, удалился на гору и умер там. А мы, джинны, считали, что он следит за нами, и не решались ослушаться его приказов.

Так закончились мои мучения. Я погрузилась на дно моря, и вода закипела вокруг меня, и море кипело семь дней и семь ночей, пока я не покинула его глубины. Но заклятие, наложенное Сулейманом, всё ещё имело силу надо мной, ведь заклинал он меня перстнем с изумрудом – тем самым, который скатился с горы, когда Сулейман обратился в прах, и упал в море, и был проглочен рыбой, пойманной и изжаренной бедняком для своей беременной жены. А найденный ею во чреве перстень достался её новорождённому ребёнку, а потом и его ребёнку, пока не попал к твоей матери – наследнице из рода того самого бедняка.

По заклятию Сулеймана, должна была я и дальше охранять сокровищницы, не зная отдыха. Но времена джиннов ушли вслед за Сулейманом, а мне пришлось хранить тайну и оплакивать ушедших моих братьев и отца», – так сказала Джейхал, и лицо её накрыла тень печали по близким.

«В тот вечер, увидев на тебе перстень, я решила во что бы то ни стало завладеть им и избавиться от заклятия. Но любовь к тебе останавливала меня, и не хотела я идти с тобой, чтобы не завладел мною шайтан и не погубила я вас с матерью. Отнять перстень силой я не могла, но тут он сам прикатился к моим ногам! О смертный, знаешь ли ты, что такое гнев джинии, через три тысячи лет вырвавшейся из заключения? Как посмел ты приказывать мне, бессмертной? Как не испугался пламени, бушующего во мне?» – лицо джинии заклубилось чёрным дымом, а глаза её превратились в горящие угли. За моей спиной начали рушиться стены, но я уже догадался, что мне Джейхал не причинит зла, а потому схватил её за раскалённые плечи и прижал к себе.

«Ещё Сулейман не выковал этот перстень, а ты уже была предназначена мне в жёны, как и я тебе в мужья, джиния! Вот рука моя – возьми её и не гневайся больше! Твоё пламя не сожжёт меня».

– А почему ты, даже получив перстень и освободившись от заклятия, всё равно работаешь с Гознаком?

– Не знаю. Наверное, я просто люблю свою работу… Кстати, милый, ты чайник так и не поставил.

– Ах да, спички закончились, забыл совсем, сейчас сбегаю в магазин.

– Не надо. Я как-нибудь сама справлюсь.

– Хорошо, любимая. Только смотри, не спали квартиру.

Вот так Джейхал-джиния стала женой Хусрава Почтенного, и даже сама Смерть не имела власти над их любовью. А больше я ничего не знаю.

Хоньзя

Ехать или нет – каждый домовой сам выбирал. Тот, например, что у Ефимовых жил, твёрдо решил ехать. Встречались ему оставшиеся – по пустым избам завывающие, голодные да злые, себя забывшие, от бесенят уже почти неотличимые. Нет, лучше ехать!

На сборы всем дали меньше суток.

– Да разве можно все пожитки в срок уложить, батюшки святы?! Ведь не на день выходит отлучка из дому-то! Навсегда.

– Можно-можно, – успокаивает уполномоченный. – На каждого взрослого по одному баулу полагается. Успеете.

Так и получилось, что на пятерых Ефимовых всего два мешка. Один, потяжелее, Игнат с женой тащат. Второй – сыны, Санька да Ванька. А младшая, Ольха, кота несёт. Ну вот и всё, вроде готовы. Айда, кулацкое отродье!

Домовой нос из баула показал, дым печной потянул на прощанье – жалко ему дом-то! Хоть и старый, а свой всё ж, тёплый и обихоженный. Где-то теперь голову приклоним, а? В комиссии сказали только, что везут куда-то в северные районы. Будто бы Иртыш на юге! Куда севернее-то?

Всего их с Абалака восемь семей переселенцев – Ефимовы, Кузнецовы, Сабуровы, Бабырины, Усковы, Мантулины, Федотовы, Афанасьевы, но к Тобольску ещё сколько-то прибавилось, и из них Игнат знал только татарина Саппарова, отец которого раньше на мельнице работал.

А в Тобольске подвода их выгрузила и оставила перед поездом, как перед жирной чёрной чертой, уходящей на восток, насколько хватало глаз. Кот Ольхе палец прокусил и бросился по снегу прочь от станции, куда глаза глядят. Дурным чем-то от поезда несло – мертвечиной.

– К последнему вагону их гони!

– Есть!

Игнат ещё прикинул, что если к ночи никого больше не подвезут, то ехать будет вольготно – вагоны долгие, что твоя печаль. Но оказалось, что там и так уже было людей порядочно – сесть негде, не то что лечь. «Может, в другой вагон нас разместят?» – услышал Игнат мысленный вопрос жены и так же мысленно ответил: «Навряд…»

К ночи те, кто стоял на ногах, начали роптать. Абалакские мужики крупные, басистые, так что против их голоса никто особо не возражал – установили очередь акафистов, да детей положили повыше, на баулы. Вроде повольнее стало…

На второй день поехали.

Придавленный мешками домовой не высовывался. За всю жизнь он дальше двора не ходил ни разу, а тут такие странствия… И добро б своей волей, на телеге, по торёной дороге – нет! В смрадной тесноте невесть куда везут!

И потянулось время. Ольха, прижимаясь глазом к дырке в стене, смотрела на бесконечные деревья вдоль пути и думала, что если вагон будет идти очень-очень долго, то когда-нибудь он опять привезёт их к Иртышу – так учительница в школе говорила.

Ольха не знала только, всё ли впереди земля, или есть море, через которое никакую дорогу не проложишь… А если есть море, то, может, по зимнику вагон проедет и без рельсов? Надо бы у Саньки спросить, он на два класса старше учится и всё знает уже.

Санька о географии не задумывался. Он скучал по оставшейся в Абалаке однокласснице Верке и с досады кусал губы, представляя, как она гуляет с другими мальчишками.

Ванька как самый старший наравне со взрослыми соблюдал очередь и сидел по часам. А спал почти всегда, даже стоя.

Домовой тем более впал в спячку, отмечая только течение дней по свету и тьме за индевеющими досками вагона. На седьмой или на восьмой день положили на мешок с домовым чьё-то тело. И было это тело до того горячим, что домовой сразу же проснулся. «Не жилец», – подумал. И верно, к утру оно окоченело.

В следующие дни из вагона вытащили ещё человек шесть. Вольготнее от этого не стало, но оставшимся было уже всё равно – лежали друг на друге вповалку, временами только ощупывая своих – живы ли?

Наконец вместо привычного уже «мертвецы есть?» послышалось «разгружаемся». Люди падали в стоптанный снег, вставали на одеревеневшие ноги, снова падали и вставали, подгоняемые криками конвоя:

– Строиться! Строиться!

Ночевали в бараке. От тамошних старожилов-инвалидов узнали, что завтра им пешком по зимнику идти на север, в сторону Кочечумы. Каково оно там, на Кочечуме, никто не знал – обратно пока никто не возвращался.

Ночью домовому спать не дали. Люди, глотнув свежего воздуха, вдруг все разом принялись кашлять, да так надсадно, будто не воздухом они дышали, а каменной крошкой. Ворочались с боку на бок, переругиваясь, взрослые, метались в бреду дети – домовой обеспокоенно проверил своих, но все трое вроде дышали нормально. «Скорее бы хоть куда-то прийти», – подумала во сне Игнатова жена. «Скоро уж», – ответил ей Игнат.

Но пришли нескоро. Из абалакских Кузнецов ещё по дороге помер.

Поселение заметили издали по вышкам. Олени в упряжках радостно вскинули рога и ускорили шаг, первыми войдя в широко открытые ворота посреди широкого поля.

«Вот и дома», – понял домовой, когда Санька бросил мешок с ним в угол большой купольной палатки, посреди которой дымила железная печурка.

Новый дом ему, конечно, не понравился. В былые времена мог бы он и обидеться, и уйти, хлопнув дверью, к каким-нибудь новожилам или хоть на постоялый двор, где в большом количестве обретались такие же домовые-бобыли. Но сейчас понимал, что не всё от людей зависит. Да и куда тут пойдёшь обиду свою нянькать? На много вёрст вокруг ничего кроме снега. Ладно бы до весны живу быть – а там снег сойдёт, и поглядим.

Утром людей на участок повели лес валить. А домовой остался швы в палатке конопатить, снежные заступы делать, огонь в печке раздувать – у всех своя работа.

Вечером нарядчик удивляется – все палатки простыли, а в абалакской и пар изо рта не идёт! Посмеивается домовой. Валятся без сил Ефимовы, детей с двух сторон обнять теплом пытаются, а в самую серединку младшую – Ольху кладут.

«Это навсегда?» – молча жена мужниной руки касается. «Я не знаю», – отвечает.

Однажды не вернулся никто в палатку. Испугался домовой. Прокрался мимо собак к штабному бараку, приник к двери, слушает.

– Зря ты их оставил. Помёрзнут ведь.

– Актируешь. А я до весны больше не выйду отсюда! У самого ноги уже отморожены.

– Так поселение-то закроют, дурень! Тебе северные надоело получать?

– Не боись, Савельич, весной ещё пригонят…

У домового сердце защемило. «А как же я теперь, – подумал. – Кому я тут нужен? Неужто придётся у этих… душегубов приживать?»

К следующей ночи пришли люди в палатку. Ефимовы все, но Игнат и Ванька плохи совсем. Федотовы, Сабуровы все. У Кузнецовой два парня вроде было – один теперь.

Мантулины без мужика вернулись… Остальных конвой на участке оставил план выполнять.

А утром Савельич актировал ещё двоих из палатки.

Игнат не вставал. Бормотал что-то, по жене плакал, по детям. Конвой в палатку больше не заходил – знали, что на участок саботажники-спецпоселенцы не пойдут. А без дров и без пайки околеют через пару дней. Так чего зря пули тратить?

«Мне тепло сейчас и спать хочется», – думает жена. «Не смей!» – муж ей приказывает.

А за три месяца до этого в одном из высоких московских кабинетов, окнами выходящих на строящееся здание военной школы, беседовали двое.

– Есть мнение, – говорил хозяин кабинета своему гостю, – что мы мало внимания уделяем коренным народам севера. Не до конца взаимодействуем с ними – а ведь они могли бы вносить серьёзный экономический вклад в общее дело! Как вы считаете?

– Тут есть определённые сложности… Понимаете, туземцы они! Привыкли кочевать и охотиться. Раньше они мех купцам сдавали, ну а теперь вот инспекторам. Сдадут и снова в тайгу уходят – а чем они там заняты, как их контролировать… Не приставишь ведь к каждому кочевью по роте солдат!

– Не приставишь, это вы верно заметили… Кочевая армия нам не нужна. А что если наоборот сделать? Кочевников этих к одному постоянному месту привязать? Построить для них больницу, школу, магазин, клуб сельский… И отпускать оттуда только на охоту.

– Тоже не получится. Понимаете, у них же ещё олени – это их основная пища. Они перегоняют оленей с места на место, пасут их.

– Оленям загон сделать рядом с посёлком – пусть там пасутся.

– Да, но это ведь северные районы. Там корма мало, и оленям поэтому площадь нужна большая…

– Значит, это должен быть большой загон! Но главное – начните с культурных объектов, с клубов. Нам надо повышать самосознание этих охотников, всемерно подтягивать их уровень! Выполняйте!

Так сказал московский начальник и, сам того не зная, спас семью Игната от смерти.

Колодами лежат в палатке замёрзшие Федотовы и Сабуровы. Кузнецова ещё раньше сама ушла. Обнимают Игнат с женой детей. А домовой их обнимает, не таясь уже, и древнее его тепло чудом удерживает Ефимовых на грани, не давая окоченеть. Жена слышит, как он возится, думает: «Уходи, дедушко. Сгинешь с нами». «Цыц! Беду не кликай!» – укоряет её домовой.

И тут в палатку рожа красная заглядывает:

– Эй, кулачьё! Резчики по дереву есть?

Домовой когтями острыми в руку Игнату впился, до крови аж. Тот и подал голос:

– Я резчик.

– С вещами на выход. На культбазу поедешь!

Зашевелился Игнат, поднимается. Закрыл глаза соседям своим, детей и жену вынес на улицу, сам стоит рядом, шатается. Красномордый злится:

– Я сказал – один и с вещами!

– Вот мои вещи, гражданин начальник. Без них не поеду.

Рассмеялся:

– Ладно, чёрт с тобой! Садитесь в сани… Эй, Савельич! Актируй всех!

На культбазе тёплый барак. В бараке все живут – исполкомовцы с жёнами, налоговый инспектор с охраной, повариха, какие-то ещё люди. Там и Ефимовым уголок нашёлся в кладовке.

Игнат соврал немного совсем. Был он не резчиком, а столяром, но для своей избы завитушки разные на наличниках вырезал, приходилось и шкатулки жене, матери, сёстрам украшать, и игрушки детям в подарок делать. А тут, на культбазе, работа не трудная – к годовщине Октября надо клуб для охотников-эвенков построить и из дерева по картинкам вырезать маленький Кремль, крейсер «Аврору» и прочие важные вещи.

Один бы Игнат с постройкой не справился, конечно. Но не прогадал красномордый, что всю семью привёз, – Санька с Ванькой плотницкому делу обучены были. Так втроём и работали – сколотили клуб досрочно, к апрелю, когда на Иртыше обычно ледоход начинается.

Сюда весна много позже добирается, но домовой по старой привычке на Иоанна Лествичника вышел на двор погулять, хозяйство после зимы проверить. Хотя какое уж тут хозяйство? Одна тайга кругом… Куда ни глянь, повсюду ели-великаны стоят, синим снегом опутаны. Кто же такое выдумал, чтобы деревья человеку белый свет застили? Будто и не для человека земля эта устроена… Стоит домовой, голову задрав, ахает.

А солнце поднимается, синие ели в розовый цвет красит. Надо бы поторопиться.

Обошёл барак, видит – рядом с культбазой вроде как шалашики стоят чудные, шкурами покрытые. И меж ними стоит кто-то, тоже в шкуру завёрнут, дымком из трубки попыхивает. Домовой-то его признал сразу, пошёл знакомиться.

Стоят друг напротив друга – росточком невеликие, обликом неприметные, а людям и вовсе невидимые, домовые-хранители.

Тот, который в шкурах, лапкой себе в грудь тычет: – Мусун! Мусун!

Это он представляется, значит, понял домовой. А сам руками разводит. Как объяснишь ему, что наши домовые перед рождением имя своё теряют? Иначе им из нежити не переродиться. А тот опять – в себя одной лапкой – Мусун! А другой – в домового – мол, кто ты?

– Ну как тебе сказать-то?.. Хозяин я. Хозяин, понимаешь? Хо-зя-ин!

– Хоньзя! Хоньзя! – кивает.

Тут олени, что рядом с шалашами лежали, почуяв чужого, всполошились, реветь начали. Мусун побежал к ним успокаивать, а домовой к себе на двор вернулся, дальше хозяйство новое обозревать.

На следующее утро только проснулся домовой – слышит с улицы: Хоньзя!

«Чудак, – думает. – Решил, что зовут меня так. Не бывает у домовых имён-то!»

– Эй, Хоньзя! – опять слышится.

«Ну Хоньзя так Хоньзя!» – и пошёл к Мусуну. Мусун трубочку протягивает – на, мол, угощайся.

– Благодарствуем! – поклонился. Понимает, что настоящий-то хозяин здесь не он, а Мусун. Поэтому вежливо себя ведёт, с уважением. Затянулся дымом – забористый табачок, горький! А Мусун в сторону шалашей своих машет и говорит что-то. Домовой разобрал только «чай, чай». Опять же, говорит, не откажусь, мил человек, угости!

Сидят они в шалашике, у огня, жестяной посудой гремят. Домовой удивляется, как это товарищ его совсем от своих домашних не прячется? Показывает на спящих людей – не разбудим ли? Но те, привыкшие, видать, к проделкам Мусуна, только похрапывают сладко, спинами повернувшись. Мусун на них и внимания не обращает – чай громко прихлёбывает, гостю подливает. Благодарствую, брат Мусун, благодарствую!

С тех пор почти каждое утро или, наоборот, к ночи, как только все в бараке угомонятся, Хоньзя к Мусуну выходил поболтать о том о сём. Конечно, как тут поболтаешь, языка не зная? Но всё-таки обоим по-стариковски было приятно вот так сидеть рядом, рассказывать о чём-то своём и встречать сочувственное понимание. Ну и учили друг друга понемногу.

Первое это, конечно, шалаш или дом – дю! Человек – илэ (это так Мусун про своих говорил) или нимак – значит, остальные, кто не с Мусуном. Аси – баба. Олень – орон… И про всё подряд Мусун говорил – ая! – хорошо!

И вправду – ая! Пригревает по-летнему, вокруг культбазы стараниями Игната и сыновей посёлок растёт – уже не только клуб есть, но и баня, контора строится. А скоро и барак второй срубят – будет где жить Ефимовым семейственно. Это всё Хоньзя рассказывает Мусуну – мол, подожди, скоро, может быть, и я тебя в гости смогу позвать на чай!

Но не успели почаёвничать – Мусуну со стойбищем уходить надо, сворачивают эвенки свои дома-шалаши, дальше оленей гонят. Грустит Хоньзя, спрашивает – вернёшься ещё, Мусун-брат? Тот на луну в небе показывает и две пятерни растопыривает – вот сколько ждать-то!

Жена у Игната – крепкая баба. Едва обжились в комнате своей в новом бараке, как она понесла. Игнат первый и догадался – похорошела жена, помолодела, будто и не было ни голода, ни холода смертного в её жизни. Руку на живот жене положил, носом в шею уткнулся, думает: «В марте, должно быть». «Позже, – жена отвечает, – под конец апреля».

Это значит, что родится ребёнок не на безымянной земле, а в посёлке имени Ленина – так он с 22 апреля, с праздника, называться будет. По зимнику в посёлок приехали врач, учитель и милиционер. До весны ещё обещали завезти в посёлок колючую проволоку и рабочую силу, чтобы строить огромный загон для оленей – больше двухсот километров по кругу, как и было приказано то высоким московским начальством.

Роды принимал врач по старинке, в бане. Игната он выгнал, а Хоньзя остался, конечно. Не доверял он людям в таких делах – они по жалости своей и глупости любую немочь норовят выходить, а потом плачут – мол, что ж это дитятко хворает так? Домовые на то хозяевами над всем в доме и поставлены от веку, чтобы детишки здоровыми росли и чтобы мир в семье был. Если уродец какой родится или слабенький, так домовые о том первые узнают и ночью их душат, чтобы не маялись на этом свете… Родные потом, ясно, всё на бабу спихнут – мол, придавила во сне младенчика, но в душе ещё и рады будут, что от напасти такой избавились!

Затаился Хоньзя, ждёт первого крика – по нему всё понятно будет. Врач сердитый, выговаривает бабе: «Тужься, а ну поддай! Чего зажимаешься?! В первый раз, что ли? Ещё поднажми! Старайся, старайся! Ну наконец-то…»

Молчит новорождённый. Доктор его по заднице шлёпает, смотрит озабоченно, как котёнка одной рукой под живот поднимает, встряхивает. Потом отложил на полок, простынкой прикрыл с головой и вышел.

Домовой потянул пальцы к младенцу. Вдруг чувствует, баба его просит в мыслях: «Не тронь, дедушко, он живой ведь…»

Вот дура-то! Зачем такой живой тебе нужен? Коль судьба на то будет, ещё родишь – здоровых! А этот… Дай-ка я его…

«Не тронь!» – и ревёт зверем, слова сказать не умеючи. И тут пошевелилось дитя. Отошёл от него Хоньзя, спрятал цепкие пальцы.

Эвенки пришли. Ставят дома свои, огонь разводят. Бежит Хоньзя к ним, зовёт тонким голосом:

– Мусун! Мусун!

Мусун вылез из торбы оленьей, идёт навстречу, улыбается. Смотрит – а на Хоньзе лица нет, плачет брат Хоньзя!

– Мусун! Там аси! Аси! У ней молока нет, понимаешь? – показывает на себе, мол, ребёнка кормить нечем! – Помоги, Мусун!

Цокает языком Мусун, понятно всё ему, пошёл в шалаш. Долго рылся там, ворчал на кого-то. Выносит туесок кожаный, даёт Хоньзе и тоже жестами показывает, мол, титьки ей намазать надо, на!

Поклонился Хоньзя и домой припустил – уж раз живой парнишка, так выкормить его – прямая домового забота!

Уж как потом Хоньзя любил Ваську – нарадоваться на него не мог. И смышлёный он, и красавец, и работник – наша косточка! А придуши он младенца тогда, и на кого бы Игнат с женой на старости лет остались? В войну-то одна за другой в один месяц похоронки прилетели: на рядовую Ольгу Игнатьевну, потом на старшину Александра Игнатьевича. А уж к осени сорок пятого и про сержанта Ивана Игнатьевича добралось известие до родителей. Один Васенька остался у них.

С того-то времени и задумала Игнатова жена родное село сыну показать, на Иртыш ещё раз в этой жизни взглянуть. Только как туда доберёшься? Они же беспаспортные были, Ефимовы-то. Хоть и бригадир Игнат уже, и медали за сынов получили, а всё во врагах пребывают будто бы. Одно счастье – дальше Кочечумы ссылать некуда, вот и не трогал их никто.

Но потом, уж после того как Вася из армии вернулся, жизнь переменилась. Вызвали Ефимовых в исполком, паспорта торжественно вручили, а Игнату так ещё и орден трудовой в красивой коробочке подарили.

Идут они домой, за руки держатся. «Поедем ли?» – жена думает. «Собирай вещи», – Игнат отвечает.

От Тобольска подрядили телегу. Катится телега неспешно среди берёз, шумит листва молодая. Игнат сыну показывает знакомые места – там вот Тырково, это ярмарка была… А вон Шанталык влево уходит, к болотам, мы по молодости там пиявок на продажу ловили… А вот и Иртыш, гляди!

Иртыш – великая река, это не Кочечума какая-нибудь. Течёт спокойно, важно, а если и поворачивает куда, то не вихляет среди лесов, а будто кнутом широким изгибается и все окрестности за собой утягивает.

Жена Игнатова всматривается в реку, детство вспоминает – и своё, и детей своих. Плакать хочет, но знает, что нельзя – Вася не любит этого. Она глаза закрывает, спрашивает домового: «Неужели сегодня дома окажемся?» «А куда ж мы денемся!» – Хоньзя её подбадривает.

Ближе к селу поравнялись со старичком – тоже в Абалак идёт. Присмотрелись, а это Суслов дед Матвей – односельчанин. Вот радости-то! Ну, рассказал, как сам, как соседи… А в доме-то вашем, говорит, кто только не жил с тех пор! И наши, и пришлые, и татаре, и комиссаре! Месяца не выдерживали – сбегали! Брехали даже, будто – понизил он голос – жена-то твоя немтырка вроде как прокляла его… Игнат смеётся – скажешь тоже, дед!

Но дом и вправду как проклятый стоял – окна повыбиты, крыша кое-где провалилась, труба печная и та покривилась… Стоят Ефимовы и войти боятся. Ну, Хоньзя первый и пошёл. Глядь – а внутри-то кого только нет! Кикиморы друг другу волосья рвут, бранятся! Под потолком нетопыри с шишигами вперемешку раскачиваются. Бесенята по лавкам прыгают, пасюков гоняют, а один-то – вот наглая морда – прямо в печке прижухался и там в битом горшке постирушки себе устроил! Ну держитесь!

Как Хоньзя их метелил… Изба ходила ходуном и жалобно поскрипывала всеми своими брёвнами, а из окон и дверей то и дело вылетали недавние её обитатели – с визгом, с чертыханьями и проклятьями, с шумом и треском. В какие-то полчаса со всем управился – заходите теперь, люди, живите!

Игнат с Васей избушку тоже обиходили. К отъезду стояла она как новенькая, с выбеленной печью, подновлённой крышей и чистыми окнами. Можно было бы и остаться, да прижились уже Ефимовы на Кочечуме, а Васю и вовсе там девушка ждёт – местная она, из Мусунова стойбища.

Хоньзя со всей нечисти одного бесёнка-то при доме оставил – того, что бельишко своё стирал в горшке. Хозяйственный, значит, рассудил он. И теперь, пока Ефимовы прощались с соседями, наставлял шёпотом: «Ты здесь за порядком смотри. Чужаков боле не пускай! А придут сюда люди – живи с ними, душой к ним прирасти, сердцем прикипи! Не замечают тебя – а ты не обижайся. Люби их, заботься. Глядишь, и выйдет из тебя ещё порядочный домовой… Ну, бывай, парень!..»

Шуликуны

Это только с неба все шуликуны кажутся одинаковыми. На самом деле шуликуны – они как люди, среди них и блондины, и брюнеты есть. Бывают рябоватые, бывают губастые, как ротаны. Вот Сенька-шуликун был большеротый, рыжий с подпалинами, с ресницами, как у девки, длинными и пушистыми, даром что белёсыми.

Его вообще-то Есенаманом звали, это комиссар уже Сенькой прозвал, чтоб язык зря не ломать. Сеньке это всё равно – хоть горшком назови, хоть красноармейцем, тем более что недолго ему оставалось дурные комиссарские приказы выполнять. Вот уже снег первый идёт, а значит, скоро река застынет – сиганёт тогда Сенька в прорубь, и ищите его! Скорей бы уж, устал он в Москве, по своим, по белебейским, соскучился, а особенно по невесте Ильсие.

Как она там, не забыла ли его за год почти? Не вышла ли замуж за кого? Шуликунихи на Белебейке ведь замуж рано выходят, чтобы за короткую жизнь нарожать хотя бы десятка два шуликунят. Тут каждый год на счету – успеть бы! Эх, Ильсия, Ильсия…

«Каждую ночь о тебе думаю, любимая. Вспоминаю, как в камышах с тобой барахтались, щук дразнили. Как сидели на берегу тайком от старших, сети путали, смеялись. И как ты к моему плечу потом прижалась мокрым носом и поцеловала. А я сделал вид, что не заметил…»

Такие примерно слова нашёптывал Сенька, пока стоял по ночам в карауле у Тверской заставы и ждал смены. Глаза его в эти минуты стекленели, и отражался в них не костёр, у которого другие часовые грели руки, а синий лёд неширокой реки Белебейки.

Кудрявый исполин комиссар Штейнер вышел к Белебейке под самые Святки, оглядел с высокого берега окрестности и спустился в богатое село Подлесное. Там он собрал мужиков и стал звать их в Красную Армию. «Вы поймите, – проникновенно вещал он, заглядывая в сонные глаза селян, – советская власть оказывает вам большую честь, позволяя крестьянам – самому бесправному и унижаемому при царе классу – отдать своих сыновей, отцов, мужей и братьев на защиту Республики! В общем так, или завтра вы позволите советской власти оказать вам честь и запишетесь в добровольцы, или…» И он достал наган в качестве последнего аргумента.

Мужики привыкли уважать заезжих людей с наганами – обычно за ними стояли ещё десятки таких же, но уже вооружённых пулемётами. Поэтому они не стали отказывать комиссару, а, напоив его крепчайшим самогоном, предложили равноценный обмен:

«Слушай, Моисеич, а если мы тебе не сыновей дадим, а шуликунов? Возьмёшь?»

Штейнер, как человек неместный, никаких шуликунов не знал – под Одессой таких не водилось. Он подошёл к вопросу просто:

– А сколько их будет?

– Да скока хошь. Пары сотен хватит?

Комиссар радостно свистнул. Две сотни бойцов – это же целая рота!

– Хватит. Беру!

А это же под Святки было. Штейнеру откуда знать, что в это время шуликуны из проруби, как горох, сыплются – только успевай хватать. К утру свежепойманных шуликунов доставили комиссару на санях прямо к дому. Штейнер, мучаясь с похмелья, придирчиво осматривал новобранцев.

– А чего это они такие мелкие?

– Так они вырастут ишшо, – беззастенчиво врали мужики. – И потом, ты посмотри, какие сильные! Ух!

– А они по-русски-то понимают?

– Это как сказать… Вот если кулаком помочь, то да, вроде понятливые. Ты построже с ними, главное.

То, что с шуликунами надо построже, Штейнер понял сразу, как только попытался их развязать. Почуяв свободу, шуликуны бросились врассыпную.

– А ну стоять! – завопил комиссар и пристрелил для острастки троих особенно шустрых. Оставшиеся сразу замерли.

– Смирно! Равнение направо! За мной шагом марш! – скомандовал Штейнер, и испуганные недорослики послушно побрели за командиром.

Через пару дней Штейнер совсем с ними измучился. Мало того, что глаз не сомкнёшь – бегут, сволочи! Так ещё и память у них оказалась короткая, как у той девки, и пришлось Штейнеру израсходовать последние два патрона, напоминая шуликунам о долге перед советской властью. Теперь дело было совсем плохо – случись что, и не защитишься от них!

А шуликуны, будто почуяв отчаянное положение комиссара, вконец обнаглели и на очередном привале, когда Штейнер вздумал было повысить их политическую грамотность путём оглашения пунктов из указа Реввоенкома, вдруг попёрли на него угрожающей тёмной массой.

– Назад! Стоять, сукины дети!

Но шуликуны будто не слышали.

– Да я сейчас вас всех в расход пущу! – надрывался комиссар, выставив перед собой для защиты сложенные крест-накрест указ и газету «Красный пролетарий», свёрнутую в рулон. Шуликуны неожиданно остановились и забормотали что-то, пялясь на бумажный крест в руках комиссара.

– Занять строй!

Шуликуны быстро построились в довольно ровную шеренгу.

– Шагом марш!

И отряд потянулся дальше на запад. С тех пор у Штейнера настала спокойная жизнь. Чуть что – бах газету, тыдых указ сверху крестообразно, и шуликуны сразу как шёлковые. Так и дошли до станции. Там комиссар передал их красному командиру латышу Бекерису, снабдив необходимыми инструкциями по воспитательной работе.

У Бекериса в подчинении было восемь красноармейцев, которые ежедневно подкрепляли воспитательные методы чисто силовыми, благодаря чему уже через неделю вольнолюбивые шуликуны были расконвоированы по причине примерного поведения, апатии и полного отсутствия сил.

Даже когда эшелон шёл мимо Волги и то тут, то там мелькали полыньи, в которых можно было легко скрыться от Красной Армии, шуликуны смирно сидели на дощатом полу вагона, не предпринимая попыток избежать своей участи. Видать, и правда память у них была короткая.

И только Сенька, страдающий от разлуки с Ильсиёй, а потому памятливый, ещё мечтал вернуться в Белебейку. Тем и жил уже почти год, неся службу в Москве.

Красный отряд шуликунов маршировал по Никитской, отправляясь на охрану складов с продовольствием. Больше по какой-то генетической осторожности, чем по собственной памяти, стороной обходили они церкви – вблизи как-то неприятно жгло, а уж внутри они и вовсе корчились от боли и вспухали волдырями, поэтому-то их на реквизицию церковных ценностей и перестали отправлять.

«Ильсия, я скоро вернусь, обещаю. Ты только дождись меня, ладно? Не выходи замуж ни за толстого Хамзу, ни за дурака Тулея. Не будешь ты с ними счастлива, потому что счастье – это когда ты любишь и тебя любят. Я тебя люблю, Ильсия», – Сенька опять принялся за своё, на ходу украдкой поглядывая на лужи – не появился ли лёд? Но нет, даже и кашицы студёной ещё не было.

Свернули на Воздвиженку, и тут вроде как сверкнуло что-то в окне. Поднял глаза Сенька – а там наверху сидит кто-то, ну, из тех, что летают и жгутся больно. У шуликуна аж голова закружилась от нестерпимого света. Зажмурился, постоял немного, проморгался и побежал за своими – как бы не схлопотать наряд вне очереди за выход из строя.

А на продовольственных складах (бывших купцов Межуевых) – беда. Народ голодный прорывается внутрь – Хлеба! Хлеба! Не справляются красноармейцы. Вовремя шуликуны подошли. По команде встали кольцом вокруг складов, штыки вперёд выставили – попробуй подойди. Народ побузил ещё и разошёлся. Знали уже, что шуликуны ни смерти не боятся, ни жалости не ведают – стоят на посту до последнего.

К вечеру обстановка накалилась опять. В городе поползли слухи, что хлеб готовят к отправке на фронт, а москвичей оставят с голоду помирать. Так что приказ поступил – шуликунам круглосуточно держать оборону в две смены, пресекая контрреволюционные действия отдельных элементов.

И вышло теперь, что дважды в сутки проходил Сенька по Воздвиженке – от казармы и обратно, и каждый раз замечал в окне то самое ослепительное сияние, не доступное глазу обычного смертного. Даже привык уже у дома номер 13 опускать голову и шагать побыстрее, чтобы не жглось так.

Стояние в оцеплении – штука скучная и однообразная. И Сенька, как натура поэтическая, от долгого стояния стал чаще задумываться о предметах отвлечённых: почему это одному суждено родиться крылатым, а другому – нет; и все ли крылатые существа такие жгучие, или есть среди них нормальные; и знает ли тот, в окне, где находится Белебейка…

– Эй, ты! – окрик командира вернул бескрылого Сеньку на землю. – На стену не опираться! А то контра какая увидит тебя и подумает – спит солдат революции! Смирно!

И Сенька на всякий случай отошёл на полшага от стены, чтобы не соблазняться.

Всему в природе свой черёд: ночи стали длиннее; луна, уже не прячась поутру, провожала шуликунов до места службы; последние самые стойкие жёлтые листья легли влажными комками под ноги; и лужи покрылись первым, ещё очень хрупким льдом.

Больше всего Сенька боялся, что Ильсия вот именно сейчас, уже в эти дни думает о замужестве. Она же не знает, что он задумал побег. Она даже не знает, что он жив! Ну как тут спокойно топотать от казармы к складам, когда вся жизнь твоя зависит от того, на чьей свадьбе будут гулять белебейские шуликуны в праздник первых заморозков?

В одно особо промозглое, уже почти зимнее утро колонна шуликунов как-то сама собою дала крен в сторону от дома номер 13 по Воздвиженке, обходя его дугой и прижимаясь к чётной стороне. Виной тому было то самое нестерпимое сияние, которому, видать, надоело в окне сидеть, и оно теперь стояло на тротуаре, с интересом поглядывая на манёвр. Никто, кроме Сеньки, никакого сияния не видел, чисто инстинктивно обходили шуликуны непонятный источник жжения, ускоряя шаг и сбиваясь с ритма. И уже когда они свернули к складам, Сенька вдруг покинул строй и побежал к сияющей фигуре.

– Камандыр, изге камандыр! Слушай мине! – изо всех сил пытался он привлечь к себе внимание уходящего ангела.

Ангел обернулся. Шуликун бежал к нему, почёсываясь на ходу. По мере приближения он всё активнее чесался, а лицо его быстро покрывалось волдырями от ожогов.

Остановившись в метре, Сенька прикрыл глаза руками и, задыхаясь, спросил:

– Белебейка знаешь? Елга Белебей?

– Мин һине яҡшы аңлайым. Һөйлә![30]

Сенька обрадовался и зачастил:

– Әфәндем, мин Бәләбәй йылғаһы буйынан. Унда минең һөйгәнем ҡалды. Ул мине көтмәйенсә икенсе берәйһенә кейәүгә сығыр ҙа, һуңынан ғүмер буйы илар, тип ҡурҡам. Әфәндем, һинең ҡанаттарың бар. Һин Белебейкаға тиклем осоп барып, унда минең һөйгәнемде таба алаһыңмы? Уны шунда уҡ таныясаҡһың – ул бик-бик матур. Уға минең яратыуымды һәм тиҙҙән ҡайтасағымды әйт. Мин мотлаҡ ҡайтырмын! Әфәндем, йәллә мине, Белебейкаға осоп барып кил![31]

Оторопев от такого напора, ангел осторожно кивнул:

– Яҡшы. Осоп барырмын. Ә уның исеме нисек?[32]

– Ильсия. Рәхмәт, Әфәнде…[33]

Сенька, забыв о боли, убрал руки от лица. Одну долгую минуту шуликун и ангел смотрели друг на друга, не отводя глаз. Наконец ангел сказал:

– Йүгер. Юҡһа, бөтөнләй янырһың…[34]

И Сенька побежал к складам. А уже к вечеру, в санчасти, весь обмазанный вонючей мазью от ожогов, он вдруг почувствовал – так почувствовал, как будто кто-то ему это сказал спокойно и уверенно – ангел уже передал Ильсие его слова. И она ответила. И скорей бы ударили морозы – на Белебейке ждёт не дождётся его невеста!

А через пару дней вышла отряду красных шуликунов новая директива: отправляться к Иркутску, где отчаянно огрызалась доживающая последние дни армия Колчака.

Погрузили отряд в телячьи вагоны, и тронулся состав на восток, коптя небо и распугивая придорожную живность пронзительным воем:

– Чу-у-у-чу-у-у!

– Угу-у-у-оу-у-у! – соглашался ветер.

– Хрррр-харррап! – клонились сосны.

– Ильсия-иль-сия! – звенели рельсы.

Первая встречная река была слишком великой – нескоро застынет ещё, рано… Вторая река подмерзала, радуя сердце Сеньки, а на третьей уже стоял лёд.

Здесь-то и должно было развернуться генеральное сражение, ради которого шуликуны покинули Москву.

Их построили рано поутру, когда звёзды ещё просвечивали сквозь пелену ноябрьского неба и река призывно белела в их холодном свете.

Слышалась артиллерийская канонада, ржали кони, бегали туда-сюда бойцы, разгоняя мрак. Отряд шуликунов стоял в засаде, готовясь ударить по вражеским силам с левого фланга и загнать их под огонь основных частей Пятой армии.

Сенька спиной чувствовал взгляд командира Бекериса – побежишь сейчас и получишь пулю промеж лопаток. Нет, надо ждать. Но ждать-то невмоготу – дрожит всё внутри от нетерпения! Стоит Сенька, ногами перебирает мелко, глазом косит в сторону реки.

Вот уже бледное солнце поднялось над полем боя, слепя нападающих. Колчаковцы, прижатые к сопкам, из последних сил пошли вперёд. Бекерис понял – пора – и поднял над головой наган.

До реки шагов сто, если мерить по-человечески. А шуликуну – все двести. Первые пятьдесят Сенька и не заметил, бежал вместе со всеми, кричал что-то матерное. А потом, когда Бекерис взял вправо, вонзаясь в редкие пока ряды противника, Сенька замолчал и дёрнул в другую сторону. Чуть не попал под копыта падающего коня, у самой земли встретился с его безумным фиолетовым глазом, перескочил через мёртвого уже всадника и побежал дальше. Сто шагов.

– Куда? Стой! Пристрелю! – ревел сзади Бекерис. Сенька пошёл зигзагами, уклоняясь от выстрелов в спину. Одна пуля проскочила, едва не задев ухо. Но вот Бекерис, отвлекшись на дезертира, пропустил удар саблей и упал. Восемьдесят шагов.

Бородатый мужик в шапке-колчаковке катается по земле, выплевывая кровь из простреленного лёгкого. Огромными ручищами бьёт по земле – шуликуна схватить пытается. Сенька ужом между лап выкрутился, подпрыгнул и дальше бежит. Пятьдесят шагов.

Шальной снаряд рванул рядом – сбился прицел у артиллериста. Сеньку взрывом подбросило, в воздухе перевернуло. Упал, встряхнул головой – вроде жив. Тридцать шагов!

Смели обречённые колчаковцы засадный отряд, побежали вдоль реки, достреливая, рубя, давя шуликунов. Двадцать шагов!

Хлоп!

Правду говорил Бекерис – нечего пуль бояться. Слышишь их – значит, мимо летят.

А самого главного ты всё равно не услышишь, потому что тишина наступит раньше боли. Сенька больше ничего не слышал. Даже когда по нему, вдавливая в прибрежную, ещё не застывшую до конца, податливую землю, побежали люди, он их не услышал. И когда по нему побежали другие люди, шашками загоняя первых на ломкий лёд, он тоже не услышал.

А потом всё закончилось. Сенька встал и, не чуя больше собственного веса, полетел вверх и в сторону, то ли к берегам Белебейки, то ли ещё дальше, к нестерпимому когда-то сиянию, ставшему вдруг холодным и безмятежным.

Смерть в Саксонии

– Я буду кормить три раза в день. Мясо дважды в неделю и по воскресеньям немного шнапса. За это я ожидаю от вас добросовестной работы и дисциплины. И никакого воровства! А теперь иди и передай это ему, – рыжеусый немец обернулся, поискав глазами Петро. Тот уныло брёл за нами сквозь метель, еле переставляя ноги. – Да, и скажи, чтобы шёл пободрее!

Вот так я стала переводчицей с немецкого на гуцульский…

Мы все познакомились чуть больше часа назад в Веркшуце[35], куда я, Смерть, пришла за Петро Филипповичем Ткачуком (3.10.1923–14.01.1942). Он должен был попытаться бежать из лагеря через малозаметную дырку в заборе и получить пулю в спину от охранника на вышке, но замешкался и был остановлен ещё в бараке комендантом герром Иоганном Риттом (20.02.1907–16.07.1964) и этим вот пожилым фермером герром Отто Краузе (11.02.1881–18.04.1945).

Герр Краузе оценил крепкие крестьянские плечи парня – годится! – и в личном деле Петро появился пробел на месте даты смерти. Через пару мгновений дата обновилась – 15.01.1942. Причём та же дата теперь стояла и в личном деле Краузе. Я пожала плечами, собираясь было покинуть их до завтра, но герр Краузе вдруг ткнул в меня пальцем:

– А почему он такой тощий? – спросил он коменданта. – Вы что их тут, не кормите?

Мне показалось нелепым поправлять его, указывая на свою принадлежность к женскому полу, и я просто промолчала. Комендант же, поднявшись на носочках, ласково похлопал меня по плечу:

– Зато смотри, какой высокий! И сильный, как бык! Из него выйдет хороший работник, я уверен.

Герр Краузе недоверчиво покачал головой. Он заглянул мне в лицо, будто силясь что-то прочесть там в пустых глазницах, и сказал:

– Ладно, пойдём со мной. Герр Ритт, этого я тоже забираю!

– Отлично! Давайте оформим все документы, и можете проходить в кассу.

И я пошла. Люди редко зовут меня к себе домой – почему бы не воспользоваться приглашением? Тем более что завтра мне всё равно надо прихватить этих двоих с фермы в трёх километрах отсюда.

Вообще-то я обычно не прихожу за людьми вот так, в бытовом понимании этого слова, а просто касаюсь человека мысленно в нужное время, в нужном месте и забираю его. Но иногда, бывает, и по старинке действую – в длинном плаще с капюшоном я все ещё произвожу определённый эффект, несмотря на затасканность образа. А эффект в моём деле важен. Он заставляет трепетать случайных свидетелей и настраивает их души на философский лад. Мне кажется в такие моменты, что я несу и воспитательную функцию тоже…

Ферма герра Краузе показалась мне знакомой. А впрочем, на земле нет совсем уж незнакомых мне мест. Но здесь я была дважды – двадцать лет назад забирала Маркуса Краузе (08.05.1906–17.12.1921), а год назад – фрау Паулину Краузе (01.09.1883–10.12.1940). Интересно, вдовец Отто успел найти новую подругу жизни?

Ужинали хлебом и молоком. Спать легли рано. Нам с Петро досталась комната на втором этаже – небольшая, но довольно уютная, обильно украшенная белыми кружевными салфетками и фарфоровыми тарелочками по стенам.

Перед сном Петро потянуло на разговоры:

– А ты как в Германию попала? – в отличие от Отто, он мою женскую сущность разглядел сразу.

– Ну, – слегка замешкалась я, не зная, как выкрутиться. – Я просто пришла сюда за всеми…

Ну а что? Я не люблю врать. Меня иногда пытаются обмануть, но Смерть ещё никого не обманывала.

– Понятно, – парень вздохнул. – А я на призывной пункт шёл… Но пока спустился с гор, уже немцы пришли. Они меня и забрали.

То есть этот парень опаздывает всегда и всюду…

– Я сбежать сегодня хотел из лагеря, – продолжал он. – Домой хочу, в Карпаты… Я и отсюда сбегу! Вот отдохну только трохи и сбегу. Ты со мной?

– Жизнь покажет, – уклончиво ответила я, засыпая.

На следующий день метель наконец улеглась. Герр Краузе утром вышел во двор и, глядя на заснеженную крышу, недовольно цокал языком – давно тут таких снегопадов не было!

Так, – распорядился он. – Ты, тощий, иди поросят покорми. А ты давай полезай за мной наверх, надо крышу очистить, пока не треснула.

Я, конечно, никуда не пошла, а встала рядом с домом в ожидании. Ждать пришлось недолго. Петро залез на крышу, взмахнул деревянной лопатой, поскользнулся, вскрикнул и покатился вниз. Герр Отто одной рукой схватил его за воротник, а другой хотел было зацепиться за трубу, но промахнулся и полетел следом. Я ласково распахнула им свои объятия. Но в последний момент Краузе каким-то немыслимым образом затормозил, а его ботинок застрял в щели, выворачивая ногу под неестественным углом. Он заревел от боли, но руку, сжимающую воротник, не ослабил, а вскоре Петро уже и сам зацепился голыми пальцами за край, подтянулся и выбрался на крышу. Затем он помог немцу освободить ногу и спуститься вниз через чердак. С досады я плюнула и пошла кормить поросят, как мне было велено.

Даты смерти в личных делах этих живчиков снова пропали. Я осталась на ферме – мне уже было интересно, чем закончится дело. Да и женская рука в доме необходима, а фрау Зоммер (23.03.1895–10.09.1987), в спальню к которой герр Краузе наведывался после смерти жены, оказалась крайне бездушной особой – даже не навестила ни разу, пока тот лежал со сломанной ногой. В общем, все заботы по хозяйству легли на нас с Петро.

– Пферд! Пферд шпаннен! – Герр Отто надрывал голосовые связки, пытаясь объясниться с Петро. Чтобы упростить себе задачу, он взял азбуку с картинками и иллюстрировал каждое новое слово соответствующей страницей. – О майн готт… Я сдаюсь, объясни ты ему. Das ist Pferd!

– Петро, – повторила я. – Это лошадь. Пферд.

– Кiнь, – важно кивнул Петро. – Я ему уже битый час толкую – це кiнь! А он всё пферд да пферд… Смотри, це кiнь!

– Кiнь, – измученный герр Отто согласился.

Лингвистические способности у герра Краузе оказались развиты намного лучше, поэтому уже через полгода мои подопечные довольно бегло обменивались между собой мнениями по вопросам сельского хозяйства, политики и жизни вообще. Правда, только на гуцульском, с редкими вкраплениями немецких слов, относящихся к неизвестным Петро ранее предметам – сепаратору, трактору, радиоприёмнику и так далее. Парень больше не помышлял о бегстве, целиком погрузившись в обычную крестьянскую рутину и ночные похождения по домам окрестных немок, не слишком озабоченных сохранением чистоты своей крови.

Между прочим, ясность с датами так и не наступила. Периодически в деле Краузе вспыхивало всё то же 18 апреля 1945 года, немного отклоняясь в ту или иную сторону в зависимости от положения на фронтах, но чаще там зияла пустота. Прогноз для Петро и вовсе каждый день менялся в диапазоне от 1945 до 2000 года, будто сама судьба ещё не знала, отмерить ли ему дней жизни полной ложкой или оставить лишь малую толику, как и многим другим вокруг…

В апреле сорок пятого, когда мимо фермы, подгоняемые неутешительными фронтовыми сводками, потянулись беженцы, герр Краузе и Петро стояли по вечерам у коровника и курили, провожая взглядом обозы.

– Скоро придут твои, – Отто горестно вздохнул однажды. – И освободят тебя вроде как. Домой поедешь…

– А с тобой что будет?

– Чёрт его знает! По радио говорят, что эти варвары никого не щадят, ни детей, ни стариков…

– Почему ты тогда не уходишь со всеми?

– Старый я уже от судьбы бегать. Если суждено мне быть повешенным, то верёвка для меня и в Вестфалии найдётся. Нет уж, я лучше спокойно последние дни дома поживу.

– А давай скажем всем, что ты ушёл?

– Как это?

– Ну если кто спросит, мы скажем, что Отто Краузе ушёл на запад. А ты останешься! Был Отто, станешь Осипом. Осипом Петруком! Скажем, что нас вместе сюда пригнали.

– Будет тебе выдумывать, Петро!

– Да ты ведь и говоришь теперь совсем как наши! Тебе только усы надо по-другому стричь… Вот так вот, – Петро изобразил подкову вокруг своего рта.

Отто отмахнулся от парня и побрёл к дому. Но именно в этот момент дата его смерти окончательно пропала, и я поняла, что нескоро ещё заберу с собой герра Краузе.

Восемнадцатого апреля на ферму зашёл командир отдельного мотострелкового батальона капитан Семёнов (15.08.1900–10.05.1945). Отто и Петро встретили его в одинаковых синих куртках с нашивками OST.

– Свои? – спросил Семёнов.

– Свои! – ответил Петро за двоих.

– То-то же! Наших сразу видно… Оформи как положено, сержант! – и пошёл дальше.

Дежурный писарь сержант Маметкулов (04.10.1920–06.02.2009) взмок, пока записывал данные работников, обнаруженных на ферме. Более или менее он был уверен только в именах – Осип Петрук и Петро Ткачук. На выяснение деталей с обеих сторон не хватало русского словарного запаса. Поэтому в анкетах Петрук и Ткачук почему-то значились теперь грузинами, но родившимися здесь и сюда же пригнанными на работу четыре года назад.

– Добро, – сказал капитан на следующий день перед отъездом, читая документ. – Приказываю своим ходом выдвигаться в сторону ближайшего города. Зайдёте в комендатуру, скажете, что хотите домой. Там разберутся…

И тут судьба, наконец, определилась. Над головами Отто и Петро зажглась новая дата – 25.05.1951. Значит, заберу я их в Западном Казахстане, при попытке побега из лагеря. А впрочем, с этими двоими не всё так просто – может, и разминёмся опять, кто знает!

Батальон следовал дальше на запад, и я вместе с ним. Садясь на продавленное заднее сиденье капитанского автомобиля, я помахала на прощание своим друзьям и на минуту прикрыла глаза, чтобы немного отдохнуть перед работой. Впереди её ещё много.

Гуляй, песня!

(сценарий будущего фильма)

Пролог

Повернувшись к осеннему солнцу аппетитным бочком, лежит на полу, посреди деревенского дома, огромная, оранжевая в зеленоватую полоску, тыква. Рядом с тыквой, по-хозяйски оглаживая её, стоит девочка лет шести – рыжая, пухлощёкая, веснушчатая – сама похожа на тыковку, да и росточком всего лишь чуть выше. Знает девчушка, что в камеру смотреть нельзя – дядя-оператор заругается, и всё же нет-нет да и скосит глаза на выпуклую линзу, направленную на них двоих с тыквой.

– Ну, расскажи нам теперь, как ты такую красавицу вырастила? – бодро спрашивает крупная громогласная Роза и протягивает микрофон. За спиной у Розы принарядившиеся по случаю телевидения: родители девочки, дед с бабкой, обе тётки, старший брат-насмешник… Все замерли, раскрыв рты, одними бровями подсказывая слова девочке-тыковке. Но слова упорно не идут у неё сегодня – чёрный микрофон напрасно ждёт ответа, напрасно родственники разной степени рыжины выгибают брови… Застряли слова!

Роза хмурится. Оператор Ваня выключает камеру, распрямляет уставшую спину.

– Надо бы ещё подснять… Материалу мало, – бубнит он, ни к кому конкретно не обращаясь. Но Роза-то понимает, что решение, как всегда, принимать ей.

– Так, красавица, – вновь склоняется она к девочке. – Ты что-нибудь ещё умеешь делать?.. Ну, кроме как тыквы выращивать?

– Петь умею, – разом осмелев, говорит девчушка.

– Вот и отлично! Вань, ты подсними, а я пока пойду воздухом подышу…

А на крылечке-то как хорошо! В синем сентябрьском небе ярко горит золото листвы, прохладный ветер борется с летним ещё почти зноем, донося до Розы различные сельские запахи – то перезрелых яблок, то лошадиного пота… Ходят по двору, лениво переругиваясь между собой, куры да индюшки. Серая лохматая собака в такт птичьей ругани повиливает хвостиком, нежится на солнышке… Порывшись в складках широченной юбки, достает Роза сигаретку. Чирк!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Накрыло звуковой волной Розу так, что сигарета выпала изо рта. Вскинулся пёс, забрехал, куры бросились врассыпную, и даже листья зашелестели чаще.

– А-а-а-ах!!! – со второго раза источник звука определил бы и глухой – по задрожавшим в окнах стёклам. Роза бросилась в дом.

– Ба-а-арыня-барыня! Сударыня-барыня!!! – легко и ладно выводила «тыковка», привычно разводя руками, чуть притоптывая на месте и важно покачивая корпусом. Роза метнула быстрый взгляд на камеру – слава богу, снимает! – и выбросила вперёд руку с микрофоном, как бегун эстафетную палочку.

Первым не выдержал дед. Лихо упав на одно колено рядом с внучкой, поддержал он её чуть скрипучим тенорком:

– У нас нонче субботея, а назавтра воскресенье! Эх, барыня ты моя!

– Сударыня ты моя! – присоединилась к пению басовитая бабушка.

– Ко мне нонче друг Ванюша приходил, – поведала мама. – Три кармана мне Ванюша приносил!

– Барыня ты моя, сударыня ты моя – грянули уже хором все родственники.

С последней нотой, на долгом А-а-а-а, лопнули-таки в доме стёкла, рассыпались мелкими осколками, мелодично прозвенев напоследок. И стало тихо…

А ещё через секунду, когда рыжие певцы тяжело задышали, диковато и весело поглядывая друг на друга, в голове у Розы родился план. Прощайте, унылые директора птицефабрик! Чао, пасечники-рекордсмены! Суровые и немногословные овощеводы, адью! Больше никаких вопросов о тоннах картофеля на гектар! Никакого навоза и никаких тыкв! У Розы будет новая передача на областном телеканале. Передача, достойная её таланта и амбиций!

– Это наш шанс, Ваня! – Роза, не обращая внимания на все ещё приходящих в себя рыжих селян, смотала провод от микрофона и выскочила из комнаты. – За мной!

Гуляй, песня!

И началась совсем другая жизнь. Бюджет на новую музыкальную передачу ОблТВ, правда, слегка прижало, а потому съемочная группа, как и раньше, состояла всего из двух человек: водителя-оператора Ивана и Розы – автора, режиссёра, ведущей и продюсера в одном лице. Машину им новую тоже пока не выделили, вот и приходилось пылить по бездорожью на хрипучем синем каблучке бог знает какого года выпуска.

Но ведь всё это – и бездорожье, и ржавчина на машине, и допотопная камера – всё это пустяки! Ничего не значащие детали и приметы обыденности, так сказать. Главное – это следовать своему призванию. А призвание к работе с музыкальными талантами, коими так богата Область, у Розы было… Гармонисты и балалаечники, частушечники и ложкари, гудочники и дудочники, о которых центральное телевидение и слыхом не слыхивало, становились теперь звёздами субботнего утреннего эфира, а Роза – крутобёдрая областная кариатида – Млечным путём сгущала их энергию, уконтрапупивала её в рамки получасовой своей программки и… ехала дальше – более по весям, чем по городам, чаще по направлениям, чем по дорогам, в поисках новых, ещё не открытых звёзд ОблТВ.

Слава опережала синий каблучок. Она бежала на длинных и сухих ногах, высоко вскидывая колени, тряся оборками цыганистой юбки, и истошно орала: «Едут!» Ей вторили жители дальних сёл. И были среди них те же пасечники, комбайнёры и тыквоводы, но повёрнутые как бы под другим углом, а оттого лишённые обычной своей крестьянской хмурости. Они выходили навстречу с плакатами «Роза, мы тебя любим!», щедро кормили (ну и поили, чего уж там!) и одаривали напоследок съёмочную группу крупными домашними яйцами, сметаной, а то и целым жареным поросём.

Роза цвела. Ну некуда, некуда было потомственной казачке до тридцати с гаком лет свою силу приложить! Маялись и тело, и душенька… Но оказалось-то теперь, что не маялись, а вызревали, чтобы сейчас только и облечься в ситцевое платье с мелкими васильками – для кадра, и в кирзовые сапоги – удобства ради и чтобы навозом туфли единственные выходные не пачкать, взять в руки микрофон и, свистнув в него до звона в ушах, гаркнуть в который раз: «Гуляй, песня!»

– Ещё разок давай. Что-то ты не в фокусе…

– Вань, ну твою мать!

– Ага. Она тебе, кстати, до сих пор приветы передаёт… Снимаю…

Что правда, то правда. Из всех Ваниных увлечений Лариса Михайловна только Розу и признавала. Но не сложилось у них с Ваней тогда в личном плане. Хотя искра-то была. Да и сейчас ещё порой между ними искрило, но уже не вспыхивало. Слишком неустойчивым, легковесным каким-то даже был оператор Иван. И не только внешне… Надо сказать, к внешности-то его Роза больших претензий не имела – ну лопоухий, ну дрыщ – что ж с того… В другом беда была – едва ветерком юбка какая всколыхнёт горизонт, или там вином где запахнет, так сразу и сдувает русокудрого Ваню куда-то. И ищи его потом, свищи… Нет, не такой мужик Розе нужен! Да и оператора могли бы другого дать…

– Ваня, ты видишь хоть, чо ты снимаешь? Нет, ну чо ты снимаешь, бестолочь?!

– Ро-о-озочка… Ой… А ты где? Я тебя… ой… не вижу…

– Камеру подними. Ну всё, наклюкался… Господи, да что ж ты видишь всё и не стреляешь, а?!

– Ро-о-о-оза… Я тебя люблю!

– Да пошёл ты!

Но Ваня не слышит её грубых слов. Он уже спит, прижав к себе старенькую японскую камеру. Счастливая улыбка озаряет его доброе, безусое лицо. Подоткнув платье в васильках, уходит к машине Роза. Громко чавкают по грязи её сапоги 42-го размера. Не впервой режиссёру передачи «Гуляй, песня!» подменять водителя… Едет синий каблучок то в гору, то с горки. Едет, сетует на непутёвую свою автомобильную судьбу, вздыхает и почихивает, проклиная особенности местного дорожного покрытия…

Вот из-за этого-то каблучка всё и приключилось. И когда?! В самый разгар лета, когда грязь на дорогах окончательно подсохла и жаловаться приходилось разве что на пыль, а так езжай себе хоть до самого Синь Озера – ни в одной луже не застрянешь! В тот день занесло «Гуляй, песню!» в село Русалочье, расположенное почти на самой границе Области, в двухстах километрах от тихого районного центра Сусанинска. Дорога от Сусанинска до Русалочьего занимала часов пять, но каблучок преодолел этот путь за три дня, делая для съёмки передачи остановки последовательно в Лебяжьем, в Варравинске и в Больших Ухорах. И если Лебяжье, Варравинск и Ухоры в культурном отношении были местами довольно развитыми, то Русалочье представляло собой самую настоящую глушь.

Никто здесь не встретил Розу плакатами, ни одна застенчивая девица не поднесла Ване рюмочку… Да что там рюмочку – яблоком не угостили! А всё потому, что не было в Русалочьем телевидения. Это Ваня догадался, оглядев с высокого пригорка крыши села, – ни одной антенны! Вот так глухомань…

Тут бы телевизионщикам повернуть налево и, сделав крюк, ехать до Синь Озера – крупного по областным меркам города, но каблучок решил иначе. Добравшись до середины пригорка, он издал неприличный звук, задрожал всем телом и заглох! Напрасно Ваня проворачивал ключ, газовал, а под конец уже просто орал благим матом и дёргал ручной тормоз – каблучок неумолимо нёсся обратно к Русалочьему вниз задом, не разбирая дороги, и остановился только благодаря препятствию в виде густых и колючих зарослей дикой малины.

– Ну всё, приехали, – потирая ушибленный локоть, констатировала Роза очевидный факт. – Значит, снимаем сегодня здесь. Я пошла на разведку, а ты пока машину чини. И чтобы никаких мне тут братаний с населением!

– Ну Роз…

– Никаких, я сказала!

Самым приметным строением в Русалочьем был, как это обычно водится, Дом культуры. Некогда белоснежный, о четырёх колоннах дорического ордера, глядел он нынче на Розу битыми окнами, напоказ выставлял красный кирпич сквозь штукатурные прорехи. Дверь была заколочена крест-накрест. Рядом с Домом культуры, почти примыкающим к лесу, стояло куда менее приметное, зато свежевыбеленное и аккуратненькое здание с вывеской «СЕЛЬСОВЕТ». Туда Роза и направилась.

Внутри было тихо, только тикали настенные часики да шипела радиоточка, иногда вдруг неразборчиво призывая не печалиться, надеяться и ждать. И ещё из-за двери председателевского кабинета (А.П.Ешко) слышался храп. Роза уверенно распахнула дверь, на ходу доставая удостоверение журналиста.

– Я из центра, – отчеканила она, зафиксировав корочку перед носом испуганного старичка, похожего больше на гнома, чем на председателя сельсовета. – Нам необходимо у вас в Русалочьем произвести видеосъёмку местных самодеятельных коллективов. Имеются таковые?

– Я… Мы… Нет… То есть да, – залепетал А.П.Ешко, тщетно пытаясь сфокусировать зрение на корочке.

– Так есть или нет? Только отвечайте быстро. Быстро! Не задерживайте! – Роза имела богатый опыт телевизионной журналистики и знала, как разговаривать с сельской администрацией.

– А-а-а… Э-э-э… Будет! – нашёлся, наконец, председатель.

– Хорошо. Теперь давайте пройдёмся по списку. Гармонисты?

– Да!

– Что да? Сколько, я вас спрашиваю?

– Один точно!

– Мало… мало…

– Мы исправимся!

– Поверю на слово. Балалаечники?

– Были… Сейчас нет…

– Когда вернутся?

– Никогда, надеюсь… Умерли они…

– Ох, не бережёте вы людей! – Роза энергично погрозила пальцем председателю. – Кто ещё?

– Э-э-э… Козёл дрессированный есть!

– Не то!

– Но он считать умеет!

– Ну вы что, издеваетесь?

Роза сделала шаг по направлению к выходу.

– Жена! Жена на ложках игра-ла-ет… играет!

– Ладно, начнём с жены. Готовьте гармониста и хор старушек каких-нибудь. Ну что вам объяснять… Сами всё понимаете.

– Понимаю! – с готовностью подтвердил председатель и вытер со лба пот.

Уже через минуту, оставив Розу охранять кабинет, понёсся Ешко созывать вверенное ему село: «Лю-ди!!!» Изумлённые жители выскакивали из домов, как есть: кто – прямиком из бани с веником, кто – с визжащим поросёнком под мышкой, а кто и из чужой постели, едва натянув штаны и чуть не столкнувшись со шкафоподобным обманутым мужем. Проснулось Русалочье!

В это время Ваня, с ног до головы вымазавшийся в машинном масле, задумчиво разглядывал внутренности мотора. К этому занятию присоединился круторогий козёл, вскочив передними копытцами на капот. Ваня вытер руки ветошью и, схватив первую попавшуюся из разложенных на траве запчастей, энергично начал её запихивать внутрь двигателя:

– Так… Сначала вроде вот это. А потом… – за неимением другого собеседника обратился Ваня к козлу. – Как думаешь, а?

Козёл склонил голову и, коротко мекнув, уверенно подпихнул рогами нужную деталь. Ваня взял её в руки и удивлённо хмыкнул:

– Спасибо!

Козёл деловито боднул следующую деталь и опять навис над капотом.

Зря председатель наговаривал на Русалочье, ох зря! Всего в нём было довольно: и старушек, не забывших ещё, как в старину спевали; и среднего возраста мужиков-артельщиков с проникновенными, хрипловатыми голосами – всё про тайгу-километры и северный ветер; да и сам председатель с внучатами, как выяснилось, мог подыграть на глиняной свистульке своей ложкарихе.

Но подлинной жемчужиной всего русалочьего многоголосья был местный фельдшер – очень даже импозантный мужчина в слегка старомодной фетровой шляпе. Идеально выбритый, с туго затянутым галстуком на кадыкастой шее, он появился со своей гармонью производства тульских мастеров уже под вечер, когда, согласно расписанию, пришла пора закрывать фельдшерско-акушерский пункт.

Темнело. Роза, чувствуя уже, что ради гармониста придётся задержаться в Русалочьем на ночь, всё же для порядка спросила у Вани, как дела с ремонтом машины.

– Да понимаешь, там свечи… контакты, – неопределённо махнул рукой оператор, присматриваясь к аппетитным сёстрам-дояркам Буряковым. – Только к утру просохнут, в общем!

– Ну-ну, – от ехидной Розы перемигиваний с грудастыми доярками не утаишь. – Смотри у меня! Главное, чтобы сам к утру просох.

И тут же, работая на камеру, сменила тон. Певуче растягивая слова, представила фельдшера:

– Виктор Петрович Кровопусков! Представитель самой благородной, самой гуманной профессии. Виктор Петрович – сельский врач! А ещё он гармонист! Днём лечит тела односельчан, а по вечерам чудесной своей музыкой врачует души… И по счастливой случайности гостят сегодня у него коллеги из села Дальний Погост, они помогут Виктору Петровичу… подыграют ему… Давайте же наконец послушаем… Что будете исполнять?

Гармонист поправил шляпу, поклонился и ответил за всё свое медицинское трио:

– «Утро завтрашнего дня»!

Тонкие пальцы пролетели по трёхрядке, выводя печальную мелодию, чем-то похожую на «Дубинушку». Из-за спины Кровопускова выступили его коллеги – неотличимые друг от друга, лысые и безбровые медработники с Дальнего Погоста. Тихо и тревожно зазвенели бубны в их руках.

– Дас ист дер морген данах… – низкий, глубокий голос Виктора Петровича завораживал. – Унд майне зиле лихт брах. Дас ист дер морген данах…

Тут он взял небольшую паузу, делая глубокий вдох, чтобы в следующий миг ударить басовым аккордом и взорвать полыхающее закатное небо неожиданным рёвом:

– Айн нойер таг бегинт, унд майне зайт веринт!!!

– Дас ист дер морген данах! – почти срывая голос, ответили ему лысые ударники, и понеслась над Русалочьим гармошечная Lacrimosa, ничуть не уступая оригиналу ни тяжестью звучания, ни своей проникновенностью.

К последнему куплету Кровопускову подпевали уже и местные шансонье, и сёстры-доярки, и старушки с надтреснутыми голосами, и сам председатель, отбивая ритм всё теми же деревянными расписными ложками. Те же, у кого не было ни голоса, ни инструмента, участвовали в общем веселии подручными предметами – от сковороды до лопаты… И всем было до того хорошо, что пели бы на камеру хоть до утра – вот какова великая сила искусства! Но аккумулятор на камере разрядился, помигав напоследок красным огоньком, а сами телевизионщики уже валились с ног от усталости… Пора было устраиваться на ночлег.

Для ночлега дорогих гостей сопроводили к Дому культуры. Председатель собственноручно оторвал доски, коими был заколочен вход, и распахнул тяжёлые двери. Роза с опаской и недоверием заглянула внутрь, но оказалось, что там всё довольно уютненько и чисто: посреди фойе стоял мягкий диван с высокой спинкой, рядом тумбочка и сейф, по углам какие-то мутные зеркала в овальных рамах.

– Вот тута вот у нас сельский клуб, собрания проводим, смотры самодеятельности, – радостно суетился Ешко, обводя руками помещение. – А вы располагайтесь, будьте как дома…

Роза подошла к дивану, бросила на него свою сумку:

– Здесь я, пожалуй, и вздремну!

– А я? – сунул нос Ваня.

– А ты… Иди в баню! – тоном, не терпящим возражений, ответила Роза, одновременно подталкивая к выходу и председателя. Раз! И очутились оператор с председателем на ступеньках перед захлопнувшейся дверью.

– В баню так в баню, – покорился Ваня и пошёл прочь.

– Я провожу! – председатель засеменил следом.

Перед самой баней – тёмной, бревенчатой, пахнущей берёзовыми вениками и гаром – председатель в свете керосинки озабоченно напутствовал Ваню:

– Ты всё ж таки для порядку попросись у банника-то на ночлег…

– Как это?

– Ну обыкновенно! Скажи, мол, дедушка банник, крепкого вам здоровьичка, пустите переночевать, будьте добреньки…

И, заметив Ванино колебание у двери, выразительно поднял брови:

– Ну!

– Гхм… Дедушка… – оператор решил не спорить с отсталым крестьянством и нехотя постучал в дверь. – Банник! Я у вас переночую… Можно?

Дверь заскрипела и отворилась. То ли Ваня её своим стуком расшевелил, то ли…

– Ну, я пошёл! Спокойной ночи! – нарочито бодрым голосом сказал оператор и оставил председателя одного, напоследок отняв у него лампу. Впрочем, тот не собирался надолго задерживаться перед баней и, поминутно оглядываясь по сторонам, припустил к своему дому, пока до конца не стемнело.

В баньке сыро, прохладно. Но Ваня за день намаялся. Так намаялся, что не до капризов. Ветровку снял, пристроил её на полок вместо подушки и только хотел уже керосинку загасить, как вдруг прямо над ухом услышал чуть гнусавый голосок:

– Из города, значить?..

На верхнем полоке в медной шайке сидел, обхватив себя за колени, дед. Макушка у него была лысая, но пониже волосья росли густые, чуть зеленоватые – словно сухой берёзовый лист. Так и не дождавшись ответа от впавшего в ступор гостя, дед достал из-за спины мутную бутыль:

– Будешь?

Ваня осторожно кивнул.

Диван – это вам не сырой деревянный полок. На нём можно вытянуться, прислушиваясь к мелодичному скрипу пружин, потянуться сладко, повертеться, а то и вовсе перевернуться в другую сторону – вдруг на той-то стороне сон найдёт? В общем, диван всем хорош.

Только вот сна у Розы ни в одном глазу как не было, так и нет! И причина заключалась в довольно-таки громком и совершенно немелодичном пьяном мужском пении, доносившемся откуда-то из распахнутого к лесу окна:

– Во лесо-о-очке комаро-о-очков много уродилося, я весьма, млада девица, тому удивилася! Тому удивилася, что много уродилося! Мне нельзя, младой девице, в лесу погуляти! В лесу погуляти, цветов сорыва-а-ати!

Исполнение сопровождалось звуками шлёпанья босых ног по грязи, частыми падениями, ойканьем и оханьем. Наконец Роза не выдержала. Подойдя к окну, она свистом привлекла к себе внимание певца:

– Эй! Днём надо было петь, товарищ! Съёмка закончилась! Идите спать уже… И другим не мешайте!

– Ой… Хто здесь? – вопросил смущённый голос откуда-то из кустов.

– Это я. Роза.

– Ро-о-оза, – радостно повторил, появляясь из кустов, бородатый великан метра под два ростом. Из одежды на нём – только легкомысленная цветастая тряпочка вокруг бёдер и перо в давно не чёсанных волосах. Зато в диковатых глазах – огонь, сущий огонь!.. И мужской интерес к статной красотке в высоком окне.

– Роза! Цветочек алый, свет мой ясный! Выдь ко мне, а? По лесочку-то прогуляемся… Для здоровья моцион совершим по тропиночке… Грибочков, ягодков пособираем… Это знаешь как полезно!.. Ну не рви мне душеньку, выдь!

– Ага. Щас! Иди проспись! – и захлопнула окно.

Из-за закрытого окна сначала доносился бубнёж на тему «пройтицца по лесочку», а затем вновь зазвучал песенный монолог младой девицы, удивлённой обилием комаров. Но теперь звук стал поглуше, так что Роза вновь легла на диван в надежде уснуть. И вроде бы даже сжалился над ней сон – веки потяжелели, опустились… Дремота сковала уставшее тело. Ещё минутку бы, но тут – шшшшрр – будто мышь пробежала по полу!

Роза мышей не то чтобы боялась, но по-женски недолюбливала. Поэтому глаза вмиг открыла и насторожилась. В Доме культуры явно кто-то обитал и помимо мышей: вот скрипнула где-то дверь, вот мелькнула в углу недобрая тень, отражаясь в пыльном зеркале какой-то поплывшей рогатой физиономией, а вот и шаги послышались над головой… Девять из десяти женщин сейчас заголосили бы и бросились, сломя голову, в баню, чтобы прижаться к мужскому плечу. Но не такой была Роза! Она встала и тихонько, на цыпочках, пошла на звук.

За фойе, казавшимся обжитым и уютным, следовал пыльный коридор, по обе стороны которого располагались двери – заросшие паутиной и чуть ли не мхом, кое-где на сорванных петлях, угрожающе щерились они выломанными досками. И сразу стало понятно, что председатель – врун, никаких собраний, а уж тем более смотров самодеятельности в таком запущенном месте проходить не может! Роза пошла по коридору к виднеющейся в конце лестнице на второй этаж. На стенах то тут, то там попадались ей пожелтевшие от времени портреты знатных селян, а может, и выходцев из кошмарных снов, с побелевшими от времени глазами и пятнами ржавчины по щекам.

На втором этаже был актовый зал, размерами и антуражем напоминающий пространство тронного зала в готическом замке. Здесь тоже висели портреты, но, под стать залу, гигантские. Суровые лики бородатых вождей, казалось, следили за непрошенной гостьей, осуждая её безрассудство. Одиноко стоящий на сцене стул и свисающий с потолка оборванный провод наводили на мысли о покойниках и привидениях… Но Роза решительно отбросила эти мысли и пошла дальше, а вернее, выше – туда, где слышались чьи-то скрипучие шаги и приглушённые голоса…

На чердак вела обычная приставная лестница. Осторожно – как бы ступеньки не треснули – Роза полезла наверх. Звуки голосов становились всё яснее, хотя, на первый взгляд, чердак был так же, как и всё остальное здание, пуст. Наконец Роза разглядела сбоку маленькую, едва ли в половину человеческого роста, дверцу, под которой виднелась полоска света. Пришлось сесть на корточки и прижаться глазом к щёлочке – а там…

Банный дед, прикрыв мочалом то, что пониже пояса, вольготно расположился на полоке. Ополовиненная бутылка как-то сблизила его с гостем, помогла найти массу общего и раскрыла характер каждого из собутыльников во всей многогранности. Внутреннее пространство баньки при свете керосинки казалось теперь не мрачным, а наоборот, уютным и почти домашним…

– И как это получается, – философствовал банник, – что вот у вас в городе душ есть, а душевности нет? Ведь нет же её, скажи, Вань?

– Это правда, – подтвердил пьяный оператор. – Всё крутится вокруг денег. А так чтобы посидеть душевно, поговорить, выпить, как с тобой, – это не с кем! У меня уже вот это где сидит! Вот!

– Ну так переезжай к нам, Вань! Женишься, дом построишь, ну там дерево, сына, то-сё!

– Не могу, – замотал головой оператор. – Не могу… У меня там… Девушка одна есть, короче…

Тут взгляд Ивана привлекло что-то за грязноватым маленьким банным окошком. Там, сверкая перламутровыми ягодицами, резвилась стайка длинноволосых девиц. В лунном свете их кожа отдавала то зеленоватым, то голубым светом.

– О, а это что такое?!

– Дак это русалки, – лениво махнул рукой банник. – Сегодня же ночь на Ивана Купалу, вот и бродит всякая нечисть по земле… Тьфу…

– А они что… без хвостов?

– Ну ты скажешь тоже! Вот начитаются сказок всяких и подавай им потом хвосты! Да какому мужику хвостатая девка нужна-то? А эти… они ведь каждое лето не по одному мужику в свою трясину заманивают!

– Вот бы посмотреть поближе…

– Не надо, Вань. Это ж русалки! Они не со зла, а так, по природе, но всё равно – уволокут тебя в омут… Не ходи!

– Да я одним глазком только! – Ваню было уже не остановить. На ходу причёсывая пятернёй кудри, он выскочил из баньки.

– Вань! Ну куда ж ты! Ва-а-ань! – банник обречённо вздохнул и с горя опрокинул стакан самогонки. – Э-э-эх! Хороший мужик был… Душевный!

За длинным столом, покрытым протёршимся кое-где кумачом, сидели странные существа ростом с кошку. Те, что мужского пола, были опрятны, одеты в домотканые, чистенькие рубахи, имели бороды, но кое-кто и рожки. Существа женского пола, худые и востроносые, напротив, выглядели неряшливо, будто только что вылезли из давно не чищенной печки, да вдобавок ещё и попали по дороге сюда на зуб к какой-нибудь бешеной собаке. Но всё же, при внимательном рассмотрении, становилось ясно, что и те, и другие принадлежат к одному виду… Говорили существа на обычном языке, правда, с небольшими особенностями – цокая и прищёлкивая, словно белки, занятые добыванием орехов из скорлупы.

– …кацдый год одно и цо щче…

– …а раз цы главный, цо и оцвечай!

– …издревле заведено, цобы домовой при дому цыл…

– …а хде он, дом?

Наконец, резким кашлем прекращая общий гомон, заговорил сидящий во главе стола:

– Цасцо слысцу я, мол, пора на покой. Не справляюсь, мол… Да я щци разви процив?! Я обеимя рукамя за! Наце берицэ власць хоц сейцас! И сами поцом выслуцывайцэ воц эцо всё! А я посмоцрю, как вы справицесь… Буццо я не знаю, какие у нас с вами беды… С кацдым годом бездомных домовых всё больцэ и больцэ. Люди бросаюц дома, в город едуц. И не оц голода бегуц, а цак… Оц скуки… Скуцно им цуц, кульцуры нец! А хде я возьму им эцу кульцуру? Я старцый домовой, а не минисцр кульцуры! За целовецью полицыку я не в оцвеце… У меня вон из всей кульцуры цолька эцоц Дом и есць! Цак цццо ущц и не домовой я никакой, а кульцоровой… Цьфу цы!

Со всех сторон послышались горестные вздохи. Грустно стало даже Розе, не знакомой до этого с проблемой бездомных домовых.

За маленькой дверцей кто-то тоненьким голоском запел на манер колыбельной:

– Сцануць слёзы комом в хорле – удерьжи их, убеди…

– Это горюсцко – не горе, горе будець впереди, – затянул второй, всхлипнув посреди строчки.

– Приструни себя позёстце, поховорку призови – хоросцо-то наживёсси, ты, брац, худо поживи…

Сводный хор домовых и кикимор (а это были именно они) пел до того душевно, что Роза чуть не прослезилась. Она хотела было устроиться поудобнее, чтобы послушать ещё, но неловко надавила плечом на дверцу, и та заскрипела… Хор вмиг замолк.

– Хцо здесь? – просипел угрожающе старший домовой.

– Шпиён эца, – услужливо подсказала ему ближайшая кикимора и захихикала.

– Хвацай его, ребяцы! – заревел старший. Он запрыгнул на стол и взмахнул над головой чьей-то обглоданной костью. Кость полетела в направлении Розы и тяжело ударилась о стену. Роза непроизвольно зажмурилась, а когда открыла глаза и снова глянула в щель, домовые и кикиморы уже неслись к дверце всей толпой, улюлюкая и размахивая подручным оружием…

Никогда ещё Роза не бегала так быстро! С приставной лестницы она просто слетела, ломая хрупкие перекладины. Но ни это, ни стул, которым Роза подперла дверцу, не задержали надолго одичавших домовых. Они перепрыгивали друг через друга, подскакивали чуть не до потолка, как резиновые мячики, и истерично визжали:

– Лови!

– Хвацай!

– Зубами рви!

– Йу-у-у!

– Ар-р-рх!

Мелкие сволочи непременно догнали бы несчастную и растерзали, не догадайся она спрятаться в одной из комнат и пропустить погоню вперёд по коридору. Окно в комнате было открыто, и оттуда доносился уже знакомый заплетающийся голос:

– Ой, что ж так много комаро-о-очков…

– Эй, – крикнула Роза, залезая на подоконник. – Я передумала! Давай-ка в лес, погуляем! Лови-и-и!!!

К счастью, мужик оказался понятливым и расторопным. Он подставил руки и бережно принял девушку в свои объятия. Та же, лишь коснувшись земли, тут же забыла о своём обещании:

– Ну и где тут у вас баня? Пойдём, проводишь…

– А… зачем?

– Попаримся перед прогулкой.

– Так эта… нельзя мне в баню-то!

– Почему?

– Я ж леший. Не жалуют там меня…

– Кто не жалует?

– Ну банник, ну кто же ещё!

Ещё час назад подобное признание Розу позабавило бы – только и всего. Но сейчас, едва унеся ноги от домовых, она восприняла эту информацию крайне серьёзно. А вдруг этот банник что-нибудь сделал с Ваней? А вдруг Вани вообще уже нет в живых?!

– Там же Ванька!!! Где тут баня, в последний раз спрашиваю! – трясла она ни в чём не повинного лешего.

– Там!!! – пискнул он, показывая куда-то сучковатым пальцем, и тут же сгинул в лес, стоило Розе отвернуться.

Пришлось двигаться в указанном направлении. Над притихшим селом уже висела полная луна, освещая Розе дорогу. Идти было совсем не страшно, и девушка почти успокоилась, как вдруг от забора стремительно отделилась какая-то тень и бросилась наперерез. Роза взвизгнула от неожиданности, но тень оказалась старым знакомым – Виктором Петровичем Кровопусковым.

– Ой, – нервно рассмеялась Роза. – Напугали вы меня! Фух! Слава богу, что я вас встретила… А то тут… А не проводите меня до баньки?

– Зачем? – поинтересовался фельдшер-гармонист, галантно беря Розу под локоть.

– А вот умыться хочу, – кокетливо ответила та, высвобождая руку, – простирнуть там чего-нибудь, туда-сюда…

– Не торопитесь, – прошептал Кровопусков, интимно склоняясь к Розе и обнажая острые клыки. Одной рукой он обнимал её за талию, а другой подманивал к себе коллег, прячущихся в тени забора. – Не торопитесь, вас утром… и так… омоют!

Роза, подчиняясь какому-то шестому или даже седьмому чувству, двинула сжатым кулаком через плечо и одновременно со всей силы пнула каблуком туда, где по идее должна была находиться коленная чашечка фельдшера. Оба удара достигли своей цели – Кровопусков присел от боли и взвыл, хватаясь за ушибленный нос, а Роза бросилась бежать – до бани оставалось не более двухсот метров. Лысые коллеги фельдшера сначала было попытались оказать пострадавшему первую помощь, но потом, повинуясь приказу Кровопускова, оставили его и погнались за Розой. В лунном свете отчётливо было видно, что кожа на их щеках уже тронута тлением.

– Пустите! Пустите, пожалуйста! – Роза барабанила в дверь баньки, пока не ввалилась наконец внутрь. Только успела встать и захлопнуть за собой дверь, прижав щеколдой, как услышала тяжёлое дыхание почти догнавших её преследователей. Хлипкая дверь под тяжестью их ударов шаталась, но внутрь войти без приглашения они не решались.

Вскоре к коллегам присоединился сам Кровопусков. Его голос был, как всегда, обольстителен:

– Ну что же вы так поспешно от нас ушли? Разве я вас чем-то обидел?

Как только глаза привыкли к темноте, Роза поняла, что находится не в самой бане, а в предбаннике. Банная дверь была куда крепче и внушительнее. Роза рванула её на себя:

– Ваня! Ванечка!

– А нет его, – ответил ей пьяный старческий голос.

– А где же он? – опешила Роза.

– Эх… Русалки его на дно уже, небось, утянули…

– Как это?.. Ваня!!! Ваня!!!

Именно утянули…

Сначала Ваня робко шёл позади, прячась за придорожными кустами, и только поглядывал сквозь листву на игры обнажённых девушек, любуясь жемчужным сиянием, исходящим от их кожи, наслаждаясь мелодичным смехом и пением… Потом, когда его заметили, он сам, по своей воле, пошёл за ними к озеру Русалочьему, давшему название всему селу. То одна, то другая дева на миг прижималась к нему прохладным телом, и от этого Иван, наоборот, наливался жаром. Так, что того и гляди пар пойдёт от одежды! Он тоже не отставал от сладострастных русалочек, ловил их, как серебряных рыбок в прозрачной воде, тянулся к ним обеими руками, а они с тихим смехом всякий раз ускользали, будто сквозь пальцы проходили… Ваня удивлённо смотрел на руки и опять пытался поймать, всё дальше заходя в тёмную глубь озера, пока не обнаружил себя уже стоящим по пояс в воде и окружённым сразу пятью или шестью русалками.

– Ну теперь-то не уйдёте, – весело погрозил он пальцем, приготовившись к броску. Но в тот же миг русалки сами бросились на него, накрывая своими длинными телами, прилипая к рукам и ногам. Они волокли его всё дальше от берега, и как Ваня ни сопротивлялся, утянули-таки его на самое дно…

Ещё на миг мелькнула над поверхностью Ванина голова – судорожно хватал он ртом воздух – и всё! Чёрная безмятежная гладь озера отражала высокую полную луну, крупные и особенно яркие в середине лета звёзды.

«Что ж делать-то теперь?» – думала Роза, сидя, словно васнецовская Алёнушка, на банном полоке, подальше от всхрапывающего банника и на всякий случай ещё дальше от окошка, за которым притаился плотоядный упырь-фельдшер-гармонист Кровопусков. Он и его приятели ходили вокруг баньки, скребли острыми когтями брёвна, заглядывали в окошко…

«Ваньку спасать надо… Ведь пропадёт! Да он бы и без русалок нашёл куда вляпаться, а тут эти мокрозадые… Ох, мне бы только выбраться отсюда!»

– Ненаглядная моя… желанная… Заклинаю, иди ко мне, – плющил нос о стекло Кровопусков. – Иди сюда, я сказал! Лучше сама приходи, а не то… я ведь зайду – хуже будет!

Банник всхрапнул погромче и открыл один глаз:

– Да не боись ты, девка… Не сунется сюда упырь… Банька – место древнее, священное! Для всякой нечисти запретное! До утра посиди, а там уж они и сами сбегуть…

– Нельзя мне здесь сидеть, дедушка, нельзя! Там Ванька! Он же пропадёт без меня!

– Значит, такая у него судьба – что ж теперь поделаешь!

– Ой, отсталый вы, дедушка! Отсталый и тёмный! Судьбу свою каждый человек сам творит! Ну или я за него сотворю… Дайте только выйти отсюда… Стоп, а банька-то, случаем, не из осины построена, а?

– Да не, ты шо! Осина – дерево влаголюбивое, пышное… Нельзя из него баню строить – загниёт! Вот разве что мебелю какую… – и банник показал на трёхногий табурет в углу.

Ваньке снилась мама. Будто бы он, маленький ещё совсем, лежит в одной маечке и трусиках на огромной подушке, а мама, большая, светлая, ласковая, наклоняется над ним, гладит непослушные волосы и тихонечко говорит: «Ванечка… Ванюша… просыпайся…» И так-то хорошо Ване от её голоса и от улыбки её, что он и сам в ответ улыбается, открывая глазки…

– А-а-а-а-а!!! – заорал от неожиданности взрослый Ваня, открыв глаза. Склонялась к нему вовсе не мама. Это была совершенно незнакомая, хотя тоже очень красивая и улыбающаяся женщина. Одета женщина была в простое белое платье, но в волосах её сверкала корона. Что, вкупе с гордой осанкой и уверенным взглядом, давало повод подозревать в ней лицо высокопоставленное.

Прооравшись, Ваня замолчал. Действительно, стыдно мужику так орать при виде красивой женщины. Пусть даже и очнувшись в странном месте, похожем на царский терем из русских сказок.

– Где я? – спросил, наконец, Ваня, справившись с голосом.

– В Русалочьем, где ж ещё! – с улыбкой ответила женщина.

– А-а, – немного успокоился оператор. – Это у вас пансионат такой, что ли? Я ночью, наверное, с полки свалился в бане, да? Ну, сотрясение там… туда-сюда? А то, знаете, мне такое привиделось – ухх!

И Ваня нервно рассмеялся. Женщина кивала головой, всё с той же ласковой улыбкой глядя на парня. Отсмеявшись, Ваня замолк. Несоответствие идеи сельского пансионата с окружающим его дворцом было прямо-таки вопиющим.

– Нет, Ванечка, – разрешила его сомнения царственная женщина. – Ты в озере Русалочьем. На самом дне. И сегодня у тебя праздник – День смерти!

Виктор Петрович Кровопусков прислушался. Из-за двери баньки доносились странные звуки – будто кто-то дрова решил наколоть. Не надеясь на собственный слух, он подозвал к себе коллег. Все трое навострили уши, прижавшись к двери. Звуки прекратились… И через секунду, ломая в щепья старую дверь, одновременно вылетели и замерли в паре миллиметров от удивлённых морд три заострённых кола. Затем колы исчезли тем же путём, а вместо них, распахнув ногой дверь бани, появилась Роза, крепко сжимая в обеих руках деревянный табурет, ножки которого превратились в опасное оружие.

– Так, кровопийцы, слушаем сюда. Щас вы быстро подбираете слюни и мандуете отсюда лесом примерно вот в том направлении!

Нечисть, не привыкшая, видно, к такому обращению, остолбенела. Но Роза поняла их нерешительность по-своему.

– Чё, не поняли, не?.. Ну щас объясню! А-а-а-а-а!!! – и Роза понеслась на них, выставив табурет перед собой, как таранное оружие.

– А-а-а-а-а!!! – заорали в ответ упыри, обретя, наконец, голос и заодно способность быстро передвигаться. Последней способностью они и воспользовались, чтобы удрать от разгневанной Розы с её табуреткой.

Роза не стала их догонять – есть и поважнее дела. Надо Ваньку-дурака спасать! Обернувшись напоследок, она увидела банника, сокрушённо рассматривающего покалеченную дверь. В ответ на его слабое и нечленораздельное возмущение только и крикнула:

– Извини, дед! Потом починю!

И побежала в лес, к озеру Русалочьему.

Ваня, принаряженный по случаю Дня смерти в шитый золотом кафтан, сидит на малом троне, по правую руку от сидящей на большом троне Русальей Царицы. Простые русалки развлекают их танцами и игрой на гуслях.

Царица весела – она милостиво улыбается танцовщицам, кивает им, поднимая кубок с вином. Протягивая кубок Ивану, замечает, что он печален.

– Что, Иванушка, невесел? Что головушку повесил? – спрашивает шутливо, гладя Ванино плечо.

– А чего мне веселиться? Я же умер вроде как… Какой уж тут праздник!

– Самый настоящий праздник. Как День рождения, только наоборот! Ведь для того, чтобы умереть, надо в водах смерти утонуть, а для того, чтобы родиться, надо в воде жизни утонуть… Почему, ты думаешь, дети плачут, когда рождаются? Им страшно… страшно жизнью захлебнуться! Так и ты боялся… дурачок! Ведь нет здесь ничего страшного – посмотри! Все тебя любят… нежат… Ты сегодня именинник у нас! Наслаждайся!

И Царица почти насильно влила в рот Ивану вино, от которого в ушах у него зашумело, музыка стала громче, а губы Царицы – ещё прекраснее и ближе… Наконец, не в силах справиться с соблазном, Ваня целует эти губы, закрывая глаза и проваливаясь ещё глубже в омут…

Русалки, разгорячённые видом целующейся пары и танцами, обнимаются и играют с подругами чуть более чувственно, чем это подобало бы… Лишь одна русалка, худенькая, небольшого роста, выделяющаяся среди остальных темноволосых дев своими светлыми волосами, не принимает участия в играх. Задумчиво смотрит она на Ваню, изредка робко улыбаясь.

Хорошо Ване там, на дне. Лежит себе на царской постели, милуется с Русалочьей Царицей… А Роза продирается через лесной бурелом. Ветки царапают ей лицо и руки, паутина налипла на волосы, но она, сведя брови, упорно идёт вперёд, как древняя амазонка.

Только вместо меча в руках её тяжёлый табурет с заострёнными ножками.

К обычным лесным звукам – уханью совы, лягушачьему концерту и шороху травы – добавился вдруг какой-то новый, фырканье чьё-то, плеск воды. Роза взяла табуретку поудобнее и пошла на звук.

В низине, у ручья, спиной к ней сидел на корточках мужчина, широко зачёрпывая ладонями воду и ополаскивая лицо. Наученная горьким опытом, Роза теперь знала, что даже самый обычный человек может оказаться лешим, банником или того хуже – упырём. Поэтому вместо того чтобы окликнуть незнакомца, она сама подкралась к нему и спокойно, уверенно приставила кол к его спине, целясь в сердце.

Мужчина замер, а затем медленно поднял руки, покоряясь невидимому противнику. Роза, вдохновлённая столь лёгкой победой, отступила на шаг в сторону, чтобы рассмотреть лицо незнакомца… В тот же миг он резко повернулся, намереваясь одним ударом выбить наставленный на него ствол, но табуретка-то – не ружьё, ребром ладони её не одолеть! Да и Роза – девушка не робкая, поэтому следующим же ударом – сиденьем табурета по челюсти снизу вверх – отправила она противника в глубокий нокдаун.

Убедившись, что поверженный незнакомец пребывает без сознания, Роза склонилась к нему и первым делом подняла верхнюю губу. Клыков под ней не было – значит, не упырь… И вообще, при ближайшем рассмотрении оказался незнакомец настоящим красавцем с короткой стрижкой и густой щетиной, которая так нравилась Розе в мужчинах…

Действие любого, даже самого крепкого вина под водой и на том свете проходит быстро… А трезвому пляски да песни русалочьи не в радость, да и сами песни у русалок нерадостные – на плач поминальный они походят, хоть и нежны безмерно и светлы, как слёзы детские. Грустит Ваня, исподлобья посматривая, как Царица поёт вместе с остальными русалками в высоком пещерном гроте – притворе дворца. Голоса русалок тонут порой в шуме небольшого водопада у дальней стены грота. Блики от русалочьих украшений – ожерелий, серёг, браслетов – играют на каменных стенах, отражаются в воде подземного маленького озера, на берегу которого и сидит Ваня. А рядом опять та же белёсая русалочка – она единственная, кто не поёт, держится в стороне и украдкой наблюдает за парнем.

– Как тебя зовут? – спрашивает её Ваня. Но та лишь плечами пожимает и улыбается виновато.

– Я – Иван. А ты? Ну, имя как твоё? – не унимается.

– Немая она, – Царица за беляночку отвечает. – Да и дурочка к тому ж… Такой родилась, такой и сюда попала – от людей злых, что травили её хуже собак, под водой спаслась…

И, заметив Ванино удивление, продолжила с недоброй усмешкой:

– А ты что же думал, русалками от хорошей жизни становятся? Нет, Ванюша! Кого любовь сгубила – родителям-то, не сватана, не венчана, в подоле не принесёшь ребёночка! А кто от мужа-изверга в прорубь бросился… Или от свёкра, что руки распускал да губы слюнявые, ненавистные!

Последние слова Царица произносит уже без улыбки, жёстко, зло – видно, что и сама она не забыла горя, из-за которого сделалась русалкой.

– Потому-то, Ванечка, – продолжает Царица уже спокойнее, – потому-то и держим мы зло на род людской. А паче на мужиков… Уж ты не обижайся!

– И она, – Ваня показывает на белянку, – тоже?

– Она – нет. Она зла не помнит. Дурочка – говорю же…

Русалочка, будто подтверждая правоту Царицы, улыбается беззлобно и бессмысленно, иногда трогая пальцем Ваню – проверяет, настоящий ли.

«…Ва-ня!..» – голос Розы вдруг прорывается сквозь шум водопада. Ваня крутит головой, стараясь определить источник звука. И опять: «Ва-ня!!!» – доносится сквозь толщу воды.

Хлоп-хлоп-хлоп! Роза хлещет незнакомца по щекам. Сначала осторожно, а потом всё сильнее, но это не помогает ему очнуться. Встревоженная Роза набирает в ручье воду в ладони и плещет ему на лицо. И ещё раз, и ещё… Вдруг в ручье вместо собственного лица видит она Ванино.

– Ваня!!! Ва-ня!!! – кричит Роза что есть мочи, но Ваня – видно, померещился – тут же пропадает, расплывается зыбью по воде.

Зато незнакомец застонал, подавая признаки жизни. Тяжело потрясывая головой, сел и с опаской посмотрел на Розу.

Сквозь голубоватую воду смотрит на Ваню Роза, но не видит и не слышит его и, крикнув ещё раз, уходит.

– Роза! Роза, куда ты?! Роза!!! – Ваня ловит рукой лик на воде, но он ускользает, как до этого там, на берегу ещё, русалки.

– Что это?!

– Это то, что тебя к жизни тянет, – отвечает Царица печально. – Не бойся, так всегда поначалу бывает… А потом проходит…

– Да не хочу я, чтобы проходило! – взрывается Ваня, вскакивая на ноги. – Я вообще обратно хочу! Понимаешь? Вернуться хочу!

– Понимаю. Все хотят, а потом привыкают…

– Кто это все? Да, кстати, а где они? Где все остальные?

– Какие ещё остальные?

– Ну, банник говорил, что русалки каждый год не по одному мужику в омут заманивают… Что-то я не вижу никого!

– Ба-а-анник, – зло протянула Царица. – Пьяница старый! Вечно болтает невесть что! Такой праздник человеку портит – День смерти!

Царица в раздражении ходила туда-сюда по гроту. Русалки притихли, опасаясь её гнева, и только беляночка непонимающе хлопала ресницами и улыбалась – мол, что это все замолчали вдруг?

– Хочешь знать, где остальные? Ну хорошо! Не хотела тебя расстраивать раньше времени, да, видно, придётся! Веселья тебе, Ванечка, ровно до рассвета отпущено. Можешь с нами всю ночь развлекаться, а можешь и обратно, на тот свет, вернуться! Но если до рассвета не сумеешь – огоньком болотным навек станешь. Светом зелёным, холодным, могильным все помыслы, все чувства, все желания твои обернутся! И гореть тебе так, не зная ни любви, ни тепла, вечность! Как остальным!

И ушла, взмахнув белым платьем напоследок, словно рыбка хвостом-вуалью. Остальные русалки за ней устремились.

– Постой! Постой! Как вернуться-то? Скажи! – Ваня бросился за Царицей.

– Как сюда попасть, сам разобрался, без подсказок… Значит, и с обратной дорогой справишься! Времени у тебя до рассвета много…

Так-то сказала, словно отрезала. Понял Ваня – не поможет она ему.

– Вы уж простите меня, – смущённо лепетала Роза, сидя на поваленном дереве рядом с очнувшимся незнакомцем. – Тут столько всего навалилось – ой! И лешие, и домовые, и… ещё только чертей не хватало!.. Вы ведь не чёрт, нет? Точно?

– Точно, – подтвердил тот. – Я вообще не местный. Из Волчьего лога иду… Думал через лес срезать, и вот… заблудился… Ну а потом вы… Гхм…

– Я – Роза, – девушка повернулась к нему лицом и подала руку.

– А я – Сергей, – и мужчина неловко пожал нежную женскую ладошку своей лапищей. – Можно просто Серый… И на ты…

– Очень приятно, – Роза не отнимает руки, вглядываясь в красивое лицо Сергея и чувствуя, что земля уходит из-под ног, а сердце сладко замирает под его взглядом.

– Так, если я под водой, значит, чтобы выбраться отсюда, мне нужно наверх! Правильно? Правильно! – Ваня, чтобы не было так тоскливо, разговаривал сам с собой, стоя перед раскидистым деревом в русалочьем саду. Дерево было до того высоким, что верхушка его терялась в тумане, заменяющем здесь небо.

Поплевав на руки, Ваня подпрыгнул, ухватился за ветку, подтянулся и полез наверх – не слишком ловко, но довольно споро. Внизу, прячась за кустами, подсматривала за ним русалочка.

Чем выше, тем тоньше становились ветки. Наконец, уже на приличной высоте, очередная ветка не выдержала, хрустнула, и полетел Ваня вниз. Русалочка от страха зажмурилась.

Шлёпнулся парень тяжело, гулко, распластавшись спиной по мягкой траве.

– Значит, не до конца я умер, раз так больно! – резюмировал Ваня, вставая.

– Попробуем ещё раз, – и Ваня опять уцепился за ветку.

– …Ну вот, а банник и говорит – Ваню русалки на дно утянули… Я его спасать собралась, а тут эти упыри…

– Упыри, говоришь? Хм, – Сергей усмехнулся.

– Не веришь?

– Да нет, почему же… Верю. Всякое бывает…

Они сидели всё на том же дереве, но уже гораздо ближе и теснее друг к другу, соприкасаясь плечами и иногда случайно сталкиваясь многозначительными взглядами.

Помолчали… Окружающая их листва, словно виньетка на старой фотографии, создавала идиллическую картину. Романтики добавляла и яркая луна, и журчание ручейка…

Наконец Сергей, будто решившись на что-то, встал:

– Ладно, пойдём! Разберёмся с твоими упырями, а заодно и с русалками…

Розе не верилось: неужели вот этот вот… мачо, одним словом, сейчас так просто возьмёт и спасёт её, а заодно уж и Ваньку от всех тёмных сил?! Неужели есть ещё в мире настоящие мужики, которых не надо просить о помощи и которые тем более сами не нуждаются в помощи? Неужели Сергей – это и есть тот самый, которого Роза всю жизнь так ждала?.. Нет, так не бывает! – заключила девушка и на всякий случай «включила стерву»:

– Ты это мне помочь решил, что ли?

– Ну надо же вызволять из беды прекрасную даму, – отшутился Сергей.

– Надо же… Посмотрите, какой благородный нашёлся! Да я и сама могу справиться!.. Да я, может…

– Так, дама! Я не понял, тебе помощь нужна или как? Пойдём уже, – Сергей резко перебил её тоном, весьма далеким от рыцарского и, не оглядываясь более, зашагал в сторону озера.

– Вот теперь узнаю настоящего мужика, – удовлетворённо сказала сама себе Роза и скоренько побежала за Сергеем, внешне спокойная, но на самом-то деле готовая петь от радости и предвкушения нового, счастливого на этот раз романа!

Все Ванины попытки залезть на дерево заканчивались одинаково – он падал опять и опять. Вот уже и сил больше не осталось. Ваня закрыл глаза да так и остался лежать.

Жалостливая русалочка подбежала к нему, присела рядом. Похлопала его осторожно ладошкой по плечу. А потом, когда очнулся, показала наверх, одними глазами спрашивая: «Зачем, мол, калечишься?»

– Обратно я хочу, домой, понимаешь? На землю!

Взгляд русалочки ничего не выражал.

– Не понимаешь… Как же тебе объяснить-то? У меня там девушка. Де-вуш-ка! Как ты. Ну не совсем как ты, другая, конечно… Понимаешь, люблю я её!

Русалочка уселась поудобнее и слушала уже с явным вниманием.

– Спрашиваешь, почему тогда за русалками увязался, раз девушка есть?

Русалочка закивала.

– Да, это интересный вопрос. Я и сам не знаю! У меня вроде как есть девушка, а вроде как и нет… Мы с ней встречались раньше, я её даже с мамой знакомил, а потом… Эх! По пьяни на новогоднем корпоративе – а-а, да ты ведь и не знаешь, что такое корпоратив!.. народное гулянье по-вашему, вот! Ну, в общем, замутил я там с одной особой, а она, девушка то есть, узнала… И ладно бы по морде дала или там истерику закатила, как некоторые… Нет… Просто, просто мы теперь с ней не вместе! Не друзья даже, а так, коллеги… Члены одной съёмочной группы.

Девушка сочувственно склонила голову, погладила Ванину руку.

– А я ведь ни тогда, ни даже вчера ещё не понимал, как люблю её! Не смерти я боюсь, нет, а вечности без неё… Поэтому мне вернуться надо, понимаешь?

Кивнула. А в глазах слёзы.

– Знаешь дорогу туда? – почему-то шёпотом спросил Ваня.

Кивнула опять. Знает.

Идти было трудно. И как уж Ванька осилил дорогу до Русалочьего озера? Видать, и вправду пьяному-то черти сами дорогу стелют! А трезвой Розе и её спутнику те же черти уготовили сплошные буераки да мелкие, вонючие болотца… Сергей, как и положено деревенскому жителю, безошибочно угадывал, куда ступить, легко перепрыгивал с кочки на кочку и, несмотря на почти полную темноту, обходил коварные ямы. Когда надо, рубил упрямые ветки широким ножом с приметной костяной рукоятью. Роза за мужчиной едва поспевала, постоянно оступаясь и чуть не падая. А уж водные преграды она преодолевала до того долго, что однажды пришлось Сергею даже по-жениховски перенести обалдевшую от счастья «невесту» через широкий ручей. Тесно прижавшись к мускулистой груди Сергея, Роза спросила:

– У вас, в Волчьем логе, все такие… сильные?

– И посильней бывают, – в упор не замечая направленных на него чар, очень как-то просто и бесхитростно ответил мужчина.

– Гхм, надо бы мне у вас побывать.

– Так это запросто! Утром вместе и поедем. Надо только здесь с делами управиться…

– Да ты никак меня в гости зовёшь?!

Сергей остановился и многозначительно посмотрел на Розу:

– Может, и в гости, а может… Может, и навсегда…

И до того сладостно прошептал он это последнее слово, что Роза прикрыла глаза от удовольствия. Ну какой же девушке не хочется на четвёртом уж десятке услышать сокровенное – «навсегда»?!

«А как же Ванька», – подумалось ей вдруг. «Да что Ванька!» – ответила сама себе. Сам виноват, что не оценил, не сберёг то светлое, что меж ними было когда-то. Вот вытащит его Серёжа из болота этого русалочьего, куда, между прочим, он за девками ж опять и усвистал, и пусть катится себе на все четыре стороны. Пусть катится, раз нет в нём этого самого «навсегда»!

Открыла глаза Роза, а Сергей-то уже дальше ушёл – только мелькает меж деревьев широкая его спина в клетчатой рубашке. Ну до чего ж красив, зараза!

Бросается вдогонку Роза, то плавно обходя деревья, то обвивая их радостными руками, и едва не настигает мужчину. Но тому нравится дразнить девушку – легко ускользает Сергей от её рук, бежит вперёд, лавируя между деревьями, манит белозубой улыбкой, обходит Розу то слева, то справа, пока не оказывается у неё за спиной, а вернее, за гладким стволом дерева, к которому прислонилась уставшая от весёлого бега девушка.

Вот тут-то он и сам уж обнимает её за плечи, гладит шею жарко… Руки его спускаются вниз по девичьим рукам к запястьям и… вдруг перехватывают эти самые запястья верёвкой, стягивая их больно, прижимая Розу к дереву!

– Эй, ты чего? – недоумевает Роза.

А Сергей обходит дерево, и, глядя в глаза девушке, медленно, сверху вниз, расстёгивает пуговицы на своей рубашке. И то, что ещё минуту назад казалось Розе таким желанным и таким далёким, оказывается вдруг близким и очень неприятным…

– Ты с ума сошёл?! Серёж, ты чего?! А-а-а-а!!! Помогите!!! – вот уже и джинсы сползают с узких мужских бёдер.

– Тише, дурочка, тише, – шепчет обнажённый мужчина, подходя вплотную и доставая нож из кожаного чехла. – Упыри тебя всё равно не услышат… Слух-то у них не очень… А вот кровь свежую за версту небось учуют! Так что извини – у меня с кровососами свои счёты!

Сергей провёл по голому девичьему плечу лезвием, оставив широкую кровавую полосу…

– А-а-а-а!!! – изо всех сил завопила Роза.

Не обращая внимания на её крик, Сергей воткнул нож в стоящий поодаль замшелый пень, разбежался и, перекувырнувшись в воздухе, перескочил через него. И приземлился уж не на ноги, а на лапы, причём на все четыре. Сергей, он же Серый из Волчьего лога, глянул на Розу зелёным хищным глазом и скрылся за деревьями.

Виктор Петрович Кровопусков со своими лысыми подручными уже битых два часа околачивался на кладбище, примыкающем к лесу. Не пропитания ради, а так, больше по старой памяти, обходил он кресты и звёзды за узорчатыми оградками, всматривался в игру лунных бликов на овальных фотографиях. Красиво, чёрт побери! Но голодно…

«Всё – тлен», – поделился он наконец своими размышлениями со спутниками. Те участливо закивали, не особо, впрочем, разделяя эту его возвышенную грусть. Они вообще были ребятами простыми, не подверженными аристократической меланхолии, и больше всего сейчас хотели просто залечь в свою землянку, попеть каких-нибудь грустных песен с берегов Рейна да и уснуть… Только кто ж их отпустит!

И тут фельдшер принюхался. Откуда-то со стороны леса донёсся до него сладчайший запах живой и тёплой человеческой крови. О этот запах! Кровопусков узнал бы его из тысячи других. Как иной знаток обнаруживает в бокале вина недоступные простым смертным оттенки тёмного шоколада, вишни или там спелых цитрусов, так и Виктор Петрович мог по запаху понять, какая это кровь – молодая ли, выдержанная, мужская или женская, кровь с примесью пороховой горечи от ружейного выстрела или чистая, с лёгким металлическим привкусом от соприкосновения с ножом… Эта, из леса, была именно такой. Кровь женщины в самом соку, не слишком юной, но и не перезрелой, молодой, здоровой и… ужасно напуганной!

Упырь бросился на запах, как хороший легаш на крик раненой утки. Лысые помощнички побежали за ним. Полная луна освещала им путь, мелькая меж макушек деревьев.

Перед самой поляной, в центре которой стояла привязанная к дереву Роза, фельдшер притормозил. Негоже такому импозантному мужчине появляться перед женщиной растрёпанным и запыхавшимся. Кровопусков привык вызывать в пациентах, а уж тем более в женщинах, некий трепет. Поэтому он пригладил свои густые чёрные волосы, отряхнул чуть запачкавшиеся от беготни по лесу брюки и, сопровождаемый серебристым прожектором луны, вступил на поляну спокойно и величаво, как оперный красавец-тенор.

– Так-так, – протянул Кровопусков, подходя к Розе. – И что же это вы посреди леса совсем одна делаете, Роза… простите, не знаю отчества?

– Батьковна.

– Ну, Батьковна, значит Батьковна… Нам-то без разницы, сами понимаете. О, да я вижу, у вас руки связаны! Правду говорят – мир не без добрых людей! И мне кто-то решил подарочек сделать! Вас преподнести… И кто бы это мог быть?

– Волк! – Роза устала от издевательского тона фельдшера и даже обрадовалась, когда из-за деревьев показался огромный серый зверь, представлявшийся Сергеем. Кровопусков, стоявший к нему спиной, ответа, естественно, не понял.

– Волк? – он рассмеялся. – Как в сказке про Красную Шапочку, что ли? Какой ещё волк?

– Да вот этот самый! – тут наконец Кровопусков обернулся.

В глазах упыря мелькнуло сначала удивление, а потом и понимание.

– А, это ты опять… Ну здравствуй, Серый! Давно под хвост не получал? Соскучился?

Кровопусков, хоть и держался уверенно и даже нагло, здорово перетрухнул. Он-то помнил оборотня щенком ещё несмышлёным, а теперь перед ним стоял матёрый волчара в самом расцвете сил. И вопрос ещё, кто сильнее окажется!

Волк наступал, низко склонив голову и напрягая мышцы, как перед прыжком. Упырь же, наоборот, осторожно пятился, маневрируя, как боксёр на ринге в схватке с опасным и малознакомым соперником. Наконец, оказавшись позади лысых своих помощников, он вдруг крикнул:

– Взять его!

Привыкшие к подчинению, те разом бросились на волка, но он одним небрежным ударом мощной лапы отправил их в нокаут. Они свалились мешками прямо под ноги Розе, да там и остались, то ли симулируя обморок, а то ли и вправду серьёзно пострадав. Кровопусков, увидев, что остался с оборотнем один на один, метнулся было в сторону чащи, но волк прыгнул на него, обнажив в оскале крупные жёлтые клыки.

Кровопусков в последний момент увернулся. Схватка была неизбежна. Теперь они уже оба кружили друг напротив друга, скалясь и пригибаясь к земле. Оборотень рычал – упырь шипел в ответ. В следующем прыжке они столкнулись. Волк метил вцепиться зубами в горло упырю, но тот сам схватил его за горло цепкими пальцами. Они повалились на землю и покатились клубком: упырь – пытаясь задушить оборотня, а тот – клацая зубами и стараясь добраться до упыриного горла.

Кровопусков изловчился и сел сверху, зажав грудную клетку оборотня между коленями. Одной рукой он держал горло, а другой принялся изо всех сил бить по морде. Волк бешено вращал башкой, стараясь освободиться от захвата и одновременно перехватить зубами колотящую его руку. Наконец ему это удалось. Он стиснул зубами правую кисть Кровопускова и рванул её в сторону, разрывая мясо. Упырь взвыл от боли и отпустил горло, пытаясь теперь свободной рукой разжать челюсти. Оборотень же успешно использовал эту возможность, чтобы выбраться из-под сидящего на нём упыря и перевернуть его на спину.

Теперь уже Кровопусков лежал на земле и держал волка на расстоянии вытянутых своих длинных, узловатых рук, но правая, повреждённая рука слабела, локти подгибались, а угрожающая пасть склонялась всё ниже, и уже волчья слюна стекала прозрачными нитями на лицо упыря. Из последних сил тот просипел:

– Ну зачем тебе я? Я ведь старый, больной… Лучше вон девку загрызи! У неё мясо вкусное, молодое! Смотри! – и он мотнул головой в сторону дерева, к которому была привязана Роза. Оборотень чисто машинально тоже повернул туда голову и застыл… У дерева больше не было ни Розы, ни лысых придурков. Волк, забыв о поверженном Кровопускове, бросился в погоню.

Пока Кровопусков боролся с оборотнем, кто-то из его помощников развязал верёвку, и все трое незаметно ускользнули. Теперь они брели по лесу туда, где, как ей казалось, расположено Русалочье озеро.

Роза, проникнувшись благодарностью, вела душеспасительную беседу:

– А вы ничего парни, оказывается… Только вот на хрена с этим кровопийцей связались? Давно бы уж сбежали!

– Как так сбежишь, – уныло проговорил один с явным немецким акцентом. – Мы ведь… как это… умруны!

– Я-я, ферштобене! – поддержал второй.

– А он – наш хозяин… Мы обязаны ему служить, пока сам не отпустит…

– Я-я!

– Понятно, – сочувственно протянула Роза. – И давно он вас держит?

– С самой войны, – ответил тот, что лучше владел русским.

– Зайт дем криг, – сам для себя перевёл второй.

«А нечего на нас нападать было», – подумала Роза. Но потом, представив себе шестьдесят лет рабства у такого упыря, всё же пожалела немцев. В конце концов, у любого преступления есть срок давности!

– Значит так, парни. Вы мне помогли, и я вам… не знаю как, но помогу! – торжественно пообещала Роза, действительно совершенно не представляя себе, как она собирается освободить этих умрунов.

Немцы в ответ только горестно вздохнули.

Тем временем они вышли к краю леса, за которым начиналось сельское кладбище.

– Что-то на озеро не похоже, – засомневалась Роза. – Вы куда меня привели, олухи?

Ответить они не успели. Из-за высокого могильного креста навстречу им вышел Виктор Петрович Кровопусков. Правая рука его была перевязана чем-то подозрительно напоминающим кружевной саван.

Умруны, блокируя Розе пути к бегству, встали у неё по бокам.

– Ах вы гады… – Роза аж задохнулась, возмущённая таким коварством. – А я-то, дура, уши развесила! Жалею их! Да так вам и надо, фашисты недорезанные!

– Ну полно вам, Роза, полно, – примиряющее заговорил Кровопусков. – Мальчики ни в чём не виноваты. На то они и умруны, чтобы исполнять мои ментальные приказы… А привести вас сюда я приказал не с какой-то дурной целью, а чтобы поговорить. Обсудить, так сказать, соотношение сил и сложившееся положение. Присядем? – и он галантно смахнул пыль с ближайшего надгробия.

– Дело в том, дорогая Роза, – начал беседу Кровопусков, – что вы нужны мне.

Роза скептически усмехнулась.

– Но-но! Оставьте ваши подозрения! Не в этом смысле! – упырь изобразил оскорблённую гордость.

– А в каком же? Не сейчас поужинаете, а на потом законсервируете?

Кровопусков решил пропустить последнюю реплику мимо ушей.

– Так вот, вы нужны мне, а я нужен вам. Да, Роза! У нас есть с вами общий враг – этот мерзкий оборотень!

– Ну по мне так он очень даже симпатичный. Был. В любом случае, мне Сергей не опасен. Он ведь на вас охотится!

– Ха! Вы думаете, что он мною ограничится? Да я-то ему и нужен так… для удовлетворения самолюбия. Хочет героем себя перед сородичами показать – надо же, победил кровопийцу! А вот вас… Вас он превратит в оборотня и заберёт с собой в Волчий лог!

– Да врёте, небось, – отмахнулась Роза. – Не думаю я, чтобы он…

– А как думаете, – перебил Кровопусков. – Оборотню вы нужны либо для пропитания, либо для…

И видя сомнение на лице собеседницы, он зачастил:

– Да вы поймите, милая моя, ну зачем мне вас обманывать? Я ведь как-никак хотя бы раньше человеком был, чувства кой-какие имею! И отныне вас, как соратницу, товарища своего по несчастью, так сказать, пальцем не трону! А он… Этот кобель гнусный, он же никогда человеком-то и не был! И решил теперь вас, если уж вы ему и вправду нравитесь, тоже сделать оборотнем. Мы с тобой одной крови, мол, и все дела! Вот!

Роза сидела молча, поражённая услышанным.

– Ну, конечно, если вы сами добровольно, так сказать, хотите в волчьей шкуре ходить, то совет вам да любовь… И это… щенков побольше…

– Нет!

– Что нет?

– Не хочу! – твёрдо ответила Роза. – Что делать будем?

– Вот так бы сразу. Значит, мой план таков…

Ваня стоит над водной гладью в том самом пещерном гроте, где слышался ему голос Розы. Только теперь здесь никого нет – одни они с русалочкой. Ваня нерешительно ступил в воду подземного озера, со всех сторон окружённого стенами пещеры.

– И что дальше? Здесь и плыть-то некуда…

Русалочка взяла Ваню за руку, посмотрела на него долгим взглядом, будто стараясь запомнить черты его лица навсегда, и уверенно повела за собой. К середине озера они добрались уже вплавь. Здесь водопад шумел ещё громче, и вода, потревоженная им, вспенивалась, как игристое вино в высоком бокале. Но никакого «окна» в мир живых Ваня, как ни старался, разглядеть не мог – просто небольшое озеро, не особо даже глубокое…

– И что теперь делать? Как мне попасть туда… к живым?! – Ваня старался перекричать водопад.

Вместо ответа русалочка вдруг порывисто поцеловала парня в губы, обняла его крепко и… потянула под воду. Ваня сопротивлялся изо всех сил, кричал, барахтался, пытаясь освободиться от смертельных объятий, но девушка оказалась на удивление сильной – раз за разом она одерживала верх в схватке и утягивала Ваню за собой.

– Что… ты…?! А-а-а!!! Нет! Я… же… захлебнусь!

Русалка внезапно отпустила парня. Её глаза были наполнены такой мольбой и печалью, что Ваня, вместо того чтобы обрушиться на неё с упреками, затих. Целую долгую минуту человек и русалка смотрели друг на друга. Девичьи слёзы, соединяясь с каплями озёрной воды, бежали по щекам, образуя ручьи… Ване почему-то вдруг вспомнились слова царицы: «Почему дети плачут, когда рождаются? Им страшно… Страшно жизнью захлебнуться!»

– Я, кажется, понял, – эти слова Ваня сказал почти шёпотом, чувствуя, что русалочка всё равно услышит и поймёт его. – Чтобы родиться в мир мёртвых, надо захлебнуться смертью. А чтобы вернуться в мир живых, надо…

Русалка закивала.

– Ты держи меня крепче, ладно? Мне очень надо вернуться туда… Даже если я буду вырываться, держи! Не отпускай!

Русалка одними глазами ответила – да! – и заплакала пуще прежнего, крепко обнимая его. Ваня закрыл глаза и доверился её сильным и ласковым рукам.

Кровопусков и Роза стояли рядом с заброшенным колодцем, задумчиво заглядывая внутрь. Умруны в это время деловито разматывали тонкую сеть, привязывая её к ближайшему дереву.

– Странно… – задумчиво протянула Роза. – Кому это в голову взбрело колодец рыть рядом с могилами?

Колодец действительно стоял неподалеку от могил, в самой старой части кладбища, там, где не было ни пышных венков, ни аккуратных оградок – только покосившиеся кресты и поросшие бурьяном холмики.

– Про то нам неведомо, – бодрым голосом ответил упырь. – А только знаем, что колодец этот глубокий и давно заброшенный. И приятелю вашему хвостатому там, на дне, самое место! Ну давайте не будем затягивать… Ложитесь!

– Ох, и зачем я только согласилась? – Роза, покряхтывая, легла на землю и положила ногу в расщелину поваленного дерева. В щель был вбит деревянный клин, поэтому на самом деле Розиной ноге ничего не угрожало.

– Ну что, готовы? – обратился Кровопусков сразу ко всем участникам действия.

Умруны кивнули и укрылись за деревьями, держа в руках концы верёвок. Роза пробурчала что-то неразборчивое, но в целом утвердительное.

– Начинайте! – дал отмашку упырь и спрятался за надгробием.

– А-а-а! Серёженька! Помоги! – театрально запричитала Роза. – Где же ты? Слышишь? Я застряла! А-у-у-у!

– Погромче, пожалуйста! И поестественнее! – раздался громкий шёпот из-за надгробия.

– Куда уж громче-то! – возмутилась Роза, но голос всё-таки повысила: – Серёжа! Помоги! О, как мне больно! Ах!

– Не верю! – прошипел Кровопусков.

– Да иди ты знаешь куда! Сам ложись и ори! А-а-а-а!!! – в этот момент упырь коварно выдернул клин, удерживающий расщелину в открытом положении. Щель захлопнулась, и Роза застряла теперь уже по-настоящему.

– Помогите!!! Эй, кто-нибудь!!! А-а-а-а!!! – на этот раз Роза орала так истошно, что Кровопусков и умруны даже заткнули уши, опасаясь оглохнуть, и на миг зажмурились. К счастью, только на миг. Иначе пропустили бы они тот момент, когда серый волк, бросившийся на помощь Розе, одним гигантским прыжком преодолевал препятствие в виде колодца. Умруны дернули за концы верёвок, сеть натянулась, перекрывая оборотню путь, и зверь, отскочив от неё, словно теннисный мячик от ракетки, полетел прямиком в колодец.

Кровопусков, убедившись, что его план сработал, вышел из укрытия.

– Что я говорил, а? – упырь склонился к колодцу. – Получил, Серый?

Снизу раздался угрожающий вой. Кровопусков рассмеялся.

– Ну посиди там, посиди… Подумай… Может быть, я тебя и вытащу… Если будешь себя хорошо вести! Посажу на цепь… Ошейник подарю. Хе-хе…

Вой усилился.

– Что, не нравится? Посмотрим, как ты через пару дней запоёшь!

– Ну а с тобой что мы будем делать? – упырь плотоядно облизнулся и наклонился к Розе.

Та уже оставила безнадёжные попытки вытащить ногу. Впервые в жизни Роза чувствовала себя такой дурой – ведь сама, по собственной воле, в капкан ногу сунула! Даже огрызаться сил не было. Глупо всё заканчивалось: Ваньку не спасла, оборотня погубила, а уж её-то саму кто теперь спасёт?

– Да делайте вы что хотите, – ответила она устало. – Только поскорее. Надоело мне всё это…

– Ну так уж и поскорее, – Кровопусков, казалось, был даже разочарован её покорностью. – А как же последнее желание? По правилам полагается… Так что загадывай!

Роза на миг задумалась. Нет уж, унижаться и просить её отпустить она не будет. Всё равно ведь не отпустит – так зачем упырю давать лишний повод поизмываться? Хотела уже было просто послать его куда подальше, но тут взгляд упал на стоявших у колодца навытяжку умрунов…

– Отпустите их.

– Кого? – не поверил собственным ушам Кровопусков. – Вот этих вот?

– Да. Это моё последнее желание.

– Хех, ну ладно… Свободны! – повернувшись в их сторону, упырь щёлкнул пальцами.

Умрунов вдруг окутало какое-то призрачное сияние. Тела их задрожали, как марево над дорогой в жаркий день, и медленно растворились в предрассветной мгле. Напоследок один из них прошелестел:

– Спасибо…

– Данке шон, – эхом отозвался второй.

Концы верёвок, которые были у них в руках, упали на землю, а сетка, натянутая над колодцем, ослабла и провисла. Но ни Роза, ни Кровопусков не обратили на это внимания.

Оставшись с Розой наедине, Кровопусков как будто утратил последние человеческие черты. Он больше не шутил, не прятался под маской стареющего Казановы. Взгляд его стал ледяным и жутким.

– Наигралась в благородство? Думала, они тебе помогут в ответ? Не-е-ет… Тебе теперь никто не поможет, – упырь сделал шаг к Розе.

Но какой-то странный шум привлёк его внимание. Шум то ли грома, то ли… водопада?

– Что это? Ты слышишь? – и они оба посмотрели на заброшенный колодец, в котором явно что-то сейчас происходило. Земля дрожала, а сам колодец гудел, как чугунный котёл.

Гул нарастал, переходя в грохот, пока, наконец, не выстрелил в небо выше всех лесных деревьев гигантским фонтаном воды, заодно вынося на поверхность серого волка, верхом на котором в нарядном кафтане золотого шитья восседал оператор Иван! Вцепившись одной рукой в шерсть, другую устремил он вверх, будто держал в ней невидимый меч-кладенец, разя вражье войско.

Столб воды, достигнув наивысшей своей точки, красиво изогнулся и устремился вниз – туда, где стоял застывший от ужаса упырь Кровопусков. Вместе с водой вниз летели и орущий благим матом Ваня, и злобно рычащий оборотень. Глазами он уже поймал врага и теперь неотступно следил за ним. Волчьи зрачки угрожающе сужались в предвкушении скорой мести, зрачки упыря с той же скоростью расширялись от страха. Наконец оглушительный крик Розы вывел Кровопускова из ступора, и он бросился бежать, не дожидаясь приземления новых героев.

Оборотень очутился на земле вместе с потоком воды лишь мгновением позже. Сбросив со спины невольного ездока, он устремился в погоню за упырём и скрылся из виду. А Ваня упал лицом прямо в грязь, чудом не стукнув Розу по голове своими сафьяновыми сапожками. Ваня тут же вскочил на ноги, но, поскользнувшись, опять упал в грязную жижу – теперь уже лицом к Розе. Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза, восстанавливая дыхание, сбившееся от долгого крика.

– Живой, – то ли спросила, то ли удостоверила факт Роза.

– Ага, – выдохнул Ваня, ещё не до конца, впрочем, веря собственным словам.

Ваня всем весом давил на длинную палку, вставленную в расщелину дерева. Он уже час, наверное, пытался высвободить Розу из капкана, но получалось у него плохо. Вернее, не получалось вовсе.

– Ой-ой-ой-ой-ой! – Роза причитала на все лады, не забывая давать указания. – Да ну ты вниз! Вниз нажимай!

– Да ну я нажимаю! – сдавленно отвечал Ваня. «Конечно, – думал он, – хорошо ей – лежит себе, отдыхает, а я не успел с того света вернуться, как сразу нажимай давай…»

– О-о-о-оп! – палка, не поддававшаяся до этого, неожиданно легко пошла вниз, расширяя щель. Роза скорее освободила занемевшую уже ногу. Ваня отпустил палку, но она не упала – её держал давешний леший, всё в той же легкомысленной набедренной повязке и со всклокоченными волосами… Ну разве что немного протрезвевший.

– С-с-спасибо, – поблагодарил его Ваня, не зная толком, как обращаться с ещё одним представителем местной нечисти.

– Смотрел я, смотрел… Дай, думаю, подмогну! – объяснил леший своё появление.

– Где ж ты раньше-то был? – пустилась в атаку отошедшая уже от ночных страхов Роза. – Меня тут за ночь трижды чуть не съели!

– Да ну разве б я позволил? Чтоб в моём лесу да такую девушку кто обидел! Присматривал я за тобой, не беспокойся! – леший самодовольно выпятил волосатую грудь.

– Так ты знал?! Ты видел и… – Роза набросилась на лешего, толкая его в грудь. Ваня пытался утихомирить её, но Роза отодвинула его решительным жестом «Ваня, подожди».

– Ты даже пальцем не пошевелил, чтобы мне помочь! Ах ты пень трухлявый!

– Ну-ну, – смутился леший, уклоняясь от разгневанной женщины. – Я контролировал ситуацию. В случае чего оперативно оказал бы содействие…

И, отойдя на безопасное расстояние, добавил:

– А так-то оно скучно было бы в лесу без чудес… Это же Купальская ночь! – и он выразительно поднял указательный палец.

– Да я тебе!.. – Роза сделала было шаг в его сторону, но леший вовремя отскочил.

– Ну, вам – туда, – леший показал пальцем в сторону деревни. – А мне – в другую сторону. Будьте здоровы!

Леший помахал рукой и исчез, слившись с корой ближайшего дерева. Цветастая тряпочка, прикрывавшая его чресла, осталась болтаться на суку.

Ваня вздохнул:

– Пойдём уже!

Ваня пытался завести машину. На этот раз ему помогала в этом почитай вся деревня, включая дрессированного козла.

– Рррраз-два, взяли! – командовал председатель, пока остальные мужики, покраснев от натуги, толкали в горку машину с сидящим в ней Иваном. Бабы, дети, козёл и все остальные трогательно прощались с Розой, обнимая её, целуя и приглашая заезжать к ним почаще. Наконец мотор прокашлялся и затарахтел. Роза, ещё раз торопливо всех перецеловав, села в машину. Тронулись!

Жители Русалочьего радостно махали им вслед. Вот уже женщины утёрли набежавшие слёзы, а мужики вытерли со лбов трудовой пот и собрались расходиться, как вдруг… мотор снова закапризничал, и каблучок покатился задом вниз к исходной точке!

Но на этот раз каблучок встретился не только с густыми зарослями малины, но и с мирно пасшимся там круторогим козликом. Козёл, не ожидавший столкновения, отлетел метра на три, перекувырнувшись в воздухе, и грянулся на землю перед односельчанами уже вихрастым молодым мужиком. Мужик обвёл собравшихся безумным взглядом, выплюнул изо рта пучок травы и, прикрывая руками пах, бросился бежать прочь. Когда стихли его громкие чертыханья, деревенские жители обернулись к каблучку. Роза и Ваня, так и не привыкшие к русальским чудесам, молча хлопали глазами.

– Какую животину оборотили! – задумчиво протянула какая-то бабка.

– Ведь какой козёл был ласковый, – печально поддержала её другая.

– И, главное, считать умел! – вспомнил председатель.

– Ну так, может, его теперь козлом-то обернуть? – нашлась ещё какая-то заполошная старуха, чем-то похожая на домкультуровскую кикимору.

– Кого? – не поняли остальные.

– Ну его же! – и кикимора пальцем показала на Ваню.

– А, – поняла первая старуха. – Это можно!

Она вышла чуть вперёд, сделала глубокий вдох и наставила свой сучковатый посох на Ивана, видимо, готовясь произнести какое-то заклинание. Набежавший вдруг ветер подул ей в лицо, развевая выбившиеся из-под платка седые волосы.

Роза, чувствуя, что сейчас может произойти непоправимое, попыталась утихомирить селян, выйдя из машины:

– Эй-эй, вы чего! А ну прекратите! Стойте!!!

Ваня, не надеясь на силу слова, судорожно пытался завести мотор. Каким-то чудом двигатель послушался его, взревел, Роза прыгнула на своё место, и каблучок прямо-таки взлетел на горку, подгоняемый смехом селян, довольных своей шуткой…

Но Ваня и Роза этого смеха не слышали. Они мчались вперёд, не веря в то, что смогли унести ноги из этого жуткого места. Немного успокоившись, Роза открыла сумку и начала в ней рыться.

– Чёрт, микрофон забыла! – вздохнула она, наконец прекратив поиски.

– Можем вернуться, – Ваня явно не понимал, как в такой момент жалеть о каком-то микрофоне. – А что? Легко! Ты микрофон заберёшь, я козлёночком стану! Да вот прям сейчас, давай развернёмся!

– Не надо, – Роза решительно остановила зарождающуюся истерику. Она внимательно посмотрела на Ваню и смотрела на него так пристально и долго, что Ваня, глядя на неё в ответ, сначала сбросил скорость, а потом и вовсе остановился. Так они и сидели в машине посреди бескрайних просторов Области и смотрели в глаза друг другу будто впервые.

– Не надо возвращаться, – повторила Роза. – Ты мне таким нужен.

Сказала и порывисто поцеловала его. И потом ещё раз, но на этот раз поцелуй был бесконечно долгим и нежным. Когда же от погружения в эту нежность обоим стало не хватать воздуха для дыхания, они прервали поцелуй и вновь посмотрели в глаза друг другу. И всё невысказанное раньше было сказано этим взглядом. И даже больше.

– Ну что, в город? – прошептала Роза.

Ваня молча кивнул. Мотор завёлся на удивление легко, и они поехали.

Сергей, вернувшийся в человеческое обличье, с трудом тащил за собой на верёвке Кровопускова. Тот извивался и ныл:

– Серенький, Серёженька! Ну что ж ты издеваешься над старым, больным человеком?! Ведь нельзя ж мне на солнце находиться, зараза ты этакая!

– Ничего, потерпишь, – угрюмо отвечал оборотень, часто моргая заплывшим глазом. – Ты вроде собирался меня на цепь посадить… Вот теперь сам посиди. Будешь у меня в Волчьем логе дом охранять!

– Ауы-ы-ы! – взвыл Кровопусков, пытаясь зубами перегрызть душащую его верёвку.

В это время мимо них, бредущих по тенистым зарослям вдоль дороги, промчался по направлению к перекрёстку синий каблучок. Оборотень замер, уставившись ему вслед. Упырь, тоже узнавший машину ОблТВ, перестал выть и подошёл поближе, встав рядом со своим мучителем.

Летящий мимо ворон засмотрелся сверху на синий каблучок и со всего маху врезался в мачту дорожного указателя (направо – Город, налево – Волчий лог). Старый потрёпанный указатель под весом птицы немного покачнулся, а затем и вовсе повернулся вокруг своей оси на 180 градусов.

Синий каблучок, поравнявшись с ним, повернул налево и скрылся в клубах пыли.

Наблюдавшие за этой сценой оборотень и упырь переглянулись. Забыв о вражде, они понеслись в сторону Волчьего лога, срезая путь через поле.

Конец

Примечания

1

– Он высокий, даже выше деревьев. И ходит не как люди, а задом и на одной ноге. Слышишь, верхушки деревьев шумят? Так это он, леший, их трясёт!

– Зачем?

– А я откуда знаю? Смотрит, может, кто тут не спит… А как увидит, так и хватает! Вот и спи. И тихо! Утром мужики вернутся, поесть принесут. Спи! (Белорус.)

2

– Бежать вам надо.

– Дедушка, куда же мы пойдём? Мы с братишкой партизанов ждём!

– Не придут они.

– Да как же?.. Дедушка, ты правду говоришь? (Белорус.)

3

– Дедушка-леший, дедушка-леший, постой! (Белорус.)

4

– Дедушка-леший, я узнал тебя! Ты всё можешь, спрячь нас с сестрой от фрицев! Не бросай нас тут, дедушка-леший! (Белорус.)

5

– Дедушка, не уходи! Возьми нас с собой! Нам некуда идти – у нас мамку убили! Дедушка, забери нас! (Белорус.)

6

– Вон дедуля-леший какой сильный! А почему он всех фрицев не убьёт сразу?

– Глупый ты, братец! Не убивает, значит, товарищ Сталин не давал такого приказа. А если сюда привезут телеграмму от Сталина, так всем фрицам капут!

– Сама ты глупая! А как её сюда привезут? Где его найдут в лесу?

– А ты разве не знаешь, что лешему подарок можно в любом дупле оставить? И леший его сам найдёт…

– А если он читать не умеет? Тогда что?

– Великий Боже! Ой, правда – он же неграмотный, наверное! (Белорус.)

7

Да не мог он умереть! Лешие сто лет живут! (Белорус.)

8

А ты разве знаешь, сколько ему лет было? На вид он старый совсем… Эй, дедушка! Дедушка! Не слышит… (Белорус.)

9

Дедушка-леший! Проснись! (Белорус.)

10

Что теперь делать будем? (Белорус.)

11

К людям пойдём. (Белорус.)

12

Посмотрим, что у дедушки осталось. Вчера и яблоки были, и орехи… А теперь пусто. Ну да ладно. Пойдём! (Белорус.)

13

А там медведь. Он без дедушки-лешего нас сразу съест! (Белорус.)

14

А мы огонь разожжём! Тогда не съест, испугается! Вот и трут, и кресало у меня есть… Подожди, братик… (Белорус.)

15

Он уже мёртвый, ему не больно. (Белорус.)

16

Дедушка, мы тебя не бросим. Мы к врачу отведём тебя! Врач горькое питьё даст. И от него сразу выздоровеешь! Слышишь? (Белорус.)

17

Пей, дедушка! (Белорус.)

18

Дальше идите сами. (Белорус.)

19

– Что она говорит? Они же разговаривают как фрицы!

– Не, они не фрицы. Дедушка бы нас тут не оставил. Это наши, свои, советские. (Белорус.)

20

Албарсты – в кыргызской и казахской демонологии – злое горное существо, своим видом и повадками напоминающее снежного человека. (Здесь и далее – примеч. автора.)

21

Желмогуз кемпир – злое демоническое существо с семью головами.

22

Жез тырмак – демон с медными когтями.

23

Байке – уважительное обращение к старшему мужчине.

24

Гули – в доисламском фольклоре – оборотни, живущие в пустыне вдоль дорог и охотящиеся на путников, которых убивают, а затем пожирают. Также крадут детей, пьют кровь, воруют монеты, грабят могилы и поедают трупы. Обычно изображаются как существа с отвратительной внешностью и ослиными копытами.

25

Мазар – кладбище.

26

Испанд, ысырык, гармала – пахучая трава, которой окуривают помещения для защиты от злых духов.

27

Люли – цыгане.

28

Зуёк – подросток.

29

Хантуры – похороны.

30

Я тебя хорошо понимаю. Говори! (Башк.)

31

Господин, я родом с реки Белебейки. У меня там осталась невеста. Я очень боюсь, что она не дождётся меня и выйдет замуж за кого-нибудь другого и будет потом плакать всю жизнь. Господин, у тебя есть крылья. Ты можешь долететь до Белебейки и найти там мою невесту? Ты сразу её узнаешь – она очень-очень красивая. Скажи, что я люблю её и скоро вернусь. Я обязательно вернусь! Господин, пожалей меня, слетай на Белебейку! (Башк.)

32

Хорошо. Слетаю. А как её зовут? (Башк.)

33

Ильсия. Спасибо, господин… (Башк.)

34

Беги. А то совсем обгоришь… (Башк.)

35

Werkschutz – лагерь для перемещённых лиц. (Нем.)

Content

Даниэль Бергер
О нечисти и не только

На Воздвиженке, под самой крышей

Стрекопытов

Дети леса

Албарсты

Ене и Сохо

Виталька

Доброй ночи, Мимоза!

Навий да Алинадий

Сокровище Гознака

Хоньзя

Шуликуны

Смерть в Саксонии

Гуляй, песня! (сценарий будущего фильма)

Примечания