Вадим Солод

Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах

Профессору, доктору философских наук

Виктору Ильичу Гидиринскому — моему Учителю

В. В. Маяковский

© Солод В. Ю., 2023

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023

* * *

Том I

Вокруг Владимира Маяковского. Перманентная революция и футуризм. Eritis sicut Deus!

Раскрыл я

с тихим шорохом

глаза страниц…

И потянуло

порохом

от всех границ.

Не вновь,

которым за двадцать,

в грозе расти.

Нам не с чего

радоваться,

но нечего

грустить.

Бурна вода истории.

Угрозы

и войну мы

взрежем

на просторе,

как режет

киль волну.

Владимир Маяковский «Ну, что ж!»

Жгучий стыд, до боли, до уничиженья,

Крик сдавленный, удар и боль!

Мысли, плачи без звука, без движенья,

Я ненавижу свою роль.

Ужасная, убивающая середина!

Не очень хороший и не очень плохой,

С сентиментальной душой арлекина

И с игрушечной сохой.

Рюрик Ивнев «Самосожжение»

Предисловие

Во времена Владимира Маяковского правильно написанное предисловие к книге могло обеспечить её автора трогательным вниманием власти на всю его оставшуюся творческую жизнь, как это произошло, например, с написавшей брошюру «Соревнование масс» Еленой Никулиной из журнала «Крестьянка», которую она направила для рецензии в секретариат товарища И. В. Сталина. В отличие от сотрудников Государственного издательства, опрометчиво отказавших корреспонденту в публикации, Иосиф Виссарионович высоко оценил работу, посвящённую актуальным проблемам социалистического соревнования, и после личной встречи с юной журналисткой решительно её поддержал.

На определённом историческом этапе участие известного троцкиста со стажем или самого Льва Троцкого в издании чьей-либо книги в лучшем случае приводило к многолетнему забвению имени автора, в худшем — к фатальному завершению его литературной деятельности. После того, как в 1924 году Лев Давидович написал вступительное слово для сборника стихов популярного комсомольского поэта, активного сторонника «нового курса» Александра Безыменского «Как пахнет жизнь» (тот, правда, успел вовремя «разоружиться перед партией»), дело для «почётного комсомольца» закончилось временным исключением из ВКП(б), продлившимся всего несколько месяцев. А вот для глубоко номенклатурных Леопольда Авербаха и Бориса Пильняка, которым была оказана такая же честь, карьера завершилась на спецобъекте НКВД «Коммунарка».

Книга «Владимир Маяковский. Последний рыцарь революции», которая была написана в 2019 году, оказалась довольно успешной, вызвала живой интерес у читателей, за что я их хочу искренне поблагодарить.

Издатели предложили подготовить второе, дополненное и исправленное (увы, но недочётов в предыдущем тексте оказалось достаточно) издание. Однако в период работы над новой редакцией в нашей стране, да и во всём мире произошли настолько глобальные изменения, о которых мы и подумать не могли всего пару лет назад. События, происходившие на Украине перед Великой войной 1914 года или во время Польской военной кампании 1920-го, поражают нас своей пугающей злободневностью, впрочем, как и стихи Маяковского, им посвящённые. Пришлось написать эту книгу, что называется, с «чистого листа».

Благодаря новым реалиям творчество революционного поэта вновь оказалось востребованным, а его жизненная позиция разделяется абсолютным большинством его почитателей. 30-летнее забвение оказалось не настолько фатальным, разве что площадь его имени в очередной раз вернула своё историческое название. Хотя и «Триумфальная», в контексте виртуального возвращения поэта, звучит обнадёживающе.

Блистательный советский философ М. К. Мамардашвили, рассуждая о творчестве Марселя Пруста, утверждал, что «мы, живущие на территории, называемой Россией, обладаем фантастическим талантом загонять себя в ситуации, когда уже поздно. Каждый раз — поздно. Как сказал Пруст: те, кто придаёт значение фактам, оказываются в ситуации, в которой они не учитывают закона. Если бы мы знали закон, то не ставили бы себя в ситуации, когда любое проявление человеческого достоинства оказывается невозможным просто потому, что уже поздно» (Мамардашвили М. К. Лекции о Прусте (психологическая топология пути)).

Накануне своего трагического ухода Владимир Владимирович Маяковский, впрочем, как и многие его коллеги, достаточно хорошо знал «законы» системы, частью которой он к тому времени был, и понимал, что в соответствии с ними приговор ему уже написан, но пока ещё судом не назначена дата его оглашения. В подтверждение тому можно привести воспоминания современников о том, как на открытии Центрального Дома работников искусств (ЦДРИ) в начале 1930 года Маяковский на предложение прочитать поэму «Хорошо» ответил: «Я не буду читать „Хорошо“, потому что сейчас нехорошо».

По всей видимости, осознавал он и то, что для него просто не замечать происходившего вокруг было уже явно недостаточно, а его личное участие в массовых кампаниях по борьбе с врагами народа или же спасительное для многих нахождение в состоянии «морального обморока» было для него неприемлемо.

Поэт-имажинист Александр Кусиков — близкий товарищ Есенина и хороший знакомый Маяковского — убеждал коллег, что в «нашу эпоху нельзя быть „беспартийщиком“» (РГАЛИ. Ф. 2809. Оп. 1 Ед. хр. 127). Однако Владимир Маяковский, несмотря на настойчивые рекомендации авторитетных товарищей, так и не стал членом партии большевиков, при этом не особо скрывая свои троцкистские взгляды.

В таких условиях сохранение человеческого достоинства уже являлось недопустимой роскошью, которую практически никто из его коллег не мог себе позволить, а когда вместе с «хрущёвской оттепелью» к его чудом уцелевшим собратьям по творческому цеху пришло прозрение, было уже поздно.

Поэтому понимание причин, которые привели Маяковского на эшафот, если и возможно, то только в контексте того, что, собственно, происходило в этот самый период в советской стране.

Как получилось, что его ближайшее окружение в большинстве своём состояло из штатных и добровольных сотрудников ОГПУ-НКВД, а многие высокопоставленные чекисты, как Я. Агранов, В. Горожанин, С. Гендин, Л. Эльберт, С. Мессинг, Е. Евдокимов, М. Горб регулярно встречались с поэтом, не без основания считали его своим хорошим товарищем?

Какую роль в его судьбе сыграли дело «о мариямпольской измене», громкие уголовные процессы над русскими эмигрантами-террористами в Париже и в Берлине, процессы по Шахтинскому делу, Трудовой крестьянской или Промышленной партии, ПСР, и почему только благодаря Эльзе Триоле и Луи Арагону удалось сохранить и опубликовать впоследствии большую часть его архива, включая личную переписку с Л. Брик?

Какова была реакция Владимира Маяковского на эти первые политические судебные процессы в СССР, дело «чубаровцев» с Лиговки, всколыхнувшее всю страну, новую экономическую политику (НЭП) как попытку компромисса между советской властью и обществом, формирование «нового дворянства» в виде партийной и советской номенклатуры, «силовиков» и «прирученной» властью интеллигенции, «сексуальную революцию» 1920-х или эпидемию суицидов среди вчерашних героев Гражданской войны?

Да и мог ли стать Владимир Владимирович поэтом Революции № 1 без многолетнего участия Лили и Осипа Бриков?

Естественно, что в исследуемый период времени сама советская судебная система выполняла четко определённую для неё партийными органами задачу: рационализация правосудия должна была способствовать защите завоеваний пролетарской революции. Вне всяких сомнений, советский суд и справедливость встречались, только происходило это довольно редко.

Очевидным примером этому являлся судебный процесс по обвинению эсеров в контрреволюционной деятельности, свидетелем которого был Владимир Маяковский.

Многочисленные наблюдатели отмечали, что процедура, предусмотренная Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР, была скрупулёзно выдержана на всех судебных заседаниях, проходивших в Колонном зале Дома Союзов с участием 1500 тщательно отобранных зрителей. Из стенографических отчётов мы с удивлением узнаём, что в качестве защитников подсудимых участвовали не только ведущие советские юристы Муравьёв, Тагер, Жданов, Оцеп, но и приглашённые Социнтерном адвокаты из Германии Эмиль Вандервельде, Курт Розенблюм, Теодор Либкнехт, а сами судебные слушания широко освещались десятками аккредитованных журналистов, как советских, так и зарубежных. Правда, после беспрецедентного давления, оказанного на защитников (по существовавшему в советской юриспруденции порядку адвокат был призван помогать народному суду установить вину подсудимого, а не защищать своего доверителя), они решили покинуть Москву, что стало возможным только после объявления иностранными юристами голодовки.

В результате подобных массовых представлений «целесообразность», возведённая в абсолют, на многие десятилетия вперёд стала хронической болезнью советского суда, отягощённой чудовищно низким уровнем предварительного следствия и профессиональной деградацией судей. Становилась очевидной практическая невозможность не то что применения прецедентов, но и элементарного обобщения судебной практики, несмотря на все старания к этому Народного комиссариата юстиции. Невозможно себе представить существовавшую какофонию судебных вердиктов по различным делам, связанным с преступлениями против личности, экономическим статьям УК или относящихся к наследственному или же авторскому праву.

Впрочем, если судить по истории современного права, такой рациональный подход к юриспруденции с заведомо определённым результатом оказался далеко не уникальным и свойственным исключительно нашему национальному правосудию. Более того, в своих различных вариациях он стал настолько востребованным, что повсеместно применяется до сих пор.

В качестве аналогии можно привести действующий закон Израиля «О нацистах и их пособниках» (Nazis and Nazi Collaborators (Punishment) Law) 1950 года, некоторые положения которого скромно названы законодателем «исключительными», так как, во-первых, он применяется постфактум, то есть по отношению к событиям, произошедшим до образования еврейского государства (хотя по общему правилу государство предшествует праву, так как порождает его, а не наоборот).

Во-вторых, действует экстерриториально по отношению к преступлениям, совершённым исключительно за пределами Израиля, то есть вопреки принципу универсальности действия уголовного закона, сущность которого состоит в том, что «любое государство может осуществлять свою юрисдикцию над любым находящимся в его пределах преступником, независимо от того, где и против кого он совершил преступление».

В-третьих, в соответствии с этим законом израильский суд вправе судить обвиняемого, который уже был ранее осуждён за инкриминируемое ему преступление другим судом, несмотря на повсеместно признаваемый во всех юрисдикциях принцип римского права non bis in idem (не дважды за одно и то же. — лат.).

И последнее: израильский суд, рассматривая дела, связанные с преступлениями в отношении этнических евреев, может отклониться от обычных правил доказывания, «если он убеждён, что это будет способствовать установлению истины и справедливому рассмотрению дела». Особенно удивительным для меня стало то, что истоки такого рационального подхода к правосудию восходят аж к XII веку.

Конечно, «это другое»! И в 1930-х годах европейские законодатели, действительно, представить себе не могли масштабы будущих преступлений нацистов в Европе или японских военных на Дальнем Востоке, что, в конечном счёте, и привело к дисбалансу между алгоритмом определения вины в совершении преступления и ответственности за него. Однако в данном случае имеются в виду прежде всего принципы правосудия, а не особые законы, применяемые в отношении особых преступлений.

Советское гражданское право периода 1917–1930 годов вполне может претендовать на определённую самобытность. Во всяком случае, новые общественно-политические отношения способствовали формированию таких же революционных принципов и способов защиты как интересов народного государства, так и прав его граждан. При этом авторское право в результате фактической подмены права автора правом государственного издателя практически не развивалось, а понятие «плагиат» вообще воспринималось как явление, характерное исключительно для буржуазного общества.

Однако, несмотря на это, известные учёные-цивилисты М. В. Гордон, Я. А. Канторович, Н. Ландорф, Н. М. Николаев, И. Я. Хейфец и др. пытались обобщать существующую судебную практику по этому вопросу (признаться, довольно скудную), изучали особенности взаимоотношений литераторов и ГИЗ в условиях благородного стремления государства обеспечить повсеместный приоритет общественного интереса за счёт ограничения имущественных прав авторов. Позднее эти идеи получили развитие в трудах Б. С. Антимонова, Э. П. Гаврилова, В. Г. Камышева, В. И. Серебровского, Е. А. Флейшиц.

В отличие же от авторского, наследственное право в СССР, напротив, активно совершенствовалось вместе с изменением подходов государства по отношению к личной собственности граждан: от полного отказа от неё до принятия первого кодифицированного закона о праве на наследство в его современном понимании.

К этим вопросам обращались советские учёные Б. С. Антимонов, К. А. Граве, О. С. Иоффе, А. М. Немков, П. С. Никитюк, И. Б. Новицкий, П. Е. Орловский, А. А. Рубанов, P. O. Халфина и др.

В книге предпринята попытка взглянуть на творческую биографию В. В. Маяковского, как и на события, свидетелем или непосредственным участником которых он так или иначе являлся, сквозь призму гражданского и уголовного законодательства Российской империи начала XX века, а затем советского законодательства периода 1917–1930-х годов.

Автором в процессе работы были использованы более 500 различных источников, в том числе воспоминания и мемуары А. А. Ахматовой, В. Е. Ардова, Ю. П. Анненкова, Н. Асеева, Л. Ю. Брик, В. В. Катаняна, В. В. Каменского, А. Кручёных, А. В. Луначарского, А. Б. Мариенгофа, П. П. Перцова, Л. Д. Троцкого, М. И. Цветаевой, В. Б. Шкловского, книги Б. Янгельфельда, материалы следственного дела № 02–29 по поводу самоубийства В. В. Маяковского, стенографические отчёты многих судебных процессов, официальные документы и бюллетени Верховного суда СССР, народного комиссариата юстиции, исследования и архивные материалы из фондов Государственного музея В. В. Маяковского, РГАЛИ, ГАРФ, РГВИА.

Отдельное внимание в книге уделено проблемам реализации исключительного права русских литераторов-эмигрантов в первый послереволюционный период и несанкционированных заимствований (плагиата) в произведениях советских писателей.

В тексте цитируются стихотворения как самого В. Маяковского, так и А. Ахматовой, Н. Асеева, К. Бальмонта, Э. Багрицкого, Д. Бедного, Д. Бурлюка, П. Васильева, 3. Гиппиус, М. Голодного, Н. Гумилёва, Д. Джабаева, С. Есенина, А. Жарова, В. Инбер, Р. Ивнева, В. Каменского, Л. Канегиссера, А. Кручёных, О. Мандельштама, А. Мариенгофа, И. Одоевцевой, Б. Пастернака, Я. Смелякова, И. Северянина, В. Хлебникова, Д. Хармса, В. Шершеневича и многих других, что вполне естественно для книги о крупнейшем поэте XX века, да и нам, юристам, никогда не было чуждо чувство прекрасного…

Б. Акунин (Г. Ш. Чхарташвили), Д. Л. Быков, М. Зыгарь, произведения которых упоминаются в книге, Министерством юстиции РФ признаны иностранными агентами.

На фотографии и изображения, использованные в качестве иллюстраций, в соответствии с п. 1. ст. 1281 Гражданского кодекса Российской Федерации, срок действия исключительного права истёк, данные произведения перешли в общественное достояние.

Отдельные изображения публикуются на основании неисключительной лицензии, предоставленной в соответствии с договором с Государственным музеем В. В. Маяковского, за что автор искренне благодарит его сотрудников.

Глава I

Вокруг Владимира Маяковского

1.1. Вчерашнее солнце

Человек умирает. Песок остывает согретый,

и вчерашнее солнце на чёрных носилках несут.

О. Мандельштам

А что такое смерть? Такое ль это зло,

Как всем нам кажется? Быть может, умирая,

В последний, горький час, дошедшему до края,

Как в первый час пути — совсем не тяжело?

Пьер де Ронсар

14 апреля 1930 года, после телефонного звонка в редакцию московского корреспондента популярной ленинградской «Красной газеты», главным редактором которой был И. И. Скворцов-Степанов — первый нарком финансов РСФСР, — её вечерний номер вышел с экстренным сообщением о самоубийстве поэта Владимира Владимировича Маяковского: «Сегодня в 10 часов 17 минут в своей рабочей комнате выстрелом из нагана в область сердца покончил с собой Владимир Маяковский… В последние дни В. В. Маяковский ничем не обнаруживал душевного разлада и ничто не предвещало катастрофы. Сегодня утром он куда-то вышел и спустя короткое время возвратился в такси в сопровождении артистки МХАТа N. Скоро из комнаты Маяковского раздался выстрел, вслед выбежала артистка N. Немедленно была вызвана карета скорой помощи, но ещё до прибытия её Маяковский скончался. Вбежавшие в комнату нашли Маяковского лежащим на полу с простреленной грудью…»

Утром этого же дня, в 10 часов 16 минут, на Московскую городскую станцию скорой помощи при Институте Склифосовского на Сухаревской площади поступил телефонный вызов из дома № 3/6 по Лубянскому проезду (бывший доходный дом Н. Д. Стахеева) от гражданина Н. Я. Кривцова — электромонтёра Теплотехнического института, кандидата в члены ВКП(б), проживавшего по тому же адресу, «при кухне».

Буквально через минуту, в 10:17, медицинская бригада во главе с дежурным врачом К. И. Агамаловым, фельдшером А. В. Ногайцевым и А. П. Константиновым выехала через Сухаревскую башню в сторону ул. Дзержинского (Б. Лубянки), а уже через 5 минут во дворе дома на Лубянском проезде карету скорой помощи встретила гражданка В. В. Полонская.

На месте происшествия медики пробыли недолго, так как пострадавший был уже мёртв. Врачи аккуратно расстегнули рубашку «бежево-розового цвета, изготовленную из хлопчатобумажной ткани, с четырьмя перламутровыми пуговицами», с рваным пулевым отверстием и пятном, влажным от крови, осмотрели входное огнестрельное отверстие на груди погибшего, после чего констатировали его смерть.

Дежурным народным следователем 39-го отделения милиции г. Москвы Синёвым было возбуждено следственное дело № 02–29, он же установил, что 14 апреля 1930 года примерно в 10 часов 00 мин в своей комнате[1], расположенной по адресу: Лубянский проезд, дом № 3/6, квартира № 12, гражданин Маяковский Владимир Владимирович выстрелил себе в область сердца из принадлежащего ему пистолета системы Маузера, затем милиционер составил протокол осмотра места происшествия.

Рабочий кабинет В. Маяковского — комната-лодочка (Лубянский проезд 3/6, стр. 4)

В протоколе указано, что «1930 года апреля 14 дня, дежурный следователь Синев, в присутствии дежурного врача Рясенцева и ниже поименованных понятых производил осмотр места происшествия и трупа гражданина Маяковского Владимира Владимировича, при чем оказалось: труп Маяковского лежит на полу в комнате квартиры № 12, 3-й этаж дома № 3 по Лубянскому проезду. Комната в которой находится труп размером около 3 квадратных саженей. При входе в комнату на против двери имеешься одно окно выходящее во двор дома. По левой стене, стол на коем книги в сравнительном порядке, дальше шкаф с книгами, а между столом и шкафом сундук который до прибытия опечатан органами ОПТУ. По правой стене диван и далее около стены что рядом с окном письменный стол. В ящике этого стола обнаружено:

1) три пачки денег, банковской упаковки из коих одна пачка в 1 000 руб. и две по 500 руб.

2) пакет с надписью Ольге Владимировне Маяковской, в этом пакете пятдесят рублей денег, из коих одна бумажка в тридцать рублей и одна бумажка в 20 руб.

3) золотой перстен с бриллиантиком, и камнем синего цвета и 63 руб. 82 коп. в пиджаке лежащем на стуле около письменного стола, и большое золотое кольцо с рисунком два м.

По средине комнаты на полу на спине лежит труп Маяковского. Лежит головою к входной двери. Левая рука согнута в локтевом суставе и лежит на животе, правая полусогнутая — около бедра. Ноги раскинуты в стороны с расстоянием между ступнями в один метр. Голова несколько повернута в право, глаза открыты, зрачки расширены, рот полуоткрыт. Трупн окачанелости нет. Губы, уши, кисти рук темно-синего цвета (трупные пятна). На груди на три сантиметра выше левого соска имеешься рана круглой формы диаметром около 2 третей сантиметра. Окружность раны в незначительной степени испачкана кровью. Выходного отверстия нет. С правой стороны на спине в области последних ребер под кожей прощупываешься твердое инородное тело не значительное по размеру. Труп одет в рубашку желтоватого цвета с черного цвета гастухом (бантиком). На левой стороне груди соответственно описанн ранее на рубашке иметься отверстие неправильной формы диаметром около одного сантиметра, вокруг этого отверстия рубашка испачкана кровью на протяжени сантиметров десяти диаметром.

Окружность отверстия рубашки со следами опала. 1) брюки шерстяные коричневого цвета, на ногах полуботинки желтые.

Промежду ног трупа лежит револьвер системы „маузер“ калибр 7,65 № 312,045 (этот револьвер взят ОГПУ Т. Гендиным). Ни одного патрона в револьвере не оказалось. С левой стороны трупа на расстоянии от туловища одного метра на полу лежит пустая стреляная гильза от револьвера маузер указанного калибра.

Труп Маяковского сфотографирован с полу переложен на диван.

К акту прилагаеться 2113 р. 82 коп., золотой перстень, золотое кольцо, стреляная гильза описанные в настоящем протоколе.

Присутствующими при осмотре представителями ОГПУ сделано распоряжение милиции труп Маяковского направить на его квартиру Воронцова улица, Гендриков пер. дом 15, а комнату по Лубянскому проезду опечатать. Деж. нар следователь Синев /подпись/. Дежурный врач эксперт Рясенцев /подпись/. Понятые /подписи/», (оригинальная орфография документа сохранена. — Авт.)

Во дворе Веронику Полонскую уже давно ожидало такси № 191 (водитель Медведев), в котором её привёз к себе Маяковский, — у актрисы на 10:30 была назначена финальная репетиция с участием художественного руководителя МХАТ В. И. Немировича-Данченко. Вероника играла заглавную роль в революционном спектакле «Наша молодость». Вовремя уехать с Лубянки у неё не получилось — помешал сосед поэта по коммуналке студент-химик Михаил Бальшин. Он пытался убедить актрису задержаться до приезда милиции, но та оставила ему адрес театра и всё-таки уехала.

Со стороны поведение Полонской как-то совсем не было похоже на «большую трагедию» «музы» первого советского поэта, о которой она будет писать позднее в своих мемуарах, даже если принимать во внимание некоторое напряжение, возникшее в её отношениях с Владимиром Владимировичем в последние дни его жизни.

В каком-то смысле такое поведение молодой актрисы было вполне объяснимым: Нора (Вероника) была единственной дочерью Витольда Полонского — легенды русского немого кино и основного партнёра суперзвезды Веры Холодной. Несмотря на своё благородное происхождение (её отец — из польских шляхтичей, мать, Ольга Гуткова, — из семьи декабриста Михаила Бестужева-Рюмина), юная девушка без особых проблем была принята во вспомогательный состав Художественного театра, опередив на приёмных испытаниях десятки (!) других претендентов.

Когда студенты решили поставить свой первый учебный спектакль — популярный водевиль Эжена Лабиша и Марк-Мишеля «Соломенная шляпка», — в котором заглавную роль Фадинара было поручено сыграть подающему большие творческие надежды Михаилу Яншину, Полонской достанется роль его сценической невесты — Элен Нонанкур. Любовная история, разыгранная для зрителей, неожиданно для её участников закончилась настоящей свадьбой. Молодые артисты вскоре обвенчались в церкви Воскресения Христова на Успенском Вражке. В числе гостей на торжестве были подруга Вероники — дочь «бедного нефтепромышленника», начинающая актриса Фанни Фельдман (Фаина Раневская) и уже хорошо известный в столице писатель из Одессы Михаил Булгаков — свидетель со стороны жениха.

К. С. Станиславский преподнёс Яншину в качестве свадебного подарка свою книгу «Моя жизнь в искусстве» с дружеским напутствием: «Любите жену и искусство. Будьте верны им, будьте нежны и заботливы к ним, умейте приносить им жертвы».

После премьеры в МХАТ спектакля «Белая гвардия», поставленного по пьесе Михаила Афанасьевича, в котором Николай Хмелёв сыграл полковника Турбина, а Михаил Яншин — Лариосика, молодой актёр стал московской знаменитостью, со всеми вытекающими для него и его красавицы-жены обстоятельствами. Столичная, прости Господи, богема с удовольствием приняла в свои ряды жизнерадостную супружескую пару. Поэтому совсем не удивительно, что, когда Лили Брик в 1928 году решила попробовать себя в качестве кинорежиссёра и снять фильм «Стеклянный глаз», шикарная Нора Полонская была незамедлительно утверждена ею на роль женщины-вамп. Реализуя режиссёрский замысел — а Лили Юрьевна выступала ещё и как сценарист «фильмы» в соавторстве с Виталием Жемчужным, — Вероника в буквальном смысле тонула в облаках пудры, ела перед объективом кинокамеры лепестки роз, демонстрировала безупречные ноги. Коллективный труд не прошёл даром — «Глаз» стал самой кассовой отечественной кинолентой в прокате 1928–1930 годов и ещё долго не сходил с экранов.

Вскоре, на Московском ипподроме состоялось знакомство Полонской с Владимиром Маяковским. Шептались: не без участия Лили Юрьевны, которое ожидаемо переросло в бурный и мучительных для обоих его участников роман…

Итак, буквально через 20 минут после трагического выстрела в комнату поэта прибыл начальник Секретного отдела ОГПУ СССР Яков Агранов — его рабочий кабинет находился в соседнем здании (да и жил он совсем рядом, в специально построенном для начальствующего состава ОГПУ особняке на ул. Мархлевского вместе с Генрихом Ягодой). Помимо Агранова, на место трагедии были срочно вызваны помощник начальника оперативного отдела ОГПУ Олиевский, помощник дежурного надзирателя 39-го отделения милиции Курмелев (его срочно сняли с дежурства на Лубянской площади), сотрудник МУРа Овчинников, начальник оперативного отдела ОГПУ Рыбкин и начальник 9-го и 10-го отделений контрразведовательного отдела (КРО) ОГПУ С. Г. Гендин[2].

Оперативники Олиевский и Рыбкин начали осмотр места происшествия с тщательного изучения писем и бумаг погибшего: отобранные документы помещались в специальный ящик и опечатывались. Олиевский при этом изъял предсмертное письмо Маяковского, Гендин лично обследовал его рабочий стол, часть бумаг, не включая их в опись, также забрал с собой.

Почти век назад примерно то же самое происходило в квартире А. С. Пушкина на набережной Мойки после его кончины. Подчинённые начальника тайной полиции и штаба Корпуса жандармов генерала Л. Дубельта во время «посмертного обыска» кабинета поэта изъяли все его рабочие бумаги, записки, черновики и рукописи. Особую строгость при работе с архивом Александра Сергеевича император Николай I объяснил тем, что некоторые документы, которые могут быть обнаружены среди пушкинских бумаг, «в случае их обнародования способны навредить посмертной славе поэта». [1, 234]

Ситуация складывалась традиционно-похожая. Личные записи, дневники, путевые заметки, записные книжки (а Владимир Маяковский имел обыкновение скрупулёзно фиксировать детали большинства своих встреч и содержание разговоров с десятками различных людей) могут представлять профессиональный оперативный интерес не только для установления причин случившейся трагедии, но и для контрразведки. По инструкции ОГПУ при проведении обысков такие документы подлежат изъятию в первую очередь.

Вот, например, протокол обыска, произведённого у драматурга С. М. Третьякова, из архивно-следственного дела № Р-4530:

Протокол

На основании ордера Главного Управления Государственной Безопасности НКВД СССР за № 5625 от «26» июля мес. 1937 г. произведён обыск-арест у гр. Третьякова С. М. в доме № 21/13 кв. № 25 по ул. М. Бронная.

При обыске присутствовали: Третьякова С. В. Поливина.

Согласно ордера задержан гражд.

Взято для доставления в Главное Управление Государственной Безопасности следующее:

1. 12 папок с перепиской

2. 28 записных книжек

3. Иностранная валюта: 6 Американских долларов и 36 чешских крон.

4. 1 Алфавитная книга

Пункты 2-й и 4-й взяты. Сажин.

29 авг. 1937 г.

Обыск производил сотрудник НКВД: Сажин, Скобцова, Августов, Дорбес.

При обыске заявлена жалоба от: нет

1) на неправильности, допущенные при обыске и заключающиеся, по мнению жалобщика, в нет

2) на исчезновение предметов, не занесенных в протокол, а именно: нет

Примечание:

Запечатана/Распечатана: 1 комната гр-на Третьякова запечатана печатью № 37

Подпись лица, у которого производился обыск /Третьякова!

Представитель домоуправления /Поливина/

Производивший обыск сотрудник НКВД /Сажин, Скобцова, Августов/.

Все заявления и претензии должны быть занесены в протокол. За всеми справками обращаться в комендатуру НКВД (Кузнецкий мост, 24), указывая № ордера, день его выдачи, когда был произведен обыск.

Верно: Сажин.

«29» июля 1937 года.

(Центральный архив ФСБ РФ, архивно-следственное дело Р-4530).

Когда 11 февраля 1935 года был арестован главный редактор Госиздата художественной литературы М. Я. Презент, входивший в близкий круг секретаря ЦИК СССР А. С. Енукидзе, его дневник был лично изучен руководителем НКВД СССР Г. Г. Ягодой, в тот же день передавшим этот оказавшийся крайне любопытным документ И. В. Сталину.

После специального запроса ОГПУ к материалам следственного дела о самоубийстве В. В. Маяковского приобщено агентурное донесение секретного сотрудника «Валентинова», которое касалось близких знакомых Владимира Владимировича — сестёр Яковлевых, проживавших в Париже. По его сообщению, после знакомства с Татьяной Яковлевой Маяковский не раз говорил своим друзьям, что он «впервые нашел женщину, оказавшуюся ему по плечу», и «о своей любви к ней», но когда он предложил ей стать его женой, она отказалась, так как «не захотела возвращаться в СССР и отказаться от роскоши, к которой привыкла в Париже и которой окружил её муж». В одном из писем к своей матери Л. Н. Яковлевой (Аистовой), оставшейся жить в СССР, Татьяна описывала свои отношениях с поэтом: «Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него — буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след».

На самом деле у Т. Яковлевой был хронический туберкулёз, и её отъезд во Францию был связан именно с состоянием здоровья. Уже позднее она вспоминала: «В моих глазах Маяковский был политическим поэтом по надобности, а по призванию — лирическим. Мы никогда не говорили о его убеждениях — это нам было совершенно не нужно. Он отлично понимал, что с моим туберкулёзом я не выжила бы в Пензе и что в моём отъезде из России не было ничего политического».

«„Быстрый отъезд“ сестры был, — говорилось в донесении, — результатом стараний Маяковского или, возможно, известного московского „эксперта по старинным вещам“». [1, 295]

Помимо различной корреспонденции, которая была найдена во время проведения следственных действий, в распоряжении оперативников оказались документы, полученные из различных источников, в том числе личные фотографии Яковлевых, их знакомых, даже приглашение на её свадьбу с французским дипломатом, виконтом Бертраном Дю Плесси, скорее всего, переданные подчинёнными ответственного сотрудника Генерального консульства СССР в Париже В. Б. Яновича (он же — резидент ИНО 3. И. Волович).

Татьяна Яковлева с мужем Бертраном дю Плесси

В особой папке № 57 из личного фонда наркома Н. И. Ежова, хранившейся в архиве общего отдела ЦК КПСС, имелись донесения других секретных сотрудников ОГПУ, имевших отношение к трагедии: агент «Арбузов» докладывал 18 апреля 1930 года об обсуждении трагической гибели Маяковского в художественной среде: «разговоры в литер. — худож. кругах значительны. Романическая подкладка совершенно откидывается. Говорят, здесь более серьёзная и глубокая причина. В Маяковском произошёл уже давно перелом, и он сам не верил в то, что писал, и ненавидел то, что писал». Агент «Шорох» считал, «что если поводом к самоуб. послужили любовные неудачи, то причины лежат гораздо глубже: в области творческой: ослабление таланта, разлад между официальной линией творчества и внутренними, богемными тенденциями, неудачи с последней пьесой, сознание неценности той популярности, которая была у Маяк., и т. п., основной упор на разлад между соц. заказом и внутренними побуждениями <…> Это мнение в разных оттенках и вариациях высказывали: Эм. ГЕРМАН (КРОТКИЙ), Е. СТЫРСКАЯ, В. КИРИЛЛОВ, Б. ПАСТЕРНАК, И. НОВИКОВ, БАГРИЦКИЙ, В. ШКЛОВСКИЙ, АРГО, ЛЕВОНТИН, ЗЕНКЕВИЧ и мн. друг., — причём все ссылаются на то, что об этом „говорят“. Таким образом, указанное мнение можно считать господствующим». В следственных материалах есть аналогичные донесения секретных агентов «Михайловского» и «Зевса». (Материалы следственного дела № 02–29.)

Пистолет «Маузер», ставший орудием самоубийства, был изъят старшим майором госбезопасности С. Г. Гендиным. По ходу обыска Я. С. Агранов (Соринзон) несколько раз звонил по телефону 2-му заместителю председателя ОГПУ Станиславу Адамовичу Мессингу, докладывал о ситуации, тот предлагал перевезти тело покойного на его квартиру на Гендриков переулок.

Тело Маяковского подняли с паркетного пола вместе с ковром, на котором оно лежало, глаза закрыли, свели вместе поля рубашки, не застёгивая. При запрокинутой голове рот погибшего оставался открытым. Рядом лежали пистолет и стреляная гильза. В пистолетной обойме был только один патрон.

Затем Я. Агранов позвонил в кабинет наркома просвещения А. С. Бубнова, попросил к аппарату сотрудника наркомата художника-плакатиста Н. Ф. Денисовского — хорошего знакомого Брик и Маяковского, — после короткого разговора отправил его на Лубянский проезд в квартиру поэта. К сожалению, Лили и Осипа Бриков не было в Москве, они ещё 18 февраля выехали в Лондон к матери Лили Юрьевны — сотруднице советской загранфирмы «АРКОС»[3] с момента её основания, которая уже стала забывать, когда последний раз была на Родине. В день трагедии они ходили по магазинам, выбирая сувениры для «Щена»: элегантную трость из цейлонского бамбука, коробку сигар, яркие шёлковые галстуки, какие-то симпатичные мелочи. Утром 15 апреля Брики переехали в Берлин, где их уже ждала телеграмма за подписью Льва Гринбурга и Якова Агранова. В тот же вечер они выехали в Москву, предварительно попросили «Янечку» для ускорения процесса организовать их встречу на границе и попытаться перенести похороны на 17 апреля.

Почему-то никому из «силовиков» не приходит в голову поставить в известность о случившемся мать поэта Александру Алексеевну и Людмилу Маяковскую — его сестру.

Внизу, у входа в подъезд, собирались зеваки, которые наблюдали за тем, как в прибывшую карету скорой помощи загружают носилки с телом погибшего, — такие слухи в Москве распространяются мгновенно… На площадке четвёртого этажа газетчики расспрашивали о Маяковском его соседей — выпускающие редакторы требовали срочный эксклюзив в вечерние выпуски.

Однако днём из ЦК ВКП(б) во все редакции поступило распоряжение: «никаких собственных материалов о смерти поэта не давать — печатать только сообщения РОСТА».

«Между одиннадцатью и двенадцатью всё ещё разбегались волнистые круги, порождённые выстрелом. Весть качала телефоны, покрывая лица бледностью и устремляя к Лубянскому проезду, двором в дом, где уже по всей лестнице мостились, плакали и жались люди из города и жильцы дома, отринутые и разбрызганные по стенам плющильною силой событья», — вспоминал о трагическом дне Борис Пастернак.

Дежурного следователя Синёва сменил народный следователь 2-го участка Бауманского района Иван Сырцов (в протоколах допросов он назван следователем Мособл-прокуратуры). Для производства допросов свидетелей из комнаты Маяковского он перебрался в помещение напротив. Учитывая, что тонкие перегородки в коммунальной квартире позволяли быть в курсе самых интимных подробностей повседневной жизни её обитателей, следователь допрашивает всех, кто был этим утром дома, включая четырёх маленьких детей.

Студент 2-го факультета МГУ Михаил Большаков сообщает следствию, что «Маяковский в квартире № 12 по Лубянскому проезду проживает 12 лет… Маяковский, насколько я его знаю, был с уравновешенным характером и угрюмым был очень редко…»

По поручению Сырцова на допрос была срочно доставлена Вероника Полонская. Её, находившуюся в полуобморочном состоянии, — во время прогона спектакля она потеряла сознание — привёз с репетиции помощник директора театра Ф. Н. Михальский. Вероника Витольдовна не скрывает своего разочарования тем, что её допрашивают какие-то «серые мыши из милиции», а не подчинённые её хорошего знакомого Якова Агранова.

Актриса МХАТ Вероника Полонская

16 апреля 1930 года в качестве свидетеля по делу № 02–29 был допрошен её муж — актёр 1-го МХАТ Михаил Яншин, — который показал: «Маяковского я знал до моего знакомства только с эстрады и из стихов. Познакомился с ним ровно за год до его смерти ни то на бегах, не то после бегов у Катаева на квартире, вместе с моей женой. Как до знакомства, так и при первой встрече у меня было мнение о Владимире Владимировиче, каку большинства публики, что это человек грубый, скандальный и пр. Что совершенно изменилось впоследствии при близком знакомстве с Влад. Влад. После знакомства у Катаева мы, т-е. я и моя жена Полонская, стали бывать сначала редко в продолжении весны лета продл. года, а потом осенью и зимой (…)». На вопрос следователя по поводу включения В. В. Маяковским его жены Норы в список своих наследников свидетель ответил: «Когда меня спрашивают: а чем вы можете объяснить то, что он ее включил в свою семью в письме, как ни тем, что он был с ней в более близких отношениях, т-е. другими словами хотят сказать, что ведь он же ей платит, так за что же? Я могу ответить только одно, что люди спрашивающие такое или сверхъестественные цыники и подлецы или люди совершенно не знающие большого громадного мужественного и самого порядочного человека Владимира Маяковского» (оригинальная орфография протокола допроса сохранена. — Авт.)

В соответствии с положением о судоустройстве РСФСР от 1922 года в системе следственных органов существовали:

1. народные следователи при следственных участках;

2. старшие следователи в губернских судах;

3. старшие следователи по важнейшим делам при Верховном Суде РСФСР и отделе прокуратуры НКЮ РСФСР;

4. следователи военных и военно-транспортных трибуналов.

На основании специального закона следователь, как и сейчас, являлся независимой в процессуальном отношении фигурой. Его деятельность находилась под надзором прокурора и соответствующего суда, который в том числе был призван решать спорные вопросы между следователем и прокурором, возникавшие в ходе предварительного следствия. Контроль за расследованием уголовных дел и реализацией сведений, получаемых в ходе оперативно-розыскных мероприятий, осуществлялся местными народными судами, революционными трибуналами, коллегиями обвинителей, руководителями следственных комиссий, комиссарами юстиции и местными советами. Однако при расследовании уголовного дела № 02–29 такие надзорные функции, с учётом резонансности произошедшего события, взяло на себя ОГПУ

Ещё в феврале 1921 года нарком юстиции Д. И. Курский направил письмо заместителю председателя ВЧК И. К. Ксенофонтову, в котором обращал внимание на то обстоятельство, что к ведению уголовных дел на местах часто приступали следственные органы юстиции параллельно со следственными органами Чрезвычайной комиссии, «причём последние нередко не считаются с тем, что дело носит чисто уголовный характер и не включает в себя признаков, которые давали бы повод к рассмотрению этого дела ЧК». В результате фактически возникало два уголовных дела, которые либо поступали в один и тот же суд, тем самым затягивая судопроизводство, либо вообще рассматривались в разных судах, порождая совершенно абсурдную ситуацию, когда по одному и тому же делу выносились два несогласованных между собой приговора. Поэтому, когда ровно через год было принято постановление о реорганизации ВЧК в ГПУ, а затем — ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление) при СНК СССР, на которое возлагались задачи по предупреждению, раскрытию и пресечению «враждебной деятельности антисоветских элементов», охрана «государственной тайны, борьба со шпионажем, с враждебной деятельностью иностранных разведок и контрреволюционных центров» за рубежом, а также с контрабандой, все общеуголовные дела подлежали передаче в ревтрибуналы и народные суды по принадлежности.

В основном деятельность ОГПУ сосредоточивалась на раскрытии политических и антигосударственных преступлений, при этом структурные подразделения управления получили право на проведение розыскных действий, дознания, предварительного следствия и мер административного воздействия. Так как теперь внесудебные репрессии были отменены, то ранее подготовленные следственными органами дела передавались в судебные инстанции, также были установлены процессуальные сроки проведения дознания и следствия органами безопасности, как и условия проведения обысков и арестов.

Таким образом, служба обладала всеми полномочиями по контролю за ходом следствия. Начиная со следующего дня — 15 апреля — все материалы по делу И. Сырцов направлял в копиях в Секретный отдел ОГПУ, устное указание об этом ему дал старший майор госбезопасности С. Г. Гендин[4]. По всей видимости, несмотря на обязанность сохранять тайну следствия, следователь пообщался с кем-то из журналистов.

После допроса свидетельницы В. Полонской он сделал самостоятельный вывод о том, что самоубийство В. В. Маяковского «вызвано причинами личного порядка», и уже на следующий день это, в общем-то, частное, мнение распространили столичные газеты, но по другой версии, чекисты специально «слили» оперативную информацию в прессу.

В бытовой характер самоубийства поэта никто особо не поверил, не согласился с ней и политический эмигрант Л. Д. Троцкий, к тому моменту находившийся в Турции. По его мнению, трагедия не имела «ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта… Это значит сказать, что добровольная смерть Маяковского никак не была связана с его жизнью или что его жизнь не имела ничего общего с его революционно-поэтическим творчеством. И неверно, и ненужно, и… неумно!» [1, 100]

В тот же день в газете ЦК ВКП(б) «Правда» появилось официальное сообщение: «…предварительные данные следствия указывают, что самоубийство вызвано причинами чисто личного порядка, не имеющего ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта. Самоубийству предшествовала длительная болезнь, после которой поэт ещё не совсем поправился». В том же номере главной партийной газеты говорилось о том, что «стремительная болезнь, нелепый срыв привели его к концу… Выстрел в сердце — ошибка, тягостная, непоправимая ошибка, но всё-таки только ошибка гигантского человека».

Как установило следствие, в наличии у поэта было несколько пистолетов. В архиве Государственного музея В. В. Маяковского сохранились удостоверение № 107 на право ношения «Маузера», выданное ОГПУ за подписью В. М. Горожанина и действительное до 1 декабря 1928 года, а также справки о выдаче

Маяковскому в 1919 году Петербургским комитетом Российской коммунистической партии карманного пистолета «Велодок» (свидетельство № 12, номер пистолета в нём не указан), произведённого Тульским оружейным заводом, бельгийского пистолета системы Браунинга № 268979 (9-мм модель 1900, разрешение № 8252/к, номер пистолета в разрешении также отсутствовал) от 1924 года и российского пистолета системы «Байярд 1908» № 268579 под патрон 6,35 мм (разрешение № 4178/22076), выданного в 1929 году. Все образцы из этого арсенала, за исключением армейского «Браунинга», являлись оружием самообороны, популярным среди обывателей, которые использовали его в основном для того, чтобы отбиваться от расплодившихся сверх всякой меры уличных хулиганов и грабителей. Наличие у Маяковского дефицитного «Маузера», по всей видимости, объяснялось его близкой дружбой с начальником секретно-политического отдела ГПУ Украинской ССР Валерием Михайловичем Горожаниным. Скорее всего, этот пистолет был подарен поэту харьковскими чекистами[5], а разрешение на его хранение и ношение подписал сам Валерий Михайлович, хотя и не имел на это должностных полномочий.

Удостоверение В. В. Маяковского на право хранения и ношения огнестрельного оружия

Как выяснилось позднее, у поэта был ещё один пистолет — «Вальтер», который он подарил Лили Юрьевне. В 1938 году во время обыска на квартире комкора В. М. Примакова, с которым она состояла в браке, оружие было изъято. Следователь взял объяснение у Брик: «Револьвер системы „Вальтер“ подарил мне покойный Владимир Владимирович Маяковский. Летом 1936 года я жила под Ленинградом в дачной местности Тарховка по Сестрорецкой ж. д. на даче В. М. Примакова. В ночь с 14 на 15 августа 1936 года у Примакова на даче был произведён обыск органами НКВД. Меня при этом не было — я была в Ленинграде. При обыске вместе с другими вещами был взят в НКВД железный ящик, в котором находился и мой револьвер „Вальтер“. Через два дня я уехала из Ленинграда в Москву, и мой револьвер так и остался в ленинградском НКВД. Л. Ю. Брик Москва, 5 ноября 1938 года» [1. 47]

Владимир Владимирович неоднократно приезжал в столицу советской Украины — Харьков — для встреч с читателями, часто останавливался в квартире своего товарища Горожанина и его жены Берты Яковлевны (Стояновой). В 1927 году во время совместного отдыха в Ялте друзья по заказу Ялтинской фабрики «Всеукраинского фотокинообъединения» написали сценарий приключенческого фильма «Инженер Д’Арси» («История одного пергамента») о вооружённом захвате англичанами нефтяных месторождений в Иране. Валерий Михайлович хорошо знал об этих событиях, рассказывал о них в деталях, как их непосредственный участник.

ГПУ —

это нашей диктатуры кулак

сжатый.

Храни пути и речки,

кровь

и кров,

бери врага,

секретчики,

и крой,

КРО[6]. [1,133]

Это стихотворение Владимира Маяковского, названное «Солдаты Дзержинского» и посвящённое другу «Вал. М.» — В. М. Горожанину, — было опубликовано одновременно в двух газетах: центральной «Комсомольской правде» и тифлисской «Заре Востока» на одной полосе с приказом первого заместителя председателя ОГПУ В. Р. Менжинского по случаю 10-летнего юбилея органов государственной безопасности.

Сегодня некоторые его строфы звучат в буквальном смысле пророчески:

Будут

битвы

громче

чем крымские

землетрясения…

В. Горожанин (Вольф Гамбург), в отличие от многих своих коллег (например, секретаря ВЧК И. К. Ксенофонтова[7], назначенного позднее заместителем председателя ВЧК — председателем Особого ревтрибунала ВЧК, имевшего всего 2 класса образования), был человеком энциклопедически образованным — сдал экзамены за полный курс классической гимназии, учился на юридическом факультете Императорского Новороссийского университета в Одессе. Несколько лет состоял в партии «эсеров», затем перешёл к «боротьбистам» в Украинскую партию социалистов-революционеров. Горожанин был отчислен с четвёртого курса университета как «неблагонадёжный» и осуждён. Кстати, во время отсидки в тираспольской тюрьме он содержался в одной камере с бессарабским налётчиком Григорием Котовским, быстро набиравшим авторитет в определённых кругах. Находился на нелегальном положении, примкнул в эмиграции к большевикам, стал известен как талантливый публицист.

В период дореволюционной эмиграции он несколько лет жил во Франции, тесно общался с русскими социал-демократами, однажды познакомился с Анатолием Луначарским. Будущий народный комиссар в свою очередь свёл его с Роменом Роланом и Анатолем Франсом.

Кстати, А. Франс неоднократно встречался с Валерием Михайловичем, ценил его мнение, и такое общение вдохновило Горожанина на написание небольшой книги (брошюры) о своём vis-a-vis, для которой он выбрал довольно оригинальную форму — доклад вымышленного кардинала Папе Римскому. Это был такой тонкий trolling, так как произведения А. Франса были включены Ватиканом в «Index Librorum prohibitorum» — специальный перечень литературных произведений, запрещённых для чтения католикам — как раз накануне юбилея писателя[8].

Марк Борисович Спектор — легендарный сотрудник Николаевской Губ. ЧК, после окончания Высшей пограничной школы ОГПУ некоторое время служивший под началом Валерия Михайловича, — вспоминал: «Маяковский с Горожаниным в откровенном разговоре делились своими планами на будущее. Маяковский интересовался работой Горожанина и украинских чекистов, много расспрашивал его о Париже и встречах с французскими поэтами и писателями. В декабре 1921 года в Харькове Горожанин рассказал Маяковскому о том, что он возобновил работу над первой частью своей книги об Анатоле Франсе. (…) Владимир Владимирович горячо поддержал его. „Обязательно пишите, Валерий Михайлович, — сказал он. — Это будет очень интересно. Франс — мудрый, острый писатель, но, к сожалению, у нас мало о нём знают“».

Обычно В. В. Маяковский бронировал номер в харьковской гостинице «Красная» (бывший отель «Метрополь»), но тот, как правило, пустовал — Валерий Горожанин настаивал на том, чтобы друг жил у него дома. Во время одного из очередных приездов поэта Валерий Михайлович пожаловался ему на чиновников ГИЗ: «Сколько было неприятностей! Когда всё уже было готово, начальник управления по делам печати при Наркомпросе наложил лапу. Не понравилось ему одно слово — „восфонаритель“. Говорит, что смотрел словарь Даля, а там такого слова нет. Я ему доказываю, что на Западе такое слово в обиходе, а он — ни в какую. Пришлось заменить словом „воспламенитель“. Хорошо, что это на последней, 47-й странице. Мне этот лист быстро отпечатали, но заменить его — переклеить — наотрез отказались. В типографии говорят: ждите, нам сейчас некогда, срочный заказ. Вот пришлось мне, Марку Борисовичу и Берте Яковлевне просидеть три ночи, вырезать старые листы и вклеивать новые». Горожанин поднялся, взял со шкафа брошюрку и протянул Маяковскому: «Вот видите, какая неказистая: бумага газетная, а переплёт из какой-то оберточной бумаги».

«Да, — произнёс Маяковский. — И здесь у вас сидят бюрократы с пустыми чемоданами вместо голов. Как быстро они размножаются, просто ужас (…) Как они боятся свежего слова, живого».

Но, несмотря на все существовавшие бюрократические сложности, а самое главное — тотальный дефицит бумаги, книжка высокопоставленного сотрудника ВЧК «Анатоль Франц и Ватикан» увидела свет в харьковском издательстве «Пролетарий»[9].

На удивление, о книге Горожанина довольно лестно отозвался Алексей Максимович Горький, который прислал экземпляр для ознакомления И. В. Сталину. Тот, в свою очередь, делая традиционные для себя пометки на полях прочитанных книг, на одной из её страниц оставил замечание: «Лучшее, что было сделано до сей поры об Анатолии Франсе. И. Сталин».

Получив известие о гибели Владимира Маяковского от начальника Харьковского ОГПУ, Валерий Михайлович упал в обморок, а вернувшись из Москвы после участия в его похоронах, по просьбе коллег выступил в клубе им. Дзержинского на посвящённом поэту памятном вечере: «Владимир Владимирович Маяковский был надёжным другом настоящих солдат Дзержинского, непревзойдённым певцом нашего народа и бойцом партии. Своим он был и будет для каждого честного советского человека». Закончить выступление не смог — ушёл за сцену.

* * *

Полицейский пистолет системы Маузера под сравнительно маломощный патрон, выбранный Маяковским для самоубийства, был довольно популярной среди начальствующего состава органов госбезопасности моделью. По существующим правилам разрешение, выданное на год, необходимо было регулярно продлевать, но, по неизвестной нам причине, Владимир Владимирович в установленный срок этого не сделал. С учётом того, кто ему подарил боевое оружие, вопросов к поэту не возникало.

По слухам, во время посещения Теодором Драйзером Москвы в 1928 году Маяковский зазвал его к себе в гости, домой, где с гордостью продемонстрировал собственный арсенал[10].

Друзья поэта вспоминали, что он с детства любил оружие, умел с ним обращаться, хорошо стрелял, причём, как переученный левша, делал это с двух рук. Во время многочисленных поездок по стране и на различных выступлениях перед публикой пистолет носился им либо в небольшой коричневой кобуре (Лили Брик называла её «патронтажик»), либо тот просто лежал в кармане пиджака, часто вместе с кастетом: в придачу ко всем своим боевым навыкам, двухметровый атлет Владимир Владимирович постоянно тренировался в секции английского бокса.

В письме к своей младшей сестре Эльзе Лили Брик неожиданно профессионально оценит как сам способ, так и ТТХ орудия самоубийства:

«Стрелялся Володя, как игрок, из совершенно нового, ни разу не стрелянного револьвера; на 50 процентов — осечка. Такая осечка была уже 13 лет назад в Питере. Он во второй раз испытывал судьбу». Здесь же Лили Юрьевна вспоминала о неудачной попытке Маяковского покончить с собой, когда однажды он, измученный её ревностью и показным равнодушием, выстрелил в себя из пистолета, заряженного одним патроном, который, по счастью, дал осечку.

Не осталась в стороне от трагедии Анна Андреевна Ахматова: «Кстати, о самоубийстве — одна моя знакомая, близко знавшая Маяковского до революции, рассказывала, что он всегда любил играть с револьвером. Сколько раз она видела револьвер в его руках — сидит и вертит, пока ему не скажут: „Уберите, спрячьте, это не игрушка, зачем он вам?“ Ответ бывал: „Может пригодиться“». [1,214]

Некоторое время «Маузер» хранился на даче в подмосковном Пушкино, которую Брики вместе со своим старым другом Романом Якобсоном, вплоть до его эмиграции, снимали на лето. Это был довольно просторный двухэтажный дом с хорошо обустроенным участком, где хлебосольные хозяева собирали по выходным большие и шумные компании. Гости были разные, в основном — обычная для того времени сборная из творческой интеллигенции, чекистов и советских чиновников. Практически каждое воскресенье из Москвы приезжали Родченко, Райт, Кушнер, Асеев, Пудовкин, Штеренберг, Лавинский, Кассиль, Кирсанов, Левин. «Одни сидели разговаривали. Другие играли в маджонг, или в городки, или в карты. Володя больше играл, чем разговаривал во все игры. Иногда стрелял из духового ружья». [1.216]

После получения телеграммы Лили о том, что после одной из таких вечеринок дачу обворовали, Владимир Владимирович всерьёз беспокоился о судьбе пистолета — просил её, в том случае, если он всё-таки украден налётчиками, немедленно сообщить об этом в местное отделение ОГПУ Получит ответ телеграммой: «Револьвер цел. Туфли тоже. Если можешь, пришли денежков. Отдыхай. Люблю целую. Твоя Киса».

Ольга Маяковская в письме к матери и старшей сестре по-своему охарактеризует произошедшее: «Не мудрено, что Лилю обокрали, так как у них на 4 человека чуть ли не 10 комнат в 2 этажа, всё раскрыто, много гостей — одним словом, не дача, а какой-то проходной двор. Все кругом видят, как к ним идут всякие разносчики, мороженщики, кормят по 30 человек, — значит, есть с чего, сами не ночуют дома, и прислуга у них новая. Теперь опять Володе забота одеть Лилю или отправить её за границу за шёлковыми чулками (…)». [1,169]

Советская власть пока ещё как-то довольно снисходительно относилась к возможности населения защищать себя самостоятельно. Несмотря на то, что Декрет от 10 декабря 1918 года «О сдаче оружия» обязывал «всё население и все учреждения гражданского ведомства сдать находящиеся у них все исправные и неисправные винтовки, пулемёты и револьверы всех систем, патроны к ним и шашки всякого образца», процесс всеобщего разоружения шёл достаточно вяло. Законодатель специально указывал, что «всё сданное оружие предназначается для Красной Армии». За противодействие требованиям Декрета было предусмотрено уголовное наказание до 10 лет лишения свободы, которое почему-то никого особо не пугало.

Для начала власти использовали зарекомендовавшую себя практику доносительства — это когда предлагалось сообщить в ОГПУ о наличии незарегистрированного «ствола» у соседа за вознаграждение.

В целях поощрения таких сознательных граждан Декрет предписывал «выдавать из средств комиссариатов по военным делам особое вознаграждение тем гражданам, которые обнаружат скрытые предметы указанного оружия… причём, за обнаруженную скрытую винтовку вполне исправного состояния выдавать вознаграждение в размере 600 руб., а за каждую неисправную, нуждающуюся в ремонте, — от 100 до 500 руб., за каждый обнаруженный скрытый пулемёт выдавать вознаграждение вдвое».

При этом имевшиеся ограничения на хранение «огне-стрела» не распространялись на членов РКП(б).

Специальная инструкция, которая появилась вместе с законом, позволяла членам правящей партии сохранить имеющиеся у них в пользовании винтовки и револьверы. Лишь в тех случаях, когда у «партийца» была замечена современная 3-линейная винтовка системы С. И. Мосина, например, её могли заменить на менее продвинутый образец. Поэтому первое время после принятия закона партийный билет являлся одновременно и формальным разрешением на хранение и ношение боевого оружия: «В течение 2-х недель со дня опубликования этого декрета право на хранение оружия членам Российской Коммунистической Партии дают членские партийные билеты; по истечении этого срока действительны только вновь выдаваемые соответственные удостоверения».

Летом 1920 года СНК РСФСР выпустил новый декрет «О выдаче, хранении и обращении с огнестрельным оружием», который запрещал теперь не только его незаконное хранение, но и преследовал за хулиганство в виде стрельбы в воздух «скуки ради», беспричинную пальбу военнослужащих, находящихся в карауле, или постовых милиционеров, а также небрежное обращение с оружием его владельцев. Отдельная статья запрещала пугать мирное население: «лиц, виновных в прицеливании на улице и вообще во всяком месте, где может быть опасность для других лиц, хотя бы выстрела и не последовало, привлекать в административном порядке и карать заключением в концентрационном лагере до трех месяцев».

Согласно милицейским сводкам, в 1920-х — 30-х годах на руках у гражданского населения находится гигантское количество стрелкового оружия, как официального, так и нелегального, особенно в сельской местности.

В соответствии со ст. 56 Гражданского кодекса РСФСР (редакция от 20.12.1926): «оружие и воинское снаряжение, взрывчатые вещества, спиртосодержащие вещества свыше установленной крепости и сильнодействующие яды могут находиться в частном обладании лишь с разрешения подлежащих органов власти». Разрешения на хранение пистолетов без указания их номеров, которые были приобщены к материалам следственного дела № 02–29, — это иллюстрация того, что отношение к самому факту наличия боевого оружия в личном пользовании у граждан в то время ещё вполне спокойное.

То, что в разрешительных документах пистолеты названы револьверами, не является ошибкой: такой тип оружия в специальной литературе относился именно к револьверам (цит. по: Сведения из области военного дела за границей. Издание штаба Варшавского военного округа. 1909. — Авт.).

Так что особого внимания на сотни наградных и служебных пистолетов и револьверов в частном владении компетентные органы пока не обращают.

Правда, в Уголовном кодексе РСФСР, принятом 26 мая 1922 года на 3-й сессии IX съезда Советов, уже была специальная глава VIII «Нарушение правил, охраняющих народное здравие, общественную безопасность и публичный порядок», которая включала в себя ст. 93, которой предусматривалась ответственность за незаконное изготовление, приобретение, хранение и сбыт взрывчатых веществ или снарядов без соответствующего разрешения, а также ст. 182 «Хранение огнестрельного и холодного оружия без разрешения». Однако предусмотренное наказание в виде 6 месяцев исправительных работ или штрафа до 1000 рублей с конфискацией запрещённых к обороту предметов применялось довольно редко и вряд ли могло остановить гражданина перед искушением вооружиться, особенно в условиях разгула уличного бандитизма.

После принятия Всероссийской центральной избирательной комиссией РСФСР постановления от 16 октября 1924 года «О дополнениях и изменениях Уголовного кодекса РСФСР» (СУ РСФСР № 79. 1924) подобные нарушения и вовсе оказались декриминализированными и виновные в нарушениях теперь подвергались только административному взысканию. Однако, несмотря на такой либерализм, нехарактерный для органов государственной власти, приказом ОГПУ СССР от 29 декабря 1924 года № 452/146 была утверждена ведомственная инструкция «О порядке приобретения, ношения и хранения огнестрельного и холодного оружия и патронов к нему», в которой определялись категории граждан, которые имели на это право. К ним были отнесены:

— члены РКП(б) и РКСМ;

— ответственные работники государственных, общественных и профессиональных учреждений и организаций;

— сотрудники государственных, общественных и профессиональных учреждений и организаций при исполнении служебных обязанностей, если оружие требовалось им по роду занимаемой должности;

— остальные граждане, которым по тем или иным причинам оно требовалось.

По всей видимости, беспартийный профессиональный литератор В. В. Маяковский относился к последней категории «остальных граждан»

Да и позднее, несмотря на вводимые дополнительные ограничения, полностью разоружить население страны так и не удалось. И дело здесь было не только в том, что граждане категорически отказывалось сдавать имеющееся на руках «стволы», совершенно отчётливо сознавая, что в деле защиты личности и собственного имущества они могут рассчитывать только на себя, просто для многих участников боёв винтовка, револьвер, шашка или кортик были не столько памятью, сколько символами определённого социального статуса. Например, ещё во время Гражданской войны было принято несколько декретов о почётном оружии, которым ВЦИК награждал за особые боевые отличия. К нему относились «шашка (кортик) с вызолоченным эфесом, с наложенным на эфес знаком ордена „Красного Знамени“ и револьвер, на рукояти которого прикрепляется орден „Красного Знамени“ и серебряная накладка с надписью: „Честному воину Рабоче-Крестьянской Красной Армии (или Флота) от Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР 19… года“». К тому же командование РККА, по вполне понятным причинам, было лояльно и к получившей широкое распространение среди красных командиров «из бывших» практике ношения «георгиевских» и «анненских» шашек и сабель, полученных «за храбрость» при царском режиме, разве что императорский вензель на эфесе награждённому полагалось сбить…

Впрочем, Владимир Маяковский не был членом РКП(б) и удостоверения сотрудника ОГПУ, в отличие от своих близких друзей Бриков, тоже не имел, да и до убийства коммунистом Леонидом Николаевым С. М. Кирова — «Мироныча» — из револьвера системы «Нагана» № 24778, радикально изменившего отношение к этому вопросу, было ещё почти четыре с половиной года.

Несмотря на большое количество материалов и статей о последних днях Маяковского и трагедии, произошедшей в «комнате-лодочке», у исследователей его творчества до сих пор нет определённого ответа на вопросы: что же там всё-таки произошло и, самое главное, почему?

Попытки объяснить трагический жизненный финал поэта ещё будут предприниматься в сотнях книг и журналистских материалах. Дадим же их авторам право на собственное, иногда совершенно фантастическое, мнение.

Ещё 17 апреля 1930 года, в день похорон Маяковского, в экстренном совместном выпуске «Литературной газеты» и «Комсомольской правды» появилась статья Михаила Кольцова, озаглавленная «Что случилось», где было сказано: «…Руки прочь от Маяковского, прочь руки всех, кто посмеет исказить его облик, эксплуатируя акт самоубийства, проводя тонюсенькие параллели, делая ехидные выводы (…) Вы скажете — Есенин? Есенин — другое дело. Задолго выбитый из седла, лишённый социальной базы, растерянный и опустившийся, он обречённо шёл к неизбежному концу, он выдохся в петле безвыходных противоречий. (…) Нельзя с настоящего полноценного Маяковского спрашивать за самоубийство. Стрелял кто-то другой, случайный, временно завладевший ослабленной психикой поэта — общественника и революционера. Мы, современники, друзья Маяковского, требуем зарегистрировать это показание…». (Литературная газета. Комсомольская правда. Совместный выпуск. 17 апреля 1930 года.)

Говоря современным языком, известный журналист просил рассматривать свою статью в профильной писательской газете в качестве заявления о совершённом заказном убийстве знаменитого поэта. Значительно позднее, в 1970 году, следуя этой версии, другой советский поэт Ярослав Смеляков написал статью «Я обвиняю», которая, в силу специфики своего содержания, была опубликована только в 2013 году в журнале «Наш современник»: «То, что Маяковский подвергался особенно жестокой, особенно упорной травле, объясняется тем, что в нём наиболее ярко сочеталось русское поэтическое начало с проявлением русского революционного размаха. Именно потому антирусские, космополитические и сионистские элементы, объединившись с откровенно контрреволюционными элементами троцкизма, так настойчиво и жестоко преследовали поэта, (курсив авт.) Нет, борьба против Маяковского не была, как полагал Луначарский, каким-то „недоразумением“, „заторы“, которые в таком множестве устраивали на пути поэта издатели, люди, сидевшие в редакциях газет и журналов, и литературные критики, не были случайными. Это была открытая и скрытая борьба против великого русского поэта-коммуниста, и велась она с антиреволюционных, антирусских, космополитических и сионистских позиций. И Троцкий, и более мелкие „выродки типа Лелевича[11]“, как сказал об одном из них И. В. Сталин (Сталин И. В. Собр. соч.; Т. 13. С. 27), сознательно ставили перед собой цель: опорочить Маяковского, подорвать доверие к нему революционного народа и коммунистической партии, подорвать творческие силы поэта, выбить его из рядов активных борцов за социализм». Напомню читателям, что всё это написано в 1970 году!

Или его же цитата:

Как ты выстрелил прямо в сердце,

как ты слабости их поддался,

тот, которого даже Горький

после смерти твоей боялся?

Мы глядим сейчас с уваженьем,

руки выпростав из карманов,

на вершинную эту ссору

двух рассерженных великанов.

Ты себя под Лениным чистил,

чтобы плыть в Революцию дальше.

Мы простили тебе посмертно

револьверную ноту фальши.

(Смеляков Я. В. О Маяковском)

Или, например, выдержка из «Отрывков поэмы» Николая Асеева:

Я ухо кране плотней приложу.

Я знаю, что, к сердцу свинец неся,

Поднимая стотонную сталь ствола,

Ты нажим гашетки нажал не сам,

Что чужая рука твою вела…

(Асеев Н. Отрывки поэмы)

Была ли одной из возможных причин трагедии травля поэта «огромного роста»? Да, конечно. Травили безграмотные чинуши и советские бюрократы? Господь с вами! Так изощрённо издеваться могут только люди интеллигентные, по версии Смелякова — сионисты, с образованием и настоящим талантом. Можно было обвинить, например, замечательного советского писателя Михаила Шолохова в плагиате — и подленькая история будет жить не год и не два, а десятилетия (см. подробнее об этом в главе «Честный плагиат»). — Можно было шептаться о вульгарном неприличном недуге, якобы послужившем поводом для самоубийства пролетарского поэта, и даже в официальном некрологе намекнуть на длительную прогрессирующую болезнь — сифилис, — когда только повторное вскрытие его тела, проведённое в одной из прозектур известным московским патологоанатомом профессором В. Т. Талалаевым с участием сотрудников

ОГПУ, наконец-то развенчает этот гнусный миф, запущенный самим Алексеем Максимовичем Горьким и, увы, людьми из ближайшего окружения Маяковского. Коллеги поэта действительно разбираются в литературе, театре, кино… и уж точно знают, куда и как побольнее ударить…

«В Маяковском, — рассказывала Лиля Брик, — была исступлённая любовь к жизни, ко всем её проявлениям — к революции, к искусству, к работе, к женщинам, к азарту, к воздуху, которым он дышал. Его удивительная энергия преодолевала все препятствия. Но он знал, что не сможет победить старость, и с болезненным ужасом ждал её с самых молодых лет. Как часто я слышала от Маяковского слова: „Застрелюсь, покончу с собой, тридцать пять лет — старость! До тридцати лет доживу. Дальше не стану“. Сколько раз я мучительно старалась убедить его в том, что ему старость не страшна, что он не балерина..» Лили Юрьевне, конечно, виднее…

Как известно, основоположник Системы К. С. Станиславский требовал от актёров развивать в себе аффективную память, так сказать, «коллекционировать» различные сильные эмоции, например связанные с потерей близкого человека, расставанием с любимой или случайно увиденной собакой, раздавленной колёсами трамвая, которые могут пригодиться в будущем при работе над ролью. Под всем этим классик справедливо видел научную основу в этом эмоциональном конструировании. Так, после прочтения одного из трудов академика И. П. Павлова он предложил ему сотрудничество в исследовании психофизиологической природы актёрского искусства.

Да и современные психологи используют термин «мнемическая фотовспышка» (flashbulb memories)[12] для метафорического обозначения ярких воспоминаний о событиях, которые вызвали эмоциональное потрясение, и одновременно о событиях, которые только «сопутствовали» эмоциогенным событиям.

Как известно, таким собиранием эмоциональных «вспышек» увлечённо занимался Лев Николаевич Толстой, за что был искренне ненавидим некоторыми своими знакомыми, и, по всей видимости, это специфическое профессиональное увлечение не обошло стороной и Владимира Маяковского, в том числе в этом его «примерянии» возможного суицида на себя.

В 1926 году, во время турне по стране, Маяковский оказался в Ростове, где ему рассказали о трагическом случае, произошедшем с молодой поэтессой. В местном отделении РАПП в свете актуальных требований партии решили сменить молодой девушке имидж, представив её как колхозницу, которая в перерывах между полевыми работами пишет талантливые стихи. Так и печатали: «поэтесса-колхозница», ну и создали для девушки соответствующий народный, как они его понимали, look. После того, как маскарад себя исчерпал, стихи труженицы села печатать тоже перестали. Обиженная на весь мир вчерашняя «колхозница» раздобыла револьвер, выстрелила себе в грудь, но, к счастью, осталась жива. Маяковский поехал к несостоявшейся самоубийце в больницу, пообещал всяческую помощь — в общем, проявил к коллеге тёплое товарищеское участие, в разговоре в больничной палате между делом поинтересовался: «Вам трудно?». Девушка ответила: «Вы знаете, огнестрельная рана — это не больно. Впечатление такое, как будто тебя кто-то внезапно окликнул. Боль приходит потом».

Поэтому, для того чтобы не участвовать в дискуссии по поводу возможного убийства В. В. Маяковского сотрудниками советских спецслужб — а таких материалов, особенно в перестроечное «время неожиданных исторических открытий», было просто огромное количество — народ, читавший ставшую свободной прессу, люто радовался самым невероятным фактам из биографий вчерашних кумиров. Хочу обратить внимание читателей на следующие обстоятельства:

— в описываемый период Иностранный отдел Секретно-оперативного управления ОГПУ во главе с М. А. Трилиссером, несмотря на свой довольно скромный аппарат (всего около 200 сотрудников), был одной из лучших спецслужб в мире. Достаточно вспомнить ставшую легендарной операцию «Трест», материалы которой до сих пор не рассекречены, которая позволила практически полностью блокировать деятельность Русского общевоинского союза (РОВС), имевшего солидное финансирование и насчитывавшего более 30 000 активных членов. Очевидно, что военные организации эмигрантов осуществляли не только пропагандистскую, антибольшевистскую деятельность, но и готовили боевые группы, а в ряде случаев — целые воинские подразделения, проводили успешные террористические акты на территории СССР.

Так в книге Виктора Ларионова «Боевая вылазка в СССР», опубликованной в 1927 году, описывается успешная акция боевиков РОВС, осуществивших взрыв в Ленинградском Центральном Партийном клубе, во время которого террористы использовали вместе с обычной взрывчаткой химические элементы.

Как сообщала «Красная газета», группа террористов из числа белоэмигрантов во главе с Виктором Ларионовым во время учебного занятия, которое проводил товарищ Прозорин, бросила в аудиторию химическую бомбу с угарным газом. Из 35 слушателей проходившего в Центральном партийном дискуссионном клубе «семинария по историческому материализму» взрывом были ранены 13 человек, из них пятеро — тяжело. Едва придя в себя, присутствовавшие попытались задержать злоумышленников, однако те «при удалении отстреливались», из-за чего один из преследователей был тяжело ранен в живот. «На месте взрыва был обнаружен портфель, в котором находилась третья бомба. Она была, очевидно, взята преступниками про запас — на тот случай, если первые бомбы не взорвутся. Портфель также явно заграничного происхождения, с английским клеймом и замком особой конструкции. Такого рода портфелей в продаже нет». Таким образом, журналист даже не допускал мысли о том, что портфель бомбистов мог быть куплен в комиссионном магазине, привезён из заграничной командировки или подарен иностранцем… но в данном случае это больше имеет отношение к подаче материала, а не к совершённому теракту, так как использованное СВУ было тоже иностранного производства. В центральных газетах публикуются интервью с В. Р. Менжинским и Г. Г. Ягодой, которые характеризуют произошедшие события как успешную операцию советских спецслужб (на самом деле — нет) и вполне справедливо называют соседнюю Финляндию центром активной подготовки шпионов и диверсантов.

Еще несколько групп молодых монархистов, отправленных в РСФСР по приказу генерала А. П. Кутепова, погибли — большинство при переходе советско-финской границы. Одной террористической ячейке, в которой находилась Мария Захарченко (родная племянница генерала) и Ю. Петерс, удалось успешно добраться до Москвы, имея боевую задачу взорвать общежитие ОГПУ на Лубянке. Заложенное ими СВУ чекисты обнаружили раньше взрыва (по одной из версий, информацию о подготовке теракта оперативно донёс агент ОГПУ, работавший в РОВС). Диверсантам пришлось спешно уходить от преследования, но они оба были убиты в приграничной полосе.

Такого рода террористические акции требовали от сотрудников ОГПУ не только бдительности, но и достаточно высокой профессиональной подготовки.

В соответствии с Положением о закордонном отделении Иностранного отдела (ИНО) ГПУ, утверждённым 28 июня 1922 года, были определены первоочередные задачи советской внешней разведки в порядке их приоритетности:

— выявление на территории иностранных государств контрреволюционных организаций, ведущих подрывную деятельность против нашей страны;

— установление за рубежом правительственных и частных организаций, занимающихся военным, политическим и экономическим шпионажем;

— освещение политической линии каждого государства и его правительства по основным вопросам международной политики, выявление их намерений в отношении России, получение сведений об их экономическом положении;

— добывание документальных материалов по всем направлениям работы, в том числе таких материалов, которые могли быть использованы для компрометации как лидеров контрреволюционных групп, так и целых организаций;

Для активного противодействия более чем серьёзному противнику в распоряжении советской разведки были сотни агентов по всему миру, по понятным причинам особенно много их было в Германии, во Франции, Турции, Болгарии и Югославии, где проживали сотни тысяч русских. Операции «Д-7», «С-4», «Заморское», «Академия», «Тарантелла», похищение главы РОВС генерала А. П. Кутепова[13] только подтверждали впечатляющие возможности ИНО. Тем более что 11 января 1923 года решением Политбюро ЦК РКП(б) в ГПУ было создано межведомственное Особое бюро по дезинформации (Дезинфбюро) во главе с Иосифом Уншлихтом «в целях систематизации работы по введению в заблуждение иностранных государств о внутренней и внешней политике СССР, а также о состоянии его вооружённых сил и мероприятиях по обороне Республики». В его состав, помимо представителей ГПУ, входили сотрудники Разведуправления Штаба РККА и НКИД. Одной из первых успешных операций бюро были активные мероприятия по дискредитации Великого князя Кирилла Владимировича, добивавшегося от промонархически настроенной эмиграции собственного признания местоблюстителем Российского императорского престола. В газетах Баварии, где проживал тогда великий князь, о нём появились разоблачительные статьи, в которых, наряду с правдой, к примеру, о том, что Кирилл Владимирович действительно поддержал Февральскую революцию, к публикациям добавили и несколько фейков. Провокация сработала, и в результате от сотрудничества с «местоблюстителем» отказались не только многие монархисты, но и финансировавшие его деятельность немецкие банки.

Об этом же было и секретное письмо от 26 мая 1932 года уполномоченного Наркомата иностранных дел СССР при Правительстве УССР С. И. Бродовского, направленное заведующему 2-м западным отделом НИД-а Д. Г. Штерну по вопросу оказания помощи Закарпатской Украине, в котором в том числе обсуждается возможность использования европейских СМИ для продвижения нужной ОГПУ информации:

«Дорогой Давид Григорьевич! Возвращаясь к вопросу об оказании помощи голодающим на Закарпатской Украине. Нельзя ли устроить дело так: украинский Красный Крест или Исполком Союза Красных Крестов обращается в Чешскую миссию с предложением отправить хлеб для голодающих в Закарпатской Украине. Следует ожидать, что чехи ответят отказом. Больше нам не надо. Сведения об этом без всяких комментарий можно будет дать в печать, а наши друзья за границей позаботятся о том, чтобы дать чешскому отказу широкую огласку. Больше не надо. Я думаю, что такую вещь можно проделать безболезненно.

С товарищеским приветом Бродовский

Копия Н. Н. Крестинскому» (www.istmat.ru).

Тесное сотрудничество с советскими и иностранными литераторами и художниками различной степени прогрессивности являлась только частью этой большой системной работы.

Собственно эмигрантская общественность в той же Франции или Германии не особо стеснялась использовать зарекомендовавшие себя на практике радикальные методы решения идейных (и не только) разногласий с помощью шантажа, насилия, угроз, а в некоторых особо запущенных случаях — ликвидаций оппонентов. Учитывая количество русских, проживавших за границей, наличие среди них достаточного числа агентов ОГПУ было абсолютно естественным. Для того, чтобы оценить возможности советской внешней разведки, достаточно вспомнить несколько громких уголовных дел, связанных с терактами, совершёнными с участием бывших граждан империи.

К тому моменту РОВС стал полноценной военизированной структурой, не только в организационном, но и в политическом смысле.

На статус основного идеолога антибольшевистского террора претендовали многие философы, учёные и литераторы, в том числе покинувшие родину в качестве пассажиров «философского парохода», но, по общему мнению, им стал действительно большой учёный, доктор философии и профессор Московского университета Иван Александрович Ильин.

Большевистскую власть философ, имевший европейскую известность, не принимал категорически. Никогда не стеснявшийся формулировок, особенно когда это касалось политических или научных оппонентов, он писал: «Социализм по самой природе своей завистлив, тоталитарен и террористичен; а коммунизм отличается от него только тем, что он проявляет эти особенности открыто, беззастенчиво и свирепо» (Ильин И. А. Зависть как источник бедствий). Считая Октябрьскую революцию национальной катастрофой, сразу же после неё Ильин опубликовал в «Русских ведомостях» статью «Ушедшим победителям», в которой обращался к павшим в борьбе за свободу белогвардейцам: «Вы победили, друзья и братья! И завещали нам довести вашу победу до конца. Верьте нам, мы исполним завещанное».

До отъезда учёного из России ВЧК арестовывала его шесть раз; после последнего ареста история закончилась для него смертным приговором Революционного трибунала по стандартному обвинению в активном участии в контрреволюционной деятельности. В казавшееся безнадёжным дело вмешался В. И. Ленин. «Нельзя. Он автор лучшей книги о Гегеле», — наложил резолюцию на вердикт председатель СНК, имея в виду ильинскую диссертацию «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека».

Альтернативное наказание учёному в виде административной высылки из РСФСР в Германию в буквальном смысле спасло ему жизнь и было предусмотрено в качестве «меры социальной зашиты» уже в первой редакции Уголовного кодекса РСФСР. В разработке уголовного закона лично участвовал В. И. Ленин. На проект, представленный в Совнарком наркомом юстиции Д. И. Курским, перед вынесением его на III сессию ВЦИК IX созыва Владимир Ильич ответил запиской: «По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу) (…) найти формулировку, ставящую деяния в связь с международной буржуазией и её борьбой с нами (с подкупом печати и агентов, подготовкой войны и т. п.)» [2.10].

С первых дней своей эмиграции И. А. Ильин активно сотрудничал с Русским Обще-Воинским союзом и другими военными организациями эмигрантов, много общался с П. Н. Врангелем. Генерал-лейтенант Генерального штаба рекомендовал его книгу «О сопротивлении злу силой» обязательной к прочтению каждым членом Союза, в особенности молодыми офицерами.

Боевые группы русских военных-эмигрантов получили в лице блестящего философа своего идейного вдохновителя: «Призывая любить врагов, Христос имел в виду личных врагов самого человека. Христос никогда не призывал любить врагов Божьих, попирающих божественное». Борьба приобрела смысл, и теперь можно было не стесняться ни в выборе методов, ни объектов, намеченных для атаки.

П. Милюков во время выступления в Государственной Думе, 1915

Выполняя «историческую миссию», 28 марта 1922 года бывшие офицеры Кавказской («Дикой») туземной конной дивизии П. Н. Шабельский-Борк (Попов), заслуживший «Св. Георгия IV степени» в Ингушском кавалерийском полку в Великую войну, и С. В. Табрицкий[14] предприняли в Берлине попытку покушения на министра иностранных дел Временного правительства, лидера партии кадетов П. Н. Милюкова, которое во многом было связано с появившимися в русской зарубежной прессе обвинениями барона П. Н. Врангеля в отсутствии с его стороны заботы об эвакуированных из Крыма частях русской армии. В ответ на демарш барон издал специальный приказ, в котором прямо называл лидера кадетов врагом:

«Мною только что отдан приказ о целом, ряде мер для облегчения материального положения военнослужащих и ассигнованы средства для улучшения их быта. На местах групповых работ приказано оборудовать бани, читальни и т. д.; отпущены суммы для обеспечения в течение зимних месяцев безработных, для ежемесячных пособий находящимся при частях инвалидам и семьям военнослужащих; приказано оборудовать околодки на местах работ; отпущены средства для училищ и проч. Всё это хорошо известно войскам. Вместе с тем в части зарубежной русской прессы, враждебной армии и мне (руководимая г-ном Милюковым газета „Последние новости“), появился ряд статей с указанием, что „на голодающее офицерство заботливость врангелевских чиновников во всяком случае не распространяется“ и что средства, поступающие в моё распоряжение, идут на „безбедное существование врангелевских штабов“. Приказываю ознакомить г.г. офицеров, солдат и казаков с означенными статьями органа г-на Милюкова, лишний раз рисующими нравственный облик наших врагов» [1. 286].

Бывший министр стал особенно ненавидим правыми монархистами после того, как провозгласил в 1920 году «новую тактику», которая заключалась в прекращении вооружённой борьбы с большевиками и, как следствие, в отказе от необходимости сохранения и финансирования боевых структур ветеранов Добровольческой армии. Не забыли они и его знаменитую речь, произнесённую в Государственной думе 1 ноября 1916 года, в которой кадет обвинил императрицу Александру Фёдоровну и премьер-министра России Бориса Штюрмера в подготовке сепаратного мира с Германией. Стоя на трибуне, Милюков рефреном повторял вопрос, обращённый к собравшимся в зале заседаний депутатам: «Что это, глупость или измена?»

Таборицкий. Фото из Центрального государственного архива Берлина (Земельный архив)

В день покушения экс-министр выступал в переполненной (собралось более 1500 зрителей) берлинской филармонии с лекцией «Америка и восстановление России». После её окончания, когда он возвращался в президиум, Шабельский-Борк неожиданно вскочил со своего места в третьем ряду и с криком: «Я мщу за царскую семью!» открыл прицельный огонь по Милюкову, который только каким-то чудом не пострадал. Второй нападавший тремя выстрелами в спину смертельно ранил попытавшегося помешать преступникам соредактора газеты «Руль», известного учёного-криминалиста В. Д. Набокова — отца начинающего писателя Владимира Набокова и, как выяснилось, крупного масона[15].

Во время покушения были ранены ещё 9 человек из числа зрителей, в том числе редактор «Руля» Каминка, руководитель берлинского комитета демократической группы партии СР Эльяшев, врач Аснес. Несмотря на панику, на которую рассчитывали нападавшие при отходе с места преступления, они были схвачены полицией.

Процесс по делу о покушении на П. Н. Милюкова проходил 3–7 июля 1922 года в уголовном суде берлинского района Моабит. Защитниками террористов выступали известные адвокаты Зак и Андерсен, построившие свою позицию на том, что следствию так и не удалось точно установить обстоятельства совершённого преступления, например стрелял Таборицкий или нет, хотя непосредственные свидетели преступления показали, что именно он смертельно ранил Набокова. В ходе следственных действий в чемодане Шабельского-Борка обнаружили сборник «10 заповедей монархиста» с дарственной надписью автора книги полковника гвардии Винберга на титуле и портрет императрицы Александры Фёдоровны. «Идейный» террорист благородно взял всю вину за содеянное на себя, пытаясь убедить следствие, что он является единственным организатором и исполнителем преступления.

Шабельский-Борк. Фото из Центрального государственного архива Берлина (Земельный архив)

Полиция довольно быстро установила, что Таборицкий несколько месяцев назад уже находился под следствием за избиение в берлинском метро бывшего лидера октябристов Александра Гучкова, после которого был задержан полицией, но вскоре вышел на свободу.

Согласно обвинительному акту, организатором покушения действительно был Шабельский-Борк, решивший убить П. Н. Милюкова сразу же после его демарша в Государственной Думе. Ещё в 1917 году он послал своей будущей жертве два письма с требованием обнародовать документы, подтверждающие факт коллаборации царской семьи, и, не получив ответа, стал планировать его ликвидацию. В действиях подсудимых имели место и антибольшевистские мотивы, но если левые круги настаивали на связи преступников с монархическими организациями, то правые её категорически отрицали. Газета «Последние новости» утверждала, что покушавшиеся состояли в партии монархистов, съезд которой должен был состояться в те дни в Берлине. Их лидер барон Таубе настойчиво пытался отмежеваться от причастности к совершённому террористическому акту. Некоторые журналисты утверждали, что убийство Милюкова должно было стать сигналом для осуществления других террористических атак. Сам экс-министр был уверен: «…Никаких политических доказательств связи этих лиц с группой крайних монархистов в Берлине пока не имеется. Но есть основания думать, что группа Маркова-2-го, недовольная настроением более умеренных монархистов, решила в последнее время перейти к террористической деятельности».

Пытаясь понять побудительные мотивы резонансного преступления, немецкий суд был вынужден разбираться в перипетиях российской политики накануне Октябрьского переворота, особенно принимая во внимание, что в показаниях обвиняемых было достаточно много противоречий и нестыковок. «Противоречий было так много, что наблюдатели начинали задумываться, не были ли подсудимые просто исполнителями, которые произносили заученную легенду и постоянно путались в ней».

В распоряжении полиции были данные медицинского освидетельствования нападавших, подтверждавшие наличие «у Шабельского-Борка ярко выраженных признаков дегенератства и психическую ненормальность», которые вызывали большие сомнения. Шабельский во время войны действительно был тяжело ранен и контужен, что, конечно, не могло не сказаться на его психическом состоянии, но не настолько, чтобы признавать его дегенератом. Суд проигнорировал выводы судмедэкспертов, а также то, что оба подсудимых были хроническими морфинистами. В результате проведённых следственных действий «удалось полностью установить вину» Шабельского-Борка в покушении на убийство П. Н. Милюкова с заранее обдуманным намерением, за что он был приговорен к 12 годам каторжной тюрьмы. Его подельника Таборицкого суд приговорил к 14-ти годам каторжной тюрьмы за соучастие в покушении и умышленное нанесение В. Набокову тяжелых ранений, послуживших причиной его смерти.

В своём последнем слове Шабельский, обращаясь к собравшейся в зале заседаний публике, заявил: «Я не один, за мной тысячи офицеров. От нашей мести вы не уйдёте. Ты, светлая голубка государыня, и ты, государь, просили за себя не мстить. Простите, что я не послушал вашего совета».

Надо сказать, что в случае с Шабельским-Борком мы имеем дело с действительно убеждённым в своей исторической миссии человеком, в этом смысле, без какого-либо преувеличения, он был образцовым русским офицером-монархистом. Не удивительно, что прапорщик Шабельский-Борк был одним из свидетелей, привлекавшихся следственной комиссией Н. А. Соколова, расследовавшей убийство царской семьи в Екатеринбурге.

Полицейские следователи установили, что в дальнейших планах террористов были покушения на В. П. Родзянко, В. В. Шульгина, А. И. Гучкова. Тем не менее другие их соучастники судебным следствием установлены не были. Уже 1 марта 1927 года оба осуждённых были освобождены из Бранденбургской тюрьмы по амнистии и продолжили свою политическую деятельность в Германии, при этом открыто поддержали пришедших к власти нацистов.

Несмотря на постоянный полицейский надзор за русскими эмигрантами, и те, кто действовал в составе боевых ячеек РОВС, и те, кто числился в активе ИНО, продолжали совершенствовать методы политических убийств и террористических акций. 3 ноября 1922 года в Софии член боевой террористической организации генерал-лейтенанта В. Л. Покровского Николай Бочаров смертельно ранил руководителя «Совнарода»[16] и главного редактора «Новой России» Александра Агеева, а в ночь с 5 на 6 ноября было совершено покушение на корреспондента газеты «Накануне», издававшейся в Берлине, Сергея Чехотина.

Два года спустя был застрелен И. М. Каллиников — редактор софийской газеты «Русь». Его гибели парижская «Русская газета» посвятила передовую статью: «… Предательским способом из-за угла убит Иван Михайлович Калинников, редактор монархической русской газеты, издающейся в Софии. Убит коммунистами, коих он беспрестанно преследовал своими огненными статьями… Вчера майор Имбри в Тегеране, сегодня Калинников в Софии, завтра кто-нибудь в Праге или в Париже. Недаром один из сотрудников майора Имбри выехал в Европу, везя с собой список лиц, приговорённых к смерти III Интернационалом. Возможно, что в этом списке, когда он будет опубликован, мы найдём фамилию нашего безвременно погибшего товарища. Большевики чувствуют, что их дело проиграно, и, как затравленные волки, огрызаются тем больше, чем ближе их конец. Легко себе представить, какие размеры может принять террористическая деятельность III Интернационала, если они поставят её в „ударном порядке“. Весь мир взрывать не надо, а дюжину антибольшевиков подстрелить совсем нетрудно. На расходы пойдут коронные бриллианты; каторжников-убийц в рядах партии большевиков сколько хочешь; убивать из-за угла дешевле и проще, чем „революционизировать“ массы. Систематический низовой террор: бить не министров и королей — это слишком сложно, — а так, средняков, общественных деятелей, сколько-нибудь выдающихся из общей сероты. Я не знаю, есть ли такой план. Но что он может существовать в Кремле, поймёт всякий».

Примерно через год, 28 сентября 1925 года, в Руссе полиция задержала предполагаемого убийцу журналиста — им оказался эмигрант И. А. Рыбаков, который на допросе заявил, что сделал это по приказу из Москвы.

Отчаянно боялся покушений на свою жизнь и бывший Председатель Временного правительства, редактор газеты «Дни» А. Ф. Керенский, который из-за собственных страхов был вынужден бежать в США. Тем более что издававшаяся в Сербии газета «Голос России» сообщила читателям, что группа монархистов во главе с князем Горчаковым за 50 000 франков наняла нескольких исполнителей для ликвидации как самого А. Керенского, так и его бывшего министра несчастного П. Н. Милюкова. Французская полиция подтвердила достоверность этой информации.

В контексте нашего разговора также вполне уместно вспомнить резонансное, если не сказать — ритуальное убийство экс-председателя Украинской Директории Симона Васильевича Петлюры, ответственными за которое до сих пор считаются советские спецслужбы.

Решение этнического еврея убить человека, которого он считал виновным в гибели своих близких во время погрома, кажется стихийным только на первый взгляд.

В 1923 году после успешной операции ИНО ГПУ, известной как «Дело № 39»[17], по разгрому европейского центра сторонников С. Петлюры был выманен в СССР для «продолжения борьбы в подполье» генерал-хорунжий УНР Юрко Тютюнник — один из лидеров боевого крыла украинской эмиграции. Операцию подготовил и осуществил Сергей Тарасович Даниленко-Карин, впоследствии ставший легендарным разведчиком.

С. Шварцбард на скамье подсудимых

После успешного рейда в 1921 году повстанческих отрядов численностью более 7000 бойцов через советско-польскую границу и обратно, ставшего известным как «Зимний поход Тютюнника», атаман вполне заслуженно возглавил украинскую боевую организацию в Европе и Партизанско-повстанческий штаб (ППШ), который при активном содействии польской дефензивы (военной контрразведки) расположился в польском городе Тарнув, а позднее перебрался во Львов. Генерал активно налаживал связи с оставшимися на советской территории атаманами украинских повстанческих групп, вёл переговоры с Борисом Савинковым, при содействии поляков — со штабом «Зелёного дуба» белорусских националистов атамана Деркача (Адамовича), что и привело к его неизбежному конфликту с самим Семёном Петлюрой. В ОГПУ сумели сыграть на этом желании Тютюнника стать новым вождём украинской эмиграции и создать свою резидентуру на советской части Украины. В ходе акции чекистами впервые были опробованы методы масштабной дезинформации противника — лидерам эмигрантов представили специально созданную антисоветскую организацию и уже от её имени втянули их в оперативную игру, известную как операция «Щирые».

Генерал Тютюнник отправился в СССР для встречи с представителями организации «Вища вшскова рада». Помимо фиктивной «рады», сотрудники ГПУ из своих агентов во главе с бывшим офицером УНР Петром Трофименко (он выступал как атаман Гамалий) ухитрились организовать «Чорноморську повстанську трупу» [1. 232].

25 мая 1926 года на углу улицы Расин и бульвара Сен-Мишель в Латинском квартале, недалеко от основного здания Сорбонского университета, убеждённый анархист Самуэль (Шулим) Шварцбард застрелил «видного борца за украинскую независимость» Симона Петлюру, которого увидел стоящим у витрины букинистического магазина. Террорист окликнул его, убедился в том, что это действительно атаман, после чего произвёл несколько выстрелов из револьвера, пять из которых попали в цель. Смертельно раненный Петлюра, оперативно доставленный в больницу, скончался через несколько часов от потери крови.

Как установили следователи, задержанный на месте преступления происходил из семьи ортодоксальных евреев, эмигрировал во Францию ещё в 1910 году, несколько лет работал часовщиком. Большинство из его близких родственников, по каким-то причинам оставшихся на Украине, были зверски убиты во время Проскуровского погрома в феврале 1919 года, а его двоюродные сёстры были изнасилованы петлюровцами.

Самуэль Шварцбард был гражданином Франции — в Первую мировую добровольцем сражался в Иностранном легионе и получил за храбрость высшую награду Республики Croix de guerre — «Военный Крест». После войны он на короткий период возвратился на родину, даже успел повоевать в дивизии Григория Котовского, сменившего employ с налётчика атамана Адского на комбрига 2-й бригады 45-й стрелковой дивизии, своими глазами видел массовые убийства еврейского населения с обеих сторон.

После покушения Шварцбард даже не пытался бежать, что, по всей видимости, являлось частью общего плана — сразу же сдался полиции и был задержан. Следствие по делу продолжалось почти 1,5 года.

С началом процесса представители украинской националистической эмиграции объявили убийцу большевистским агентом, во время судебного разбирательства эту информацию адвокатам защиты удалось купировать, в противном случае нападавший в принципе не смог бы рассчитывать на снисхождение французского суда.

Вспоминая дело по обвинению офицера французского Генерального штаба майора Альфреда Дрейфуса в шпионаже, чуть было на обрушившее французскую юриспруденцию и имевшее мировой резонанс, в защиту очередного еврейского мстителя немедленно выступили Ромен Роллан и Максим Горький. Письма в поддержку арестованного отправляли из Варшавы даже потомки хронического антисемита Адама Мицкевича и т. д.

Судебный процесс, ожидавшийся как беспрецедентно резонансный, начался 18 октября. Принимая во внимание, что на столичной улице был убит хоть и бывший, но глава государства, являвшегося союзником Франции, судебная коллегия формирует первоначальное мнение о том, что преступление совершено по политическим мотивам, тем более что, по свидетельским показаниям, Шварцбард хладнокровно добил раненого, который, как утверждали свидетели, просил его пощадить, — именно на такой кровавой версии настаивало обвинение.

Так как убийца полностью признал свою вину, то ему в любом случае грозил смертный приговор. Прокурор Рейно и вызванные не только в качестве свидетелей, но и экспертов представители эмигрантских украинских организаций стараются превратить уголовное дело в громкий политический процесс по обвинению большевиков в заказных убийствах своих оппонентов за границей.

Защиту подсудимого осуществлял адвокат А. Торрес, и это было совсем не случайно.

Анри Торрес родился в семье, которая стала известной прежде всего благодаря своей правозащитной деятельности. Его дед Исайя Левален во время судебного процесса по делу Дрейфуса организовал Лигу защиты прав человека и гражданских прав. Сам Анри воевал сержантом в пехоте на германском фронте, был ранен и за храбрость на поле боя тоже был награждён «Военным Крестом». После войны он получил адвокатскую лицензию, специализировался на уголовных делах и получил известность благодаря своему участию в процессах анархистов Жермена Бертона, Эрнесто Бономини, Франциско Аскасо Абадиа, Грегорио Ховера и Бенвенутто Дуррути, позднее — Сакко и Ванцетти, то есть как адвокат он был давно и прочно связан с международным анархистским движением, щедро оплачивавшим его услуги.

Свидетель обвинения В. В. Шульгин — один из ключевых идеологов Белого движения, в период Директории находившийся в Киеве, где сумел отметиться активным сотрудничеством с французской секретной миссией, — в своих показаниях утверждал, что Шулим Шварцбард убил Петлюру «по приказу Москвы». Суд ошибочно принимает его за идейного мстителя, это, по мнению свидетеля, полная бессмыслица, так как рядовой агент ВЧК Шварцбард — всего лишь банальный исполнитель чужих приказов. В свою очередь сторона защиты потребовала от обвинения обосновать свою позицию, представив доказательства сотрудничества Ш. Шварцбарда с ОГПУ

Василий Шульгин: «У меня нет доказательств, я просто убеждён в этом».

Государственный обвинитель Сезар Кампинши в свою очередь огласил письменные показания французских генералов Табуи и Фейдеберга, утверждавших, что атаман Петлюра на самом деле был «другом и союзником» Франции.

В ответ на эти заявления адвокат Торрес представил на обозрение суду материалы, доказывающие обратное, а именно — тесное сотрудничество Петлюры с военным командованием Австро-Венгрии и Германии, которые, по свидетельству присутствовавших в зале журналистов, произвели огромное впечатление на присяжных и публику в зале.

Ещё один свидетель обвинения А. И. Удовыченко (Удовиченко) — соратник С. Петлюры, генеральный инспектор армии УНР — на судебном допросе показал, что «Симон Петлюра был другом евреев и всегда боролся с погромами».

Анри Торрес в ответ огласил документ, из которого было очевидно, что дивизия самого Удовиченко уничтожила более 100 евреев в Шаргороде в присутствии их родных, причём эти убийства совершены с крайней жестокостью.

В качестве свидетелей защиты в судебное заседание были вызваны Рувим Гринберг — председатель парижского комитета евреев, который находился в украинской командировке от французского Красного Креста, — русский эмигрант адвокат Гольдштейн, бывший председателем комиссии по расследованию еврейских погромов в Украине, госпожа Гринберг — сестра милосердия Проскуровской городской больницы, которая была ранена во время одного из погромов, штабс-капитан русской армии Сафр, чей сын-студент также был убит во время погрома в Киеве, правый кадет Слиозберг и др. Всего в судебном заседании были заслушаны показания около 400 свидетелей.

В распоряжении суда были документально подтверждённые сведения о том, что в период Директории в результате погромов на Украине было убито не менее 200 000 евреев, абсолютное большинство — по этническому признаку. Очевидцы с ужасом вспоминали «подвиги» бойцов атамана Козырь-Зырки из Овруча или, например, полковника Пяченко из Белой Церкви. Надо особенно подчеркнуть, что в массовых грабежах и бандитских налётах участвовало несколько тысяч (!) местных жителей — простых украинцев. В том же Овруче было разграблено более 1200 еврейских домов, при этом продвинутые в правовом смысле налётчики брали с хозяев «отжатого» имущества расписки о получении ими денежных средств или заставляли подписывать договора о безвозмездной передаче «майна» новым владельцам (Ларин Ю. Евреи и антисемитизм в СССР. ГИЗ М-Л., 1929).

В перерыве судебного заседания А. Торрес выступил с громким заявлением перед журналистами: «Я горжусь, что защищаю Шварцбарда, убившего убийцу. Здесь, во Франции, находится лицо, часто упоминавшийся и виновное в погромах — это Деникин. Если бы на скамье подсудимых сидел убийца Деникина, я защищал бы его так же горячо, как убийцу Петлюры».

26 октября, после 20 минутного совещания присяжные заседатели оправдали Ш. Шварцбарда[18] по всем пунктам предъявленного ему обвинения.

Так что счёт резонансных политических убийств, совершённых русскими эмигрантами, уже шёл на десятки, выстрелы и взрывы гремели по всей Европе.

Позволю себе замечание по этому поводу: тот, кто сегодня ищет справедливости в европейских судах, понапрасну тратит время — его там нет, никогда не было и не будет. Для сомневающихся обращаю внимание на позицию французской прокуратуры на процессе по обвинению русского террориста П. Горгулова в убийстве, ни много ни мало, президента Франции.

Павел Горгулов на судебном заседании. Приведение свидетеля к присяге

6 мая 1932 года в особняке Ротшильда на улице Беррье в Париже планировалось открытие главного благотворительного события года — ярмарки книг писателей, участвовавших в Великой войне. Президент Французской республики Поль Думер планировал в обязательном порядке присутствовать на мероприятии, прежде всего по личным причинам: трое его сыновей — Марсель, Рене и Андре — геройски погибли на германском фронте. Вместе с главой государства на торжество прибыли министр обороны Пьетри, шеф полиции Гишар, министр юстиции Рено, при этом французский президент традиционно обходился без личной охраны. После общения с коллегами один из посетителей выставки по имени Бред (с таким пригласительным билетом в мероприятии участвовал русский эмигрант Павел Горгулов), приблизившись к Думеру, произвёл в него пять точных выстрелов из бельгийского пистолета системы «Браунинга М 1910». Гишар и Пьетри бросились вперёд, защитив президента. Террорист был схвачен и избит окружающими, при задержании он выкрикивал странный лозунг: «Фиалка победит машину!»

К сожалению, Президент Республики — любимец нации Поль Думер — скончался после хирургической операции в военном госпитале.

Личность нападавшего была довольно быстро установлена. Как следует из материалов Национального архива (фонд архива полиции F7), это было связано с тем, что «Бред» — Горгулов, имевший диплом врача, — успешно промышлял нелегальными абортами и давно находился в поле зрения полицейских. Убийство было совершено накануне парламентских выборов, и французские СМИ поспешили заявить, что его исполнитель — агент ОГПУ, а «Москва хотела повергнуть Францию в анархию». В парижскую полицию очень вовремя «с повинной» явился ещё один эмигрант по фамилии Лазарев, который заявил, что знает Горгулова как чекиста под кличкой Монгол. Появилась и ещё одна рабочая версия о том, что нападавший был завербован французскими спецслужбами для того, чтобы обеспечить на выборах победу правых. В следственных материалах говорилось, что убийца сравнительно недавно основал «Национальную крестьянскую партию», которая состояла из него самого и красивого знамени, вышитого двумя русскими танцовщицами из ночного варьете, а затем перешёл с националистических на откровенно фашистские позиции. В рабочем кафе Бильянкура хорошо помнили десяток возбуждённых русских, которые «зиговали» и выкрикивали лозунг: «Русь, пробудись!» — как известно, идеи перспективного немецкого политика А. Гитлера стремительно набирали популярность в русской эмигрантской среде.

Во время обыска у покушавшегося были изъяты ампулы с сулемой (дихлоридом ртути) — сильнодействующим ядом, — револьвер, газетные вырезки со статьями о рабочих поездках французского президента, рабочая тетрадь с надписью: «Доктор Павел Горгулов, глава русских фашистов, убивший президента Французской республики» с программой фашистской партии и стихами:

Несись, лесьё!

Дичись, зверьё!

Преклонись, людьё!

Следствие возглавлял один из лучших специалистов французской полиции Марсел Гийом[19], у которого в активе уже были успешно раскрытые дела серийного убийцы Генри Ландру, банды анархистов Жюля Жозефа Бонно и русского эмигранта Александра Ставиского, обвинённого в подделке векселей на сумму 200 миллионов франков.

Дело рассматривалось судом присяжных департамента Сены в течение трёх дней 25–27 июля, защиту осуществляли известные парижские адвокаты Анри Жиро и Марсель Роже.

А. Жиро считался исключительным специалистом в уголовном праве, помимо прочих успешных дел, благодаря его работе был оправдан националист Рауль Вийен, обвинённый в убийстве политика Жана Жореса, которого Лев Троцкий называл «самым большим человеком в III Республике» (Политические силуэты, 1915). Обвиняемый провёл под следствием почти 56 месяцев. На суде адвокат сумел убедить скамью присяжных в его невиновности. В результате, несмотря на все собранные «неопровержимые» доказательства, заседатели единогласно вынесли оправдательный вердикт[20].

Немногим ранее был постановлен ещё один оправдательный приговор в отношении Генриетты Кайо, которая 16 марта 1914 года застрелила главного редактора газеты «Фигаро» Гастона Кальметта. Жозеф Кайо — её супруг — в разное время занимал должности министра финансов, внутренних дел, премьер-министра республики. По этой причине суд скорее напоминал эстрадное шоу.

Когда на скамье подсудимых находится жена хоть и бывшего, но премьер-министра, такое событие пропустить нельзя, поэтому в зале присутствовал весь светский Париж. По всей видимости, помощники Жозефа Кайо смогли заранее срежиссировать поведение публики: в помещении находились специальные люди, которые «регулировали градус»: подавали реплики, аплодировали, усмиряли особо «буйных».

Председатель суда Луи Альбанель был хорошим знакомым экс-премьера, поэтому не особо утруждал ни себя, ни присяжных. Главными же персонажами на импровизированной сцене были государственный обвинитель Шарль Шеню и адвокат Фернан Лабори — выдающийся юрист, в своё время защищавший Эмиля Золя и получивший европейскую известность после участия в деле Альфреда Дрейфуса после пересмотра его приговора.

Банальная история, когда личная переписка высокопоставленных супругов Генриетты и Жозефа Кайо без их разрешения была опубликована в центральной французской газете, могла закономерно закончиться для убийцы журналиста тюремным сроком, но была превращена стороной защиты в политический процесс, где его участники оказались вовлечены в дело, связанное с государственной изменой и шпионажем в пользу Германии. «При этом и Генриетта Кайо исполнила свою роль прекрасно. Вместе с Лабори они выработали особую линию поведения: ничего не отрицать, признать, что это она совершила убийство, но под действием сильных эмоций. Генриетта утверждала, что она не собиралась убивать Кальметта, она хотела просто заступиться за честь мужа. Да, у неё был с собой пистолет, да, убийство произошло, но практически случайно, непреднамеренно. В планах Генриетты было только учинить скандал» (www. diletant. media.ru.).

28 июля 1914 года присяжные заседатели после часового совещания признали Генриетту Кайо невиновной, «так как она действовала в состоянии аффекта и выстрелила случайно».

Таким образом, исходя из сложившейся, далеко не однозначной, судебной практики, позиция защиты в деле русского эмигранта была достаточно продуманной и имела перспективу.

Во время заседаний Павел Горгулов вёл себя неадекватно, что со всей очевидностью бросалось в глаза и должно было насторожить присяжных. Принимая во внимание, что бумаги, обнаруженные при обыске в квартире подсудимого, содержали детально разработанные планы войны с СССР и радикальные политические тексты, создавалось впечатление об очевидной психической болезни их автора. Более того, подсудимый называл себя «зелёным диктатором», планировал полёты на Луну, а также утверждал, что похитил 1,5-годовалого сына известного американского авиатора Чарльза Линдберга и до сих пор удерживает его у себя. Среди других своих потенциальных жертв террорист называл рейхспрезидента Германии П. Гинденбурга, предшественника президента Думера — Пьера Гастона, — президента Чехословакии Томаша Масарика, полпреда СССР во Франции В. С. Довгалевского, председателя СНК РСФСР В. И. Ленина, к тому времени уже покойного.

Адвокаты сделали упор именно на невменяемости своего подзащитного, собственно других вариантов не было. Однако предварительная медицинская экспертиза, проведенная в ходе следствия, установила, что подсудимый вменяем, адекватно оценивает свои поступки и может давать показания. Точнее, при проведении исследования мнения экспертов, а в нём участвовали самые известные специалисты, разделились 50/50. Психиатры, привлечённые стороной защиты, посчитали подсудимого сумасшедшим, стороной обвинения — адекватным человеком. Русская парижанка, писательница Г. Н. Кузнецова, присутствовавшая на процессе среди публики, вспоминала: «Один из докторов-экспертов сказал на суде: „Впечатление сумасшедшего от подсудимого объясняется его национальностью“» — ну что же прозвучало вполне логично и даже актуально. Генеральный прокурор Шарль Дона-Гиг в обвинительной речи назвал преступника «диким зверем», а затем в ораторском экстазе — «Распутиным русских беженцев». Кстати, среди многочисленных представителей СМИ присутствовали специальный корреспонденты «Правды» Михаил Кольцов и «Известий ВЦИК» публицист Илья Эренбург.

Выступая на плохом французском языке с 40-минутной речью в свою защиту, подсудимый во всех российских бедах обвинил французов, а убийство их президента объяснил возмездием за то, что Франция отказалась от интервенции против Советов. В заключение П. Горгулов крикнул: «Убейте меня, как вы убили мою страну! Вы погибнете!»

Илья Эренбург в судебном репортаже для газеты «Известия» описал реакцию русского террориста на приговор: «Горгулов был высокого роста, крепок; когда он выкрикивал путаные, сбивчивые проклятия на малопонятном французском языке, присяжные, по виду нотариусы, лавочники, рантье, испуганно ёжились… Помню страшную картину. Ночью, при тусклом свете запылённых люстр, судебный зал напоминал театральную постановку: парадные одеяния судей, чёрные тоги адвокатов, лицо подсудимого, зеленоватое, омертвевшее, — всё казалось неестественным. Судья огласил приговор. Горгулов вскочил, сорвал с шеи воротничок, как будто торопился подставить голову под нож гильотины, и крикнул: „Франция мне отказала в виде на жительство!“»

В журнале «Time», редакция которого очень внимательно следила за резонансным процессом, была опубликована альтернативная версия последних слов подсудимого: «Я умираю героем для себя и своих друзей! Да здравствует Франция, да здравствует Россия, я буду любить вас до самой смерти!»

Надо сказать, что во Франции, впрочем, как и в других странах Европы, личный статус иностранца (т. е. его личная дееспособность, семейное положение и наследственное право) обычно определялся национальным законом страны, гражданином которой он являлся, а не его местожительством в момент совершения правонарушения, как в данном случае. До восстановления дипломатических отношений с СССР французские суды игнорировали положения декрета ВЦИК от 15 декабря 1921 года о лишении гражданства некоторых категорий лиц, находившихся за границей, и рассматривали эмигрантов исключительно как российских граждан, de facto по-прежнему подчинённых праву Российской империи.

Во Франции же октябрьские события 1917 года вообще рассматривались как ещё не завершённый революционный процесс — в окончательную победу большевиков французы не верили. Более того, судебная практика III Республики исходила из аксиомы о фактическом отсутствии правосудия в советской России. В результате 28 апреля 1925 года Министерство юстиции разослало прокурорам судебных палат циркулярное письмо «О законодательстве, подлежащем применению в отношении русских во Франции».

В отношении актов и законов, совершённых до 28 октября 1924 года (дата признания Францией СССР) циркуляр предоставлял судам определять их юридическое значение на основании русского закона, при действии коего они были совершены. Относительно деяний, произошедших после признания СССР, к русским эмигрантам в качестве закона применялось французское право.

Однако в ходе политических процессов судами, как правило, применялось специфическое право, на практике довольно далёкое от действующего уголовного закона, вопреки вечному римскому постулату ludicis est ius dicere, non dare (судье подобает творить суд, а не создавать право — лат.).

Оправдательный приговор психически нездоровому, что было очевидно, эмигранту, хоть и покушавшемуся на президента П. Думера, не был бы принят французским обществом ни при каких обстоятельствах. Ожидаемо, что коллегия присяжных признала подсудимого виновным в совершении политического убийства и приговорила его к гуманной смертной казни — гильотине.

В своей кассационной жалобе защитники, обжалуя приговор, пытались обратить внимание суда на имевшиеся в деле нарушения норм как уголовного закона, так и Конституции республики, поскольку совершённое убийство, по их мнению, следовало рассматривать не как политическое. Защитники настаивали на том, что применение положений статьи об «оскорблении Величества» (crimen laesae majestatis), которая существовала в уголовном кодексе Франции со времён Наполеона III, в данном конкретном случае неправомерно и не может быть применено, как минимум из-за своей архаичности.

Позиция адвокатов о невменяемости подзащитного получила поддержку Международной лиги по правам человека, которая, помимо других задач, осуществляла миссию правового наблюдения в судах, на которых присутствовали её представители с целью установления фактов и определения лиц, ответственных за нарушения прав человека.

Однако смертный приговор в данном случае был предрешён, так как кассационная инстанция в соответствии с процессуальным законом не обладала компетенцией принимать собственные решения по оспариваемым делам, а могла лишь отменять судебные решения по ним и передавать их для повторного рассмотрения в другие суды той же инстанции. Сам же Кассационный суд ограничивался ответами на вопросы, которые касались законодательства и правильности его применения в том или ином споре. Таким образом, жалобы, представленные на его рассмотрение, приобретали форму т. н. «чрезвычайного обращения за помощью» (voie de recours dite extraordinaire).

Альбер Лебрен, избранный новым французским президентом, ожидаемо отказался помиловать Павла Горгулова, и 14 сентября 1932 года тот был казнён на гильотине потомственным палачом Анатолием Дейблером. Формально казни проводились публично, но в этот раз власти резонно опасались беспорядков: «Кто их знает, этих русских?» Мероприятие провели у здания тюрьмы Санте на бульваре Араго, но даже в этом случае поглазеть на эффектное зрелище собралось не менее 3000 человек. Перед казнью, по существовавшему правилу, взвод национальной гвардии салютовал осуждённому. После исповеди православному священнику Павел Горгулов сказал, что надеется, что его ещё не родившийся ребёнок не станет коммунистом. При этом, следуя к месту казни, он громко пел польский гимн ноябрьскому восстанию 1831 года, более известный как «Варшавянка».

Хорошо знавший Горгулова по совместным занятиям в литературном кружке Василий Яновский — человек невероятно многогранный, талантливый и активный — в своих мемуарах «Поля Елисейские» писал: «Горгулов умер среди толпы чужих, на манер Остапа Бульбы („слышишь ли ты меня, батько“). В другое время, под иными звёздами, в знакомой среде из него вышел бы, пожалуй, ещё герой». [1. 297]

В попытке отмежеваться от громкого политического убийства, представители самых разных эмигрантских течений В. Маклаков, А. Карташёв, В. Коковцов, генерал Е. Миллер, только что возглавивший РОВС, и др. направили обращение премьер-министру А. Тардье, с отдельным заявлением выступили представители казачества и известные русские писатели-эмигранты и т. д.

Управляющий русскими православными приходами Московской патриархии в Западной Европе митрополит Евлогий (Георгиевский) в Александро-Невском соборе отслужил панихиду о новопреставленном рабе Божием Павле Думере.

После резонансного покушения в руководстве Союза резонно опасались санкций со стороны властей, тем более что во французской печати вовсю педалировалась тема о принадлежности убийцы к Белому движению — в полицейских отчётах не случайно упоминалось о его контактах с Борисом Савинковым — европейским террористом № 1. В свою очередь контрразведка РОВС считала П. Горгулова секретным агентом НКВД.

При жизни казнённый, помимо прочих талантов, был известен и как посредственный писатель. Владислав Ходасевич в статье «О горгуловщине» довольно саркастически описывал его литературное творчество:

«Горгуловская бессмыслица по происхождению и значению ничем не отличается от бессмыслиц, провозглашаемых (именно провозглашаемых— пышно, претенциозно и громогласно) в других сочинениях того же типа. Форма и содержание этих бредов, по существу, безразличны… О, если бы дело шло просто о сумасшедших! К несчастью, эти творцы сумасшедшей литературы суть люди психически здоровые. Как и в Горгулове, в них поражена не психическая, а, если так можно выразиться, идейная организация. Разница колоссальная: нормальные психически, они болеют, так сказать, расстройством идейной системы. И хуже, и прискорбней всего, что это отнюдь не их индивидуальное несчастье. Точнее — не только они в этом несчастье виноваты. В них только с особой силой сказался некий недуг нашей культуры…

Настал век двадцатый. Две войны и две революции сделали самого тёмного, самого уже малограмотного человека прямым участником величайших событий. Почувствовав себя мелким, но необходимым винтиком в огромной исторической мясорубке, кромсавшей, перетиравшей его самого, пожелал он и лично во всём разобраться. Сложнейшие проблемы религии, философии, истории стали на митингах обсуждаться людьми, не имеющими о них понятия…

На проклятые вопросы в изобилии посыпались проклятые ответы. Так родилась горгуловщина — раньше Торгу — лова. От великой русской литературы она унаследовала лишь одну традицию, зато самую опасную: по прозрению, по наитию судить о предметах первейшей важности…

Мыслить критически эти люди не только не в состоянии, но и не желают. Любая идея, только бы она была достаточно крайняя, резкая, даже отчаянная, родившаяся в их косматых мозгах или случайно туда занесённая извне, тотчас усваивается ими как непреложная истина, затем уродуется, обрастает вздором, переплетается с обрывками других идей и становится идеей навязчивой. Тяжело сказать это — но, кажется, горгуловская „идея“ наполовину вышла из блоковских „Скифов“. Если бы Блок дожил до Горгулова, он, может быть, заболел бы от стыда и горя».

Антирусских проявлений со стороны влиятельных националистических и ветеранских организаций французским официальным властям удалось избежать. «Франция оказалась великодушнее, чем ожидали даже искренние её друзья», — позднее написал по этому поводу религиозный философ и публицист Г. П. Федотов.

Пожалуй, самым запомнившимся последствием всей этой громкой истории стало самоубийство бывшего корнета 5-го гусарского Александрийского полка Добровольческой армии Сергея Дмитриева. Бывший гусар, эмигрировав в Париж, долгое время перебивался случайными заработками: был чернорабочим, мыл посуду в маленьком ресторанчике на Монмартре и т. д. Когда он узнал, что русский убил президента Франции, то зачем-то выбросился из окна шестого этажа дома, в котором жил. Перед суицидом оставил записку: «Умираю за Францию». Всё-таки странные люди эти русские…

Резонансный террористический акт потребовал специального заявления Коминтерна от имени его Исполкома, которое было опубликовано в газете «Правда» 8 мая 1932 года: «Агентство „Гавас“ сообщает, что в результате важного совещания, на котором присутствовал Тардье и ряд министров, выпущено официальное „коммюнике“, в котором говорится о том, что убийца президента Думера принадлежит к „панрусской партии необольшевистского характера“, инспирируемой III интернационалом.

Исполком Коммунистического интернационала с возмущением протестует против клеветнических измышлений агентства „Гавас“, пытающегося обелить русских белогвардейцев и перенести ответственность за провокационный акт фашиста Горгулова на Коммунистический интернационал.

Не говоря уже о том, что Горгулов является злейшим врагом коммунизма, что явствует из его брошюры и его показаний, — всему миру известно, что Коммунистический интернационал является я международной массовой организацией рабочего класса, в соответствии со своей программой всегда самым решительным образом отвергал и отвергает индивидуальные террористические покушения.

7/V/32 г. Исполнительный комитет Коммунистического интернационала: Пик (Германия), Шильдс (КП Англии), Мануильский (ВКП(б), Швабова (КП Чехо-Словакии), Дерюмо (КП Франции), Фурини (КП Италии), Катаяма».

Признаться, иногда в таких тонких делах, как ликвидация политических лидеров других государств, «влияние Москвы» могло неожиданно проявиться самым экзотическим способом.

22 июня 1922 года ветеранами Первой мировой войны, затем ставшими бойцами Ирландской республиканской армии (ИРА) — командиром батальона Реджинальдом Данном и Джозефом О’Салливаном, первым заместителем коменданта этой организации, — был застрелен фельдмаршал, член английского парламента сэр Генри Уилсон. Убитый парламентарий был национальным героем Великобритании, и его смерть от пуль ирландских сепаратистов вызвала бурю возмущения в стране. Лондонский суд, с учётом десятка очевидцев преступления и признательных показаний самих нападавших, рассмотрел дело в упрощённом порядке. Совещание судейской коллегии, в итоге постановившей смертный приговор, продолжалось всего три минуты. Но тут 26 июля в адрес лидеров рабочей партии Великобритании поступила телеграмма по поводу судебного вердикта, в которой в довольно резких выражениях был заявлен протест против этого несправедливого решения, самой судебной процедуры, в том числе запрета суда на выступления осуждённых в свою защиту, а также содержались требования повлиять на премьер-министра в смысле пересмотра постановленного приговора.

Драматизм ситуации заключался в том, что это послание на правительственном бланке поступило из Москвы и было подписано Карлом Радеком — членом исполкома Коминтерна — и Николаем Бухариным — кандидатом в члены Политбюро ЦК РКП(б). Они же потребовали немедленно допустить к защите подсудимых представителей III Интернационала. Статья в лондонской газете, сообщившей эту сенсационную новость, называлась «Kremlin comedians». Довольно трудно не согласиться с такой позицией лондонских журналистов.

Если показательное убийство виновника еврейских погромов на Украине атамана С. Петлюры прежде всего из-за своей «показательности» было явлением единичным, то боевая активность в Европе членов армянской националистической партии Дашнакцутюн, среди которых было достаточно агентов ИНО ОГПУ, превзошла все ожидания.

После кровавых событий, произошедших в Османской империи в период с 1915 по 1918 год, в ходе которых были зверски убиты более миллиона армян, причём в основном женщин и детей, члены правительства, виновные в этнических чистках, с помощью немецкого посольства сумели покинуть Константинополь. Лишённый поста, бывший глава правительства (великий визирь) Османской империи Мехмет Талаат вместе с другими лидерами младотурок Энвером-пашой, Джемалем-пашой, Джемалем Азми, Назым-беем, Османом Бедри и Бахаеддином Шакиром — руководителем «Особой организации» — военной контрразведки, в ночь с 1 на 2 ноября 1918 года сумели сбежать из столицы на торпедном катере кригсмарине.

Вялая попытка экстрадиции высокопоставленных беглецов, предпринятая официальными османскими властями, несмотря на наличие смертных приговоров, постановленных в отношении них Константинопольским военно-полевым судом, ожидаемо потерпела неудачу, и прежде всего из-за позиции МИД Германии. Министр иностранных дел Вильгельм Зольф отклонил законное требование о выдаче преступников на том основании, что «Талаат был лоялен к нам, и наша страна остаётся открытой для него».

Праворадикальные армянские националисты не могли смириться с тем, что главные виновники поистине средневековых зверств в отношении мирного населения получили возможность безбедного и комфортного существования в Германии. В ходе реализации секретной операции «Немезис», целью которой было физическое устранение турецких чиновников и политиков, виновных в геноциде армянского народа, 15 марта 1921 года на берлинской Гарденбергштрассе Согомон Тейлирян застрелил М. Талаата, который после побега жил в собственном доме под именем Али Сали-бей (Сей).

Убийце, несмотря на наличие десятков свидетелей, удалось скрылся с места преступления, однако вскоре он вернулся, так как не был уверен в гибели своей жертвы, после чего его задержали полицейские.

Ситуацию существенно осложнял тот факт, что за несколько дней до этого покушения Тейлирян успел смертельно ранить Арутюна Мкртчяна, который был личным осведомителем великого визиря и передал тому список наиболее известных представителей армянской интеллигенции (более 250 человек), скрывавшихся от турецких властей. Однако обвинение арестованному было предъявлено только в отношении умышленного убийства бывшего премьера союзного Германии государства.

Всего через 2,5 месяца обвинительное заключение и материалы предварительного следствия поступили в Берлинский окружной суд III (Landgericht Berlin III), находившийся в районе Моабит.

Как известно, в отдельных случаях правосудие бывает чрезвычайно зависимо от имеющихся у сторон финансовых ресурсов. Следуя такой логике, партия «Дашнакцутюн» сумела собрать с представителей армянской диаспоры, в основном американской, около 300 000 марок для оплаты услуг трёх самых известных берлинских адвокатов — тайного советника юстиции доктора Адольфа фон Гордона, советника юстиции доктора Йоханнеса Вертхауэра и тайного правительственного советника доктора Теодора Нимейера, профессора права Кильского университета, которым заплатили невероятно большой гонорар в 75 000 марок каждому. Государственным обвинителем был назначен прокурор Голник, судебную коллегию возглавил Эрих Лемберг. В соответствии с процессуальным законом дело слушалось с участием присяжных.

Позиция защиты первоначально строилась на обвинении самой жертвы в совершении ею массовых убийств. Ещё находясь в должности министра внутренних дел Османской империи, Талаат и сам не особо скрывал своей позиции по отношению к иноверцам, в беседе с послом США Генри Моргентау (кстати, этническим евреем) он говорил: «…мы уже избавились от трёх четвертей армян, их больше не осталось в Битлисе, Ване и Эрзеруме. Ненависть между армянами и турками в настоящее время так сильна, что мы должны покончить с ними. Если мы этого не сделаем, они будут нам мстить»

Так в ходе судебных слушаний европейцы впервые узнали о геноциде армянского населения. Даже позднее опубликованный в Берлине стенографический отчет о состоявшемся суде назывался «Судебный процесс Талаата-паши».

При этом защита и сама не видела правовых оснований для оправдания взятого с поличным убийцы, первоначально рассчитывая только на его помилование, тем более с учётом побудительных мотивов, приведших его на скамью подсудимых. Переживший мучительную смерть своей семьи, изнасилование сестёр, которое произошло на его глазах, С. Тейлерян признавался в убийстве, но при этом не признавал себя виновным.

В ходе прений сторон адвокату доктору Й. Вертхауэру удалось убедить присяжных в том, что если константинопольский военно-полевой суд уже приговорил Талаата-пашу к смертной казни, то его убийца никак не мог быть признан немецким судом виновным, так как, хоть и самовольно, но выступал в качестве орудия правосудия, имея при этом личные мотивы. Эта же позиция была существенно усилена и аргументирована его коллегой профессором Нимайером.

Адвокат А. фон Гордон обратился к присяжным: «Господа, думаю, этих разъяснений достаточно, чтобы вы могли определить, какую занять позицию. Знаю, что могут сказать, что тем не менее обидно, что на германской земле убит один из гостивших на ней. В наше время, когда везде идёт борьба, когда между армянами и турками ещё продолжаются бои, с имеющимися фактами необходимо смириться. Каждому известно, что в период правления Талаата пролилось море крови и был уничтожен по меньшей мере один миллион человек — женщин, детей, старых, молодых. И если на улице Гартенберг к этому прибавилась ещё одна капля крови, мы должны тешить себя тем, что живём в страшное время. Я не преследую мысли здесь дать конечную оценку Талаату-человеку, но одно должен сказать. Несомненно, и он с рядом своих товарищей стремился уничтожить армянский народ для того, чтобы создать чисто турецкое большое государство. Несомненно, для этого он применил меры, которые для нас, европейцев, неприемлемы. Но когда говорят, что в Азии жизнь ценится очень дёшево и подобные ужасы можно понять, не надо забывать, что в той же Азии находятся буддисты, которые с нежностью относятся, в частности, к человеку и даже к животным. Тем не менее я не хочу сделать ответственным человека, который лежит под землёй. Ему соответствует то, что сказали два гениальных француза — Гюстав Ле Бон и Анри Барбюс — об ужасах мировой войны: „За отдельными деятелями стоят духи, демоны, которые ведут их, они только примитивные орудия масс, правильных или ложных идей, наитий, которые разбрасывают людей по сторонам, словно шахматные фигурки. Эти деятели думают, что имеют волю, между тем в реальности они действуют под давлением“. Как бы ни было ужасно то, что имело место, тем не менее мы не должны быть такими мелочными, чтобы всё это навязать несчастным личностям. Но ещё страшнее может стать, если немецкий суд к этой судьбе присовокупит спокойно созерцающую бесчестие истину в отношении этого человека, подвергнутого беспримерным испытаниям…»

Однако в ходе судебного следствия стало понятно, что, настаивая на политическом характере совершённого преступления, защита приведёт скамью присяжных к неизбежному признанию виновности подсудимого, которая, безусловно, будет рассматриваться сквозь призму его личной трагедии, но тем не менее… Учитывая, что международный резонанс у процесса был масштабным, его политические цели, которые были намечены Дашнакцутюн изначально, были достигнуты. Адвокаты изменили линию защиты, поставив перед судом присяжных вопрос о вменяемости преступника.

По ходатайству защиты суд привлёк пятерых экспертов, поставив перед ними вопрос о психической вменяемости подсудимого и его способности критически оценивать свои действия и поступки. Психиатры пришли к общему выводу о том, что Тейлирян страдает от регулярных приступов эпилепсии из-за того, что он пережил в 1915 году, а также сошлись во мнении, что его состояние по своим признакам похоже на последствия посттравматического стрессового расстройства. Тем не менее доктор медицины Роберт Стормер посчитал, что подсудимый совершил преднамеренное убийство, которое не имеет никакого отношения к его психическому состоянию. С такой позицией не согласился профессор Гуго Липманн, посчитавший, что Тейлирян стал «психопатом» в результате пережитого глубокого стресса, связанного с убийством его семьи, — следовательно, не мог нести ответственности за содеянное. Профессор Ричард Кассирер также утверждал, что «эмоциональная турбулентность была основной причиной его состояния» и что аффект эпилепсии полностью изменил его личность. Профессор Э. Форстер в судебном заседании показал, что травматический опыт во время войны не вызвал у подсудимого новых патологий, а лишь выявил те, которые уже существовали, но подтвердил вывод о том, что Тейлириан не может нести ответственности за свои действия. Последний эксперт, Бруно Хааке, также поставил диагноз «аффектная эпилепсия» и полностью исключил возможность того, что Тейлирян мог сформулировать какие-либо действия по собственной воле.

После рассмотрения судом результатов психиатрической экспертизы адвокат доктор Й. Вертхауэр обратился к присяжным: «Господа присяжные, в предложенных вам опросных листах вы должны, во-первых, найти вопрос, относящийся к убийству. На этот вопрос вы должны ответить „да“ или „нет“. И вот это есть предмет нашего рассмотрения. В отношении преднамеренности убийства вы должны дать отрицательный ответ, об этом я считаю лишним говорить. Я буду говорить только о том, должны вы ответить „да“ или „нет“ на вопрос в отношении убийства. Уже вопросник даёт вам основание для ответа „нет“, потому что там не сказано: „Убил ли обвиняемый Талаата-пашу?“ А сказано: „Виновен ли обвиняемый в убийстве Талаата-паши?“ Каждый человек чувствует, что обвиняемый должен быть признан невиновным. Несчастье в том, что вы, может, призадумаетесь о том, что обвиняемый убил человека. Не требует ли закон осудить его? Должен сказать, что с позиции того же закона это неправильный вывод. Согласно нашему германскому закону, следует признать обвиняемого невиновным. То, что чувствует здесь каждый человек в данном случае, не то же, чего требует закон. Защита совершенно не имеет намерения несправедливым решением опорочить славу германского права, представителями которого являетесь вы, так же, как и мы. Весь мир смотрит на нас, и ваше решение должно быть таким решением, чтобы даже после многих тысяч лет имело ценность в качестве решения права. Наш уголовный кодекс имеет общую и особенную части. В одной статье этой последней сказано: „Тот субъект, который умышленно убивает человека и т. д., признаётся виновным в убийстве“. Но общая часть относится к каждому частному случаю отдельно. В этой части 51-я статья указывает, что в определённых случаях наказание не предусмотрено, если даже совершено одно из преступлений, упомянутых в особенной части, — воровство, убийство и т. д. Это та статья, которая относится к умственному и душевному состоянию совершившего преступление. Двумя статьями ниже есть другая, содержанием которой является „необходимая оборона“, под которой понимается сопротивление нападению. Но в третьей части той же статьи сказано, что даже если необходимости в обороне не было, однако если данное лицо, поддавшись страху и панике, перешло границы необходимой обороны, опять оно освобождается от наказания. В отношении первого вопроса постановление высшей инстанции таково: если состояние невменяемости определённо принимается в качестве основы для отрицания наказания, при этом обстоятельстве уже недостаточно общего определения преднамеренности, но необходимо мотивировать, что совершивший поступок в данный момент не был ни в одном из состояний, предусмотренных статьёй 51. Недостаточно сказать, что суд не имел никакого основания признать невменяемость, наоборот, следует однозначно установить, что субъект в момент совершения действия не был ни в одном из состояний, предусмотренных статьёй 51. Значит, следует положительно установить, что не существовало мешающих воздействий. Если в этом есть какое-либо сомнение, то в таком случае обвиняемый должен быть признан невиновным. Это то, о чём немного ранее вам уже пояснил д-р фон Гордон, говоря о разрушении свободной воли и о целостности „я“. Я хотел бы добавить одну вещь. С незапамятных времён в народе в виде пословицы распространено выражение: „У человека голова идёт кругом“. Это означает, что, во всяком случае, нарушено свободное сознание. В этом состоянии человек делает то, что в любом другом случае не сделал бы. Разрешите припомнить одно постановление высшей инстанции. Один субъект, обладающий чувством противоречия, идёт в церковь. Священник проповедует на тему, которая абсолютно противоположна мнению этого субъекта. Он слушает со всё большим интересом. Возбуждается и затем настолько забывается, что громко кричит: „Молчи, ты лжёшь!“ Этого субъекта судят за то, что помешал ходу мессы. Но его признают невиновным, потому что под воздействием сказанного священником его сознание смешалось и кровь так сильно ударила ему в голову, что в эту минуту он уже не владел собой».

В итоге суд решил, что подсудимый действовал под «психологическим принуждением», то есть С. Тейлирян был признан сумасшедшим, неспособным распознавать моральную природу своего поступка.

Присяжные заседатели полностью оправдали Согомона Тейлиряна, который был отпущен на свободу в зале суда.

Аудитория встретила оглашение вердикта председателем скамьи присяжных Отто Райнике громом аплодисментов и овацией. Таким образом, впервые в истории мировой юриспруденции виновным был признан не убийца, а его жертва.

После очередного резонансного процесса, закончившегося оправданием преступника, ликвидация оставшихся виновников массовых этнических убийств была только делом времени: 18 июля 1921 года в Константинополе был застрелен лидер партии «Мусават» Бехбуд Дживаншир хан — бывший министр внутренних дел Азербайджана, ответственный за массовую расправу над 30 000 армян в Баку, затем 5 декабря 1921 года в Риме ещё один бывший великий визирь Османской Империи — Сайт Халим — был убит Аршавиром Ширакяном, который затем вместе с Арамом Ерканяном застрелил Джемаля Азми, за свои зверства прозванного «мясником Трапезунда»; начальник турецкой контрразведки Бахаттин Шакир закончил свою жизнь на одной из берлинских улиц, Ахмет Джемаль был найден мёртвым в центре Тбилиси и т. д.

Как мы видим, все описанные судебные процессы, при всех их видимых различиях, связанных с выбранной тактикой защиты или особенностями правоприменения, были схожи в оценке политических мотивов совершённых убийств. Во всех перечисленных примерах суд сознательно уклонялся от исследования собственного уголовного дела, уделяя особое внимание показаниям бесчисленных свидетелей, не имевших формально никакого отношения к совершённому преступлению.

И уж совсем несложно представить себе, каким было бы аналогичное заседание суда над возможным «убийцей» Владимира Маяковского, «воспевавшего кровавый большевистский режим», в любой европейской стране, с участием тех же самых свидетелей, которые представили бы многочисленные доказательства преступлений и злодеяний большевиков: одной только харьковской «чрезвычайки» было бы вполне достаточно для оправдания благородного мстителя, пролившего кровь знаменитого советского поэта на парижскую мостовую.

Плюнем в лицо

той белой слякоти,

сюсюкающей

о зверствах Чека!

(Маяковский В. В. Владимир Ильич Ленин)

Собственно, поэтому и является вполне закономерным вопрос о том, что было бы в том случае, если бы ИНО ОГПУ получил указание на устранение советского литератора за пределами СССР, смогли бы чекисты разработать такую относительно несложную ликвидацию силами своей агентуры среди антисоветски настроенной эмиграции? Например, в том же Париже, где число ненавидевших В. В. Маяковского было просто запредельным, сымитировать случайную уличную драку в криминальном районе площади Pigalle не представляло никакого труда, а уж тем более организовать его «ритуальное» убийство кинжалом полубезумным бывшим лейб-гвардии корнетом типа Дмитриева. Организация такой ликвидации в СССР, конечно, была бы проще, но имела существенный недостаток — списать политическое убийство на «озверевших врагов-троцкистов» могло и не получиться.

В этой связи, конечно же, не стоит забывать о том, как в январе 1929 года курсантом Московской пехотной школы Лазарем Коленбергом[21] на квартире при курсах усовершенствования командного состава РККА «Выстрел» был застрелен 43-летний преподаватель тактики, легендарный генерал Яков Слащёв (Крымский)[22], амнистированный большевиками и перешедший к ним на службу.

Или о том, как бывший одесский авторитет с погонялом Майорчик из ОПГ Мишки Япончика — Мейер Зайдер — в 1925 году застрелил легендарного комкора Григория Котовского. Сдавшийся милиции сразу же после совершённого убийства, легендарный налётчик признал свою вину, был приговорён к 10 годам лишения свободы, в лагере возглавлял клуб художественной самодеятельности (то есть из авторитетов был определён в «козлы») и, не просидев и трёх лет, вышел на свободу по УДО. При этом версия о его сотрудничестве с румынскими спецслужбами, которая рассматривалась следствием в качестве основной, из мотивировочной части его приговора чудесным образом была изъята. Позднее, по версии следствия, он был убит так и неустановленными сослуживцами легендарного героя Гражданской войны, отомстившими за своего командира.

Актёр и режиссёр Соломон Михоэлс трагически погиб в результате «случайного» ДТП в Минске, а жена режиссёра Вс. Мейерхольда Зинаида Райх была зверски зарезана через три недели после ареста своего мужа… Во всех этих случаях преступники так и не были найдены. Правда, в случае с Райх обвинение всё-таки было предъявлено… соседям Мейерхольда по лестничной площадке — заслуженному артисту, орденоносцу, солисту ГАБТ Д. Д. Головину и его сыну Виталию, у которых были найдены неопровержимые доказательства совершённого ими преступления — золотой портсигар с вензелем Мейерхольда, подаренный Дмитрию Даниловичу на день рождения самим режиссёром. Но обвинили Головиных не в уголовном, а в государственном преступлении — антисоветской деятельности, и осуждены они были по п. 10 ст. 58 УК РСФСР (в ред. 1934 года). Сам Д. Головин отбыл 10 лет в Ивдельлаге, был реабилитирован только в 1965 году.

Кстати, в своих показаниях 65-летний, к моменту ареста тяжело больной Всеволод Мейерхольд-Райх не только назвал в качестве троцкистов-заговорщиков многих своих коллег и просто знакомых, с которыми он когда-то общался, но и упомянул как контрреволюционную организацию «ЛЕФ», которая, как известно, была тесно связана с Владимиром Маяковским в течение длительного времени.

Уголовное дело № 537, возбуждённое в отношении всемирно известного режиссёра, было поручено не отличавшемуся особой эрудицией капитану государственной безопасности Голованову: «Я, капитан государственной безопасности Голованов, нашёл: имеющимся агентурным и следственным материалом Мейерхольд В. Э. изобличается как троцкист и подозрителен по шпионажу в пользу японской разведки. Установлено, что в течение ряда лет состоял в близких связях с руководителями контрреволюционных организаций правых — Бухариным и Рыковым. Арестованный японский шпион Йошида Иошимасу[23] получил директиву связаться в Москве с Мейерхольдом… Установлена также связь Мейерхольда с британским подданным Грей, высланным в 1935 году из Советского Союза за шпионаж. Исходя из вышеизложенного, постановил: Мейерхольда-Райх Всеволода Эмильевича арестовать и произвести в его квартире обыск».

20 июня 1939 года в 6 часов утра в своей квартире на набережной Карповки, 13 в Ленинграде Всеволод Мейерхольд был арестован. В тот же день сотрудники НКВД одновременно провели обыски в его ленинградской и московской квартирах, на даче в Горенках, в служебном кабинете в Оперной студии имени Станиславского (ГосТиМ к тому моменту был уже закрыт).

В этом деле чекисты в очередной раз используют в оперативных целях распространение слухов о том, что режиссёр был арестован при попытке сесть в самолёт английского посла; затем, уже после убийства Зинаиды Райх, подкинули обывателям очередную идейку о её любовнике как о возможном убийце…

Обыск в квартире Мейерхольда на Брюсовом переулке проводил лейтенант ГБ Власов, который по итогам докладывал начальству рапортом: «Во время обыска жена арестованного очень нервничала, заявляя, что мы не можем делать обыска в её вещах и документах. Сказала, что напишет на нас жалобу». Её стал успокаивать сын: «Мама, ты так не пиши и не расстраивайся, а то опять попадёшь в психиатрическую больницу». Режиссёра в это же время в спецвагоне этапировали в Москву.

Всеволод Эмильевич в ходе интенсивного дознания дал признательные показания:

«— Я возглавил организацию под названием „Левый фронт“, охватывающую театр, кино, музыку, литературу и живопись…

Вопрос следователя: А по другим видам искусства?

— В живописи, например, художник Давид Петрович

Штернберг. Он не нашёл ничего лучшего, как написать портрет врага народа Примакова……антисоветские связи были у меня и с работниками литературного фронта. Озлобленные разговоры, направленные против руководителей партии и правительства, я неоднократно вёл с Борисом Пастернаком… Аналогичные позиции занимает поэт Пяст. Вплоть до его ареста прямые антисоветские разговоры были и с писателем Николаем Эрдманом…

Вопрос следователя: И вы лично разделяли эти предательские вожделения?

— Да. Именно поэтому Эренбург прямо поставил вопрос о моём участии в троцкистской организации, на что я дал своё согласие. Тогда же была сформулирована и главная задача нашей организации: не отчаиваться в связи с арестами и пополнять свои ряды, чтобы добиться осуществления окончательной цели, то есть свержения советской власти.

Вопрос следователя: В этом направлении вы и действовали?

— Не отрицаю, что именно я вовлёк в организацию Пастернака и Олешу, а несколько позже — и Лидию Сейфуллину. Ей я поручил антисоветскую обработку писательской молодёжи, а Юрия Олешу мы хотели использовать для подбора кадров террористов, которые бы занимались физическим уничтожением руководителей партии и правительства».

Он рассказывал, что его антисоветское влияние распространялось на Сергея Эйзенштейна, озлобленно настроенного против советской власти, про своего ученика актёра Эраста Гарина, который нецелевым образом использовал бюджетные средства при съёмках комедии «Женитьба», про режиссёра Киевской киностудии Михаила Ромма, который поставил фильм по сценарию Юрия Олеши «Строгий юноша» с целью оклеветать советскую молодёжь, причисляет к антисоветски настроенным людям композиторов Шостаковича, Шебалина, Попова, Книппера, прозаиков и поэтов Сейфуллину, Кирсанова, Брика, Иванова, Федина, а также многих актёров, художников и режиссёров…

После того как Всеволода Эмильевича перестали вызывать на допросы, он решил написать собственноручные показания, они заняли 31 страницу рукописного текста. Неожиданно для следствия практически сломленный пожилой человек отказался от всех своих показаний: Эренбург в троцкистскую организацию его не вовлекал, с Пастернаком, Шостаковичем, Олешей и другими своими знакомыми антисоветских разговоров он, Мейерхольд, не вёл, и уж, конечно, ни о какой подготовке к террору не могло быть и речи…

Поверьте, никто не пытается проводить аналогии между обвинением всемирно известного театрального режиссёра, одного из первых народных артистов республики, и отношением власти к своему самому революционному поэту, но при этом у меня отсутствуют какие-либо сомнения в том, что следователь ГБ вёл бы себя как-то иначе на допросе Владимира Маяковского — троцкиста и руководителя контрреволюционной организации «ЛЕФ».

Корнелий Зелинский напечатал в 1928 году в журнале «На литературном посту» статью «Идти ли нам с Маяковским?», где писал: «Безвкусным, опустошённым и утомительным выходит мир из-под пера Маяковского (…) к новому пониманию революции можно прийти, уже перешагнув через Маяковского». Критик Давид Тальников в журнале «Красная новь» американский цикл его стихотворений иначе как «рифмованной лапшой» и «кумачовой халтурой» не называет, и далее — «перо Маяковского совсем не штык», а «просто швабра какая-то». Не отставали от «диванных экспертов» В. Насимович-Чужак, И. Гроссман-Рощин, А. Горнфельд, М. Ольшевец, И. Машбиц-Вербов, А. Сельвановский и др.

Теперь всё, что появлялось в печати за подписью Маяковского, в обязательном порядке подвергалось беспощадной критике. В 1929 году Маяковский опубликовал сборник стихов «Слоны в комсомоле», в котором впервые были напечатаны «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру», «Служака», «Маруся отравилась», «Марш-оборона». Несмотря на то что сборник получился действительно хороший, литературовед Б. Бухштаб, чудом не получивший тюремный срок как член неформального объединения космистов «Сосьете — Общество удовольствий», написал в журнале «Звезда» о том, что в «Слонах» всего «несколько остроумных строчек», общественная ценность стихов Маяковского «очень сомнительна» и «более чем сомнительно их художественное достоинство».

И, конечно же, очевидной иллюстрации того, как кольцо вокруг Владимира Владимировича Маяковского в буквальном смысле слова сжималось, стала его последняя встреча со студентами, состоявшаяся 9 апреля 1930 года в Московском институте им. Г. В. Плеханова (бывшем Московском коммерческом институте) на Стременном переулке. Благодаря свидетелю и непосредственному участнику этих событий Анатолию Мариенгофу мы можем восстановить практически все обстоятельства шумного мероприятия.

Итак: Маяковский серьёзно болен, у него грипп, температура, кашель, резь в глазах, но это общение с молодёжью он откладывать не хочет, в том числе и потому, что для фонда выставки «20 лет работы» срочно нужны деньги.

На выставке «20 лет работы». ГММ

Видя, в каком состоянии находится поэт, один из организаторов встречи Виктор Славинский — член «Ударной бригады Маяковского», специально созданной для изучения и пропаганды его творчества, — был возмущён тем, что в юбилейном номере журнала «Печать и революция», который уже был напечатан в типографии с большим портретом Маяковского и приветствием, и портрет, и передовая статья в прямом смысле слова были вырезаны из всех пяти тысяч экземпляров по личному указанию директора Государственного издательства Артемия Халатова. Маяковский узнал об этом перед встречей со студентами.

Поэт сохранил неизменным свой фирменный стиль общения с аудиторией, хотя и он сам, и его читатели давно стали другими. Почти через десять лет после первых футуристических турне, в 1924 году Александр Родченко записал в своих дневниках: «Нескромный он был с аудиторией; обращался резко, по-деловому. С врагами говорил громяще и уничтожающе. И от этого не любил его обыватель — тихий и скромный, мелко подхихикивающий (…) Володя поддёргивает штаны… Конечно, такого „непоэтического“ поэта, несмотря на то что стихи гениальны, они принять за поэта не могут. Я много слышал тогда, что им нравятся стихи его, но выступления его они не переносят». [1,216]

Аудитория встречает поэта молчанием, никаких обычных в таких случаях приветствий, речей и аплодисментов, хотя в зале не тихие обыватели, а московские вузовцы.

«Маяковский: У меня грипп, болит горло, трещит башка. Очень хотелось поваляться дома. Но потом я подумал: „Чего только не случается с человеком, иногда он даже умирает“. А вдруг и я отправлюсь, как писал, — „в мир иной“.

Пустота…

Летите, в звёзды врезываясь.

Ни тебе аванса,

Ни пивной…

В зале „гиканье“, шум — такое нетипичное начало встречи студенты не оценили.

Маяковский: А вот, товарищи, вы всю жизнь охать будете: „При нас-де жил гениальный поэт Маяковский, а мы, бедные, никогда не слышали, как он свои замечательные стихи читал“. И мне, товарищи, стало очень вас жаль…

Кто-то из аудитории: Напрасно! Мы не собираемся охать.

В зале оглушительный хохот.

Студентка, обращаясь к собравшимся: Как вам не совестно, товарищи!

Маяковский: Мне что-то разговаривать с вами больше не хочется. Буду сегодня только стихи читать. Во весь голос!

Аудитория: Валяй!

Маяковский: Тихо-о-о! Начинает читать:

Уважаемые товарищи потомки!

Роясь в сегодняшнем окаменевшем

говне,

Наших дней изучая потёмки,

Вы, возможно, спросите и обо мне…

Студент: Правильно! В этом случае обязательно спросим!

Маяковский:

Профессор, снимите очки-велосипед!

Я вам расскажу о времени и о себе.

Я, ассенизатор и водовоз…

Аудитория: Правильно! Ассенизатор!

Маяковский засовывает руки в карманы, продолжает читать, но монотоннее и быстрее, чем обычно. Некоторые студенты громко переговариваются, некоторые делают вид, что спят, демонстративно громко похрапывая.

Маяковский:

Умри, мой стих…

Студент: Уже подох! Подох!

Маяковского забрасывают репликами: „Имеет ли это отношение к революции? Всё написано о себе. Всё это непонятно“, „Маяковский, докажите, что вас будут читать через 20 лет!“, „Рабочие не понимают Маяковского!“.

Какая-то девушка из задних рядов протестующе замахала рукой.

Маяковский: Не машите ручкой! От этого даже груши с дерева не сыплются, а здесь всё-таки человек на эстраде… Я поражён безграмотностью некоторых товарищей. Не ожидал такого низкого культурного уровня студентов высокоуважаемого учреждения!

Студент в очках (громко): Де-ма-го-гия!

Маяковский (строго): Сядьте!

Студент: Мне непонятна ваша пьеса „Мистерия-Буфф“.

Маяковский: Товарищи! Ну что же вам там непонятного? (довольно доходчиво объясняет, в чём суть революционной пьесы)

Ведущий встречи: Поступило предложение послушать „Левый марш“.

Маяковский (читает стихи):

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Тише, ораторы!

Ваше

слово,

товарищ маузер…

Маяковский (заканчивая встречу): Товарищи! Сегодня наше первое знакомство. Немного покричали, поругались. Я понимаю, что часть осталась недовольна резкостью моего тона. Но знайте: когда спорят о литературе, нельзя быть равнодушным. Приходится драться и кричать. Через несколько месяцев мы опять встретимся. Но грубость была напрасна. У вас против меня никакой злобы не должно быть».

Как писал Дмитрий Мережковский: «Молчи, поэт, молчи: толпе не до тебя…»

Пройдёт время — некоторые студенты или, как их тогда называли, вузовцы, присутствовавшие на этой встрече, сгинут в мрачный период всенародной борьбы с троцкистской и прочими оппозициями, кто-то не вернётся с фронтов Великой Отечественной войны, кому-то повезёт и он проживёт долгую и, возможно, счастливую жизнь, но я почему-то убеждён, что ни один из её участников никогда и никому не рассказывал правды о том, как будущие советские экономисты и юристы тренировались в остроумии, освистывая и сгоняя со сцены великого поэта. Скорее всего, в сотнях своих воспоминаний, официальных и «кухонных», они будут делиться своим восторгом от общения с «глашатаем Великого Октября», фантазировать на тему своих вопросов ему и его ответов на них, в деталях опишут внешний вид поэта, восторженно добавляя детали и фразы, взятые из когда-то прочитанных книг и чужих мемуаров, увиденных кинофильмов и пр.

Вечером 14 апреля перед спектаклем в театре В. Мейерхольда на сцену вышел Феликс Яковлевич Кон — заведующий сектором искусств в Наркомпросе РСФСР: «Автор пьесы, которую вы собрались здесь смотреть, Владимир Маяковский, сегодня утром застрелился».

Утром следующего дня все центральные газеты выходят с некрологами. Один из них начинается словами: «Ушёл с поста трубадур революции. Мы осуждаем его за дезертирство из жизни, но творчество ценим, и любим». В коротком сообщении газеты «Труд» написано о том, что революционный поэт Владимир Маяковский ушёл «от жизни».

Некролог

Василий Катанян и Пётр Незнамов, тщательно подбирая слова, написали о своём друге в экстренном выпуске «Литературной газеты»: «Революционным поэтом он был не потому, что писал о революции, а потому, что писал для революции. Пролетарским поэтом он стал не потому, что сделал пролетариат своей темой, а потому, что дело пролетариата сделал своим делом».

В парижской газете «Возрождение» в «истинно либеральном» стиле опубликовал статью о Маяковском эмигрант В. Ф. Ходасевич: «Он также не был поэтом революции, как не был революционером в поэзии. Его истинный пафос — пафос погрома, то есть надругательства над всем, что слабо и беззащитно… он пристал к Октябрю потому, что расслышал в нём рёв погрома».

Борис Пастернак:

Никогда эпоха не простит им

Этот с горла сорванный галдёж…

Поднимая руку на маститых,

Я иду с тобою, молодёжь!

Боевая! Нападу на след твой

И уйду от бестолочи той —

Принимать законное наследство

До последней запятой.

Я ни капли в песне не заумен.

Уберите синий пистолет!

Командармы и красноармейцы,

Умер

Чуть ли не единственный поэт!

И, кляня смертельный вылет пули,

Вековую ненависть свинца,

Встать, Земля, в почётном карауле

Над последним берегом певца.

(Серия: Русская советская лирика.

Лирика 30-х годов. Т. 2. Фрунзе, 1970.)

Борис Корнилов, которого считали одним из лучших ленинградских молодых поэтов, когда-то буквально боготворивший Маяковского, посвятил ему стихотворение «Письмо на тот свет»:

…Мы читаем прощальную грамоту,

Глушим злобу мы в сердце своём,

Дезертиру и эмигранту

Почесть страшную воздаём.

Он лежит, разодет и вымыт,

Оркестровый стоит тарарам (…)

Но с открытыми головами

мы стоим —

костенеет рука,

опускаются навзничь над вами

все багровые наши шелка.

Тишь почётного караула

выразительна и строга —

так молчат воронёные дула,

обращённые на врага.

И прощаясь и провожая

вас во веки веков на покой,

к небу поднята слава большая —

ваша слава —

нашей рукой. [1.211]

Похороны Маяковского. У гроба Маяковского мать и сестра.

Фото С. О. Фридлянда. М., 16.IV. 1930. 23,6x29,4 см. Фото-архив «Огонек»

Так что теперь для многих молодых пролетарских писателей и поэтов Владимир Маяковский — дезертир, предатель и почему-то эмигрант.

Государственную комиссию по организации похорон возглавлял старший майор госбезопасности, член Коллегии ОГПУ Яков Агранов. В полночь гроб с телом покойного установлен в зале Клуба писателей на улице Воровского, 52. С 14 часов 15 апреля началось прощание. У гроба почётный караул красноармейцев Московской пролетарской стрелковой дивизии, писателей, вузовцев, актёров.

Похоронная процессия, впереди — грузовик с гробом В. В. Маяковского. ГММ

15, 16, и 17 апреля сюда пришли попрощаться с любимым поэтом более 150 000 человек. По официальной сводке московской милиции, в траурной процессии участвовало 60 000 жителей Москвы и специально приехавшие в столицу пролетарские делегации, но на самом деле людей было значительно больше. На этом фоне недавнее казавшееся всенародным прощание с Сергеем Есениным выглядело довольно скромно.

1.2. Литературные похороны

Надо сказать, что ритуал литературных похорон, как бы странно это ни прозвучало, сложился ещё в конце XIX века.

Первыми «невиданными… и по многолюдству, и по внешнему виду» были похороны Н. А. Некрасова в декабре 1877 года. Именно на них впервые была нарушена традиционная структура траурной процессии: священник — колесница с покойным (или гроб на руках) — провожающие.

На похоронах Н. А. Некрасова процессию «стихийно» возглавила толпа молодёжи с несколькими громадными венками, «украшенными надписями», всю дорогу певшая Трисвятое: «Святый Боже». За венками несли гроб, за ним шли близкие родственники Н. А. Некрасова, коллеги-литераторы и многочисленные поклонники различных сословий. Впервые на таком мероприятии охрану порядка взяли на себя участники шествия. Отказавшись от услуг полиции, «студенты и профессора, взявшись за руки, образовали длинную цепь» вокруг гроба и венков, защищая их от любых посягательств извне. [1.205]

На похоронах Фёдора Достоевского в феврале 1881 года в Петербурге молодые люди, по поручению организаторов обеспечивавшие безопасность, полностью контролировали многотысячную процессию. Слушатель Академии художеств И. Ф. Тюменев впоследствии вспоминал: «У Владимирской церкви… я встал в цепь вместе с двумя другими нашими учениками и всё время до Лавры шёл уже боком, держась за руки с соседями. Вокруг самого гроба род цепи составляли гирлянды из еловых ветвей, которую несли на палках как один громадный венок, окружавший и гроб, и провожающих…». Две цепи — по обе стороны процессии — образовала молодёжь и на похоронах Г. И. Успенского.

Н. С. Полищук в своём исследовании «Обряд как социальное явление» (на примере «красных похорон») отмечает, что «гражданские» (литературные) похороны совершались по православному обряду, но присущие им особая торжественность, многолюдство, широкое участие учащейся молодёжи и представителей разных сословий, включая и демократические слои городского населения (в том числе и рабочих), делали их ярким явлением общественной жизни России.

Характеризуя «гражданские» похороны 1880-х годов, литератор Г. К. Градовский писал: «Зелень и цветы венков, несомых впереди, придавали особую красоту и величавость процессии. Цветы красноречия у могилы выясняли смысл этих манифестаций, значение творчества, общественной и политической деятельности писателя. Кладбища обращались иногда в трибуну».

Гражданское, политическое значение общественных похорон последней четверти XIX столетия, пожалуй, лучше всего раскрыто в прокламации «15 апреля 1891 года. По поводу демонстрации на похоронах писателя Шелгунова». Авторами прокламации были два студента Петербургского университета. «Похороны, — писали они, — давно уже стали единственным моментом, когда читатели публично чтут своих учителей, публично выражают свою солидарность с их идеалами и тем самым оказывают нравственную поддержку живым деятелям».

После революции 1905 года торжественные похороны — шествия жертв «кровавого режима» — по-прежнему регламентируются правилами православного обряда и пока не обходятся без священника. Во всяком случае, отпевание усопшего проводится в храме или непосредственно на кладбище. Так, 9 января 1906 года рабочие Новониколаевска после траурного митинга, посвящённого годовщине «Кровавого воскресенья», направились в ближайшую церковь, чтобы отслужить панихиду по жертвам царизма. «Вся масса со знамёнами и „Марсельезой“, — вспоминает один из участников, — двинулась к железнодорожной церкви… Откуда-то притащили попа, и сколько он ни упирался, ему не помогло… он начал служить панихиду, поминая „в междоусобной брани погибших“.

— Нет, батя, ты пой „царём невинно убиенных!“ — говорили рабочие». Из церкви они расходились с пением «Марсельезы», «Варшавянки» и «Дубинушки» — народного хита в литературной обработке врача В. И. Богданова и присяжного поверенного А. А. Ольхина, самодеятельных поэтов. Отказ многих священников от проведения панихид по жертвам царизма в значительной мере объяснялся нежеланием вступать в конфликт с местными властями. По крайней мере такой вывод напрашивается после знакомства с некоторыми сообщениями с мест, опубликованными в конце 1905 года в казанской газете «Волжский вестник». Так, например, священник из села Малый Толкиш Чистопольского уезда Казанской губ. в конце октября 1905 года отказался служить панихиду по павшим борцам потому, что «ему не приказано о таких людях молиться». Когда крестьяне обратились к нему вторично, «он снова отказался, указывая, что нет предписания, хотя его совесть и не запрещает этого».

Законоучитель промышленного училища в Казани, оказавшись в подобной ситуации, мотивировал свой отказ ссылкой на запрещение полиции. Протоиерей собора в г. Мензелинске Уфимской губ. отказался служить панихиду «по убитым на улицах Петербурга» без объяснения причин.

Траурный митинг во дворе Дома Писателей на улице Воровского. Фото И. Ильфа

На гражданской панихиде по В. В. Маяковскому выступили Анатолий Луначарский, Леопольд Авербах, Константин Федин, Феликс Кон, ученик Маяковского поэт Семён Кирсанов (Самуил Кортчик) прочитал поэму «Во весь голос», в паузах звучали тягучие мелодии грузинского струнного квартета, разместившегося на балконе, затем прогремел «Интернационал».

Гроб с телом установили на грузовик «Паккард», обшитый фанерой, окрашенной под металлические листы, поэтому внешне, по словам очевидцев происходящего, он был похож на чёрного стального монстра с тупым форштевнем, как у ледокола. За рулём катафалка — журналист «Правды» Михаил Кольцов. Никаких цветов. В изголовье закрепляют кованый венок из молотов, маховиков, болтов и гаек с надписью «Железному поэту — железный венок»… Идея с венком принадлежала «восходящей звезде» советской авангардной архитектуры и дизайна Владимиру Татлину.

«Железному поэту — железный венок». В. Татлин

Она не новая — в своё время на похороны Владимира Ильича Ленина личный состав 23-й Харьковской стрелковой дивизии прислал инсталляцию, в центре которой была пятиконечная звезда из кортиков, цифры XXIII из винтовочных патронов, серп и молот из деталей гранаты В. И. Рдултовского и штыка к винтовке Маузера. Конструкция была прикреплена к двум перекрещенным винтовкам Мосина, драгунским саблям и солдатским бебутам, а портрет вождя в обрамлении чёрных траурных лент разместили на бронещитке пулемёта «Максим». Кстати, подобные дизайнерские предметы, сделанные из «подручных» материалов, украшали стены многих красноармейских клубов[24].

А в 1928 году такой же железный венок на могилу барона П. Врангеля возложили участники 1-го Кубанского (Ледяного) похода. Он был изготовлен в виде самой почётной награды Добровольческой армии — знака первопоходника I степени в виде стального меча на фоне тернового венца из колючей проволоки, опоясанной георгиевской лентой.

Чёрный катафалк зловеще загромыхал по московским мостовым к месту проведения траурного митинга. Для тысяч собравшихся стихи погибшего поэта, подражая его сценической манере, читал Сергей Балашов — молодой артист Государственного агитационного театра. Прямо на митинге начали сбор средств на тракторную колонну имени Владимира Маяковского, имена жертвователей были опубликованы в газетах.

Мрачные до чёрного вышли люди,

тяжко и чинно выстроились в городе,

будто сейчас набираться будет

хмурых монахов чёрный орден.

Траур воронов, выкаймленный под окна,

небо, в бурю крашенное, —

всё было так подобрано и подогнано,

что волей-неволей ждалось страшное.

Тогда разверзлась, кряхтя и нехотя,

пыльного воздуха сухая охра,

вылез из воздуха и начал ехать

тихий катафалк чудовищных похорон…

(Маяковский В. В.

Чудовищные похороны. 1915)

Некролог в газете «Труд», подписанный одними инициалами Н. Б-н (Николай Бухарин), заканчивается словами: «17 апреля в 6 час. 30 мин. пополудни печь московского крематория испепелит жаром своих тысяч градусов тело поэта Маяковского. Сожжёт того, в чьём мозгу вынашивались и рождались большие и горячие мысли. Может быть, такие же горячие, как и пламя кремационной печи».

В августе 1934 года ответственный редактор газеты ВЦИК «Известия» Николай Бухарин выступал с докладом «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР» на I Всесоюзном съезде советских писателей, на котором Владимир Маяковский был упомянут в историческом разделе вместе с Демьяном Бедным, сразу же после Валерия Брюсова.

После слов докладчика о Маяковском: «Кубарем катились от него враги, а он грозно наступал, его поэзия рычала и издевалась, и росла пирамида творческих усилий этого мощного, оглушительного поэта — настоящего барабанщика пролетарской революции» зал стоя аплодировал памяти легендарного поэта. Затем его имя (правда, только однажды) прозвучало в выступлении Виктора Шкловского: «Мы, в частности мы, бывшие лефовцы, сняли с жизни полезное, думая, что это эстетика; мы, будучи конструктивистами, создали такую конструкцию, которая оказалась неконструктивной. Мы недооценили человечности и всечеловечности революции — теперь мы можем решать вопрос о человечности, о новом гуманизме. Гуманизм входит в структуру эпохи. Маяковский, имя которого должно быть здесь произнесено и без которого нельзя провести съезд советских писателей (аплодисменты). Маяковский виноват не в том, что он стрелял в себя, а в том, что он стрелялся не вовремя и неверно понял революцию. Когда Маяковский говорил, что он становился на горло собственной песне, то здесь его вина в том, что революции нужны песни и не нужно, чтобы кто-нибудь становился на своё горло. Не нужна жертва человеческим песням». [2.35]

Для Н. Бухарина участие в главном писательском форуме — очевидная попытка вернуться из политического небытия, он ещё не потерял надежду на прощение вождя. Но увы, ничего хорошего из задуманного снова не получилось — увлекавшийся полемическими излишествами оратор подверг беспощадной критике большевистских «горланов» Бедного, Безыменского, Жарова, искренне считая их «барабанщиками», а похвалить решил «попутчиков»: Тихонова, Сельвинского, Пастернака.

Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) А. А. Жданов докладывал И. В. Сталину и в Политбюро ЦК: «Больше всего шуму было вокруг доклада Бухарина и особенно вокруг заключительного слова. В связи с тем, что поэты-коммунисты Демьян Бедный, Безыменский и др. собрались критиковать его доклад, Бухарин в панике просил вмешаться и предотвратить политические нападки. Мы ему в этом деле пришли на помощь, собрав руководящих работников съезда и давши указания о том, чтобы тов. коммунисты не допускали в критике никаких политических обобщений против Бухарина. Критика, однако, вышла довольно крепкой. В заключительном слове Бухарин расправлялся со своими противниками просто площадным образом. Кроме этого, он представил дело так, что инстанция одобрила все положения его доклада вплоть до квалификации отдельных поэтов, канонизации Маяковского и т. д., в то время как ему прямо указывалось, что в вопросе о квалификации поэтического мастерства того или иного поэта он может выступать лишь от себя… Я посылаю Вам неправленую стенограмму заключительного слова Бухарина, где подчеркнуты отдельные выпады, которые он не имел никакого права делать на съезде» [1.50].[25]

1.3. Новая эстетика смерти

Надо сказать, что в 1920-х кремирование было пока ещё новым, но активно внедряемым обычаем, абсолютно выпадающим из патриархальной психологии русского человека, который, как ни странно, по-прежнему верил в загробную жизнь и Царствие небесное.

Начало этому языческому, по своей сути, обряду было положено Декретом от 7 декабря 1918 года СНК РСФСР «О кладбищах и похоронах», в котором новый порядок захоронений объявлялся альтернативным и утверждалось, что о «допустимости и даже предпочтительности кремации покойников» речь не идёт. В Декрете говорилось о крематориях, которые только планировалось построить, как об объектах уже существующих: «Все кладбища, крематории и морги, а также организация похорон граждан поступают в ведение местных совдепов», при этом православная церковь, как и культовые учреждения других конфессий, из этого процесса исключены полностью. Начав с уничтожения погостов, находившихся при храмах, местные власти предлагали полную ликвидацию кладбищ городских, объясняя это необходимостью развития городских территорий, — таким образом в Москве навсегда исчезли Дорогомиловское, Рогожское старообрядческое, Лазаревское кладбища.

Одновременно с выходом декрета Л. Д. Троцкий опубликовал очередную злободневную статью, в этот раз призывавшую большевицких лидеров подать личный пример революционной сознательности — завещать после своей смерти сжечь свои трупы. Лев Давидович со свойственными ему пафосом и образностью рассуждал о новой обрядности: «Жизнь человека, обнажённая от музыки и пения, торжественных собраний, радостных или грустных, смотря по случаю, по поводу, по причине, — будет скучной, пресной. Она и есть квас без изюминки. Так нам, революционерам, коммунистам, которые хотят не ограбить жизнь человека, а обогатить её, поднять её, разукрасить, улучшить, нам ли выплёскивать из кваса изюминку? Ни в коем случае! (…) Поэтому кто говорит, что в бытовой работе никакой обрядности, понимая под обрядностью не церковные фокусы, а коллективные формы выражения своих чувств, настроений, — тот хватает через край. В борьбе со старым бытом он расшибёт себе лоб, нос и другие необходимейшие органы».

Не случайно первым символом наступающей новой эры стали захоронения павших героев и выдающихся борцов за коммунизм в Кремлёвской стене — по советской номенклатурной градации — похороны категории № I.[26]

Даже конкурс на проектирование типового крематория был организован под лозунгом: «Крематорий — кафедра безбожия», что определённым образом должно было сориентировать его участников.

Первый такой объект в Москве был открыт на территории Донского монастыря, в реконструированной архитектором Н. Я. Тамонькиным церкви св. Серафима Саровского и св. Анны Кашинской.

В декабре 1927 года Общество развития и распространения идей кремации (было и такое) обратилось в Управление городских железных дорог Москвы с предложением изменить название одной из остановок 11-го трамвайного маршрута. Теперь кондуктор объявлял пассажирам: «Донской проезд — крематорий».

К новому объекту московские городские власти организовывали экскурсии — толпа желающих собиралась огромная. Заплатив 23 коп. за билет, очереди можно было избежать. «Насколько снаружи крематорий непривлекателен, настолько приятное впечатление делает изнутри. Когда мы собрались около того места, где опускался гроб с телом вниз, нам какой-то интеллигентный молодой человек рассказал о кремации, показал, как пустой гроб поднимается снизу и опускается, провёл в зал, где расставлены в нишах урны (…) сегодня сжигали тело какого-то беспризорного…» — писал историк А. В. Орешников (цит. по: Соколова А. Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2022).

В 1930 году журналист-«безбожник» Н. Шебуев писал: «Донской монастырь теперь является пионером по части кремации в СССР. Трупосжигание существовало у таких культурных народов, как римляне, греки, евреи, японцы, но было привилегией богатых и знатных. […] Лишь в СССР кремация так дешева, что доступна всем. […] У первобытных людей сожжение было религиозным способом погребения, в наши дни оно является антирелигиозным актом. Церковь со времени рескрипта Карла Великого, запрещающего трупосожжение под страхом смерти, вот уже тысячу лет считает этот способ погребения языческим. Усыпальница превращена в крематорий по проекту архитектора Осипова, поместившего в первом этаже вестибюль, два зала ожидания, зал для прощания, катафалк, возвышение для оркестра, кафедры для ораторов и служителей культа [sic!] и колумбарий, т. е. зал с урнами по бокам. […] В зале много света, цветов, торжественно звучит оркестр, чисто, красиво, в чинном порядке расставлены ряды стульев […]

Часто вы слышите, что новому быту не хватает той праздничной обрядности, которой так действует на „уловление человека“ Церковь. Красное крещение (октябрины), красное бракосочетание (загс) ещё выработают красивую обрядность, а вот уж обрядность красного огненного погребения куда больше впечатляет и удовлетворяет, чем зарытие полупьяными могильщиками под гнусавое пение попа и дьякона в сырую, часто хлюпающую от подпочвенной воды землю, на радость отвратительным могильным червям. Для полного сжигания человеческого трупа и получения белых, чистых, обезвреженных, легко распадающихся в порошок костей и пепла необходимы температура в 860–1100 градусов Цельсия и 75 минут времени. Московский крематорий за рабочий день может совершить 18 сожжений. Какое это облегчение для Москвы!..»

Первоначальный проект кремации предусматривал различные варианты прощания с усопшим: «Часть первого этажа здания, именно восточная его часть отведена под комнаты служителей культа; там же выделено место для оркестра, хора, ораторов, органа — умер ли православный, лютеранин, еврей или католик, погребение может совершаться согласно обряду каждого из них, или по гражданскому обряду, или совсем без обряда».

Собственно, поэтому официальные власти и использовали прощание с В. В. Маяковским в целях пропаганды нового, принципиально важного советского ритуала:

Бьём

по вековым

предрассудкам,

сжигаем

пламень

церковных

свеч.

Вместо

сжирания

червями

трупы людей

в крематориях

будем

жечь.

«Когда гроб внесли в крематорий, — вспоминал обстоятельства похорон художник Николай Денисовский, — все хлынули следом. Началась давка. Попасть было невозможно. Казалось, сейчас затрещит здание крематория. Растерявшийся милиционер дал выстрел в воздух».

Присутствовать при самой процедуре сожжения были допущены только избранные, но и их было немало — 14 человек: сестра Л. Троцкого Ольга Давидовна — жена Л. Б. Каменева, председателя концессионного комитета СНК СССР; М. Я. Презент — литературный секретарь Демьяна Бедного и одновременно сотрудник аппарата секретаря ЦИК СССР Авеля Енукидзе; спецкор «Правды» М. Е. Кольцов (Фридлянд) с родным братом карикатуристом Б. Е. Ефимовым; руководитель издательства «Academia» И. И. Ионов, свояк ЕЕ. Зиновьева; главный редактор «Известий ЦИК СССР» И. М. Гронский (Федулов) с супругой Лидией; издатель журнала «Тридцать дней» В. А. Регинин (Раппопорт); поэт-песенник П. Д. Герман; А. С. Яковлев, — сотрудник издательства «ЗИФ»; журналист газеты «Правда» Ильин и «какой-то военный из ОГПУ с дамой». Был приглашён и Демьян Бедный, который, о чём мы читаем в дневниковой записи Михаила Презента, «…отозвал меня в сторону и дал билетик на проход вниз — посмотреть процесс сожжения. Несколько человек собрались у входа в подвальное помещение, где печи. По движению толпы мы поняли, что гроб опустили. Подошёл заведующий крематорием и повёл нас вниз. Я подумал было, что нас подведут по очереди к глазку печи и мы увидим сразу же процесс сожжения. Я был поражён, когда в 20–25 шагах увидал на полу гроб с телом Маяковского. „Одна минута тишины“, — сказал заведующий».

В тот день, 17 апреля, в Донском крематории кремировали ещё двоих: женщину и маленькую девочку: «.. Сожгли в одном гробу мать и дочь Антоновых, жену и дочь сотрудника „Рабочей Москвы“ Антонова. Она, вернувшись из клуба федерации писателей, где была у гроба Маяковского, повздорила с мужем по поводу Маяковского и, когда муж куда-то вышел, застрелила 4-летнюю дочь и себя» (М. Презент, цит. по: sergey-v-fomin.lifejornal.com)[27].

Урна с прахом В. В. Маяковского была установлена в секции № 77 колумбария в старой части кладбища Донского монастыря, практически напротив камня «Голгофа», в своё время установленного в качестве надгробия на могиле Н. В. Гоголя.

Марина Цветаева позднее написала: «Боюсь, что, несмотря на народные похороны, на весь почёт ему, весь плач по нём Москвы и России, Россия и до сих пор до конца не поняла, кто ей был дан в лице Маяковского… Маяковский — первый новый человек нового мира, первый грядущий. Кто этого не понял, не понял в нем ничего» (цит. по: Цветаева М. И. Собр. соч. в 7 т. М.: Эллис Лак, 1994). А затем посвятила стихотворный реквием «Маяковскому»:

Выстрел — в самую точку,

Как в ярмарочную цель.

(Часто — левую мочку

Отбривши — с женой в постель.)

Молодец! Не прошибся!

А женщины ради — что ж!

И Елену паршивкой

— Подумавши — назовёшь.

Лишь одним, зато знатно,

Нас лефовец удивил:

Только вправо и знавший

Палить-то, а тут — слевил.

Кабы в правую — свёрк бы

Ланцетик — и здрав ваш шеф.

Выстрел в левую створку:

Ну в самый-те Центропев! [1.269]

Глава II

Мы и они

Кончено! Дверь распахнулась перед ним, заключённым. Руки не чувствуют холода цепи тяжёлой…

Н. Гумилёв. Освобождение

Родиной Владимира Маяковского было грузинское село Багдади, откуда он вместе с матерью и сёстрами переехал в 1901 году в город Кутаис.

Я в меру любовью был одарённый

Но с детства

Людьё

Трудами муштровано.

А я —

Убёг на берег Риона

и шлялся,

ни черта не делая ровно.

Сердилась мама:

— Мальчишка паршивый!

Грозился папаша поясом выстегать.

А я,

разживясь трёхрублёвкой фальшивой,

Играл с солдатьём под забором в «три листика».

Без груза рубах,

Без башмачного груза

Жарился в кутаисском зное

Вворачивал солнцу то спину,

То пузо,

Пока под ложечкой не заноет.

(Маяковский В. В. Люблю. Поэма)

Старшая сестра Людмила, учившаяся в то время в Строгановском училище, регулярно сообщала брату о «кипящих» настроениях московского студенчества. Старая имеретинская столица тоже вскоре стала центром революционных событий.

19 и 20 января 1905 года, после «Кровавого воскресенья» в Петербурге, на улицы грузинских городов массово вышла молодёжь. По приказу военного министра из Кутаиса был срочно выведен Куринский пехотный полк, часть посчитали «опасно распропагандированной», в казармах Потийского полка были обнаружены прокламации, но виновных в их распространении так и не нашли.

За несколько дней до волнений в Кутаисе по обвинению в антигосударственной деятельности был арестован и помещён в одиночную камеру Метехского тюремного замка грузинский политик князь Александр Цулукидзе. У себя на родине Цулукидзе был известен как популярнейший публицист и активный пропагандист марксизма. Его книга «Отрывки из политической экономии» стала первой попыткой объяснить основные идеи «Капитала» К. Маркса на хорошем грузинском языке и в доступной для простого читателя форме, тем более что в заключительной её части автор пришёл к выводу о неизбежной победе пролетарской революции. Арестованный революционер страдал открытой формой туберкулёза, в камере у него шла горлом кровь, поэтому генерал-майор от гвардейской кавалерии И. Н. Свечин, исполнявший обязанности губернатора Тифлиса, с целью не допустить в тюрьме бунта политических заключённых приказал срочно освободить А. Цулукидзе на поруки. Сразу же после этого в доме у смертельно больного марксиста жандармы снова провели обыск.

Демонстранты столкнулись с усиленными полицейскими нарядами, но, несмотря на это, волнения продолжались ещё несколько дней. В ходе подавления беспорядков полицией задержано более 50 человек. Студенты и гимназисты строили баррикады, обстреляли полицейский наряд, в результате чего один из городовых получил серьёзное ранение головы.

26 января 1905 года в Кутаисской губернии был введён особый режим, который регламентировался Положением от 14 августа 1881 года «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», а затем, учитывая размах волнений, — военное положение.

В целях охраны общественного порядка Положение предусматривало два административно-правовых режима: усиленной охраны, максимальный срок действия которой был установлен в один год, и чрезвычайной охраны сроком на шесть месяцев. Таким образом, российское административное законодательство предусматривало возможность использования следующих административно-правовых режимов: военного и осадного положений, усиленной и чрезвычайной охраны.

При введении режима усиленной охраны, как в Кутаисе, функции охраны общественного порядка и безопасности возлагались на генерал-губернаторов, постоянных или временно назначенных, а в местностях, им не подчинённых, — на губернаторов и градоначальников.

При этом процедура введения ограничений прав граждан была достаточно строго регламентирована. Так, полномочиями по введению «усиленной охраны» наделялся только министр внутренних дел, о чём он обязан был незамедлительно доложить Правительствующему Сенату и императору через Комитет министров. Вместе с тем в случае невозможности получения согласия на установление административно-правового режима ввиду частичной или полной остановки работы железнодорожных, телеграфных или почтовых сообщений «усиленная охрана» вводилась генерал-губернаторами, губернаторами или градоначальниками без согласования и одобрения центральных органов государственной власти, соответственно она же и отменялась лично министром внутренних дел после устранения препятствий и восстановления сообщения.

Таким образом, оснований, по которым использовался такой режим, было достаточно много, однако закон формально предусматривал в качестве основного повода для его использования нарушение общественного порядка путём преступных посягательств на существующий государственный строй, а также безопасность частных лиц и их имущества. При этом органы государственной власти получали чрезвычайные полномочия, в том числе и в области ограничения прав и свобод граждан, к которым также относилась возможность административной высылки их отдельных категорий.

Начальники полиции и жандармских управлений, а также их помощники имели право задерживать всех лиц, подозреваемых в совершении государственных преступлений либо в принадлежности к противозаконным сообществам, на срок до двух недель, им же предоставлялось право производить обыски и выемки в любое время суток во всех без исключения помещениях. По письменному распоряжению губернатора или градоначальника срок административного задержания продлевался до месяца. Генерал-губернаторы, губернаторы или градоначальники могли запрещать любые массовые мероприятия, приостанавливать работу торговых заведений и промышленных предприятий как на определённый срок, так и на весь срок действия «усиленной охраны». В процессе её реализации вводился целый ряд дополнительных полномочий, к которым были отнесены:

1) возможность учреждения специальных военно-полицейских команд в целях содействия правоохранительным органам;

2) арест движимого имущества и доходов от него;

3) право на разрешение или запрет очередных собраний сословных, городских и земских учреждений. Вопросы, подлежащие обсуждению на таких мероприятиях, подлежали цензурированию;

4) приостановление или закрытие периодических изданий на весь период объявления режима чрезвычайной охраны;

5) закрытие учебных заведений на срок не более месяца, однако с возможностью продления министром внутренних дел с разрешения Совета министров;

6) расширение перечня административных наказаний, в том числе ужесточение административных санкций; так, за нарушение обязательных для исполнения постановлений органов власти местного уровня вводилось наказание в виде заключения под стражу на срок до трёх месяцев или денежный штраф до трёх тысяч рублей, налагаемые в административном порядке.

В целях рассмотрения представлений о необходимости административной высылки отдельных категорий лиц в структуре Министерства внутренних дел был создан специальный орган — Особое совещание — под председательством одного из товарищей министра внутренних дел, которое состояло из четырёх членов: два представителя от МВД и два — от министерства юстиции. Все постановления Особого совещания утверждал лично министр внутренних дел.

18 июня 1892 года в дополнение к Положению 1881 года был принят Закон «О местностях, объявленных состоящими на военном положении». Согласно ст. 1 этого закона, военное положение объявлялось в тех губерниях, областях, уездах, округах или отдельных населённых пунктах, которые входили в район театра военных действий и имели особо важное значение для государственных или военных интересов.

Введение военного положения оформлялось в виде распоряжения, которое немедленно сообщалось генерал-губернаторам соответствующих территорий или наделённым их властью лицам. Процедура введения военного положения главнокомандующим или командующим армией была несколько иной. В этом случае информация о введении военного положения доводилась министру внутренних дел, который, в свою очередь, представлял её Сенату и в средства массовой информации к всеобщему опубликованию.

Введение военного положения прекращало действие Положения 1881 года, при этом управление переходило к главнокомандующему или командующему армией, которому предоставлялись следующие права:

1) запрещение выезда с этих территорий для лиц, которых в соответствии с их специальностью или профессией предполагается привлекать к оборонным работам;

2) назначение общих и частных реквизиций и продовольствия, транспортных средств и т. п.;

3) запрет вывоза необходимых для оборонительных работ орудий, материалов, а также продуктов питания, перевозочных средств и дров.

Отдельный раздел закона регламентировал полномочные взаимоотношения органов государственной власти и органов военного управления. Так, в районе дислокации действующей армии генерал-губернатор переходил в подчинение соответствующему главнокомандующему или командующему армией, причём последние вправе отменять решения и распоряжения органов гражданской власти.

Что касается полицейских органов, то они находились в самостоятельном подчинении с обязанностью оказания содействия военному руководству в местностях, объявленных на военном положении.

Казалось бы, полномочия, предоставленные законом местным властям, позволяли оперативно купировать любые проявления излишней революционной активности, однако предпринятые меры, в силу их запоздалости и малой эффективности, не дали желаемого результата.

Заведующий полицией на Кавказе генерал-майор Е. Н. Ширинкин, бывший начальник секретной охраны императора и дворцовой полиции, минуя своего непосредственного начальника Главнокомандующего войсками Кавказского военного округа генерал-адъютанта графа Воронцова-Дашкова, направил секретную депешу военному министру генералу от кавалерии В. А. Сухомлинову, в которой потребовал для себя особых полномочий и сообщал, что вернуть порядок на улицы мятежной губернии можно «лишь высадкой дивизии пехоты с артиллерией с моря, по которому должен быть обеспечен и подвоз продовольствия…»

В ответ на такое идиотское предложение император Николай II отправил в Тифлис графу Воронцову-Дашкову телеграмму: «Наместнику. Тифлис (шифром). Министр юстиции доложил мне телеграмму из Тифлиса о том, что вами была разрешена выдача пятисот винтовок революционерам, занявшим вместо полиции охрану города, следствием чего была схватка между армянами и татарами. Отказываюсь верить этому невероятному известию. Николай» (Красный Архив).

В это же время ученик второго (!) класса Кутаисской мужской классической гимназии Володя Маяковский, не по годам рослый и физически крепкий, участвовал в политических выступлениях наравне со своими товарищами-старшеклассниками. Известный грузинский поэт Тициан Табидзе — участник описываемых событий — вспоминал: «Наша гимназия особо выделялась даже на таком общем фоне, революционный дух держался в ней до самых последних дней самодержавия. Мы писали прокламации, точно классные сочинения» [1.287]

Сам Маяковский позднее написал в автобиографии: «Воспринимаю живописно: в чёрном анархисты, в красном эсеры, в синем эсдеки, в остальных цветах федералисты (…) Многое не понимаю. Спрашиваю. Меня ввели в марксистский кружок. Попал на „Эрфуртскую“. Середина. О „лумпенпролетариате“. Стал считать себя социал-демократом: стащил отцовские берданки в эсдечный комитет». Мать Владимира Александра Алексеевна вспоминала о том, как её сын действительно вынес из дома охотничьи ружья отца и передал их друзьям-революционерам.

Князь Александр Цулукидзе жил на Гегутской улице в Кутаисе, по соседству с домом, где снимала жильё семья Маяковских и, по совпадению, располагался социал-демократический комитет.

8 июня весь город был потрясён известием о его смерти. Грузия ещё никогда не видела такого грандиозного шествия, которое растянулось от Кутаиси до деревни Хони, где состоялось погребение знаменитого революционера. Несмотря на грозу, на которую очень рассчитывали жандармские чины, многотысячная толпа пронесла гроб на руках почти 25 вёрст (27 километров), у людей в руках были десятки красных флагов и венков, на одном из них увидели надпись: «От благодарных солдат Куринского и Потийского полков».

Губернское жандармское управление секретным порядком докладывало в столицу о том, что «со всех концов Закавказья съехались на похороны Цулукидзе. На гроб были возложены 77 венков со всего края. Несмотря на ужасную погоду, тысяч 15 шли пешком до Хони — 25 вёрст от Кутаиси — и несли гроб на руках всё время. Похороны эти до сего дня не сходят сует кутаисцев».

Вместе с одноклассниками в траурной процессии под проливным дождём шли Владимир Маяковский и его двоюродный брат Михаил Киселёв.

Приехавшая из Москвы на каникулы их сестра Людмила привезла с собой книги, конспекты запрещённых изданий, списки революционных стихотворений:

«Приехала сестра из Москвы. Восторженная. Тайком дала мне длинные бумажки. Нравилось: очень рискованно. Помню и сейчас. Первая:

Опомнись, товарищ, опомнись-ка, брат,

Скорей брось винтовку на землю.

И ещё какое-то, с окончанием:

…а не то путь иной —

К немцам с сыном, с женой и с мамашей… (о царе).

Это была революция. Это было стихами. Стихи и революция как-то объединились в голове». [1.156]

В конце августа во время собрания рабочих в зале Тифлисской городской управы полиция для разгона митингующих направила казачью сотню, которая изрубила шашками и избила нагайками более 60 человек. Реакция жителей была соответствующей — Ольга Маяковская писала в эти дни старшей сестре: «У нас в Кутаисе полицейских и шпионов, как собак, душат. Позавчера ранили двух полицейских и одного пристава. Один из них уже умер, а два пока ещё живы».

Полицейскими были установлены все организаторы волнений и наиболее активные их участники, часть из них немедленно арестовали, кого найти не смогли — объявили в розыск. Выступавший на одном из митингов подпоручик А. А. Мгеров — сын генерала-лейтенанта А. Мгерова из Управления Военных сообщений при Военном министерстве — был арестован в 1910 году, то есть через пять лет после описываемых событий. К тому времени он уже отказался от революционной стези и выбрал мирную актёрскую карьеру — служил в театральной антрепризе вместе с Софьей Комиссаржевской.

Панихида по погибшим, естественно, превратилась в антиправительственное шествие, быстро переросшее в бунт.

В грузинских гимназиях к тому времени были запрещены все книги на грузинском языке, а также, вне зависимости от языка изложения, «Основы химии» Д. И. Менделеева, «Рефлексы головного мозга» И. М. Сеченова, сочинения М. Е. Салтыкова-Щедрина, Н. А. Добролюбова, Н. А. Некрасова, Т.Е Шевченко, Д. И. Писарева, что сразу же привело к новым беспорядкам среди учащихся.

Газета «Вперёд» сообщала: «В Кутаисе все средние учебные заведения и городское училище закрыты впоследствии забастовки учащихся. Учащиеся предъявили политические требования. Забастовщики-гимназисты, реалисты и гимназистки устроили политическую демонстрацию» (Вперёд. 1905, 30 марта).

Гимназисты во время обязательных к посещению церковных богослужений пели «Марсельезу», тем самым не только провоцируя общественное неповиновение, но и нарушая сразу несколько статей Уложения.

Законом обязанность осуществлять надзор за обеспечением порядка во время богослужений возлагалась на губернаторов. Ст. 389 раздела I «О начальниках губерний» книги II Свода законов Российской империи предписывала: «Сообразно с сим общим правилом, Губернаторы имеют надлежащее чрез городские и земские полиции смотрение, чтобы при отправлении богослужения и всех церковных обрядов никем не были нарушаемы должное благочиние и тишина, и чтоб за всякое, противное сему, хотя бы и без умысла действие виновные подвергались ответственности по законам. Губернаторы оказывают в сем отношении нужную защиту и пособие другим свободно исповедуемым в Империи религиям, наблюдая токмо, чтоб никто не был в оные совращаем из Православия и вообще не дозволяя никому из иноверных воспрещённого законами привлечения в своё исповедание».

Первым политическим наставником и, пожалуй, самым близким старшим товарищем для Владимира становится Исидор Морчадзе — активный участник Декабрьского вооружённого восстания в Москве, который хорошо знал семью Маяковских ещё с 1903 года. Эта дружба, несмотря на шестилетнюю разницу в возрасте, оказала определяющее влияние на всю оставшуюся жизнь поэта, впрочем, как и его участие в кутаисских волнениях.

Грузия была настоящим эпицентром политической конкуренции как между многочисленными демократическими партиями, так и в самой РСДРП, идеологическая борьба между меньшевиками и большевиками, социал-демократами и анархистами велась ожесточённая.

Л. П. Берия в своей брошюре «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» упоминает о том, что «Тифлисский комитет РСДРП во главе с С. Джибладзе и Н. Рамишвили уклонился от проведения большевистских директив союзного комитета и 17 января 1905 года принял решение о выходе из Кавказского союза РСДРП. Тогда Кавказский союзный комитет решил распустить меньшевистский комитет и организовал большевистский Тифлисский комитет партии».

На общем фоне своих боевых товарищей Иосиф (Коба) Джугашвили в силу личных качеств не мог выделяться ни харизматичной внешностью, ни ораторским талантом, однако по сравнению с другими руководителями большевистского подполья обладал исключительным опытом нелегальной работы и невероятным политическим чутьём. В сообщении начальника Бакинского охранного отделения ротмистра Мартынова начальнику Тифлисского губернского жандармского управления от 24 марта 1910 года указывалось: «Упоминаемый в сводках наружного наблюдения под кличкой Молочный, известный в организации под кличкой Коба — член Бакинского комитета РСДРП, являвшийся самым деятельным партийным работником, занявшим руководящую роль… задержан по моему распоряжению… 23 сего марта.

К необходимости задержания Молочного побуждала совершенная невозможность дальнейшего за ним наблюдения, так как все филёры стали ему известны и даже назначенные вновь, приезжающие из Тифлиса, немедленно проваливались, причём Молочный, успевая каждый раз обмануть наблюдение, указывал на него и встречающимся с ним товарищам, чем, конечно, уже явно вредил делу. Проживая всюду без прописки, Молочный имел в минувшем году паспорт на имя Оганеса Вартанова Тотомянца, при задержании его при нём был обнаружен документ (паспортная книжка) на имя жителя сел. Баган Елизаветинской губ. и уезда Закара Крикорьяна Меликянца, относительно которого он заявил, что документ этот ему не принадлежит и был им куплен в г. Баку. Наконец, задержанный по достижении в 7-й полицейский участок назвался жителем сел. Диди-Лило Тифлисской губ. и уезда Иосифом Виссарионовичем Джугашвили, причём по справкам оказалось, что он разыскивается циркуляром департамента полиции от 19 августа 1909 года за № 15385/53…» [1.103]

Формально товарищ Коба возглавлял всю организационную и идеологическую работу Закавказского бюро большевиков, но его реальные полномочия в связи с особыми условиями ожесточённой борьбы с политическими конкурентами были существенно шире.

Настоящее «сражение» произошло на собрании рабочих марганцевых рудников у Чиатура: представляется фантастическая, никогда ещё не виданная картина, когда в течение нескольких дней, без перерыва, сменяя одного за одним ораторов, меньшевики и большевики в окружении шахтёров вели жаркий спор о будущем революции и рабочего движения.

В Кутаисе тогда активно действовали ведущие грузинские анархисты Варлаам Черкезов, Шалва Гогелиа и Михако Церетели, благодаря их участию в дебатах с меньшевиками число сторонников левой партии росло с каждым собранием. В отличие от коллег по революционной деятельности, анархисты организовывали боевые, хорошо вооружённые группы, проводили налёты на наиболее обеспеченных земляков. В результате «эксов» погибли богатейшие люди Кутаиса — Камулларий и Муджиев. В ходе только одного успешного налёта на кассу казначейства в Душети боевики получили солидный куш в 250 000 рублей. Не удивительно, что в период волнений 1905 года на городских улицах у них была своя баррикада с установленным на ней полевым орудием, купленным по случаю.

Анархисты и меньшевики имели очевидное влияние на коллективы квалифицированных рабочих Грузии, имена их лидеров были на слуху, а об успешных бандитских вылазках в буквальном смысле слагали легенды. Отчаянные налётчики — кумиры гимназистов и молодёжи, и о них никто и никогда не забывал, особенно в период разгрома «Паритетного комитета» и его «Военного центра», да и во время окончательного разгрома затаившихся «врагов народа» они будут во всех расстрельных списках «ка-эров».

После переезда семьи из Грузии в Москву Владимир определён в престижную классическую гимназию № 5 на Поварской улице, начальство которой даже не представляло себе, какой серьёзный багаж революционных знаний и практических навыков подпольной работы имел этот внешне скромный юноша из далёкой кавказской провинции. Несмотря на престижность, это учебное заведение давно находится на особом контроле у полиции. Гимназисты не только активны на всех массовых политических мероприятиях, но и выпускали собственное либеральное СМИ — газету «Набат».

По воспоминанию Христофора Николаевича Ставракова (братья Ставраковы дружили с Маяковскими): «Воходя был очень способный, с широким кругозором для своего возраста, чем всегда удивлял не только меня, но и моих братьев. Он во всём разбирался, всё понимал, мы же, зная его возраст, никак не могли отказаться от представления, что он ещё мальчик… В литературе я и другие студенты всегда от него отставали. У него размах был больше, он много читал, так что я не поспевал за ним». [1.256]

В 1908 году Владимира исключили из гимназии по банальной причине неуплаты полугодового взноса за обучение, а деньги это были довольно приличные. Проблемы с оплатой обучения детей у Маяковских были ещё в Кутаисе, В. К. Маяковский даже обращался с прошением о переводе их содержания на государственный счёт, но получил вежливый отказ. Сложившаяся ситуация была довольно типичной для сотен живших жалованием семей и во многом была связана с практической реализацией положений секретного доклада «О сокращении числа учеников в гимназиях и прогимназиях и изменения состава оных» (п. 434. Дело Деп. Нар. Проев. 1884 год, № 26), более известного как «Циркуляр о кухаркиных детях». Этот документ был издан 5 июня 1884 года министром народного просвещения И. Д. Деляновым по итогам закрытого совещания с участием министров МВД, финансов, управления имуществом и Обер-Прокурора Священного синода К. П. Победоносцева. Как сейчас принято говорить, граф Делянов был клиентелой Победоносцева. Министры неоднократно обсуждали между собой причины взрывного роста революционных настроений среди гимназистов и студенчества. В результате И. Д. Делянов настоятельно рекомендовал директорам гимназий и прогимназий при приёме в учебные заведения создать условия, чтобы «освободить» от поступления в них «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одарённых гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию». Гимназические начальники довольно быстро нашли способ исполнить руководящее указание, значительно увеличив стоимость обучения. Теперь она стала составлять в среднем 100–120 рублей в год, плюс каждому гимназисту были необходимы ещё 3 комплекта форменной одежды установленного образца по 20 рублей каждый, которые должны были приобретаться за собственный счёт. Семья Маяковских, несмотря на формальное благородное происхождение, таких средств не имела.

Несмотря на то что циркуляр впрямую нарушал положения Закона от 30 июля 1871 года, провозглашавшего отсутствие сословных и вероисповедных цензов для обучающихся, он с особым старанием исполнялся во всех учебных заведениях России.

Теперь Владимир Маяковский тесно дружил с радикально настроенными студентами, вместе с ними участвовал в манифестациях, запоем читал агитационные брошюры и газеты. Следующие два года для уже бывшего гимназиста — это его практически полное погружение в революционную деятельность. Юноша, очевидно, обладал талантом пропагандиста, отчаянной смелостью и бесценным опытом нелегальной работы, поэтому московская организация РСДРП(б) поручает ему работу в ключевом для подпольщиков — Лефортовском районе. «Держал экзамен в торгово-промышленном продрайоне. Выдержал. Пропагандист. Пошёл к булочникам, потом к сапожникам и наконец к типографщикам» (Маяковский В. В. Я сам. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 7).

Понятно, что общение с поголовно грамотными типографскими рабочими требовало особых качеств, навыков и жизненного опыта, — их отсутствие молодой революционер компенсировал харизмой и юношеским напором. Московская полиция после первых агентурных донесений о новом активисте начинает осуществлять за ним негласный надзор. Совсем скоро, с учётом его впечатляющих результатов, эта слежка стала тотальной. На него уже завели персональный дневник наружного наблюдения, где он фигурировал под кличками Высокий и Кленовый.

Маяковский тесно общался с руководителем московских большевиков Владимиром Загорским[28], выполнял его поручения, готовил нелегальные квартиры, перевозил запрещённую литературу. В декабре 1907 года он познакомился с Тимофеем Трифоновым — рабочим-наборщиком из типографии крупного издателя В. М. Саблина[29], который был членом РСДРП и опытным подпольщиком, ранее неоднократно привлекался по делам политического характера: в 1898 году — при Санкт-Петербургском охранном отделении; в 1902 году — при Смоленском губернском жандармском управлении; в 1904 году — по делу о вооружённом сопротивлении в Якутске («Романовское дело»), был приговорён к 12 годам каторги, но потом амнистирован; а в 1907 году вновь был арестован как один из организаторов забастовки в типографии Саблина, объявленной в знак протеста против суда над депутатами социал-демократической фракции II Государственной думы. Кроме того, его разыскивал Иркутский окружной суд по делу о подкопе в Александровской пересыльной тюрьме. [1.246]

В Москве подпольщик жил на нелегальном положении под именем Льва Жигитова. Узнав о том, что Трифонов занимается созданием новой типографии для Московского комитета, Владимир предложил ему экспроприировать типографский ротатор из конторы Страхового общества «Россия» на Лубянской площади. Идея понравилась, но по объективным причинам от неё были вынуждены отказаться: к ротатору необходимо было докупить дорогое дополнительное оборудование — пишущую машинку, — а денег для этого в партийной кассе не было. Тем не менее подпольные типографии были организованы в различных районах города.

Одна из них — в доме Коноплина по Ново-Чухнинско-му переулку (теперь это дом № 7 по улице Зоологической), в квартире портного-крестьянина Фёдора Лебедева. Вскоре её работа будет «арестована на ходу» полицией, на месте при обыске обнаружили 70 революционных прокламаций, 80 экземпляров нелегальных революционных газет вместе с воззванием Московского комитета «О военных организациях», а также два незаполненных паспортных бланка и пять паспортов на различные фамилии, из которых «оформленные на имена мещан Жигитова и Умнова оказались подложными» (Обвинительный акт товарища прокурора Московской судебной палаты по делу тайной типографии Московского комитета РСДРП).

13 февраля 1908 года в доходном доме В. П. Кондратьева Сущёвской части, на квартире Седых, охранкой была арестована ещё одна типография. Спустя несколько дней — 19 февраля — на Большой Якиманке, в доме № 22 (Панюшева), в квартире № 168 полиция захватила типографию МК РСДРП. Хозяйка квартиры Лидия Михайловна Айзенман была арестована (полицейским она назвалась Марией Петровной Токаревой). При обыске в квартире были обнаружены типографские принадлежности, «разных брошюр 81 шт. и пачка с прокламациями, газетами, журналами революционного содержания». Среди них: «Солдатская газета», № 1, 1908 год — 2 экз., «Социал-демократ», № 7, 1906 год — 5 экз., «Песни революции», изд. МК РСДРП — 6 экз. и др. При сличении шрифта, обнаруженного в типографии, со шрифтом найденных изданий оказалось, что в этой типографии печатался № 1 «Солдатской газеты».

Полицейские, получив информацию о подпольщиках от осведомителя, оперативно организовали облаву, в ходе которой сам Трифонов и типографский рабочий Иванов были арестованы, в засаду попал и Маяковский, при нём обнаружили полсотни большевистских прокламаций. Во время обыска по месту его жительства оставшуюся часть запрещённых агитационных материалов успела выбросить в окно его младшая сестра Ольга.

После получения доклада сотрудников полиции Московский градоначальник генерал-майор свиты Е. И. В. Александр Александрович Андрианов, сам бывший военный судья Петербургского окружного военного суда, выносит постановление «…получив сведения, дающие основания признать потомственного дворянина Владимира Владимировича Маяковского вредным для общественного порядка и спокойствия, руководствуясь пар. 21 высочайше утверждённого в 31-й день августа 1881 года Положения об усиленной охране, постановил: означенного Маяковского, впредь до выяснения обстоятельств дела, заключить под стражу при Сущёвском полицейском доме с содержанием согласно статье 1043 Устава уголовного производства».

Упомянутая ст. 1043 Устава уголовного производства определяла, что «подозреваемые в государственных преступлениях, подвергнутые задержанию в тюрьме, содержатся в особых помещениях». Это требование, как правило, не исполнялось по банальной причине нехватки таких особых помещений в острогах.

Так как при аресте подросток Маяковский выдал себя за семнадцатилетнего, то московский градоначальник действовал в пределах своих должностных полномочий, а его указания правоохранительным органам (формально они ему не подчинялись) объяснялись положениями Устава уголовного производства от 20 ноября 1864 года о том, что судебное преследование могут возбуждать как должностные, так и частные лица, а также наличием специального усиленного охранного режима в Москве. Возбуждается уголовное дело о подпольной типографии, его расследование поручено опытнейшему следователю по особо важным делам Р. Р. Вольтановскому[30].

После проведения предварительного расследования по делу арестованным инкриминировалась часть 1 ст. 102 Уголовного уложения 1911 года: «Виновный в участии в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления, статьёй 100 предусмотренного, наказывается каторгой на срок не свыше 8 лет».

В ст. 100 Уложения в свою очередь говорилось о том, что «виновный в насильственном, посягательстве на изменение в России или какой-либо её части установленных законами основными образа правления и порядка наследия Престола или отторжения от России какой-либо её части, наказывается смертной казнью».

Следователь Вольтановский решил лично провести повторный обыск в типографии и обнаружил там не только экземпляры большевистской газеты «Борьба», но и 18 боевых патронов калибра 10,62 к револьверу системы «Смит и Вессон», которыми, по совпадению, была вооружена российская полиция.

По совету адвоката 7 апреля Людмила Маяковская представила в полицию справку о том, что её брату на самом деле едва исполнилось 14 лет. Считая документ попыткой изменить обвиняемому меру пресечения, дотошный следователь с целью установить действительный возраст арестованного отправил запрос по прежнему месту регистрации семьи в Кутаиси и представил его фотографию для опознания директору 5-й гимназии Петру Ильичу Касицыну. С этой же целью им были назначены дополнительные медицинская и почерковедческая экспертизы. Следователь вынес соответствующее постановление: «…Приняв во внимание состояние здоровья обвиняемого, а также что ему в настоящее время 14 лет и что показание его заслуживает доверия, признал возможным ограничиться в отношении него одной из менее строгих мер пресечения… а потому… постановил: означенного Маяковского отдать под особый надзор полиции по месту его жительства». Людмила Владимировна Маяковская дала расписку «о принятии на жительство своего брата», а тот, в свою очередь, дал подписку о невыезде. 9 апреля он был освобождён из-под стражи.

14 декабря 1906 года премьер-министр П. А. Столыпин утвердил совершенно секретное «Положение о районных охранных отделениях», 9 февраля — «Положение об охранных отделениях». К концу февраля 1907 года были приняты: «Инструкция начальникам охранных отделений по организации наружного наблюдения», «Инструкция по организации наружного (филёрского) наблюдения», «Инструкция по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения», которые были разосланы в районные и местные охранные отделения.

10 мая 1907 года М. И. Трусевич и А. Т. Васильев — директор полицейского департамента — подписали циркуляр Департамента полиции № 125449 «О степени участия секретных сотрудников в деятельности революционных организаций», в котором говорилось: «В Департамент полиции поступают сведения об активном участии секретных сотрудников в такого рода революционной деятельности, как вооружённые экспроприации, хранение бомб и т. п., причём один из секретных сотрудников во время обыска даже подбросил хранившуюся у него бомбу своему соседу по квартире. Таковые секретные сотрудники задерживались с поличным или на месте преступления и привлекались к судебной ответственности. В то же время лица, ведающие розыском, узнавали о деятельности своих секретных сотрудников уже после их привлечения к следствию, а в своих донесениях в Департамент полиции старались оправдать преступную и провокаторскую их деятельность и возбуждали ходатайства об освобождении сотрудников от судебной ответственности. Такое поведение секретных сотрудников и описанное отношение к нему лиц, ведающих розыском, ясно указывает на полное непонимание последними назначения секретной агентуры и степени её участия в революционной деятельности.

Ввиду изложенного Департамент полиции в подтверждение § 8 инструкции начальникам охранных отделений по ведению внутреннего (агентурного]) наблюдения считает необходимым разъяснить, что, состоя членами революционных организаций, секретные сотрудники ни в коем случае не должны заниматься так называемым провокаторством, т. е. сами создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли или даже совершенно неповинных. Если для сохранения своего положения в организации секретным сотрудникам приходится не уклоняться от активной работы, возлагаемой на них сообществами, то они должны на каждый отдельный случай испрашивать разрешение лица, руководящего агентурой, и уклоняться во всяком случае от участия в предприятиях, сколько-нибудь угрожающих какою-либо опасностью, и во всяком случае не привлекать к соучастию других лиц. В то же время лицо, ведающее розыском, обязано принять все меры к тому, чтобы совершенно обезвредить задуманное предприятие, т. е. предупредить его, с сохранением интересов сотрудника. В каждом отдельном случае должно быть строго взвешиваемо, действительно ли необходимо для получения новых данных для розыска принятие на себя сотрудником возлагаемого на него революционного поручения или лучше под благовидным предлогом уклониться от его исполнения, причём разрешение на такую деятельность допустимо лишь в целях розыскных.

К сему департамент считает необходимым присовокупить, что в случаях нарушения сотрудниками преподанных им инструкций или учинения чего-либо преступного без испрошения предварительных указаний со стороны чина, руководящего агентурой, департамент ни в какой мере не выступит в пользу облегчения участи уличённого в преступлении сотрудника, вредная деятельность коего в таком случае всецело будет отнесена на вид заведывающего розыском».

Отмечались и другие нарушения правил агентурной и оперативной работы. 3 октября 1907 года в циркуляре Департамента полиции № 136287 отмечалось: «До сведения Департамента полиции постоянно доходят слухи, что некоторые начальники охранных отделений и чины жандармских управлений пользуются секретными сотрудниками в качестве наблюдательных агентов, посылая их на проследки, для выяснения квартир разыскиваемых лиц и указания подлежащих аресту чинам полиции. Для выполнения означенных функций сотрудники снабжаются удостоверениями от офицеров, руководящих розыском, их визитными карточками и т. п. Отдельные случаи нарушения со стороны ведающих розыском лиц правил о надлежащем пользовании сотрудниками случались довольно часто, и каждый раз они вели к провалу ценного агентурного источника, ввиду чего департамент неоднократно разъяснял г[осподам] офицерам, заведующим розыском, о необходимости крайне осторожного пользования сотрудниками, отнюдь не поручая им обязанностей наблюдательных агентов, совершенно не отвечающих их прямому назначению — обстоятельному осведомлению розыскных органов о деятельности революционных организаций и их личного состава». [1.275]

Особую роль в организации активного внедрения нелегальной агентуры в революционные ячейки сыграл генерал Отдельного корпуса жандармов Сергей Васильевич Зубатов, который был личностью, без преувеличения, легендарной. Не окончив полностью курс всё той же 5-й московской гимназии, вполне благополучный Сергей Зубатов стал членом революционного кружка, близко общался с Николаем Бердяевым, всю жизнь с гордостью называл себя его учеником. Его одноклассником по гимназии и товарищем был Михаил Гоц — наследник богатейшей чайной империи и будущий организатор партии социалистов-революционеров. С 1883 года толковый юноша состоял филёром в штате «летучего отряда» Московского охранного отделения, начиная с 1888 года служил в полиции, где за семь лет сделал головокружительную карьеру — занял пост начальника Московской тайной полиции. Очевидный талант С. В. Зубатова к оперативной работе способствовал тому, что при его непосредственном руководстве была в буквальном смысле разгромлена революционная группа «Партия народного права», раскрыта подготовка покушения на императора Николая II участниками студенческого кружка И. Распутина, ликвидирована народовольческая типография в Петербурге, под руководством полиции в Москве организована работа нелегального «Совета рабочих механического производства», позднее для борьбы с набиравшим авторитет и влияние БУНДом полицией создана Независимая еврейская рабочая партия и т. д. О рабочей манифестации, в которой участвовало 45 000–50 000 человек и которая закончилась возложением венка к памятнику императору Александру II у малого Николаевского дворца и торжественной панихидой, можно писать роман — это непревзойдённый шедевр полицейской организации «стихийных проявлений» верноподданических чувств трудящихся.

У С. В. Зубатова в связи с организацией манифестации даже произошёл конфликт с крупными московскими фабрикантами: несмотря на убедительные просьбы полиции, заводчики отказались оплачивать участие в той самой верноподданной акции рабочих 19 февраля 1903 года и засчитали им этот день как прогул.

По некоторым данным, царская охранка в начале XX века имела порядка 26 тысяч платных агентов, внедрённых в различные общественно-политические организации. [1.184]

Работа с неоднородной агентурой требовала особого внимания, особенно в ситуациях, когда штатные сексоты попадали под арест вместе со своими подопечными.

В этой связи целесообразно сослаться на до сих пор не потерявшую своей практической актуальности «Инструкцию по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения» от 10 февраля 1907 года — документ редкий, поэтому приведём его полностью, он того стоит:

§ 1. На обязанности лица, ведающего политическим розыском, лежит прежде всего приобретение и сбережение внутренней секретной агентуры — единственного вполне надёжного средства, обеспечивающего осведомлённость.

На приобретение и сбережение внутренней агентуры должны быть направлены все усилия лица, ведающего розыском.

Наружное наблюдение является лишь вспомогательным и притом весьма дорогим средством для разработки агентурных сведений и для прикрытия конспиративности агентурного источника.

§ 2. Для успешной работы в деле политического розыска и руководства внутренней агентурой лица, ведающие розыском, должны знать программы революционных партий, быть знакомы с историей революционного движения, положением его, движения, в данный момент и следить за революционной литературой.

§ 3. Лица, заведывающие агентурой, должны руководить сотрудниками, а не следовать слепо указаниям последних. Обыкновенно сотрудник выдающийся — интеллигентный и занимающий видное положение в партии — стремится подчинить своему авторитету лицо, ведущее с ним сношения, и оказывает давление на систему розыска. Если для сохранения отношений возможно оставлять его в убеждении, что такое его значение имеет место, то в действительности всякое безотчётное увлечение сотрудниками приводит к отрицательным результатам. Лицо, ведающее агентурой, должно составить себе план расследования и стремиться извлечь из агентуры все данные для его осуществления. Поэтому, никогда не открывая своих карт перед сотрудником, надлежит давать ему поручения, вытекающие из плана розыска. При этом следует с особенным вниманием относиться к выяснению или закреплению в памяти таких фактов, которые могли бы быть впоследствии использованы как судебные улики и подтверждены доказательствами, лежащими вне соприкосновения с сотрудником. Эти задачи розыска (в общих чертах) могут быть указаны сотруднику, дабы и он приучился к собиранию данных, пригодных для судебного расследования, и прикрытию агентуры.

§ 4. Лица, ведающие розыском, должны твёрдо помнить, что «сотрудничество» от «провокаторства» отделяется весьма тонкой чертой, которую очень легко перейти. Они должны знать, что в умении не переходить эту черту и состоит искусство ведения успешного политического розыска. Достигается это только безусловно честным отношением к делу и пониманием целей розыска, а не погоней за отличиями, открытием и арестом отдельных средств пропаганды (типография, склады оружия, взрывчатые вещества и проч.).

Лица, ведающие розыском, должны проникнуться сознанием, что лучшим показателем успешной и плодотворной их деятельности будет то, что в местности, вверенной их надзору, совсем не будет ни типографий, ни бомб, ни складов литературы, ни агитации, ни пропаганды. Последние результаты будут достигнуты, если они при серьёзной осведомлённости о революционной деятельности и умении систематически и планомерно пользоваться этими знаниями достигнут того, что революционеры вынуждены будут прекратить в данной местности свою преступную работу.

§ 5. Секретные сотрудники должны состоять членами одной из революционных организаций (о которых они дают сведения) или, по крайней мере, тесно соприкасаться с серьёзными деятелями таковых, так как только тогда сведения их будут ценны. Лица, не состоящие в революционных организациях и не соприкасающиеся с ними, особенно различные местные «старожилы», принадлежащие иногда к крайним правым партиям, зачастую не только не бывают полезны в деле политического розыска, но даже и вредны, так как заставляют неопытных и неосведомлённых лиц, ведающих розыском, направлять таковой в ложную сторону и совершенно непроизводительно тратить силы и средства. Изложенное отнюдь не значит, что сведениями таких лиц надлежит пренебрегать, — не следует лишь на последних возлагать больших надежд и считать таких лиц «секретными сотрудниками», а сведения их — «агентурными». В деле розыска нельзя пренебрегать никакими сведениями, но нужно научиться давать им надлежащую оценку и не считать их без проверки (дающего сведения лица и самых сведений) достоверными.

§ 6. Секретные сотрудники должны быть постоянными и получать определённое жалованье (помесячно), а не за отдельные сообщения, так как только при имении постоянной агентуры можно быть в курсе деятельности революционных организаций и только постоянная агентура может относиться с интересом к делу розыска.

В сотруднике, начавшем работу по материальным соображениям, надлежит по возможности создавать и поддерживать интерес к розыску как орудию борьбы с государственным и общественным врагом — революционным движением. Особенно ценны в этом отношении сотрудники, взявшие на себя эту роль по побуждениям отвлечённого характера.

При удачных ликвидациях, являющихся результатом сведений и разработки, постоянного сотрудника следует поощрить денежной наградой.

§ 7. Сведения приходящих лиц, требующих платы за каждое отдельное указание на то или другое революционное предприятие («штучники»), конечно, должны быть использованы в интересах дела, в особенности сведения о предполагаемых экспроприациях, совершаемых часто лицами, не имеющими никакого отношения к революционным организациям, но к таковым сведениям нужно относиться с большой осторожностью и тщательно проверять их всеми способами. Зачастую сведения эти бывают провокаторскими, а иногда просто «дутыми». При этом всегда надлежит стремиться использовать лицо, дающее отдельные сведения, в целях учреждения при его посредстве систематической агентуры.

§ 8. Состоя членами революционных организаций, секретные сотрудники ни в коем случае не должны заниматься так называемым «провокаторством», т. е. сами создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли. Хотя для сохранения своего положения в организациях сотрудникам приходится не уклоняться от активной работы, возлагаемой на них сообществами, но в таких случаях они должны на каждый отдельный случай испрашивать разрешения лица, руководящего агентурой, и уклоняться во всяком случае от участия в предприятиях, угрожающих серьёзною опасностью. В то же время лицо, ведающее розыском, обязано принять все меры к тому, чтобы совершенно обезвредить задуманное преступление, т. е. предупредить его с сохранением интересов сотрудника. В каждом отдельном случае должно быть строго взвешиваемо, действительно ли необходимо для получения новых данных для розыска принятие на себя сотрудником возлагаемого на него революционерами поручения или лучше под благовидным предлогом уклониться от его исполнения. При сем необходимо помнить, что все стремления политического розыска должны быть направлены к выяснению центров революционных организаций и к уничтожению их в момент проявления ими наиболее интенсивной деятельности, почему не следует «срывать» дело розыска только ради обнаружения какой-либо подпольной типографии или мёртво лежащего на сохранении склада оружия, помня, что изъятие подобных предметов только тогда приобретает особо важное значение, если они послужат к изобличению более или менее видных революционных деятелей и уничтожению организации.

§ 9. Секретных сотрудников надлежит иметь в каждой из действующих в данной местности революционных организаций и по возможности по несколько в одной и той же организации. Лицо, ведающее розыском, не должно упускать ни одного случая, могущего дать хотя бы слабую надежду на приобретение секретного сотрудника. Каждое лицо, подающее надежду, надлежит расположить к себе и использовать в целях агентуры, причём нужно помнить, что дело приобретения секретных сотрудников очень щекотливое и требует много терпения и осторожности. Малейшая неосторожность или форсировка часто вызывают решительный отпор.

§ 10. Секретные сотрудники приобретаются различными способами. Для приобретения их необходимо постоянное общение и собеседование лица, ведающего розыском, или опытных, подчинённых ему лиц с арестованными по политическим преступлениям. Ознакомившись с такими лицами и наметив тех из них, которых можно склонить на свою сторону (слабохарактерные, недостаточно убеждённые революционеры, считающие себя обиженными в организации, склонные к лёгкой наживе и т. п.), лицо, ведающее розыском, склоняет их путём убеждения на свою сторону и тем обращает их из революционеров в лиц, преданных правительству. Этот сорт сотрудников нужно признать наилучшим. Помимо бесед с лицами, уже привлечёнными к дознаниям, удаётся приобретать сотрудников и из лиц, ещё не арестованных, которые приглашаются для бесед лицом, ведающим розыском, в случае получения посторонним путём сведений о возможности приобретения такого рода сотрудника.

Независимо от сего при существовании у лица, ведающего агентурой, хороших отношений с офицерами Корпуса жандармов и чинами судебного ведомства, производящими дела о государственных преступлениях, возможно получать от них для обращения в сотрудники обвиняемых, дающих чистосердечные показания, причём необходимо принять меры к тому, чтобы показания эти не оглашались. Если таковые даны словесно и не могут иметь серьёзного значения для дела, то желательно входить в соглашение с допрашивавшимся о незанесении таких показаний в протокол, дабы с большей безопасностью создать нового сотрудника.

§ 11. Кроме того, можно использовать тех лиц, которые, будучи убеждены в бесполезности своей личной революционной деятельности, нуждаются в деньгах и хотя не изменяют коренным образом убеждений, но ради денег берутся просто продавать своих товарищей.

§ 12. Сотрудники, находящиеся в низах организации, могут быть путём постоянной совместной работы с лицом, ведающим розыском, а равно арестами более сильных работников, окружающих его, проведены выше.

§ 13. Вновь принятого сотрудника всегда следует незаметно для него основательно выверить наблюдением и постараться поставить под перекрёстную агентуру.

§ 14. Лицо, ведающее политическим розыском, должно осмотрительно относиться к приезжим заявителям, разъезжающим по охранным отделениям и жандармским управлениям с единственной целью выманивать деньги. Такие лица (в большинстве случаев из провалившихся сотрудников), зачастую довольно развитые, развязные, будучи осведомлены о личном составе некоторых охранных отделений или управлений и знакомы с деятельностью некоторых революционеров, вводят в заблуждение даже опытных лиц, давая им заявления о готовящихся террористических актах и других выдающихся преступлениях, и тем заставляют вести розыск в ложном направлении. Личность каждого такого заявителя и его нравственные и служебные качества надлежит немедленно проверить <.. > путём сношения по телеграфу с начальником подлежащего управления или отделения, прежде чем предпринимать что-либо по его указанию.

§ 15. Самым прочным, хотя и не всегда продуктивным, положением сотрудника является такое положение, когда он находится в организации в роли пособника и посредника в конспиративных делах, т. е. когда его деятельность ограничивается сферой участия в замыслах или приготовлениях к преступлению, что фактически неуловимо формальным дознанием и следствием и даёт возможность оставлять на свободе сотрудника и близких к нему.

§ 16. Секретные сотрудники ни в коем случае не могут посвящаться в сведения, даваемые другими сотрудниками. С особою осторожностью следует относиться вообще к ознакомлению сотрудника с ходом розыска, а также деятельностью и личным составом розыскного учреждения. При сношениях с сотрудником нужно получать от него всё необходимое и по возможности не разоблачать перед ним ничего. В противном случае лицо, ведущее агентуру, быстро окажется в руках сотрудников, из коих очень многие склонны вести двойную игру, а в случае разрыва отношений с ними розыскному делу и лицам, ведущим его, будет всегда угрожать крайняя опасность.

§ 17. Никто, кроме лица, заведующего розыском, и лица, могущего его заменить, не должен знать в лицо никого из секретных сотрудников.

Фамилию сотрудника знает только лицо, ведающее розыском, остальные же чины учреждения, ведающего розыском, имеющие дело со сведениями сотрудника, могут в необходимых случаях знать только псевдоним или номер сотрудника. Чины наружного наблюдения и канцелярии не должны знать секретного сотрудника и по кличке. Он им должен быть известен лишь как действительный революционный деятель по кличке наружного наблюдения, если он вошёл в сферу последнего.

§ 18. Секретные сотрудники ни в коем случае не должны знать друг друга, так как это может повлечь за собою провал обоих и даже убийство одного из них.

§ 19. Сведения, даваемые секретными сотрудниками, должны храниться с соблюдением особой осторожности и в строгой тайне.

§ 20. Сведения, полученные от секретных сотрудников, обязательно проверяются, если к тому представляется возможность, наружным наблюдением.

§ 21. Заведующему агентурой рекомендуется ставить надёжных сотрудников к себе в отношения, исключающие всякую официальность и сухость, имея в виду, что роль сотрудника обыкновенно нравственно очень тяжела и что «свидания» часто бывают в жизни сотрудника единственными моментами, когда он может отвести душу и не чувствовать угрызений совести. Только при соблюдении этого условия можно рассчитывать иметь преданных людей.

§ 22. Никогда не следует заставлять сотрудника форсированно добывать сведения, так как это часто вызывает провалы. После ликвидации необходимо дать сотруднику возможность на время прекратить активные сношения с товарищами.

§ 23. Производя ликвидацию, никогда не следует арестовывать всех окружающих сотрудника лиц, оставляя его одного на свободе, но надлежит оставлять около него несколько лиц, более близких и менее вредных, или дать ему возможность заранее уехать по делам партии, или, в крайнем случае, арестовать и его самого, освободив впоследствии с близкими к нему и наименее вредными лицами по недостатку улик. О предстоящем аресте сотрудника всегда нужно войти с ним в соглашение. Арест сотрудника допустим лишь в случаях неустранимой необходимости. <…>

§ 24. Производство обысков и арестов по агентурным сведениям нужно совершать с большой осторожностью и осмотрительностью, дабы не провалить секретного сотрудника, почему предварительно ликвидации надлежит тщательно рассмотреть всё то, что может повлиять на целость агентуры, и отвести последнюю от возможности подозрений.

§ 25. В ликвидационных записках никогда не следует помещать конспиративных кличек сотрудников, а также указывать вообще на лицо, давшее сведения, а употреблять для этого выражение «по имеющимся негласным сведениям». Агентурные сведения, известные лишь одному секретному сотруднику или очень тесному кругу лиц, помещать в такие записки не надлежит вовсе.

Ликвидацию следует начинать с тех мест и лиц, где могут быть серьёзные вещественные доказательства или «техника», так как таковое, как поличное, даёт возможность привлекать по обвинению в участии в революционном сообществе лиц, даже застигнутых без вещественных доказательств на их квартирах, и даёт возможность прикрыть агентуру. Лучше всего удаётся прикрыть агентуру, если начинать ликвидацию с ареста установленной наблюдением сходки хотя бы некоторых из подлежащих ликвидации наиболее видных лиц, так как такой приём придаёт ликвидации вид случайности. Для взятия типографий или мастерских бомб хорошо начинать с задержания на улице, под благовидным предлогом, кого-либо из проживающих в намеченной квартире лиц, чем и объясняется последующий обыск квартиры.

§ 26. Вознаграждение сотрудника находится в прямой зависимости от ценности даваемых им сведений и положения, занимаемого им в организации.

§ 27. Секретные сотрудники, если они не живут на партийные средства, обязательно должны иметь какой-нибудь легальный заработок, так как неимение такового немедленно возбуждает в организации подозрение относительно источника средств к существованию. Устраиваться на службу сотруднику следует рекомендовать самому, без посредства лица, ведающего розыском, так как посредничество это, хотя бы и через промежуточных лиц, рано или поздно неминуемо ведёт к провалу сотрудника. При наличности скудного легального заработка секретного сотрудника надлежит обращать самое серьёзное внимание на то, чтобы он не давал повода заметить другим, что он живёт выше своих средств. В особенности следует обращать внимание на несоответствие легальному заработку платья, обуви и т. п.

§ 28. Во время ареста жалованье сотруднику должно быть обязательно сохранено и по возможности даже увеличено. Провалившихся сотрудников следует стараться устраивать на места (кроме службы в розыскных учреждениях) и первое время поддерживать их материально.

§ 29. Расставаясь с секретным сотрудником, не следует обострять личных с ним отношений, но вместе с тем не ставить его в такое положение, чтобы он мог в дальнейшем эксплуатировать лицо, ведающее розыском, неприемлемыми требованиями.

§ 30. Свидания с секретными сотрудниками должны происходить на особых (конспиративных) квартирах. Невыяснившемуся секретному сотруднику не следует показывать «конспиративную» квартиру; лучше иметь для таковых особую квартиру или номер в гостинице или же назначать свидания с такими лицами в ресторанах и т. п. местах.

§ 31. Конспиративная квартира не должна помещаться в таких местах, где удобно установить за ней наблюдение (соседство трактира, сада, мелочной лавочки, стоянки извозчиков, трамвайного павильона, общественного заведения и проч.). Она должна иметь обязательно два входа <.. > не находиться во дворе, быть по возможности ближе к канцелярии и в такой части города, где живёт поменьше революционных деятелей.

§ 32. Конспиративных квартир для свиданий с сотрудниками нужно иметь по возможности больше и на одной и той же квартире назначать свидания в разные дни и часы сотрудникам разных партий, чтобы предупредить не только весьма вредные последствия, но и самую возможность встречи двух сотрудников.

§ 33. Чтобы предупредить возможность встречи двух сотрудников, из коих один пришёл в назначенный час, а другой по какому-либо экстренному делу, квартира должна быть устроена так, чтобы сошедшихся всегда можно было изолировать друг от друга.

§ 34. Хозяином наилучшей конспиративной квартиры может служить безусловно верный человек, служивший в охранном отделении или в жандармском управлении на должности, по которой его мало знали в городе, живущий на покое, в отставке, без прислуги и не имеющий никакого другого отношения к розыскному учреждению.

§ 35. Обыкновенно же конспиративная квартира устраивается у лиц, служащих в отделении или управлении, пользующихся особым доверием, которые не занимают показных должностей (которых меньше знают) и которых никто из служащих, известных в городе, и в особенности в форменном платье, не посещает.

§ 36. Следует принять за правило запирать на ключ комнату, в которой происходит свидание с секретным сотрудником или в которой он находится один. У зеркала или окна сотрудника никогда сажать не следует. Не следует также иметь в комнате, посещаемой сотрудником, никаких бумаг, записок и т. п. документов, относящихся к деятельности отделения или управления. Вообще, в целях предупреждения различных неудач не следует пренебрегать никакими предосторожностями, до мелочных включительно.

§ 37. Самое ничтожное сведение о подозрении в провале конспиративной квартиры должно служить основанием к немедленной её перемене.

§ 38. На каждого секретного сотрудника заводится особая тетрадь (книжка), куда заносятся все получаемые от него сведения. В конце тетради должен быть алфавит, в который заносятся все имена, упоминаемые сотрудником, со ссылкой на страницу тетради, на которой имеются о них сведения. В этот же алфавит заносятся и установки лиц со ссылками на первоначальное имя или революционную кличку.

§ 39. Со всех алфавитов пишутся листки, которые нанизываются на дугу (общий архив) или регистратор всех лиц, проходивших по внутреннему и наружному наблюдению. На каждое лицо может быть несколько листков по различным кличкам и установке, но со ссылкой на другие листки, например «Мортимер» (кличка в организации Самуила Рысса), Регистр. С. Р. т. 1. См. Николаев Иван Петров (нелегальный паспорт Рысса). — См. Рысс Самуил Янкелев — действительная фамилия Николаева («Мортимера»). См. «Самоня» (имя Рысса в семейном кругу). См. «Берлинский» (кличка наблюдения Рысса) и т. п.

Таким образом, имея отдельный лист на каждую из кличек со ссылкой на остальные, всегда можно по каждому из них найти нужное лицо. На этих листках, кроме кличек и установок и ссылки на регистратор агентуры или № сотрудника, который даёт сведения о данном лице, ничего не пишется.

§ 40. Все сведения об одном лице, поступающие от различных сотрудников, заносятся из книжек на особый лист, на котором сосредоточиваются решительно все агентурные сведения о данном лице. (Форма приложена к инструкции.)

Все листки со сведениями о членах одной и той же организации нанизываются на отдельный регистратор, на который и делается ссылка в листке, находящемся на дуге. (Напр., «Per. С. Р. т. 2».)

§ 41.0 лицах, бывших секретными сотрудниками и зарекомендовавших себя с отрицательной стороны, следует незамедлительно сообщить в Департамент полиции, а также во все розыскные учреждения и жандармские управления. [1.276]

Инструкция Московского охранного отделения о работе с секретными сотрудниками, разработанная в 1908 году, рекомендовала избегать освобождения арестованного секретного сотрудника и предлагала в случае его ареста выпускать его вместе со всеми арестованными. Странная везучесть некоторых агентов в условиях, когда рядом провал следовал за провалом, вызывала немедленное подозрение подпольщиков. Учитывая это, 24 мая 1910 года Департамент полиции направил начальникам охранных отделений специальный циркуляр № 125534 следующего содержания: «Милостивый государь! Практика указала, что сотрудники, давшие неоднократно удачные ликвидации и оставшиеся непривлечёнными к следствию или дознанию, безусловно, рискуют при следующей ликвидации, если вновь останутся безнаказанными, провалиться и стать, с одной стороны, совершенно бесполезными для розыска, обременяя лишь бюджет Департамента полиции и розыскных учреждений, с другой же стороны, вынуждаются вести постоянную скитальческую жизнь по нелегальным документам и под вечным страхом быть убитыми своими товарищами. В подобных случаях более целесообразно не ставить сотрудников в такое положение и, с их согласия, дать им в конце концов возможность, если то является необходимым, нести вместе со своими товарищами судебную ответственность, имея в виду то, что, подвергшись наказанию в виде заключения в крепость или в ссылке, они не только гарантируют себя от провала, но и усилят доверие партийных деятелей и затем смогут оказать крупные услуги делу розыска как местных учреждений, так и заграничной агентуре, при условии, конечно, материального обеспечения их во время отбытия наказания. Сообщая о таковых соображениях, по поручению г. товарища министра внутренних дел, командира Отдельного корпуса жандармов, имею честь уведомить Вас, милостивый государь, что его превосходительством будет обращено особое внимание как на провалы агентуры, так и на её сбережение, и в особенности на предоставление серьёзных секретных сотрудников для заграничной агентуры, которая может пополняться только из России и притом лицами, совершенно не скомпрометированными с партийной точки зрения. Примите, милостивый государь, уверения в совершенном моём почтении».

Как ни берегли в Департаменте полиции тайную агентуру, а сведения о ней содержали специальный гриф «Святая святых», но иногда и здесь случались досадные срывы. Так, информация агента охранки Н. Ю. Татарова, который пользовался особым доверием Б. Савинкова (они дружили с детства), позволила изобличить многих активных членов Боевой организации эсеров, в частности раскрыть убийство Санкт-Петербургского генерал-губернатора Д. Ф. Трепова — сына петербургского градоначальника. Когда сведения о нём стали известны ЦК партии социалистов-революционеров, тайный агент охранки был приговорён к смерти и 22 марта 1906 года на своей квартире в Варшаве на глазах у родителей был казнён боевиком-эсером Ф. А. Назаровым.

По своей ментальности — гражданский чиновник С. Зубатов стал автором инструкций и рекомендаций как по методам вербовки агентов, так и по правилам филёрского наблюдения. Им, кстати, были лично привлечены к сотрудничеству с полицией (т. е. завербованы) видный народоволец Г. Гершуни, а также петербургский проповедник и «пламенный толстовец» священник о. Георгий (Георгий Аполлонович) Гапон, который, по общему убеждению, был самым популярным священником в столичном Петербурге. После окончания Киевской семинарии Гапон получил богатый приход на самом престижном кладбище Киева у Аскольдовой могилы, затем, блестяще сдав экзамены, поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию. Принимая во внимание, что молодой священник был не только хорошо образован, обладал прекрасной внешностью и ораторскими способностями, но и отличался гиперактивностью, он занял место приходского священника в церкви при Петербургской пересыльной тюрьме, затем должность в «Миссии синего креста» — благотворительной организации, основанной в столице в 1882 году по инициативе богатой купчихи А. С. Балицкой, — задачи которой выглядели так: оказание помощи бедным и больным детям, защита детей, являющихся «жертвами злоупотреблений» и находящихся «в дурных нравственных и материальных условиях», а также забота о детях, «впавших в преступления». Первоначальная сумма взноса в благотворительный фонд составляла внушительные 1300 рублей. На эти деньги были сразу же были открыты два детских убежища, оба в Санкт-Петербурге. В следующем году удалось основать больницу с амбулаторией, приют для детей-калек с домовой церковью, затем ещё более 50 различных объектов. Но, по всей видимости, в благотворительной деятельности талантливого проповедника были некоторые — назовём их так — нюансы, которые потребовали личного вмешательства главного попечителя приютов сенатора Николая Аничкова, сообщившего митрополиту Санкт-Петербургскому Антонию о совращении священником 18-летней сироты Александры Уздалёвой, которая проживала в опекаемом о. Георгием приюте. Священника, по существовавшим правилам, распоряжением правящего митрополита должны были отправить в запрет на служение, но неожиданно в конфликт вмешалось Охранное отделение. Специальный агент С. В. Зубатова — Михайлов — предложил Г. Гапону взаимовыгодное сотрудничество. Судя по тому, что дело по обвинению о. Георгия в sexual harassment было быстро улажено, предложение охранки было принято. Его спешно восстановили в Духовной академии, откуда уже успели отчислить «за аморалку».

Организационный талант священнослужителя в совокупности с возможностями некоторых функционеров партии социалистов-революционеров привели к синергетическому эффекту. Отделения «Союза» Г. Гапона были открыты во всех районах столицы, регулярно проводятся собрания, на которые закрыт вход любым инородцам. О. Гапон истово исповедовал два «вечных» для России принципа: «царь — хороший, бояре — плохие» и «во всех наших бедах виноваты инородцы». При этом проповедник делает ставку не на опустившегося голоштанного люмпена, что было бы вполне логично, а на грамотного и квалифицированного рабочего, не пьющего, с приличной заработной платой и достойным уровнем жизни.

Г. Гапон и градоначальник Санкт-Петербурга генерал-адъютант И. А. Фуллон на открытии Коломенского отдела «Собрания Русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга». Осень 1904 года

В январе 1905 года Владимир Маяковский плечом к плечу с друзьями-анархистами дрался с полицией на баррикадах в Кутаисе, о «Кровавом воскресенье» он знал только со слов старших товарищей, но в 1924 году написал стихотворение «9-е января»:

О боге болтая,

о смирении говоря,

помни день —

9-е января.

Не с красной звездой —

в смирении тупом

с крестами шли

за Гапоном-попом.

Не в сабли

врубались

конармией-птицей —

белели

в руках

листы петиций.

Не в горло

вгрызались

царёвым лампасникам —

плелись

в надежде на милость помазанника.

Скор

ответ

величества

был:

«Пули в спины!

в груди!

и в лбы!»

Позор без названия,

ужас без имени

покрыл и царя,

и площадь,

и Зимний.

А поп

на забрызганном кровью требнике

писал

в приход

царёвы серебреники.

Не все враги уничтожены.

Есть!

Раздуйте

опять

потухшую месть.

Не сбиты

с Запада

крепости вражьи.

Буржуи

рабочих

сгибают в рожья.

Рабочие,

помните русский урок!

Затвор осмотрите,

штык

и курок.

В споре с врагом —

одно решение:

Да здравствуют битвы!

Долой прошения!

(Маяковский В. В. 9-е января.

Полн. собр. соч. в 13-ти т. Т. 6.

Изд. «Художественная литература». М., 1957)

Как видно, смысл стиха отражал официальную точку зрения на «зверское преступление царского режима». Странно, но оказывается что эта байка советской исторической науки своими корнями уходит в публикации ведущих английских газет начала прошлого века, которые в 1905 году абсолютно синхронно начали убеждать своих читателей в неспособности российского императора Николая II контролировать ситуацию в России, его зависимости от собственного окружения и прочих грехах. С чего бы это?

В этом смысле первая опубликованная автобиография Георгия Гапона, переведённая на английский язык, сработала исключительно на пропагандистскую кампанию, развёрнутую против правящей российской императорской семьи. Публикация «The Story of Му Life» в газете The Strand Magazine широко рекламировалась. Многие лондонские газеты напечатали на неё положительные рецензии, a Daily Mirror привела из неё развёрнутую цитату о наболевшем — политическом безволии русского императора.

Затем книга вышла во Франции. Несколько газет анонсировали предстоящую публикацию «мемуаров» Гапона в Le Monde Moderne. Le Journal опубликовала отдельную главу, рассказывавшую о зверствах русских офицеров на улицах столицы в «кровавое воскресенье». Всё та же Daily Mirror провела опрос среди известных политиков, бизнесменов и журналистов о том, что должен был сделать, по их мнению, российский император Николай II после разгона протестующих. Опрошенные пришли к однозначному мнению: русский царь должен был отречься от престола. Европейские СМИ буквально «смакуют» ужасные новости из российской столицы: у Нарвской заставы убит рабочий, который на манифестации шёл с портретом императора; стреляя по рабочим, российские войска использовали разрывные пули; профсоюзы полностью подконтрольны охранке; при подавлении беспорядков военные применяли жестокие методы (например, писалось о «санях, полных детских трупов»). Согласитесь, довольно странный интерес к событию, которого ещё 3–4 года в Лондоне никто бы не заметил.

Осенью 1904 года при открытом лоббировании полицейских властей Георгий Гапон создал рабочую организацию нового типа «Собрание Русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга», затем ему удалось распространить своё влияние на «Московское общество взаимопомощи рабочих», которому, в свою очередь, покровительствовали генерал-лейтенант К. В. Богданович, редактор «Московских ведомостей» В. А. Грингмут и епископ Можайский вл. Парфений — первый викарий Московской епархии.

«Идея общества заключалась в стремлении свить фабрично-заводского люда гнёзда, где бы Русью, настоящим русским духом пахло, откуда бы вылетали здоровые и самоотверженные птенцы на разумную защиту своего царя, своей Родины и действительную помощь своим братьям-рабочим», — говорил своим соратникам священник. При этом власти отдавали себе отчёт в том, что ситуация в рабочих организациях и на крупных заводах, несмотря на полицейский надзор и десятки осведомителей, практически не контролируется. Вплоть до 8 января информации о радикализации требований рабочих вообще не было. Тем не менее, принимая во внимание, что организаторами манифестации Георгий Гапон уже определён в качестве лидера, полиция пытается его арестовать, но это решение не было согласовано начальством по причине возможных потерь среди сотрудников полиции — у священника неожиданно оказалась хорошо вооружённая охрана.

В Петербурге проходила всеобщая забастовка — не работали не только крупные заводы, но и типографии, поэтому ежедневные газеты тоже не выходили, то есть официальная власть была лишена какой-либо возможности доведения до бастующих своих даже самых правильных решений. Министр финансов С. Витте по просьбе профсоюзов принял делегацию рабочих, но разговор не получился. В воскресенье для встречи с государем были готовы выйти на улицы десятки тысяч людей. Накануне 9 января вплоть до позднего вечера сотни агитаторов обходили рабочие районы, возбуждая людей, приглашая их принять участие в демонстрации, снова и снова заявляя, что встрече с императором всячески препятствуют эксплуататоры и чиновники.

На срочном совещании в Зимнем дворце поздним вечером 8 января было принято решение о введении в столицу дополнительных воинских частей, разделении города на сектора и защите от возможных нападений основных государственных объектов — план правильный, но решение запоздалое. Император уже находился в Царском Селе, поэтому основной задачей было прежде всего предотвращение беспорядков, грабежей, гибели людей в результате возможной давки. Стремясь предотвратить трагедию — а страшная память о «Ходынке» была ещё свежа, — власти выпустили объявление, запрещающее шествие 9 января и предупреждавшее его участников о возможных рисках, но тираж листовок был мизерным и расклеить их на городских улицах просто не успели.

Слышите

шпор

гвардейский щёлк:

царём

науськан

Семёновский полк.

(Маяковский В. В. Москва в огне (1905).

Полн. собр. соч. в тринадцати томах. Т. XI. Киносценарии и пьесы (1926–1930)

Командир лейб-гвардии Финляндского полка генерал-майор П. М. Самгин докладывал в Царское Село об обстановке на Васильевском острове: Около 10 часов утра большая толпа рабочих, собравшись на 4-й и 6-й линиях Васильевского острова, между Средним и Малым проспектами, стала приближаться к Неве. Для преграждения ей возможности проникнуть за Неву две роты гвардейской пехоты преградили толпе выходы на набережную, навстречу были высланы части лейб-гвардии Уланского Её Величества и лейб-гвардии Казачьего Его Величества полков, которые, произведя несколько атак, оттеснили народ к Большому проспекту. «Около 1 часа дня толпа на 4-й линии, значительно увеличившись в числе, стала устраивать проволочные заграждения, строить баррикады и выкидывать красные флаги. Против этой толпы по требованию и. д. полицеймейстера подполковника Галле были выдвинуты две роты лейб-гвардии Финляндского полка и 89-го пехотного Беломорского полка; 1 рота лейб-гвардии Финляндского полка, после безуспешных предупреждений и троекратного сигнала, дала один залп, после чего роты двинулись вперёд, по направлению к Малому проспекту, разбирая проволочные заграждения и баррикады и рассеивая толпу, оставившую на баррикаде двух убитых. Во время движения рот из дома № 35 по 1-й линии, а также из строящегося дома напротив него, бросались кирпичи, камни и были произведены выстрелы.

На Малом проспекте у 12-й линии толпа снова сплотилась и, загородив дорогу, стала стрелять. Тогда одной полуротой 89-го пехотного Беломорского полка было произведено три залпа, которыми толпа была рассеяна, и роты, разбирая целый ряд баррикад, дошли до Смоленского кладбища. К 6 часам вечера роты вернулись к 1-му кадетскому корпусу.

Около двух часов дня, ввиду донесений о нападении толпы на оружейную фабрику „Шафф“, к означенной фабрике, на 14-ю линию, была выслана одна рота, которая угрозами открытия огня рассеяла шайку грабителей, в числе около 200 человек, и отобрала от них часть захваченного оружия. Этой же роте удалось остановить угрозами толпу рабочих, приближавшихся по 14-й линии со стороны Большого проспекта, и заставить её отойти назад. Во время этих действий был арестован один студент, обращавшийся к солдатам с вызывающей речью, и при нём был найден заряженный револьвер.

Во избежание нового скопления рабочих в районе Большого проспекта на углах 17-й и 19-й линий были оставлены пехотные части. Кроме того, по особому приказанию был занят ротой пехоты дом № 35 по 4-й линии».

В продолжение всего времени непрерывно высылались кавалерийские части для предупреждения скоплений рабочих и прекращения начинавшихся в разных местах грабежей лавок.

Во время действия войск на Васильевском острове войсками было задержано за грабеж и вооружённое сопротивление 163 человека…

Примечательно, что рабочие — участники мирной демонстрации вместе с членами своих семей, то есть с женщинами и детьми, предприняли успешную попытку ограбить фабрику оружейника В. Н. Шафа, где на складах хранилось достаточное количество огнестрельного и холодного оружия.

По докладу генерал-майора А. Н. Рагозина — начальника Офицерской строевой школы: 20-тысячная толпа, которая двигалась по Каменноостровскому проспекту, на руках несла

Георгия Гапона. Их лидер пообещал помахать участникам шествия красным или белым платком, в зависимости от исхода переговоров с императором (при неудаче — красным, при положительном исходе — белым). Перед Троицкой площадью рота лейб-гвардии Павловского полка дала залп по демонстрантам, которые, оставив около 40 человек погибшими и ранеными на мостовой, стали отходить и были рассеяны конными уланами. «После залпа и атаки кавалерии означенный священник был скрыт толпой и после уже не был разыскан. В течение остальной части дня и ночью сильные кавалерийские разъезды препятствовали толпе собираться вновь перед войсками и разгоняли появившиеся на Большом проспекте шайки грабителей и хулиганов, бивших стёкла на фонарях и в магазинах. В 12 часов ночи из резерва была выслана одна рота для занятия дома Рабочего союза на Геслеровской улице».

Священник Григорий Гапон.

Почтовая карточка

После прозвучавших первых выстрелов эсер Пинхус Рутенберг, который в последние дни практически не отходил от Г. Гапона, увёл его из толпы. Затем священника переодели, постригли и спрятали на квартире, принадлежавшей А. М. Горькому.

Вечером следующего дня огромным тиражом было напечатано в виде прокламации письмо о. Георгия (Гапона) императору Николаю II:

«Письмо к Николаю Романову, бывшему царю и настоящему душегубу Российской империи.

С наивной верой в тебя, как отца народа, я мирно шёл к тебе с детьми твоего народа. Невинная кровь рабочих, и жён, и детей-малолеток навсегда легла между тобой, о душегубец, и русским народом. Нравственной связи у тебя с ним никогда уже быть не может. Могучую же реку сковать во время её разлива никакими полумерами, даже вроде Земского Собора, ты уже не в силах. Бомбы и динамит, террор бесправного люда, народное вооружённое восстание — всё это должно быть, и будет непременно. Море крови, как нигде, прольётся. Из-за тебя, из-за твоего дома Россия может погибнуть. Раз навсегда пойми всё это и запомни. Отрекись же лучше поскорее со всем своим домом от русского престола и отдай себя на суд русскому народу. Пожалей детей своих и Российской страны, о ты, предлагатель мира для других народов, а для своего — кровопийца! Иначе вся имеющая пролиться кровь на тебя да падёт, палач, и твоих присных. Георгий Гапон.

Знай, что письмо это — оправдательный документ грядущих революционно-террористических событий в России.

20 февраля 1905 года. Георгий Гапон»

Консистория оперативно лишает православного революционера сана, как обвинённого в том, что «призванный вдохновлять православных словами истины и Евангелия, обязанный отвлекать их от ложных направлений и преступных стремлений, он, с крестом на груди, в одежде духовного отца, предал свой сан и вступил в преступное сообщество еретиков и халдеев, выполняющих в России предательскую роль». Затем социалисты-революционеры нелегально переправили его за границу — в Женеву, столицу российских революционеров. О трагических событиях (по версии европейских газет — «кровавой бойне») и их лидере писали все мировые СМИ.

На короткий срок священник приобрёл огромную популярность, благодаря которой за авторские права на издание автобиографии он получил фантастически большой гонорар — 50 000 франков, столько не платили ни будущему Нобелевскому лауреату Ивану Бунину, ни мегапопулярным Максиму Горькому и Льву Толстому. На вырученные средства боевики-эсеры закупили партию стрелкового оружия и динамита. Транспортное судно, переправлявшее опасный груз в Россию, вызвался сопровождать сам бывший «отец» Георгий, но по дороге из-за шторма оно затонуло, сам он чудом остался в живых.

Тем не менее, получив известие об объявленной амнистии, Гапон планировал вернуться в Россию — решение, надо сказать, неоднозначное, очень удивившее его соратников. Эсеры никак не ждали увидеть в Петербурге легендарного проповедника живым и здоровым. После своего приезда в столицу Г. Гапон написал письмо председателю кабинета министров С. Ю. Витте, в котором попытался оправдаться относительно своего деятельного участия в несанкционированной манифестации:

«Вам должно хорошо быть известно, как я беззаветно отдавал себя на службу пролетариату до 9 января. И результат сказался скоро: не прошло года, как из небольшой кучки преданных мне рабочих, без всякой материальной поддержки со стороны правительства, несмотря на все нападки социал-демократов и социалистов-революционеров, несмотря на всё недоверие со стороны интеллигенции, буквально на гроши рабочих, выросло сравнительно большое общество, так называемые 11 отделов „Собрания“ рабочих. Ключом била в них жизнь, потому что в основе общества лежала правда и потому что в нём была „душа жива“. Оно исключительно преследовало цели, намеченные в § 1 своего устава, и не помышляло идти вместе против существующей династии. Наоборот, как для меня, так и для членов рабочего общества личность его императорского величества всегда была священна и неприкосновенна во всех отношениях. Признаюсь, что в своих частных кружках мы допускали иногда критику бюрократического режима, постольку, поскольку это касалось рабочего дела и народного блага. Будь со стороны правительства вообще и в частности со стороны министерства финансов и высшей фабричной инспекции должное внимание к обществу, как к барометру настроения рабочих масс, „Собрание“ русских фабрично-заводских рабочих явилось бы прочной базой для разумного профессионального и рабочего движения в России. 9 января — роковое недоразумение. В этом, во всяком случае, не общество виновато со мной во главе. (…) Вот почему я, уже зная накануне 9, что будут стрелять, пошёл в передних рядах, во главе, под пули и штыки солдатские, чтобы своею кровью засвидетельствовать истину — именно неотложность обновления России на началах правды».

С. Я. Стечкин писал в своём очерке «Рясы. Гапон»: «Священник Гапон, отец Георгий, умер 9 января, умер и не воскрес. А вернувшийся в Россию пиджачник стал срываться шаг за шагом, толкаемый самолюбием, тоской по былому значению, газетной беспардонной травлей. Озлобленный, потерявший меру, проигрывающий ставку за ставкой, он шёл по наклонной дороге и бросался в ямы и пропасти, всё ещё надеясь воспрянуть к величию и славе. И чем яснее был неуспех, тем больше рисковал и очертя голову бросался в безумные авантюры». [1.237]

17 октября 1905 года император Николай II подписал Высочайший Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», «даровавший свободы гражданам России», текст был подготовлен членом Государственного совета А. Д. Оболенским и исполнявшим обязанности управляющего делами Кабинета министров Н. И. Вуичем под руководством С. Ю. Витте.

Манифест, который был неочевидным результатом революции 1905 года, провозглашал «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Расширялись избирательные права граждан, учреждался новый представительный орган власти с законодательными правами — Государственная дума. Документ завершался призывом «ко всем верным сынам России помочь прекращению… неслыханной смуты» и вместе с государем «напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле». Так начиналась первая «Перестройка», практически не отличавшаяся от второй ни по своим подходам, ни по своим катастрофическим последствиям.

Крах Великой империи начался с ограничения самодержавия и ликвидации монополии государства на политическую инициативу (монополия на насилие уже давно принадлежала радикалам). На политическом ландшафте появились легальные политические партии, в том числе партия либерально-монархической буржуазии (конституционные демократы — кадеты) и партия чиновников, помещиков и крупной буржуазии «Союз 17 октября» (или октябристов), профсоюзные и общественные организации, а также оппозиционные СМИ.

Благодаря временному послаблению цензуры в России стали выходить десятки сатирических журналов самого разного направления — начался немыслимый прежде карикатурный экстаз. Одним из первых был «Пулемёт» поэта Николая Шебуева (его современный аналог — французский Charlie Hebdo, такой же идиотский по своему содержанию). Карикатуры и статьи первого номера, вышедшего 13 ноября 1905 года, в большинстве своем глуповатые и тенденциозные, высмеивали любого, кто как-то был связан властью: от премьера С. Ю. Витте до выдающегося проповедника и подвижника о. Иоанна Кронштадтского; доставалось от журналистов и «грантоедам», например солисту Большого театра, бывшему присяжному поверенному Леониду Собинову.

Однажды в буквальном смысле слова всемирный резонанс вызвала блестящая по своей сути композиция, украшавшая заднюю сторону обложки журнала. На ней был в точности перепечатан текст Высочайшего манифеста от 17 октября 1905 года, поверх которого кроваво-красной краской (тексты и иллюстрации в журнале были красно-чёрными) нанесён отпечаток ладони. Внизу была надпись: «К сему листу Свиты Его Величества Генерал-майор Трепов руку приложил». Так редактор Н. Г. Шебуев креативно перефразировал известную цитату из романа Ф. М. Достоевского «Идиот»: «игумен Пафнутий руку приложил», связав императорский манифест с фигурой коллективно ненавидимого в столице генерал-губернатора.

Учитывая позицию Георгия Гапона и сделанные им выводы об итогах революционных выступлений, совсем не удивительно, что секретная программа «полицейского социализма», на которую возлагались большие надежды, то есть осуществление управляемой революционной деятельности с участием агентов полиции и провокаторов, была признана министром МВД В. К. Плеве «противоправительственной». Ранее находившийся под сильным влиянием С. В. Зубатова министр решил кардинально изменить свою позицию по отношению в «оперативным провокациям» отделения по охранению общественной безопасности и порядка Департамента полиции, и время показало, что в этом случае он оказался абсолютно прав.

В специальной инструкции для сотрудников «охранки», отвечавших за агентурную работу, указывалось:

«Залог успеха в приобретении агентур заключается в настойчивости, терпении, сдержанности, также осторожности, мягкости, осмотрительности, спокойной решительности, убедительности, проникновенности, вдумчивости, в умении определить характер собеседника и подметить слабые и чувствительные его стороны, в умении расположить к себе человека и подчинить его своему влиянию, в отсутствии нервозности, часто ведущей к форсированию. Изложенные качества каждый занимающийся розыском офицер и чиновник должны воспитывать и развивать в себе исподволь, пользуясь каждым удобным случаем».

С. В. Зубатов отмечал в своём очередном донесении министру: «Удовлетворите их (революционеров — Авт.) потребности, и они не только не полезут в политику, а выдадут вам всех интеллигентов поголовно». И ещё постоянно требовал от подчинённых, чтобы те обращались с агентом «как с женщиной, с которой вы состоите в тайной связи, — одно неосторожное движение, и вы её опозорите».

Усилиями неутомимого Сергея Васильевича были введены обязательное фотографирование и регистрация преступников.

До 1 июля 1903 года оперативная съёмка производилась исключительно в павильонах Сыскной полиции, т. е. фотографировались только преступники, «число которых каждый год доходило от 700 до 800, и никаких других работ не делалось». Только в результате проведённой реформы полицейская картотека была пополнена фотоматериалами, которые были связаны с местами совершения преступлений. Довольно скоро в картотеке «охранки» было более 20 000 персональных досье, в том числе там появилась регистрационная карточка Московского охранного отделения № 0-Ш — 08–3037 на Маяковского В. В., 1893 года рождения.

По филёрским рапортам, боевик Владимир Маяковский оказался связан с Евно Азефом — легендарным двойным агентом и фигурантом сотен секретных донесений, который на протяжении 16 лет верой и правдой служил режиму, состоя на оперативной связи с начальником Петербургского Охранного отделения полковником А. В. Герасимовым

Как впоследствии написал о нём Л. Д. Троцкий: «Могущественнейший террорист, состоящий при департаменте полиции; довереннейший агент, организующий убийства министра внутренних дел и великого князя, — разве это не титаническая по своим внутренним противоречиям фигура, далеко выходящая за рамки человеческого и только человеческого?»

Евно Азеф. Фото из агентурной картотеки полицейского департамента

Когда 5 марта 1917 года Временным правительством «для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц» была организована Чрезвычайная Следственная Комиссия (ЧСК) во главе с адвокатом Н. К. Муравьёвым, то особое внимание при проведении допросов её члены, в большинстве своём сами адвокаты, обращали внимание на организацию работы именно с нелегальной агентурой. Как стало известно ЧСК из документов Департамента полиции, наиболее подходящими для привлечения к нелегальной работе считались арестованные по политическим делам, слабохарактерные, разочарованные или обиженные партией, а также нуждающиеся материально, бежавшие из места ссылки, ранее подвергавшиеся преследованиям и т. д. Вместе с тем вербовка революционеров царской охранкой была вынужденной и рискованной мерой. На ненадёжность, порочность и аморальность «нелегалов» справедливо указывал начальник императорской дворцовой охраны полковник А. И. Спиридович[31]: «Слишком развращающе действовала подпольная революционная среда на своих членов своею беспринципностью, бездельем, болтовнёю и узкопартийностью, чтобы из неё мог выйти порядочный чиновник. Он являлся или скверным работником, или предателем интересов государства во имя партийности и революции. Были, конечно, исключения, но они являлись именно исключениями».

Кроме того, пополнение агентурной сети тайной полиции за счёт членов революционного подполья неизбежно приводило к появлению «двойных» агентов, работавших одновременно и на полицию, и на антиправительственные организации. По итогам проведённого расследования комиссия поставила вопрос о том, что если в партии эсеров, признанной преступной, в течение длительного времени действовали двойные агенты, то не является ли с этой точки зрения антигосударственной деятельность самой системы «тайных осведомителей». Однако директор Департамента полиции М. И. Трусевич[32] в ходе своего допроса ЧСК, не вдаваясь в расшифровку этой коллизии, резонно парировал: «…департаменту полиции нужно было либо отказаться от борьбы с террором, либо остаться при тех средствах, которые были выработаны практикой в течение многих лет». Тогда председатель следственной комиссии Н. К. Муравьёв попытался образно и саркастически конкретизировать эту «практику» Департамента полиции: «Т. е. оставаться при Азефах больших и маленьких? Так что, по вашему мнению, в настоящий момент нет государства, которое не имело бы на своей службе Азефов и не совершало убийств очень высоких должностных лиц при участии, содействии или, по крайней мере, с ведома своего агента, получающего за это деньги?»

Разгром полицейского архива архива в Петербурге в период Февральской революции, 1917 г.

Как сообщил следствию бывший министр внутренних дел А. А. Макаров, секретные сотрудники были или у начальников губернских жандармских управлений, или главным образом у начальников охранных отделений. «У начальников губернских жандармских управлений они были главным образом в тех губерниях, в которых охранных отделений не было, — пояснял он. — Но главное сосредоточение секретных сотрудников было у начальников охранных отделений: они пользовались секретной агентурой в гораздо большей степени». Поэтому, по существовавшим правилам, руководство МВД не располагало информацией о конкретных агентах и, в частности, о деятельности Е. Азефа до момента его разоблачения. По понятным причинам полковник Герасимов скрывал информацию о столь значимом источнике. Для охранки это был достаточно «дорогой» сотрудник, получавший из спецфонда ежемесячно от 500 до 1000 рублей, так как он «…был близок к боевому делу, и, если бы надо было, ему не только тысячу, на и пять тысяч заплатили бы», — писал один из полицейских начальников. Благодаря совместным усилиям Евно Азефа и секретной полиции попытки Боевой организации эсеров организовать покушение на Петра Столыпина были неудачными, поэтому в октябре 1906 году боевое подразделение вообще было распущено.

Провокатор сдал место расположения штаб-квартиры Центрального боевого отряда СР, что позволило арестовать, а затем повесить Льва Зильберберга и Василия Сулятицкого — организаторов побега Бориса Савинкова из Севастопольской тюрьмы и покушения на петербургского градоначальника В. фон Лаунца.

Последовавшие позднее разоблачение Е. Азефа, убийство А. А. Петровым 19 декабря 1909 года начальника Петербургского охранного отделения полковника С.Г Карпова и П. А. Столыпина, совершённое агентом Киевского охранного отделения М.Е Богровым, привели руководителей Министерства внутренних дел в какой-то мистический ужас перед тайными сотрудниками и системой тотальной провокации, в какой-то момент ставшей неуправляемой.

После резонансного теракта в Киевском оперном театре ситуация в Департаменте полиции кардинальным образом изменилась. Теперь организаторы политического сыска уже не видели в используемой ими тайной агентуре эффективное средство борьбы с революционной пандемией. Проводником новых, радикальных тенденций стал назначенный в 1913 году товарищем министра внутренних дел В. Ф. Джунковский. Он резко отрицательно отзывался об Охранном отделении: «Все эти районные и самостоятельные охранные отделения были только рассадником провокации; та небольшая польза, которую, быть может, они могли бы принести, совершенно затушёвывалась тем. колоссальным вредом, который они сеяли в течение этих последних лет». Если с 1902 по 1908 год число охранных отделений выросло с 3 до 31, то циркуляром министра внутренних дел от 15 мая 1913 года восемь из них были ликвидированы, а уже осенью этого же года такая судьба постигла и все остальные структуры, за исключением столичных — Московского, Петербургского и Варшавского. При этом было резко сокращено число тайных сотрудников. Ярким свидетельством нового отношения к ним стала история лучшего агента Департамента полиции в рядах социал-демократов — председателя думской фракции большевиков в III Думе Р. В. Малиновского, которого Джунковский заставил сложить депутатские полномочия, так как не мог допустить, чтобы «членом Думы было лицо, состоящее на службе в ДП». Таким образом, исключительно благодаря политическим интригам и бюрократии Февральскую революцию российская полиция встретила не только без сети секретных осведомителей, которая создавалась годами, но и фактически без необходимых полномочий.

В этот раз Владимиру Маяковскому просто повезло — он был отпущен следствием под надзор Московского охранного отделения по месту постоянного жительства (4-я Тверская-Ямская, дом Безобразова, квартира № 52), то есть под подписку о невыезде. Почему-то система полицейского учёта дала сбой, и материалы, которые уже имелись в оперативном деле подпольщика, не были приняты во внимание или вообще были неизвестны следователю по совершенно непонятной причине.

Следователь Р. Р. Вольтановский посчитал собранные доказательства достаточными для обвинения, а само дело о тайной типографии практически завершённым, поэтому передал следственные материалы в порядке подчинённости своему коллеге — следователю по особо важным делам действительному статскому советнику Тихону Дмитриевичу Рудневу. [1.250]

Однако в уголовном деле возникли новые обстоятельства: по результатам длительного наблюдения за некой бандой грабителей, которая, по имевшимся агентурным сведениям, готовила крупное ограбление одного из банков, московская полиция устанавливает причастность Маяковского, а также его сообщников к подготовке нового преступления, после чего его арестовали во второй раз. По докладам филёров, в ОПГ входили Иван Герулайтис, Григорий и Александр Петровы, Василий Долгов — все они уже содержались в СИЗО.

При проведении очередного обыска в квартире Маяковских был обнаружен пистолет «Браунинг» № 330044 со снаряженной обоймой к нему. Формально закон не запрещал хранение огнестрельного оружия такого типа обычными гражданами. Как писал в 1897 году в «Очерке науки полицейского права» профессор Императорского Московского университета И. Т. Тарасов, «невзирая на несомненную опасность от неосторожного, неумелого и злоумышленного пользования оружием, запрещение иметь оружие никоим образом не может быть общим правилом, а лишь исключением, имеющим место тогда, когда

1) волнения, возмущение или восстание дают основательный повод опасаться, что оружием воспользуются для опасных или преступных целей;

2) особое положение или состояние тех или других лиц, например малолетних и несовершеннолетних, сумасшедших, враждебных или враждующих племён и т. п., дают повод к такому же опасению;

3) прошлые факты неосторожного или злонамеренного пользования оружием, констатированные судом или иным способом, указали на целесообразность отобрания оружия у данных лиц».

Таким образом, в государстве Российском право на оружие в принципе являлось неотъемлемым и охраняемым правом каждого законопослушного и психически здорового гражданина. Оно, естественно, подвергалось некоторым временным и местным ограничениям. Так, Сводом Законов Российской империи генерал-губернаторам, губернаторам и градоначальникам при наличии чрезвычайных обстоятельств, угрожающих общественному порядку и спокойствию, разрешалось вводить особый порядок продажи и хранения огнестрельного оружия (кроме охотничьих образцов) и боеприпасов к нему, налагая в случае нарушения административные взыскания — от штрафа на сумму до пятисот рублей и до трёхмесячного ареста. Понятно, что находящийся под полицейским надзором несовершеннолетний В. В. Маяковский такого разрешения на хранение и ношение гражданского оружия получить никак не мог. Формулировка действовавшего закона гласила: «Запрещается всем и каждому носить оружие, кроме тех, кому закон то дозволяет или предписывает». Такое право предоставлялось только строго определённым категориям лиц, а именно «у которых оружие входит в состав обмундирования (к примеру, полицейские и жандармские чины); которым оно необходимо в целях самообороны в связи, когда их жизни и здоровью грозит непосредственная опасность; которым ношение оружия обязательно в силу обычая, законом не запрещённого; в целях охоты либо для занятий спортом». Впрочем, и разрешение на охоту по российскому законодательству тоже предоставлялось далеко не всем.

К примеру, его были лишены священнослужители, а также лица, состоящие под надзором полиции, и лица, наказанные за повреждение чужих лесов или за нарушение правил об охоте, что было вполне объяснимо. Да и сам порядок ношения и применения оружия гражданами был довольно жёстким, при этом они имели законную возможность перевозить огнестрельное оружие, направляясь, допустим, на охоту либо в дальнюю дорогу. Без особой же надобности «ходить с каким-либо оружием, а тем более с заряженным огнестрельным» было запрещено под угрозой уголовного наказания по ст. 118 «Устава о Наказаниях, налагаемых Мировыми Судьями» (1885).

По просьбе Александры Алексеевны Маяковской ответственность за незаконное хранение огнестрельного оружия берёт на себя старый друг семьи — Сергей Алексеевич Махмут-Беков. Владимир Константинович Маяковский был крёстным отцом его дочери, они дружили долгие годы. Махмут-Беков долгое время служил помощником начальника знаменитой на всю Россию Петербургской пересыльной тюрьмы «Кресты» и, по воспоминаниям сослуживцев, был строг, порой даже жесток к арестантам. Уголовники не раз приговаривали принципиального тюремщика к смерти, организовали на него покушения, к счастью для него — неудачные. Начальство Сергея Алексеевича приняло решение в целях его же безопасности перевести чиновника из столицы в Москву, в почтовое ведомство. Судя по всему, он был сотрудником т. н. «чёрного кабинета» — специального отдела по контролю за почтово-телеграфной корреспонденцией. Учитывая специфику своей предыдущей работы, Махмут-Беков имел официальное разрешение на хранение и ношение пистолета.

В заявлении московскому полицмейстеру бывший тюремщик объявил «Браунинг», обнаруженный при обыске, своим и будет ходатайствовать об освобождении Владимира:

«Его превосходительству московскому градоначальнику.

Бывшего помощника начальника С.-Петербургских мест заключения „Крестов“ ныне чиновника 1 разряда Московского почтамта Сергея Алексеевича Махмут-Бекова.

Прошение

10 января я переехал из г. С.-Петербурга в г. Москву и остановился на Долгоруковской улице, доме № 47, кв. № 38, у вдовы бывшего лесничего Маяковского, Александры Алексеевны (с покойным мужем её я служил на Кавказе, который крестил мою старшую дочь), до приискания себе временной квартиры до получения казённой. С очень маленькими детьми я не решился останавливаться в гостинице. Наняв себе маленькую квартиру на Доброй слободке, в доме Дурновой 25, переехал туда, причём оставив у Маяковской свой револьвер системы „Браунинг“, свои бумаги и некоторые хозяйственные вещи. В день перехода на квартиру я не решился взять оружие, боясь за детей ввиду крохотной и неустроенной временной квартиры.

На ношение этого револьвера, № которого я не помню (так как их у меня было не один), я имел право по должности до 15 января, а по переводе моём в Почтовое ведомство я просил тотчас же ходатайства московского почт-директора перед вашим превосходительством о разрешении мне ношения оружия ввиду угрожающей мне опасности со стороны революционеров (так как на меня были неоднократные покушения) и неудовольствия арестантов.

18 или 19 января — я твёрдо не помню — поехал по поручению жены за оставшимися вещами и, кстати, за своим револьвером к упомянутой выше Маяковской, причём наткнулся на засаду, устроенную в том же доме полицией Сущёвской части. Здесь я был подвергнут обыску и, по моей же просьбе, был отправлен в Сущёвскую часть, где, по удостоверении моей личности, я был немедленно отпущен.

Несмотря на мою просьбу, до сих пор я револьвера своего не получил, хотя об этом я тогда же просил г. дежурного офицера. Ввиду вышеназванного я решил беспокоить ваше превосходительство с покорнейшей просьбой приказать, кому следует, возвратить мне мой револьвер по моему адресу: Добрая Слободка, д (ом) № 25 Дурновой, кв. 5. Махмут-Беков». [1. 195]

В соответствии со справкой Московского охранного отделения от 17 февраля 1909 года, которую запросил помощник градоначальника В. Ф. Модль, «Маяковский Владимир Владимирович арестован с 18 января ввиду сношения с анархистами-грабителями, содержится в Сущёвском полицейском доме; всех задержанных по данному делу 6 человек, и содержатся они под стражей до выяснения обстоятельств дела, вызвавших их задержание».

Он содержался в одной камере вместе с двумя другими арестантами, откуда сумел отправить записку старшей сестре Людмиле, в которой просил передать ему книги, необходимые для продолжения обучения в гимназии: «Алгебру и геометрию Давидова, Цезаря, грамматику лат[инскую] Никифорова, немецкую грамматику Кейзера, немецкий словарь, маленькую книжицу на немецком языке Ибсена…, физику Краевича, историю русской литературы Саводника и программу для готовящихся на аттестат зрелости. Из книг для чтения следующие: психологию Черпанова, логику Минто, историю новейшей русской литературы, „Введение в философию“ Кюльпе, „Диалектические этюды“ Уитермана и „Сущность головной работы“ Дицгена…». Маяковский просит также найти для него первый том «Капитала» Карла Маркса, сочинения Толстого, Достоевского и Фейербаха. Надзиратель разрешит принести «Капитал», определив по названию, что «книга полезная» (!).

Николай Хлёстов — студент вокального факультета Московского театрального училища, — который был сокамерником Владимира, позднее вспоминал: «В то время среди сидевших политзаключённых были люди намного старше Маяковского, сидевшие много раз в тюрьме, бывшие в ссылке. Тем не менее они выбрали его старостой, и он очень хорошо выполнял эти обязанности: был настойчив, требователен, когда нужно, гремел своим басом на весь тюремный коридор. Однажды нам принесли испорченную пищу. Он настоял, чтобы её переменили. Маяковский сумел объединить заключённых: все наши решения принимались единодушно. Благодаря его настойчивости нам продлили время прогулок. Он ухитрился собирать политических в одну камеру, где я развлекал товарищей пением… Когда я спросил одного из надзирателей: „Почему вы его так слушаетесь?“, надзиратель усмехнулся: „Парень уж больно занятный, а голосина-то какой — ему бы начальником быть или командиром“». [1.250]

(В это же самое время земляк Маяковского, бывший семинарист Иосиф Джугашвили был единогласно избран старшим заключёнными Кутаисской тюрьмы, после чего «поднял зону на бунт» из-за плохих условий содержания арестантов, от имени «общества» вёл переговоры с тюремной администрацией и добился существенного смягчения режима тюремного содержания).

Благодаря усилиям друзей семьи 27 февраля пятнадцатилетнему Маяковскому неожиданно изменили меру пресечения и освободили из-под стражи «без всяких для него последствий», но 28 апреля его вновь вызвали в полицейскую часть и вручили копию обвинительного заключения, в котором он обвинялся ни много ни мало — в «…насильственном посягательстве на изменение в России… установленного законами основного образа правления путём вооруженного восстания», а это был уже гарантированный срок.

Дело о тайной типографии Московского комитета РСДРП слушалось на заседании Московской судебной палаты 9 сентября 1908 года. У подсудимых Маяковского, Жигитова и Иванова один защитник — помощник присяжного поверенного Пётр Петрович Лидов, тесно связанный с революционным движением, не столько идейно, сколько коммерчески. Л. В. Маяковская вспоминала: «Я обратилась к Лидову. Он принял меня сердечно, внимательно выслушал и сказал: „Ничего, не беспокойтесь, выцарапаем по малолетству“». [1. 195]

Но в итоге все трое были признаны виновными — доказательства, собранные следствием, были очевидными. Трифонов приговорён к каторжным работам сроком на шесть лет, а несовершеннолетние Иванов (ему 16 лет) и Маяковский — «к отдаче родителям на исправление». Принимая во внимание, что Владимир Маяковский — рецидивист, постановленный в отношении него приговор незаконен, так как не соответствовал фактическим обстоятельствам дела. Об этом судьям Московской судебной палате сообщил прокурор.

В зал суда, помимо официальных должностных лиц, допущены только два брата Иванова и сестра Маяковского Людмила, так как заседание проходило при закрытых дверях. Владимир настоял на том, чтобы его мать не присутствовала в суде.

Летом 1908 года, находясь под полицейским надзором, Маяковский решил временно не возобновлять деятельности в Лефортовском районе, так как любая неосторожность на встречах с партийными товарищами грозила для них провалом, тем более что расследование уголовного дела, связанного с большевистской типографией, которое ведёт следователь Руднев, официально не завершено.

Однако уже в конце июня охранка арестовала значительную часть членов Московского комитета РСДРП. Маяковский знал об этом. Наблюдение за ним стало постоянным сразу же после того, как была зафиксирована его встреча с находившимся под полицейским надзором С. С. Трофимовым. В дневниках наружного наблюдения также была отмечена активность Маяковского (он проходил там как Кленовый, затем — Высокий), которая подтверждала его стремление установить нелегальные контакты для продолжения подпольной деятельности. О связях семьи Маяковских с революционерами догадывались даже хозяева дачи на Новом шоссе, часть которой они арендовали. Семейство Битрих явно недолюбливало семью Маяковских, за глаза называли их «революционной бандой» и в конечном итоге донесли на них в жандармское отделение. В результате полицейский отряд, в надежде «накрыть» тайное собрание революционеров, оцепил дачный дом, поле чего была произведена проверка документов всех в нём живущих. Как мы понимаем — безрезультатно. Хотя слежка за Высоким велась достаточно тщательно, юноша, соблюдая конспирацию, довольно умело заметал следы и, несмотря на сложности, продолжал нелегальную работу.

Филёры донесли, что в числе контактов Маяковского появились члены боевой ячейки экспроприаторов — грабителей, отвечавших за пополнение партийной кассы. 18 января 1909 года в 11 часов утра, на выходе из дома, он был снова арестован. В протоколе околоточного надзирателя говорилось о задержании «неизвестного мужчины, назвавшегося Владимиром Владимировичем Маяковским, 15 лет, но на вид ему около 21 года». При обыске найдены «две записных книжки, одно письмо, одна фотографическая карточка, билет за № 51, два куска старой газеты, перочинный нож, резинка для стирания карандаша».

По совпадению, в тот же день в Петербурге завершился резонансный процесс по делу бывшего директора департамента полиции А. А. Лопухина, выступавшего последовательным оппонентом «зубатовской» системы провокаций. В 1904 году составленное Алексеем Александровичем «Временное положение об охранных отделениях» запрещало его начальникам использовать секретных агентов для организации государственных преступлений (!). Наивный либерал, он был искренне убеждён, что с революцией надо бороться с помощью законодательных реформ, а не только мерами полицейского принуждения. Свои доводы чиновник изложил в аналитической записке, которую подал на Высочайшее имя. Но 28 июля 1904 года в центре столицы, в районе Варшавского вокзала эсером-бомбистом Егором Сазоновым взорвана карета министра внутренних дел В. К. Плеве (тот направлялся на доклад в Зимний дворец и был убит), а 9 января 1905 года в столице произошли известные события: гвардейские части применили оружие против манифестантов, 4 февраля в своей карете взорван московский генерал-губернатор Великий князь Сергей Александрович — непримиримый и последовательный враг революционеров. В роли бомбиста выступал эсер Иван Каляев.

Боевой совет партии СР приговорил Великого князя Сергея Александровича и Санкт-Петербургского генерал-губернатора Д. Ф. Трепова к смерти, считая их виновными в «Кровавом воскресенье»; о смертном приговоре высокопоставленным чиновникам революционеры заблаговременно сообщили в своих прокламациях.

Несмотря на имеющуюся агентурную информацию, все эти государственные преступления полиция предотвратить не смогла (или не захотела), поэтому А. А. Лопухин был обвинён в непринятии должных мер по наведению порядка и снят со своего поста. Однако вскоре он был назначен губернатором Эстляндии (нынешней Эстонии) — ничто в этом чиновничьем мире не меняется… Проведя собственное расследование секретной деятельности департамента полиции, Лопухин довольно скоро убедился в том, что многие антиправительственные акции, в том числе резонансные террористические акты, совершены с ведома, а порой и при непосредственном участии сотрудников полиции, о чём лично доложил императору. Поддерживая контакты с известным левым публицистом В. Л. Бурцевым — издателем исторического журнала «Былое», — в неформальной беседе с ним он сообщил ему совершенно секретные сведения о том, что руководитель боевой организации эсеров Е. Ф. Азеф является платным полицейским агентом по кличке Раскин. Эту информацию также подтвердил журналисту бывший сотрудник полиции Л. П. Меныциков, эмигрировавший во Францию. Бурцев срочно проинформировал об этом руководство ПСР. Немного позднее А. М. Горький попытался понять, почему и, главное, ради чего такой значительный человек (Азеф был прототипом героя его рассказа «Карамора») согласился на постыдную работу предателя, — и не нашёл ответа…

4 мая Маяковский уведомил 3-й уголовный департамент Московской судебной палаты о том, что его защитником в суде будет присяжный поверенный П. П. Лидов, известный в Москве тем, что защищал революционеров pro bono.

По своим политическим взглядам, если можно было так назвать некий бессистемный набор из фрагментов различных радикальных теорий, юный Владимир Маяковский был очевидно более близок к социалистам-революционерам и анархистам, если быть более точным — к представителям движения анархо-коммунистов («безначальников»), которое возглавляли Степан Романов («Бидбей») и Николай Дивногорский («Пётр Толстой»), чем к большевикам. «Безначальники» из всех видов политического сопротивления предпочитавшие исключительно террор, выступали за вооружённые грабежи как лучший способ пополнения партийной казны, а также за экспроприацию промышленных товаров и продовольствия у частных продавцов для поддержания бастующих рабочих во время стачек. Абсолютно отрицая любые нравственные устои общества, они словно олицетворяли собой тот самый «грозный образ Закона Мстителя», о котором писал Леонид Андреев. [1.6.]

В соответствии с сегодняшними критериями анархисты, с учётом используемых ими методов борьбы за справедливость являлись обычными террористами, убеждёнными, что массовые террористические акты должны совершаться только по инициативе народных масс и только их представителями. Так, большой общественный резонанс вызвали показательные акции, осуществленные в Варшаве бомбистом И. Блюменфельдом из группы «Интернационал». Анархист взорвал одну бомбу в банковской конторе Иосифа Шерешевского — владельца крупной табачной фабрики в Гродно, а две другие — в шикарном отеле «Бристоль», располагавшемся в Краковском предместье столицы царства Польского. Несмотря на то что жертвой двойной террористической атаки был только один буржуа, получивший легкую контузию, генерал-губернатор Варшавы генерал от кавалерии Георгий Антонович Скалой приказывает разгромить, в буквальном смысле, выявленную анархистскую организацию. Герой Русско-турецкой войны и кавалер девяти боевых орденов, как известно, являлся сторонником самых решительных способов разрешения политических проблем. По его личному приказу 16 активных членов террористической ячейки, заключённых в Варшавскую тюрьму, были вскоре расстреляны во внутреннем тюремном дворе, без соблюдения обязательной в таких случаях судебной процедуры.

Судьба отомстит генералу. В 1918 году, после взятия Киева частями Первой Минской революционной армии под командованием комиссара большевика Я. К. Берзина и бывшего полковника царской армии беспартийного И. И. Вацетиса, был арестован его сын — штаб-ротмистр Кавалергардского полка Георгий Георгиевич Скалой — и по приговору коллегии Всеукраинской Чрезвычайной комиссии был расстрелян.

Мартын Лацис — главный украинский чекист, который любил пообщаться с представителями прессы, — в передовице еженедельной газеты «Красный меч», вышедшей в августе 1919 года в Киеве буквально за несколько дней до оставления города красными войсками, писал: «Для нас нет и не может быть старых устоев морали и „гуманности“, выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации „низших классов“.

Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнёта и насилия. Нам всё разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнёта и рабства всех…Жертвы, которых мы требуем, — жертвы спасительные, жертвы, устилающие путь к Светлому Царству Труда, Свободы и Правды. Кровь. Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет серо-бело-чёрный штандарт старого разбойного мира. Ибо только полная бесповоротная смерть этого мира избавит нас от возрождения старых шакалов, тех шакалов, с которыми мы кончаем, кончаем, миндальничаем и никак не можем кончить раз и навсегда…» (Красный меч. Орган Политотдела Особого Корпуса войск В. У. Ч. К. № 1, 18 августа 1919 года).

Всё это произойдёт существенно позже, а пока в общую камеру полицейского дома («одиночек» там не было) надзиратели вводят высокого, широкоплечего молодого человека. Для Владимира это был уже третий арест, и в соответствии с уголовным законом он — рецидивист. Теперь вместо Сущёвского ему определён Басманный, а затем, из-за его постоянных нарушений режима содержания, — более строгий Мясницкий полицейский дом. После поступления секретного рапорта тюремного смотрителя Серова о том, что «содержащийся под стражею при вверенном мне полицейском доме, по постановлению Охранного отделения от 26 июля с. с., переведённый ко мне из Басманного полицейского дома 14 того же июля Владимир Владимирович Маяковский своим поведением возмущает политических арестованных к неповиновению чинам полицейского дома, настойчиво требует от часовых служителей свободного входа во все камеры, называя себя старостой арестованных; при выпуске его из камеры в клозет или умываться к крану не входит более получаса в камеру, прохаживается по коридору. На все мои просьбы относительно порядка Маяковский более усилил свои неосновательные требования и неподчинения. 16 сего августа в 7 часов вечера был выпущен из камеры в клозет, он стал прохаживаться по коридору, подходя к другим камерам и требуя от часового таковые отворить; на просьбы часового войти в камеру — отказался, почему часовой, дабы дать возможность выпустить других поодиночке в клозет, стал убедительно просить его войти в камеру. Маяковский, обозвав часового „холуём“, стал кричать по коридору, дабы слышали все арестованные, выражаясь: „Товарищи, старосту холуй гонит в камеру“, чем возмутил всех арестованных, кои, в свою очередь, стали шуметь. По явке мною с дежурным помощником порядок водворен. Сообщая о сем Охранному отделению, покорно прошу не отказать сделать распоряжение о переводе Маяковского в другое место заключения; при этом присовокупляю, что он и был ко мне переведён из Басманного полицейского дома за возмущение. Смотритель Серов».

Владимира Маяковского решено сопроводить для одиночного содержания в Центральной Бутырской пересыльной тюрьме с более строгим режимом, где ему досталась одиночная камера № 103, на четвёртом этаже.

Меня вот

любить

учили

в Бутырках.

Что мне тоска о Булонском лесе?!

Что мне вздох от видов на море

Я вот

в «Бюро похоронных процессий» влюбился

в глазок 103 камеры[33].

(В. Маяковский из поэмы «Люблю»)

Здание «Бутырки» спроектировано знаменитым московским архитектором Матвеем Казаковым, оно имеет четыре башни — «Южную» (Пугачёвскую), «Полицейскую», «Северную», «Часовую», — в центре построен Покровский храм. Отличительной особенностью тюремной церкви было специальное устройство на втором этаже вместительных балконов, соединённых коридорами четырёх тюремных корпусов, на них выводили арестантов из камер, чтобы они могли присутствовать при богослужении. Тюрьма является настоящей крепостью. Когда во время московского декабрьского восстания 1905 года дружинники, которыми в основном были рабочие Миусского трамвайного парка и савёловские железнодорожники, попытались захватить острог, сделать они этого не смогли. В результате ожесточённых боёв, длившихся до середины декабря, конвойной команде, прекрасно ориентировавшейся в тюремных казематах, удалось отбиться от нападавших.

Мужчины содержались в Часовой, женщины — в Пугачёвской башне.

Бутырский казённый дом был тюрьмой пересыльной, поэтому политические сидели здесь подолгу: во всяком случае до тех пор, пока их не собиралось достаточное количество для отправки по этапу на сибирскую каторгу. Срок пересылки мог затянуться до полугода и дольше.

Бутырский казённый дом

Общая камера представляла из себя большое круглое помещение на втором этаже башни, с круглым же столом посредине. Кровати располагались радиусами. Двери камеры днём не закрывались, так что арестанты имели возможность самостоятельно выходить в маленький дворик при башне, отгороженный высоким железным забором от остального тюремного двора. «Политические» довольно быстро обустроились в тюремных условиях, продажные надзиратели за мзду доставляли с воли провизию, одежду, книги (старая тюремная традиция сохраняется по сей день); тем не менее режим содержания здесь считался строгим: камера — шесть шагов по диагонали. «Параша», табуретка, откидной столик и койка. В двери — «волчок» для передачи пищи. Как подследственный, Маяковский был лишён общей прогулки. На двадцать минут ежедневно его выводили под наблюдением надзирателя во внутренний двор, одного. Любая попытка выяснения отношений с контролёрами неизбежно заканчивалась карцером. Содержание арестованных, ранее имевших судимости, должно было осуществляться отдельно, но это правило в большинстве случаев не выполнялось. А вот посещение тюремной церкви для православных арестантов было строго обязательным, кроме богослужений надлежало участвовать в беседах духовно-нравственного характера («Петербургская газета», 18 сентября 1903 года).

По вековой тюремной традиции, единственным развлечением была баня — два раза в месяц. Туда приводили сразу по 10–20 человек, поэтому у арестантов была возможность короткого общения друг с другом. К удивлению Владимира Маяковского, здесь он встретил своего подельника Трифонова. Боевой товарищ сделал ему выговор за то, что Владимир, выпущенный после первого ареста под надзор, спрятался на даче, не сообщив полиции адреса, и пока полицейские разыскивали его, дело о типографии откладывалось, поэтому Трифонов всё это время должен был находиться под стражей.

По воспоминаниям Григория Зива, который содержался в Бутырском тюремном замке вместе с Лейбой Бронштейном перед отправкой на каторгу, будущий вождь Октябрьской революции вообще планировал организовать в камере типографию, он писал об этом книге воспоминаний «Троцкий. Характеристика (по личным воспоминаниям)». [1.88.] Такой опыт у политических уже имелся. В частности, в Севастопольской гарнизонной тюрьме, после подавления восстания экипажей крейсера «Очаков» и броненосца «Князь Потёмкин-Таврический», полной журналистов, поэтов, карикатуристов и печатников, издавался при помощи гектографа сатирический журнал «Бомба», переименованный после его закрытия тюремной администрацией в «Осколки бомбы».

Женщины-революционерки, отбывавшие срок в Мальцевской тюрьме на Нерчинской каторге, создавшие в остроге что-то вроде коммуны, жизнь которой практически не пересекалась с тюремной администрацией, вспоминали: «В смысле режима, установленного для каторжан, мы имели целый ряд поблажек и незаконных вольностей. Установилось это само собой, без особой договоренности. Держали мы себя с начальством гордо и независимо, но никакой тюремной борьбы не вели, поскольку наше начальство не давало для этого поводов. Так, к нам ни разу не была применена унизительная команда „встать“, никто никогда не обращался к нам на „ты“, ни разу не были применены репрессии, карцера, нас не заставляли петь молитвы, — рассказывали авторы мемуаров. — Новенькие, приезжавшие из России, где обычно в тюрьмах шла суровая борьба с администрацией, недоумевали, попав в мирную тихую обстановку, без всякой борьбы. Многим вначале казалось, что они попали в золочёную клетку, где убивают мысль о борьбе».

Несмотря на довольно «демократичные» условия содержания — а такими они стали благодаря тюремной реформе, начатой с приятием закона от 11.12.1879 «Об основных положениях, имеющих быть руководством при преобразовании тюремной части и при пересмотре Уложения о наказаниях», — осуждённые по политическим статьям потребовали размещения в одиночных камерах. Начальник тюрьмы им отказал на том основании, что содержание в одиночной камере назначается пересыльным только в качестве наказания, «а они пока ни в чём не провинились». На самом деле, в соответствии со ст. 21 Отделения III «О наказаниях» Уголовного уложения от 1903 года такое право у заключённых было: «Приговорённые содержатся в устроенных для ареста помещениях, в общем заключении, по их просьбе, при наличности свободных камер, помещаются в одиночное заключение».

По закону от 15 июля 1887 года одиночное заключение не должно было превышать полутора лет. Там же в ст. 18 определялся порядок отбытия такого наказания: «заключение в исправительный дом назначается на срок от одного года и шести месяцев до шести лет. Приговорённые содержатся сначала в одиночном заключении от трёх до шести месяцев, а затем переходят в общее заключение», далее в ст. 20: «заключение в тюрьме назначается от двух недель до одного года. Приговорённые содержатся в одиночном заключении. При неимении или при недостатке в тюрьме одиночных камер приговорённые содержатся совместно с другими заключенными, и в сем случае четыре дня общего заключения считаются равными трём дням одиночного заключения».

Одиночные камеры тоже радиусами располагались в соседней башне и выходили в один общий коридор и в дневное время не запирались. Так что политические арестанты могли не только содержаться в относительно комфортных условиях отдельно от других заключённых, но и продолжать общаться со своими товарищами. Социалисты-революционеры на тюремной робе рядом с арестантским тузом краской пишут на спине лозунг «Да здравствует революция!» — надзиратели делали вид, что не замечали дерзких нарушений.

Такое «особое» отношение тюремной администрации к отбывающим «за политику» сохранялось вплоть до начала 1923 года. К моменту создания Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН) сотрудники ГПУ научатся активно использовать социально близкий уголовный элемент для «перевоспитания контры».

После первого ареста сына Александра Алексеевна Маяковская обратилась в тюремный департамент с ходатайством о передаче несовершеннолетнего преступника ей на поруки, что и было исполнено полицейскими властями из-за незначительности проступка и недоказанности вины молодого дворянина в совершении более серьёзных правонарушений.

Карточка В. В. Маяковского из архива охранного отделения. ГММ

На состоявшемся 19 сентября 1909 года судебном заседании Маяковский как малолетний отделывается постановлением с формулировкой «отдать на попечение родителей». Данное послабление было предусмотрено ст. 41 Отделения четвёртого Уложения «Об условиях вменения и преступности деяний»: «Не вменяется в вину преступное деяние, учинённое несовершеннолетним от десяти до семнадцати лет, который не мог понимать свойства и значение им совершаемого или руководить своими поступками. Несовершеннолетние сии могут быть отданы под ответственный надзор родителям, или лицам, на попечении коих они состоят, или другим благонадёжным лицам, изъявившим на то своё согласие».

На этом была построена и позиция защитника П. П. Лидова[34], настаивавшего на «юношеской» неосведомлённости своего подзащитного о возможных последствиях своих проступков. В свою очередь охранное отделение настаивало на высылке Маяковского под гласный надзор полиции в Нарымский край Томской губернии сроком на три года.

23 сентября Московский окружной суд, начавший рассмотрение дела о подпольной типографии РСДРП, в отношении Маяковского вынесет новое постановление: «…дворянина Владимира Владимировича Маяковского, 14 лет, обвиняемого в преступлении, предусмотренном 1 ч. 10 ст. Уголовного уложения, признать действовавшим при совершении этого преступления с разумением», то есть суд к доводам адвоката не прислушался, чем существенно осложнил положение подсудимого.

Правда, каторга ему всё-таки не грозила. В соответствии со ст. 55 Отделения VI «О смягчении и замене наказания» Уголовного уложения для несовершеннолетних в возрасте от 14 до 17 лет предусматривается «вместо смертной казни и каторги без срока — заключение в тюрьму на срок от восьми до двенадцати лет, а вместо срочной каторги — заключение в тюрьму на срок от трёх до восьми лет».

Особую краску в и без того насыщенную жизнь молодого Маяковского, который теперь известен в революционном подполье как «товарищ Константин»[35] (эта партийная кличка была взята им в память о брате) вносил старший товарищ И. И. Морчадзе — один из бойцов так называемой «Кавказской дружины», который стал хорошо известен в революционной среде как участник самого резонансного вооружённого нападения на Московское «Общество взаимного кредита» и имел странную кличку «Взрослый ребёнок». В эту террористическую ячейку кроме выходцев с Кавказа входили представители различных национальностей, а также два матроса-черноморца, находившиеся в розыске за участие в вооружённом восстании в Одессе. В дни рабочих волнений в Москве дружинники обеспечивали порядок на митингах, нейтрализовали провокаторов и филёров, вступали в боестолкновения с полицией, жандармами и регулярными воинскими подразделениями, охраняли как лидеров движения, так и места их проживания, в том числе квартиру А. М. Горького на Воздвиженке в Москве, где находился склад с оружием.

Портрет И. И. Морчадзе. Авт. В. В. Маяковский. 1908.

Бумага, карандаш. 32,5 × 23. ГММ

«Володя, — писал Морчадзе, — затаив дыхание слушал мой рассказ, не проронив ни одного слова. Внимательно, радостно, взволнованно глядел на меня своими умными большими глазами. Когда я кончил свой рассказ, он снова забросал меня вопросами: „Каков в личной жизни Максим Горький? Кто был начальником Кавказской боевой дружины?“ Я бы ему рассказал…» [1.183.]

В 1906 году боевик был арестован и сослан в Туруханский край, откуда бежал, что было тогда относительно несложно. По возвращении в Москву он снова поселился в квартире у Маяковских, где вместе с приютившей его семьёй начал подготовку нового, чрезвычайно опасного и авантюрного мероприятия — побега группы социалистов-революционеров из двух московских тюрем.

В соответствии со статистикой Главного Тюремного управления, побеги с каторги были достаточно частым явлением, особенно с этапа. Здесь для «рывка» существовало больше возможностей. Надо было только последовать опыту уголовных, многие годы практиковавших так называемую сменку. Именно так, к примеру, осуществил свой побег член «киевской коммуны», народник В. К. Дебогорий-Мокриевич: на этапе он за определённое вознаграждение обменялся документами с уголовником и в ноябре 1879 года под его именем был поселён в селе Тельминском, откуда через два дня уехал в Иркутск, жил там нелегально, а в 1880 году уже с «настоящими» документами, вполне свободно, обосновался в европейской части империи. Такой пример был далеко не единичным, поэтому 16 марта 1882 года за подписью председателя комиссии по тюремной реформе Государственного Совета К. К. Грота было разослано инструктивное письмо, предписывавшее сибирским губернаторам в целях исключения самой возможности побега «никоим образом не разрешать ссыльным по суду следовать по этапу в собственном платье». Такие арестанты должны «высылаться не иначе, как в казенной форменной одежде».

Учитывая масштабы бедствия, новая инструкция от 7 февраля 1885 года была целиком посвящена необходимым мерам по предотвращению «этапных побегов». Тюремные чиновники констатировали, что обмен именами между преступниками на этапах происходит «весьма нередко», в особенности в пределах Сибири. Причина «такого рода злоупотреблений» заключается в том, что проверка «самоличности ссыльного» производится исключительно на основании статейного списка, а описание же «в оном примет делается в таких общих выражениях», что отличить одного от другого становится «вне всякой возможности», ну и так далее…

В преступной среде побег — знак высшей доблести арестанта, который «автоматически» поднимает его авторитет на недосягаемую высоту. Для политических это был больше показатель состояния организационной работы и сплочённости. Поэтому у блатных организация «винта» — сплошной креатив и театральность одиночек, для идейных — изнурительный труд целого коллектива сидельцев. Легендарная М. Спиридонова в своих мемуарах «Из жизни на Нерчинской каторге» писала о том, как побег готовился целой камерой. Замаскировав лаз в подкоп кирпичной печкой, политические день и ночь в течение нескольких зимних месяцев рыли многометровый туннель за тюремный периметр, вытаскивая целые подводы породы. Чтобы хоть как-то размягчить промёрзлую сибирскую землю, к ней периодически прикладывали, чередуя, раскалённые гири, только затем колупали грунт подручным инструментом: куском кочерги, долотом и щупом. Подкоп сумели благополучно вывести за стену тюрьмы, где он и провалился под ногами «вертухая» — грандиозная работа в нечеловеческих условиях пошла насмарку (Гернет М. Н. В тюрьме. Очерки тюремной психологии. Второе изд. Юридическое издательство Украины, 1930).

Полномасштабную боевую операцию напоминала подготовка политзаключённых к массовому побегу из Александровской центральной тюрьмы в Иркутской губернии. Целью участников акции было «показать тюремщикам силу революционера, поставившего жизнь на карту» (Минаев П. Как мы бежали из Александровского централа. Каторга и ссылка. № 6. 1922).

Организаторы планировали перебить надзирателей, завладеть их оружием, напасть на караул и оружейный склад, после чего «с революционными песнями и заготовленными заранее красными знамёнами уйти в тайгу». «Каждый участник побега обязывался честным словом революционера и отвечал жизнью за тайну побега». Образовалось пять групп — каждая со своей боевой задачей: 1). По обезоруживанию и убийству надзирателей; 2). Для разоружения конвоя; 3). Для налёта на контору, убийства начальника тюрьмы и его помощника и для завладения кассой тюрьмы; 4). Отряд бомбистов и знаменосец; 5). Хозяйственный отряд для захвата продовольственной лавки, одежды, обуви и посуды. Число участников уже достигало 60 человек, были заготовлены элементы СВУ, ножи, компас и карты. Удивительно, как при таком большом количестве осведомлённых о подготовке к побегу этот факт удавалось сохранять в тайне. Несмотря на то что администрации удалось обнаружить схроны беглецов, мероприятие, изначально обречённое на провал, решили всё-таки проводить. При этом часть политических з/к категорически противились акции. В итоге за тюремную ограду вырвалось всего 16 человек, четверо были убиты, некоторые не имели тёплой одежды и даже обуви, не говоря уже об оружии и провианте. За исключением одного пропавшего без вести, все участники были схвачены охраной и военными патрулями и были приговорены к смертной казни, которая была заменена вечной каторгой. Не зная о монаршей милости, осуждённые революционеры, не дожидаясь исполнения приговора, приняли яд, переданный с воли. В результате массового суицида 12 заключённым всё-таки удалось выжить.

Дерзкая идея организовать побег товарищей из находившихся в центре Москвы Таганской (мужской), а затем Новинской (женской) тюрьмы — это, как мы понимаем, совсем другое по своей сложности дело. Принадлежала она не самому И. Морчадзе, а Центральному комитету ПСР. Для руководства секретной операцией в Москву из Германии приезжает один из членов ЦК, которого Исидор называл «генералом». Побег из «Таганки» не состоялся по техническим причинам: о намерениях узников через своего осведомителя узнала администрация тюрьмы, и подготовленный с большим трудом подкоп, который вели через внутренний двор в тюремную баню, пришлось засыпать.

Московская (Новинская) женская каторжная тюрьма находилась сравнительно недалеко — на углу Новинского и Кривовведенского переулков (сейчас это район Нового Арбата). В остроге содержалось более 400 человек: около 200 «срочных», то есть отбывающих небольшие (до 4 лет) сроки тюремного заключения, до 100 — следственных, примерно 60 осуждённых по хозяйственной части и 60 каторжанок, к которым относились и 17 политических. Обстановка здесь складывалась довольно напряжённая: арестантки сообщали на волю, что голодают и подвергаются издевательствам, даже решили в знак протеста совершить массовое самоубийство. Надо сказать, что краски в «маляве» были несколько сгущены, — в тюрьме был обычный «уставной» распорядок: в 6 часов утра поверка, потом кипяток, уборка, занятия, полчаса прогулки (уголовные это время проводили в прачечной, куда политические не допускались), в 11:30 обед, потом на 2 часа опускались койки для дневного отдыха, в 5 часов кипяток и каша на ужин, в 6 — поверка. Однако политические арестантки, по сложившейся традиции, отказывались вставать при входе в камеру начальства, поэтому эта борьба, хоть и закончилась их временной победой, но приводила для них к целому ряду ограничений и наказаний. По признанию самих сидевших, начальники вообще опасались заходить в 8-ю мятежную камеру, в отличие от надзирательницы Александры Тарасовой, которая была довольно лояльна к женщинам-заключённым.

Послание от Елизаветы Матье, принадлежавшей к эсерам-максималистам, передаёт Исидору Морчадзе его соратник Василий Калашников.

Вместе они сумели убедить арестанток в необходимости подготовки к побегу, разработали его детальный план и вместе с Маяковскими начали его реализацию.

В 8-й камере, располагавшейся в тупиковом коридоре на втором этаже, содержались четыре социал-демократ — ки: три по делам военной организации и одна за типографию; 9 эсерок: две по военной и семеро по боевым организациям; две анархистки и две беспартийные. Кроме того, в эту разношёрстную компанию каким-то образом затесались две уголовницы со своими малолетними дочками трёх и четырёх лет: Мусей и Марфушей. Большинство осуждённых были в возрасте 23–25 лет, по социальному составу самую многочисленную группу составляли девушки из интеллигентных семей, рабочая часть была представлена в основном портнихами и швеями. Кроме них в камере находилась практически не говорившая по-русски еврейка Ханна Дзюм, осуждённая за то, что в её доме двое жильцов, оказавшихся анархистами, организовали склад с динамитом. При этом три женщины были больны туберкулёзом, шесть находились на грани истощения и ещё две имели все признаки шизофренического расстройства — такой вот типичный тюремный набор.

Двухэтажное здание тюрьмы охранялось плохо, вдобавок ко всему летом разрослась акация, заросли которой практически полностью перекрыли обзор для стражников у единственного поста охраны.

Тюремную администрацию возглавляла потомственная тюремщица — княжна Елизавета Вадбольская, которая считалась образцовой начальницей, за что и была представлена к золотой медали «За усердие» на владимирской ленте.

К ходатайству о поощрении прилагалась обязательная характеристика:

«Елизавета Вадбольская из российских князей. Окончила полный курс наук в Александро-Марфинском институте. Состоит на службе с 1892 сентября 1, наград не получала. Княжна Вадбольская в 1892 году поступила на службу в женское отделение московской исправительной тюрьмы, где под руководством своего отца, бывшего тогда начальником названной тюрьмы, основательно изучила тяжёлую службу в местах заключения. С тех пор она беспрерывно состоит в тюремном ведомстве и за всё это время обращала на себя внимание образцовым исполнением возложенных на неё обязанностей. Прекрасно зная дело, отличаясь безукоризненными нравственными качествами и обладая энергию и умением обращаться с арестантками, она приобрела полный авторитет в глазах последних и вместе с тем снискала себе искреннее уважение своих сослуживцев и подчинённых. Благодаря таким выдающимся достоинствам княжны Вадбольской вверенная ей тюрьма, несмотря на тяжёлое переживаемое тюремным ведомством время, содержится в отличном порядке».

Губернский инспектор Штраух посчитал неудобным награждать медалью даму и попросил по возможности заменить её на особое награждение подарком от императора. Неудобство это было вызвано отсутствием прецедентов — ещё ни одна тюремщица к высокой государственной награде не представлялась. Решение о поощрении чиновницы золотыми часами с изображением государственного герба и императорской короны для ношения на груди с бриллиантовой брошью стоимостью 300 рублей было принято в качестве исключения. По существовавшему тогда порядку, награждённая заранее внесла в казну стоимость подарка и обязательный сбор с этой суммы в 30 рублей в пользу инвалидов.

Осужденная Наталья Климова.

Фото из розыскного дела департамента полиции

Вскоре на работу в тюрьму младшей надзирательницей устраивается некая А. В. Тарасова. Она относительно опытная сотрудница, однако в силу возраста — ей 22 года — находилась на особом контроле из-за своего «легкомысленного поведения». Тюремщица переживала личную драму — её бросил возлюбленный, поэтому «брошенка», которая активно стремилась к неформальному общению с арестантками, просила их «по дружбе» достать сильный яд, для того чтобы она смогла покончить с собой. Этим обстоятельством и воспользовались политические заключённые. Н. С. Климова предлагает ей вместо бессмысленного суицида послужить делу революции — и та становится их сообщницей, даже вступила в партию СР. Такую важную связь с тюремщицей осуществляет сам Евно Азеф. По его поручению Тарасова переправила в общую камеру № 8 изготовленные заранее дубликаты ключей от коридорных дверей и от тюремной конторы. По странному стечению обстоятельств замки во всей тюрьме были однотипные, а изготовить дубликаты должен был слесарь Яков, состоявший на связи с местным охранным отделением. Организаторами побега для остальных надзирательниц был сделан кремовый торт с морфием. Единственного мужчину — младшего надзирателя Ивана Фёдорова — в течение некоторого времени приучили, что было совсем несложно, к бесплатным угощениям в соседней пивной. Так как он ночевал в здании тюрьмы, в день побега (30 июня) Василий Калашников и Усов организовали с ним очередную попойку, при этом использовали водку с сильным снотворным хлоралгидратом. Дата для побега тоже была выбрана не случайно: 27 июня Россия праздновала 200-летие Полтавской битвы, поэтому 30-го московская полиция отдыхала после трёх дней усиления.

Семья Маяковского активно вовлечена в процесс подготовки побега: его мать и сёстры перешивали коричневые гимназические платья, готовили специальные колпаки для земляных работ, в комнате Владимира смолили простыни, по которым должны были спускаться со второго этажа беглянки, собирались деньги — 600 рублей привезли из Рязани, — готовили конспиративные квартиры. Всё необходимое для побега отправляется в тюрьму «частями на теле» надзирательницы.

Такая тщательная и, самое главное, продуманная подготовка позволила в ночь с 30 июня на 1 июля организовать побег 13 женщин-арестанток во главе с 24-летней Натальей Климовой, который стал самым массовым в истории «сидящей» России. В назначенный час Тарасова открыла дверь камеры, вывела четырёх самых сильных заключённых, которые напали на отдыхавших в отдельной комнате надзирательниц, затем все вышли в коридор, выломали решётку и на простынях спустились со второго этажа. Во время акции находящийся под подпиской о невыезде и ожидавший нового суда Владимир Маяковский должен был обеспечивать наружное наблюдение с колокольни церкви Девяти мучеников Кизических[36]. Однако, принимая во внимание его более чем приметную внешность, старшие товарищи от его личного участия в последний момент отказались.

В своё время Н. Климова, которая неоднократно высказывала своё желание погибнуть за революцию, вместе с бомбистами Соломоном Рысом (Мортимером)[37]и Добржинским организовали террористическую группу для подготовки покушения на министра внутренних дел П. А. Столыпина, которое должно было состояться на Аптекарском острове в Петербурге 12 августа 1906 года. За что она и была арестована и приговорена Окружным судом к смертной казни. Позднее Климова стала широко известна среди либеральной общественности как автор знаменитого «Письма перед казнью», написанного в «Шпалерке» (Петербургском ДПЗ). Эсерка содержалась в полицейском изоляторе на Мойке-12 (сейчас здесь располагается музей-квартира А. С. Пушкина), затем в «Крестах», где за систематическое нарушение требований внутреннего распорядка и призывы к бунту содержалась в карцере и в кандалах, поэтому пользовалась большим уважением среди сидельцев и администрации как благородная и стойкая заключенная «с понятиями». Готовясь к неминуемой казни, Наталья Климова писала в своём быстро ставшим знаменитом в революционной среде «Письме»: «Новые, странные, и удивительно хорошие ощущения, мысли и настроения переживаю я здесь, в этой большой пустой и полутёмной камере. Доминирующее ощущение — это всепоглощающее чувство какой-то внутренней особенной свободы. Эх… это страшно трудно объяснить. И чувство это так сильно, так постоянно и так радостно, что, внимая ему, ликует каждый атом моего тела, и я испытываю огромное счастье жизни… Что это? Откуда? Я не знаю… сознание ли это, молодое, не боящееся страдания воли, свободно и смело подчиняющееся лишь велениям моего „я“?.. Не радость ли это раба, у которого, наконец, расковали цепи, и он может громко на весь мир крикнуть то, что он считает истиной?… Или то гордость человека, взглянувшего в лицо самой смерти и спокойно и просто сказавшего ей: „Я не боюсь тебя“? Не знаю, должно быть — последнее. Да, наверное, так.

Над человеком, над его волей, над его правдой вечно тяготеет суровая, таинственная, ужасная смерть: она леденит сердце, сковывает желания, вяжет волю, и только тот, кому удалось сбросить её со своих плеч, может радостно воскликнуть: „О, да, теперь я свободен, ибо нет в мире силы, перед которой склонилось бы моё желание“. И мне удалось, и я свободна. Не мелькнёт ли у вас мысли, что всё это пустые фразы, фальшивые звуки, звучащие лишь на слишком натянутых струнах-нервах? У меня самой являлась эта мысль, и поэтому-то я так долго не решалась заговорить об этом» (Просвещение, 1908).

Помощником главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, генералом от инфантерии М. А. Газенкампфом, в чьи полномочия входило рассмотрение прошений о пересмотре приговоров Санкт-Петербургского военного окружного суда, смертная казнь революционерки была заменена на бессрочную каторгу в Нерчинске — генерал искренне считал себя либералом. Да и казнь женщины в императорской России, даже за особо тяжкое государственное преступление, была делом из ряда вон выходящим и практически не применялась. Возможно поэтому женщины-эсерки являются наиболее активными членами летучих отрядов «Боевой организации». Именно они осуществляют самые резонансные террористические атаки: Анастасия Биценко застрелила министра внутренних дел генерала В. В. Сахарова в Саратове, где тот руководил подавлением крестьянских волнений, Александра Измайлович покушалась на минского губернатора П. Г. Курлова и полицмейстера Д. Д. Норова. Сокамерница Климовой Ирина Каховская в 1918 году будет приговорена к смерти за покушение на гетмана П. П. Скоропадского и убийство командующего германскими войсками на Украине генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна. От казни её спасёт ноябрьская революция в Германии, а когда расстрелять революционерку решили уже в ВЧК — вмешается В. И. Ленин.

Несмотря на то что на поиск бежавших были брошены все силы и объявлена награда в 5000 рублей за каждую пойманную беглянку, «новинский» побег оказался более чем удачным. Десять его участниц, включая саму Климову, смогли через Кавказ покинуть пределы империи и добраться до Франции. Наталья Сергеевна впоследствии стала верной соратницей Бориса Савинкова («Жоржа»), членом зарубежной боевой организации партии социалистов-революционеров. Год спустя, в день Святого Воскресения Христова, она прислала из Парижа пасхальную открытку в тюремную инспекцию. Расследование, проведённое специальной комиссией в Новинской каторжной тюрьме, стоило карьеры княжне Е. Вадбольской — её перевели с понижением на должность помощницы начальника этой же тюрьмы.

Младший надзиратель Фёдоров был привлечён к делу в качестве обвиняемого в пособничестве к побегу и заключён под стражу, арестованы были и «стоявшие на своих постах по пути следования бежавших» младшие надзирательницы Федотова и Веселова, «но последняя ввиду выяснившейся непричастности ея к делу вскоре была освобождена». Младшая надзирательница Тарасова[38] и младший надзиратель Фёдоров были уволены от службы и привлечены к судебной ответственности. Первая — за неисполнение имевшего важное значение распоряжения начальницы тюрьмы, а остальные двое — за пособничество побегу каторжанок. Старшая надзирательница Бельская, старший надзиратель Куликов и младшие надзирательницы Федотова, Скворцова и Веселова уволены от службы за небрежное отношение к своим обязанностям. Старшая надзирательница Сныткина к ответственности не привлекалась, так как «находилась в тяжёлом психологическом состоянии, вызванном смертью её отца».

Проверка, произведённая уже после происшествия, выявила многочисленные нарушения, и не только в организации содержания арестантов. В частности, проверяющие установили, что «надзиратели и надзирательницы и помещения тюрьмы не подвергались надлежащим обыскам, вследствие чего оказалось возможным заблаговременно пронести в тюрьму и хранить там 13 комплектов мужского и женского платья для бежавших (…) в коридоре самого важного каторжного отделения тюрьмы неоднократно дежурила надзирательница Тарасова, поступившая на службу лишь в январе 1909 года по своему возрасту (22-й год) и легкомысленному характеру не соответствовавшая требованиям такого ответственного дежурства» и т. д.

В отношении княжны Вадбольской было произведено специальное расследование, в ходе которого было установлено:

1) «Она дозволяла хранение в камерах арестанток лишних вещей и недостаточно часто и тщательно производила обыски… а также разрешала не обыскивать чинов надзора…»

2) «Она вопреки установленным правилам не отдала приказа о распределении постовой службы в тюрьме на следующую за 25 июня неделю, благодаря чему назначение постовых было сделано старшей надзирательницею Вельскою, которая поставила на ночное дежурство в коридоре каторжного отделения надзирательницу Тарасову, хотя последняя ею же Вельскою считалась неблагонадёжною».

3) «Что она, признав Тарасову, недостаточно подготовленную для несения служебных обязанностей при каторжанках и отдав старшей надзирательнице приказание не наряжать Тарасову на дежурство в каторжное отделение, не удостоверилась в том, действительно ли это распоряжение исполняется».

4) «Что она вообще не имела достаточного наблюдения за исправным несением службы чинами надзора и их поведением как в служебное, так и в неслужебное время, ввиду чего чины надзора не всегда исполняли ея распоряжения на дежурствах, позволяли себе спать и даже покидая свой пост, уходить для беседы к стоящим в других коридорах постовым.

А она, княжна Вадбольская, не была надлежаще осведомлена ни о стремлении некоторых надзирательниц, в том числе и Тарасовой, к сближению с политическими арестантками, ни о времяпрепровождении надзирательниц в их квартирах в административном корпусе тюрьмы, ни о посещающих их посторонних лицах».

5) «Что она недостаточно осмотрительна в выборе кандидаток в надзирательницы, допуская и оставляя на этих должностях слишком молодых и неопытных девушек, неспособных к строгому отношению к службе и отличающихся легкомысленным характером».

Здесь надо особо сказать, что сведения, имеющиеся в документах Главного тюремного управления при министерстве юстиции из Государственного архива РФ, из дела о награждении начальника московской тюрьмы Вадболь-ской (ГАРФ фонд № 122. Оп. 1, дело № 5730), и факты, изложенные в мемуарах и воспоминаниях самих сбежавших и непосредственных организаторов дерзкого побега, существенно отличались. То есть тюремное и полицейское начальство как могло пыталось представить происшествие как совокупность случайностей и обстоятельств, связанных с «тяжёлым переживаемым тюремным ведомством временем».

Из сбежавших пойманы были только трое — Иванова, Шишкарёва и Карташёва. Иванова и Шикарёва, которых сопровождал на конспиративную квартиру студент сельскохозяйственного института Яковлев, оказались недалеко от фабрики, на которой рабочими проводилась забастовка, и были задержаны полицией «как похожие на агитаторов». На жёстком допросе (в полиции пытали и мужчин, и женщин) они назвали непосредственным организатором побега И. И. Морчадзе и студента юридического факультета Московского университета, члена РСДРП с 1904 года В. И. Вегера (Поволжец, Ильин, Борис). Третья — Карташёва — была арестована агентами охранки в трамвае при переезде на новую квартиру, те опознали её по фото.

Уже на следующий день по адресу проживания жены Морчадзе художницы Елены Тихомировой по поручению Охранного отделения была устроена полицейская засада во главе с помощником пристава 3-го участка Мещанской части поручиком Якубовским. После его вежливых слов: «Пожалуйте, мы вас ждём!» последовал арест самого Исидора (он представился как Коридзе), а затем и самого Владимира Маяковского, появившегося на квартире. При задержании Владимир выдвинул версию «насчёт рисования»: пришёл, мол, к Тихомировой получить какую-либо работу по художественной части — «рисовать тарелочки». Держался независимо и даже не отказал себе в удовольствии «потроллить» пристава, снимавшего (проводившего) допрос: «Полиция приглашает Володю к столу. Начинается допрос. Вдруг он быстро встаёт, вытягивается во весь рост и издевательски шутливым тоном говорит приставу, который пишет протокол дознания: „Пишите, пишите, пожалуйста: я — Владимир Владимирович Маяковский, пришёл сюда по рисовальной части (при этом он кладёт на стол все рисовальные принадлежности, как-то: краски, кисти и т. д.), а я, пристав Мещанской части, решил, что виноват Маяковский отчасти, а поэтому надо разорвать его на части“. Этот каламбур, сказанный экспромтом Маяковским, вызывает у всех присутствующих взрыв хохота» (Морчадзе И. И. Владимир Владимирович Маяковский // Маяковский в воспоминаниях современников ⁄ Вступит. ст. З. С. Паперного, сост. и примеч. Н. В. Реформаторской. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1963).

Одновременно с Исидором Морчадзе был арестован и Владимир Вегер.

Активное участие в организации побега осуждённых к каторге за участие в террористических актах против высших государственных сановников, в совокупности с тесным сотрудничеством с налётчиками-экспроприаторами, практически никак не позволяли Владимиру Маяковскому рассчитывать на снисхождение, даже несмотря на его юный возраст.

Ст. 173 Уголовного уложения 1903 года предусматривала тюремное заключение для «виновных в освобождении арестанта из-под стражи или места заключения или в содействии побегу арестанта». Но в нашем случае речь идёт о преступлении, наказание за которое предусмотрено главой V Уложения «О смуте», ст. 126 которого гласила: «Виновный в соучастии в сообществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего в государстве общественного строя или учинения тяжких преступлений посредством взрывчатых веществ или снарядов, наказывается: каторгою на срок не свыше восьми лет или ссылкой на поселение. Если такое сообщество заведомо имело в своём распоряжении средства для взрыва или склад оружия, то виновный в таком сообществе наказывается срочной каторгой». [3.5.]

Если его вина была бы доказана полицией — тут, как говорится, без вариантов…[39]

Как известно, тюрьма, особенно российская, во все времена нашей истории всегда была не только школой выживания, но и самой жизни, пройдя через которую человек уже никогда не оставался прежним. Главный герой рассказа Максима Горького «Карамора» Пётр Каразин говорил: «Когда меня первый раз арестовали, я почувствовал себя героем, а на допрос шёл, как на единоборство с медведем. Страдать я не мастер, и страданий, сидя в тюрьмах, никогда не испытывал, если некоторых всем известных мелких неудобств тюремной жизни. Лишение свободы? Тюрьма давала мне свободу читать, учиться. А кроме того, тюрьма даёт революционеру нечто подобное генеральскому чину, окружает его ореолом, и этим надобно уметь пользоваться, когда имеешь дело с людьми, которых ты, против воли их, толкаешь на путь к свободе». [1.61.]

Находящиеся в заключении арестанты вновь избрали отчаянного юношу Маяковского своим старостой, его кандидатура одобрена Московским комитетом, согласована в том числе и большевиками, которые хотели было поставить на эту должность своего, проверенного товарища. В тюремной иерархии он вроде «Ивана», у сидельцев есть ещё другие масти: «храпы», «жиганы», «бродяги» и «шпанка». Его возраст совсем не являлся помехой для такой быстрой карьеры — биография у авторитетного сидельца для того времени обычная. Как, например, у сокурсника Маяковского по Строгановскому училищу, будущего районного прокурора города Москвы товарища Топоркова, который с 15 лет был активным членом боевой организации социалистов-революционеров, участвовал в экспроприации оружия в магазине Виткова на Сретенке, в «эксе» купцов у «Яра» и у «Стрельны», лично убил охранника Суворова при налёте, а в 1905 году в составе рабочей боевой бригады геройски сражался на московских баррикадах и т. д.

С 1915 года действует новая инструкция Тюремного департамента, запрещавшая отбывающим наказание выбирать себе представителей; практика избрания старост в каждой камере была отменена, впредь запрещалась также подача заявлений и жалоб от имени групп заключённых.

Известный российский криминолог, товарищ (заместитель) обер-прокурора Уголовного кассационного департамента Правительственного Сената Иван Яковлевич Фойницкий рассказывал своим студентам в Императорском училище правоведения, что: «для арестанта два начальства… начальство тюремное и начальство артельное — община. Подчиняясь первому наружным образом, он должен всецело принадлежать второму». [1.80].

Всё это, и особенно многомесячное содержание в одиночной тюремной камере, несомненно наложило определённый отпечаток на дальнейшее поведение Маяковского в течение всей его жизни.

«Народник» Иван Белоконский, сам неоднократно отбывавший наказание в различных тюрьмах и на каторге, писал в своей книге «По тюрьмам и этапам»: «Всерусские тюрьмы похожи одна на другую, жизнь в них однообразна, что всё сказанное об одной вполне применимо и ко всем вообще». [1.8].

Нам точно не известно, по какой причине — от тюремной скуки или от природных качеств, — но в общей камере Владимир Маяковский быстро освоил премудрости игры в карты. Хотя свою азартную «карьеру», по собственным признаниям, он начал ещё мальчишкой с игры в шашки… на почтовые марки, его обучил азам игры сосед по багдадской улице Чхеидзе. Вскоре способный ученик легко обыгрывал наставника и в результате, по воспоминаниям сестры Ольги, стал обладателем целого альбома прекрасных иностранных марок. Похожим образом авторитетный арестант стал признанным мастером и в карточной игре.

В каждом российском застенке того времени было место, иногда просто расстеленная тряпка, полушубок или очищенная от вещей и ветоши часть нар, на котором производилась игра: в карты, кости, в юлку и т. д. Называлось это место «майдан».

Здесь мы сошлёмся на авторитетное мнение С. В. Максимова — автора популярнейшей в начале прошлого века книги «Сибирь и каторга»: «Игра, как известно, есть одна из самых прилипчивых и упорных страстей между преступниками. Беспрестанная боязнь быть открытыми (несмотря на существование сторожей у дверей) заставляет преступников торопливо играть в волнениях душевных, разжигаемых игрой, находить самые любезные им наслаждения, самые приятные и дорогие им утехи». [1.178].

Право содержать тюремный майдан отдавалось «обществом» за деньги, с торгов. Откупщик — майданщик — был, как правило, местным «скопидомом», с некоторым наличным капиталом, который позволял ему «вести игру».

Профессиональные сидельцы создали свой собственный язык, в котором объяснить происхождение большинства слов вряд ли сможет хоть один филолог:

Святцы — карты;

Вода идёт! — появление надзирателя;

Быков гонять — играть в кости;

Светом вертеть, головой крутить — играть в юлку (юлу) с помощью пяти- или шестигранного конуса с очками на каждой его стороне, который определённым образом изготавливается из говяжьих костей, распиленных кручёной верёвкой, смоченной в растворе берёзового угля и золы. Игроки пользовались особым счётом: 9 — лебедь, 11 — лебедь с пудом, 5 — петушок, 4 — чеква и т. д.;

Ефрейтора! — игру можно не прерывать, идут люди свои — купленные и т. д.

Большая часть терминов этого тайного тюремного языка придумана и введена в обиход московскими жуликами или петербургскими мазуриками[40], в отличие от южного воровского жаргона «фени», в котором большинство слов было заимствовано из еврейского идиша.

Условия «откупа и выгоды», гарантирующие доход майданщика, следующие:

— за карты, требуемые в круговую игру, платится играющими в первый раз — 30 коп., во второй — 20, в третий — 10 коп. Затем обыгранные карты отдаются для игры даром грошовым игрокам, которых ещё называют «жиганы».

— с тех игр, которые идут рука на руку, взыскивается всякий раз 10 коп. с выигранного рубля и т. д.

В городских тюрьмах игральные карты обычно покупаются через солдат и надзирателей, на пересылке карты «мастырятся» из подручных материалов, назывались такие уже не «святцы», а «чалдонки», и по своим размерам они должны были быть в два раза меньше покупных или использовались совсем простые, которые носили название «ружей». Последние имели экзотический вид, так как масть у них наносилась только на один из углов, а достоинство карты обозначалось цифрой.

Каждая карта имела собственное название:

«король» — «бардадым»;

«туз» — «господин Блинов»;

«валет» — «солдат»;

«дама» — «мазиха»;

«двойка» — «Дунька», все низшие карты именовались «молодками».

Помимо экзотических развлечений — игры в «бегунцов» (специально сохраняемых на арестантской голове блох), они же «купчихи», или в «петлю» («ремешок»), — самыми распространёнными видами карточной игры были в «подкатерную» или в «три листика с фальками и бардадымами», а также в «едно» (в современный тюремный обиход игра дошла под названием в «двадцать одно» или в «секку — тридцать одно»), «подкаретную», «юрцевку», «железку» и пр. Существовала ещё одна карточная игра — в «зернь», она была особенно популярна на этапе.

По тюремным понятиям карточная игра должна была вестись долго, поэтому на майдане нельзя было проиграть сразу всё: «так, например, один пускает в игру кон три рубля и всё проиграл; выигравший обязан возвратить ему третью часть (т. е. рубль) по правилу, Бог весть когда и кем постановленному и свято соблюдаемому во все времена и всеми арестантами». На майдан можно было поставить любое имущество — казённую одежду, тюремный паёк до последней крошки хлеба, соль или табак. НО… выигравший казённые вещи (платье, сапоги или рубашку) обязан был возвратить их проигравшему бесплатно по истечении некоторого времени, достаточного для того, «чтобы охолодить горяченького и удержать его от опасного азарта» в дальнейшем. [1.70].

При этом постоянные обитатели острогов пользовались некоторыми привилегиями в карточной игре. Например, опытные профессиональные преступники «бродяги» (эта воровская «масть» сохранилась в тюремной иерархии до сих пор), которые могли поставить на кон, например, собственный кулак или кирпич, что означало наличие у них постоянного кредита от майданщика на 1 руб. У2 серебром. Таково было общее воровское правило, и майданщик обязан был поверить «бродяге» на слово.

Времяпровождение за карточной игрой, сопутствовавшие ей острота ощущений и фарт, по всей видимости, повлияли на дальнейшее увлечение Маяковским всеми видами азартных игр, эта «пагубная страсть» останется у него на всю жизнь, впрочем, как и дружба с боевиками-эсерами, многие из которых впоследствии займут высокие должности в ВЧК-ОГПУ. Позднее, уже в советской исправительно-трудовой системе, карточным баталиям посвящались целые стихотворные баллады, просто стихи или песни. Одно такое творение в 1920-х было напечатано в лагерной многотиражке на Соловецких островах:

После завтрака играют.

Вновь открылось казино,

Игроков везде хватает,

Игроков везде полно.

Тот за печкой притаился

И пыхтит, как паровоз.

А другой в углу забился,

Чётко мечет в чудный «стос».

Моментально карты лепят,

Невозможно передать.

Если взводный их отымет,

Наготове есть опять.

Адвокат Владимира Маяковского подал очередное прошение в Московское охранное отделение с просьбой отпустить подзащитного на свободу в связи с тем, что в материалах дела отсутствуют какие-либо факты и улики, «указывающие на его прикосновенность к деяниям по приготовлению к побегу из тюрьмы». Кроме того, защитник просил разрешить ему общую прогулку. На документе была соответствующая резолюция: «31 августа. Сообщить Маяковскому, что до окончания дела он освобождению не подлежит; просьбу об общих прогулках отклонить».

Дальнейшие заявления Маяковского об освобождении, поданные уже московскому градоначальнику, как и ходатайства его матери, тоже не дали результата, однако в конце октября ему всё-таки разрешили общие прогулки и свидания с родными.

Опираясь на результаты оперативных мероприятий и рапорта агентов охранного отделения, заключённый Маяковский отнесён к категории опасных. В формуляре охранного отделения содержалась запись: «По агентурным сведениям, Маяковский был членом Московского комитета РСДРП и имел непосредственное отношение к тайной типографии этой партии, арестованной 29 марта 1908 года в доме Коноплина». Далее говорилось о том, что «наружным наблюдением установлены сношения Маяковского с лицами, принадлежащими к местной организации РСДРП». [1.40]

Когда особое совещание завершило следствие по делу и определило адреса ссылки для десяти лиц, осуждённых за содействие побегу, то о Маяковском были затребованы «дополнительные сведения». Однако усилия полиции не увенчались успехом, каких-либо новых доказательств добыть не удалось, и в результате департамент полиции сообщил, что по рассмотрении особым совещанием обстоятельств дела о содержащемся под стражей дворянине Владимире Владимировиче Маяковском, заподозренном в способствовании побегу каторжанок из женской тюрьмы, «Министр внутренних дел 28 декабря 1909 года постановил переписку о Маяковском прекратить».

Заключённые Таганской тюрьмы возвращаются с утреннего представления в Большом театре, которое они посещали в качестве поощрения. 1902

К счастью, после 11 (на самом деле — восьми) месяцев содержания под стражей, 9 января 1910 года он вновь был отпущен на свободу из-за отсутствия улик, изобличающих его как опасного политического преступника.

В итоге в отношении дворянина Маяковского и его подельников мещанина Иванова и крестьянина Трифонова был постановлен следующий приговор суда: «…признав невиновными в преступлении, предусмотренном 1 ч[астью] 102 ст[атьи] Уголовного] уложения по недоказанности совершения ими этого преступления, считать по сему обвинению оправданными по суду, тех же Сергея Иванова и Владимира Маяковского, признав виновными в преступлении, предусмотренном 2 п[ункта] 132 ст[атьи] Уголовного] улож[ения], но действовавшим без разумения, не понимая свойства и значения совершаемого, отдать, согласно 41 ст[атьи] того же Уложения, под ответственный надзор их родителей».

Присяжный поверенный П. П. Лидов вспоминал: «Маяковский внешне бравировал деланным безразличием и спокойствием. Прозвучали первые слова приговора, касавшиеся Трифонова. Юноша опустил голову, но тотчас глаза его широко раскрылись, и он, как говорят в школе, „уставился“ на фигуру председателя». Адвокат всё-таки сумел отстоять свою позицию в судебном заседании, несмотря на то что сам процесс был резонансным и широко освещался популярными газетами «Московские ведомости» и «Биржевые ведомости».

«Володя вышел из тюрьмы в холодный день в одной тужурке Строгановского училища, — вспоминала его сестра Людмила Маяковская. — Пальто его было заложено. Мы просили Володю дождаться утра, чтобы достать где-нибудь денег и выкупить пальто. Но Володя, конечно, не мог отказать себе в страстном желании видеть друзей. Он ушёл на всю ночь. Наутро мы достали двадцать пять рублей и из них двадцать истратили на пальто, три на галоши, а на два рубля Володя отпраздновал свой выход из тюрьмы».

В тюрьме Маяковский «перечитал всё новейшее», увлёкся поэтами-символистами Андреем Белым и Константином Бальмонтом: «Попробовал сам писать так же хорошо, но про другое. Оказалось так же про другое — нельзя». Маяковский повторял четверостишие из той тетради, что у него отобрали надзиратели при выходе из Бутырки:

В золото, в пурпур леса одевались,

Солнце играло на главах церквей.

Ждал я: но в месяцах дни потерялись,

Сотни томительных дней.

Впоследствии поэт никогда не жалел о той навсегда утраченной тетрадке. По его мнению, всё написанное с ней было «ходульно, рев-плаксиво». Про себя думал: «У меня уже сейчас правильное отношение к миру. Только нужен опыт в искусстве. Где взять? Я неуч. Я должен пройти серьёзную школу. А я вышиблен даже из гимназии, даже из Строгановского. Если остаться в партии — надо стать нелегальным. Нелегальным, казалось мне, не научишься. Перспектива — всю жизнь писать летучки, выкладывать мысли, взятые из правильных, но не мной придуманных книг. Если из меня вытряхнуть прочитанное, что останется? Марксистский метод. Но не в детские ли руки попало это оружие? Легко орудовать им, если имеешь дело только с мыслью своих. А что при встрече с врагами? Ведь вот лучше Белого я всё-таки не могу написать. Он про своё весело — „в небеса запустил ананасом“, а я про своё ною „сотни томительных дней“. Хорошо другим партийцам. У них ещё и университет».

Безусловно, этот тюремный «университет» дал Владимиру Маяковскому достаточно много: самодисциплину, требовательное и критическое отношение к себе и своей работе, несомненные лидерские качества.

Ну и, конечно, любовь к азарту…

Единственная государственная награда, имевшаяся у Владимира Маяковского, — серебряная медаль «За усердие», точнее — деньги, полученные за её залог, однажды были поставлены им на кон во время карточной игры в кабаре «Бродячая собака». Благодаря потомкам штабс-капитана Василия Царикова, который и ссудил необходимые средства азартному поэту, она сейчас находится в экспозиции Государственного музея В. В. Маяковского.

После своего освобождения и до конца своих дней Владимир Владимирович будет играть всегда и во всё. Если по статистике А. С. Пушкин, который числился в полицейском реестре как «известный в Москве банкомёт», проигрывал три из четырёх карточных игр, то В. В. Маяковский три из четырёх, наоборот, выигрывал.

Багровый и белый отброшен и скомкан,

в зелёный бросали горстями дукаты,

а чёрным ладоням сбежавшихся окон

раздали горящие жёлтые карты.

Бульварам и площади было не странно

увидеть на зданиях синие тоги.

И раньше бегущим, как жёлтые раны,

огни обручали браслетами ноги.

Толпа — пестрошерстая быстрая кошка —

плыла, изгибаясь, дверями влекома;

каждый хотел протащить хоть немножко

громаду из смеха отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,

в глаза им улыбку протиснул, пугая

ударами в жесть, хохотали арапы,

над лбом расцветивши крыло попугая.

(Маяковский В. В. Ночь, 1912)

Памятью о длительном содержании в одиночке можно считать и тот факт, что, несмотря на свой почти двухметровый рост, поэт всегда выбирал для своего жилья самые маленькие комнаты в квартирах или номера в отелях, где ему приходилось останавливаться, впрочем, как и привычку бывалых арестантов не браться рукой за дверные ручки или лестничные перила.

Я стукаюсь

о стол

о шкафа острия —

четыре метра ежедневно мерь.

Мне тесно здесь

в отеле Istria —

на коротышке

rue Campagne-Premiere.

Мне жмёт.

(Маяковский В. В. Верлен и Сезанн. 1925)

Близко знавшие поэта вспоминали, что: «азарт у Маяковского был в крови; страстный игрок, он проводил каждую свободную минуту за карточным или бильярдным столом. Так будет всю жизнь, даже тогда, когда исчезнет необходимость играть ради денег: где бы он ни оказался, первым делом он находил бильярдную и узнавал имена местных картежников» [1.295].

Юрий Анненков периодически играет с Маяковским в аристократический крокет (по 50 коп. партия). «Однажды летом 1914 года, незадолго до объявления войны, Маяковский проиграл мне несколько партий подряд. Он был азартен и начинал горячиться. Он играл лучше меня, но я знал все неровности нашей площадки (дело происходит в имении родителей Анненкова в финской Куоккале. — Авт.) и потому бил шары наверняка. Проиграв три рубля, Маяковский отбросил молоток и предложил мне возобновить игру ночью.

— На пять целковых, — добавил он.

— Почему ночью? — спросил я.

— Я научу тебя играть в темноте, — ответил Маяковский, — айда?

— Айда!» [1.5]

Михаил (Израиль) Шрейдер — начальник специальной валютной группы Экономического отдела Ленинградского ОГПУ — познакомился с Владимиром Владимировичем во время круиза на теплоходе «до Батуми и обратно». Вместе с чекистом путешествовал его коллега по ЭКУ ОГПУ Семён Римский[41] с семьёй.

Так как Маяковский по каким-то причинам оказался в 3-м классе (были такие специальные билеты на пассажирскую палубу), то чекисты пригласили его к себе в каюту. М. Шнайдер оставил об этих днях свои воспоминания, в которых писал: «В те же дни мы все вместе ходили завтракать, обедать и ужинать в ресторан. Причём Маяковский никому не позволял платить, когда находился за столом, а рассчитывался сам, заявляя, что он всех угощает. Но зато он организовывал своеобразные пари: за обедом или за ужином мы брали несколько бутылок виноградного натурального вина, и, когда бутылки бывали уже пустыми, Владимир Владимирович, обращаясь к кому-либо из нас, спрашивал, беря в руку одну из бутылок:

— Ну, сколько осталось капель в этой бутылке?

Называли цифру: три, пять, семь и т. д., а Маяковский переворачивал бутылку вверх дном над бокалом и начинал выливать остатки вина, считая капли. Кто из назвавших цифру ошибался, тот и платил за дополнительное виноградное вино» (Тепляков А. Г., Шиловский Д. М. Маяковский, Брики и чекисты).

В своей книге «Тринадцатый апостол» Д. Л. Быков называет Владимира Маяковского игроманом, объясняя его зависимость наличием психического заболевания: «Что до игромании, она известна в двух формах: первая — одержимость азартными играми, происходящая либо от прямой корысти, либо от маниакальной сосредоточенности на самом процессе игры. Вторая — по сути, продолжение тех же обсессий[42], проистекающее от постоянной неуверенности в себе и, собственно, в своём праве на существование».

Возможно и такое объяснение. С медицинской точки зрения психиатры относят таких людей к трём основным категориям:

— первая — люди никогда, ни при каких обстоятельствах не рискующие;

— вторая — люди, рискующие по мере надобности, то есть в ситуациях, когда риск просто неизбежен;

— третья — люди, которые рискуют всегда, и жизнь без риска для них, как еда без соли, — бессмысленна и нелепа.

Из этой классификации можно легко сделать вывод о том, что люди, постоянно рискующие, и есть те самые страстные игроки, которые находят смысл своего существования в игре, являясь адреналиновыми наркоманами. Они же — самые отчаянные воины, благодаря которым и выигрываются сражения, и чьи имена вы никогда не найдёте в списках на награждения. Это самая малочисленная и самая отважная часть общества.

По всей видимости, Владимира Владимировича можно отнести именно к третьей категории, так как, по воспоминаниям тех, кто его знал, он никогда не играл ради выигрыша.

Здесь снова потребуется ссылка на современную психиатрию, в соответствии с которой предпосылками такой зависимости являются:

— длительный разрушительный стресс, провоцирующий искать «успокоение», «отвлечение» в игре, который может быть взаимосвязан с женским полом, повышенным суицидальным риском, наличием различных психических расстройств в семье;

— повышенная потребность в острых ощущениях — связана с наличием в семье людей с алкогольной зависимостью;

— криминальность и склонность к одиночеству, берущие начало в криминальной истории жизни пациента (аресты, противоправные действия).

Дальше опять сошлёмся на Дмитрия Быкова: «Все игры Маяковского — как правило, разновидность пасьянса, поиск ответа на императивный вопрос: да или нет. Это проистекает от непрерывно нарастающей, копящейся неуверенности в собственном raison d’etre, праве быть: Маяковский играет с приятелями в трамвайные билетики — у кого больше сумма цифр; с попутчиком — кто угадает количество шагов или шпал до столба; бильярдом он увлекался скорее эстетически — „отращиваю глаз“, но, если доходило до пари, играл до тех пор, пока не отыгрывался. Тут опять суеверие: нельзя уйти проигравшим. Значит, дальше в жизни всё пойдёт по нисходящей, сплошные проигрыши. И он мучил соперника, заставляя терпеть бесконечные отыгрыши — на бильярде, где чаще выигрывал, или в карты, где особенно удавался ему покер. Шахматы не интересовали его совершенно — там играешь не с судьбой, а его, как и суеверного Пушкина, больше всего интересовал именно прямой контакт с ней, её ответы на свои вопросы» [1. 43].

Вроде бы клиническая картина понятна: с точки зрения современных исследователей творчества поэта он являлся законченным психопатом.

Вениамин Каверин с глубоким знанием дела описывал подобное психологическое состояние героя своего романа «Двухчасовая прогулка» Осколкова: «В молодости он лечился от бессонницы гипнозом. Почему бы вновь не испытать это средство? Врачи отказывались — страсть к игре не болезнь, это черта характера, а характер нельзя лечить (…) Приходилось мириться с неприятным странным ощущением — на следующий день после сеанса он чувствовал, что кто-то неведомый, неуловимый постоянно находится рядом с ним. К вечеру ощущение проходило…»

Тем не менее очевидно, что процесс игры занимал Маяковского существенно больше её результата. Да, выигрыш — обязательное условие, призванное подтвердить наличие избранности и фарта (без него никак!).

Что-то очень похожее мы находим в рассказе «Большой шлем»[43] у Леонида Андреева: «Карты давно уже потеряли в их глазах значение бездушной материи, и каждая масть, а в масти каждая карта в отдельности, была строго индивидуальна и жила своей обособленной жизнью. Масти были любимые и нелюбимые, счастливые и несчастливые. Карты комбинировались бесконечно разнообразно, и разнообразие это не поддавалось ни анализу, ни правилам, но было в то же время закономерно. И в закономерности этой заключалась жизнь карт, особая от жизни игравших в них людей. Люди хотели и добивались от них своего, а карты делали своё, как будто они имели свою волю, свои вкусы, симпатии и капризы» [1.8].

По старым воровским понятиям «законник» не может отказаться от карточной игры. Во всех случаях он обязан был ответить на вызов — сыграть, тем самым проверяя себя на наличие или отсутствие везения, при этом, вне зависимости от ставки, риски у него всегда смертельные — тут можно потерять не только статус «лидера преступной среды», но и голову. Для бывшего арестанта В. Маяковского это такой же безальтернативный путь. Так что неудивительно, что его постоянным спутником во всех поездках был шикарный кожаный футляр с двумя колодами игральных карт и наборами для игры в кости и chemin defer (игры в рулетку).

Борис Пастернак вспоминал о Маяковском, что тот «в отличие от игры в разное разом играл во всё», а их знакомство состоялось в районе Никитской улицы в Москве — Владимир Владимирович сидел на бульварной лавке с Ходасевичем и играл в орёл и решку. Ходасевич проиграл.

Как всякий рисковый человек, Владимир Владимирович, выбирая между свиданием с любимой девушкой и игрой, естественно, выбирает игру. В период романтических отношений с Верой Шехтель своё отсутствие на свидании с ней он объяснил в записке, написанной карандашом на папиросной коробке «Ява»: «Милая Веранька! Не надо на меня ругаться (верно!). Я маленький слабовольный человек, меня увлекли коварные и злые люди. Шлю Вам извинениями мою визитную карточку. (Не сердитесь, не надо.) Ваш гнусный мрачный кретин В. Маяк». [1. 161] Вера Фёдоровна всю жизнь хранила эту картонку как талисман.

Эльза Триоле (Каган) — сестра Лили Брик, подруга, постоянный переводчик[44] и помощник Владимира Владимировича во время его визитов во Францию — рассказывала ещё об одном довольно характерном эпизоде, когда во время пребывания в Париже тот, возвращаясь с Монмартра, на одном из домов увидел вывеску в виде золотого венка: «Володя метко бросает трость через отверстие в венке, кто-то берёт трость и тоже пытается бросить её сквозь венок… Володя всех обыгрывает: у него меткий глаз и рука, да и венок почти на уровне его плеча…» [1.295]

Эльза вспоминала и о том, что поэт предпочитал вместо установления деловых отношений с серьёзными людьми играть с ними: «прежде всего в карты, потом — на биллиарде, потом во что угодно, в тут же изобретённые игры. Преимущественно — на деньги, но также — ради всевозможных фантастических выдумок» [1.5].

И ещё об одном «состязании», придуманном Маяковским в Париже, которое было, конечно, верхом цинизма. Перед первой возможной поездкой в Америку, которая постоянно откладывалась, Владимир Владимирович ждал американскую визу. Предварительно полученные им гонорары в сумме 25 000 французских франков (около 1000 американских долларов; сумма по тем временам была значительная: автомобиль «Форд» чёрного цвета стоил 300 $. — Авт.) поэт хранил в гостиничном номере, который вроде бы как обворовали. Из патовой ситуации удалось выбраться, получив давно ожидаемый аванс 2000 рублей (21 000 франков) за издание четырёхтомного собрания стихотворений в Москве — помог А. В. Луначарский. Но этих денег для американского турне всё равно было недостаточно. Маяковский решил собрать недостающие средства для продолжения поездки на месте. Вместе с Эльзой Юрьевной, обнаруживая какого-либо русского посетителя в парижском бистро и оценив его материальные возможности «на глаз», он обращался к нему с просьбой дать взаймы некоторое количество денег, «по собственному усмотрению». Предварительно Маяковский бился с Триоле об заклад, сколько в итоге дадут. Если нечаянный спонсор давал сумму, близкую к предложению Эльзы, то разница доставалась ей, «если более точную цифру называл Маяковский, деньги были его…» [1. 5]

В квартире поэта на Гендриковом переулке столичный бомонд вместе с чекистами после бурных культурологических дискуссий ночами напропалую не менее азартно играл в карты, в основном в покер, винт, «железку», она же баккара, «тётку» и т. д.

Ещё одной популярной в московских салонах игрой был китайский маджонг или мацсян. Варвара Степанова, супруга и постоянный соавтор Александра Родченко, записала в своём дневнике: «Играют все. Разделяются на игроков азартных — Володя, Коля, Лиля — и классических — Витя, Ося, я, Лёва. Родченко особый игрок — индивидуальный. Играют ночами до 6–7 утра. Иногда по 17 часов подряд».

Подруга Маяковского Наталья Брюхоненко тоже оказалась вовлечена в это экзотическое увлечение: «В это лето в Пушкино было увлечение игрой в маджонг. Это азартная китайская игра в особые кости, и научил меня играть в неё там, на даче, режиссёр Виталий Жемчужный, знакомый Маяковского и Бриков.

Помню, что как-то играли всю ночь в две партии на верхней и на нижней террасах, изредка справляясь друг у друга о результатах игры. До этого я никогда не играла ни во что на деньги, и в первый раз, когда выиграла в маджонг, я отказалась взять выигрыш. Но Маяковский заставил меня взять деньги у Осипа Максимовича и сказал, что карточный долг — это долг чести» [1. 36].

Поэт Николай Асеев вспоминал: «С Маяковским страшно было играть в карты… Дело в том, что он не представлял себе возможности проигрыша как естественного, равного возможности выигрыша, результата игры. Нет, проигрыш он воспринимал как личную обиду, как нечто непоправимое. Это было действительно похоже на бескулачный бокс, где отдельные схватки были лишь подготовкой к главному удару» [1. 5].

К 1921 году экономическая ситуация в стране, особенно в связи с голодом в Поволжье, была критичной. В целях получения дополнительных доходов советским правительством было принято решение о разрешении благотворительным организациям проведения лотерей, часть доходов от которых шла бы на помощь голодающим, местные советы получили право выдавать разрешения на открытие казино, вновь была разрешена продажа игральных карт. В мае 1922 года в Петрограде открылось первое казино «Сплендид-Палас», которое только за два первых летних месяца посетили 20 000 человек.

Игорные заведения в столице появились немного позже — в ноябре 1922 года, после того, как от имени Моссовета начальник отдела В. Л. Орлеанский заключил договор с гражданами Разумным и Евреиновым, которым было предоставлено монопольное право на открытие казино сроком на три месяца с правом его продления.

Через несколько недель после заключения договора в Москве уже работали четыре казино — «Савой», «Прага», «Эрмитаж» и «Зон», переименованное спустя полгода в «Монако», — при этом посетители играли не только в карты (преферанс, винт, макао, рамс, баккара) или в рулетку, но и в лото или шахматы. Основными посетителями в первое время после открытия были торговцы, служащие, рабочие и крестьяне, затем наступило время нэпманов, следом за ними «подтянулись» сотрудники ГПУ

В сентябре 1922 года информация о работе игорных домов и их клиентах была доложена Ф. Э. Дзержинскому. «Доклад о казино прочёл, — сообщал он начальнику московского ГПУ Филиппу Медведю. — Прошу прислать мне справку, как они возникли и куда идут отчисления. Необходимо до этого установить с возможной полностью, кто там бывает, и получить списки этих посетителей. Было бы очень хорошо, если бы можно было возбудить официальное дело, найдя достаточно солидный повод». После проведённых проверок были выявлены не только махинации, но и банальные хищения мастеров зелёного стола.

В популярном сатирическом журнале «Крокодил» № 5 за 1922 год Владимир Владимирович опубликовал «Стих резкий о рулетке и железке» — на первый взгляд сатира, но по сути — впечатления завсегдатая о посещении популярного казино на Кузнецком мосту:

А ЧТО РАБОЧИМ?

По-моему,

и от «Казино»,

как и от всего прочего,

должна быть польза для сознательного рабочего.

Сделать

в двери

дырку-глазок,

чтоб рабочий играющих посмотрел разок.

При виде шестиэтажного нэповского затылка

руки начинают чесаться пылко.

Зрелище оное —

очень агитационное.

МОЙ СОВЕТ

Удел поэта — за ближнего болей.

Предлагаю

как-нибудь

в вечер хмурый

придти ГПУ и снять «дамбле» —

половину играющих себе,

а другую —

МУРу.

Помимо прочих злачных заведений, в Москве того времени было 3500 биллиардных. Владимир Маяковский входил в пятёрку лучших бильярдистов столицы и остался в русской истории этой игры наряду со знаменитыми мастерами кия Березиным, Ефимовым-«3аикой», Миляевым, Кобзевым. Одним из его постоянных партнёров по игре был народный комиссар по просвещению А. В. Луначарский, правда, играл он существенно слабее. Вскоре среди коллег-литераторов выражение «играть как Маяковский» стало означать вхождение в бильярдную элиту.

Теперь первое, о чём узнавал поэт, впервые приезжая в новый для него город, было расположение мест, где собираются серьёзные карточные игроки и любители «погонять шары».

В ходе начавшейся в 1926 году кампании по борьбе с коррупцией и растратами казино, биллиардные и прочие игорные заведения были объявлены главными виновниками хищений бюджетных средств. Чего стоила только одна история заместителя председателя правления общества строителей «Международный красный стадион» героя Гражданской войны Георгия Бабкина, который проиграл в рулетку 24 000 казённых рублей, за что и был осуждён к 10 годам тюремного заключения.

Фактическое закрытие игорных домов произошло, как и многое в СССР, «по многочисленным заявлениям населения». Рабочие и работницы пуговичной фабрики поручали депутатам своего Бауманского района: «Закрыть биллиардные, казино и другие азартные игры, влияющие на бюджет рабочих, к 1 сентября 1929 года. Не допускать развития биллиардных игр, стараться сократить последние, т. к. они являются рассадниками растрат и хищений, а также закрыть казино». Пролетарский наказ был выполнен. Азартные игры вновь вернулись на нелегальное положение.

Не случайно перед визитом В. Маяковского в Америку газета «Нью-Йорк тайме» написала о нём: «Самый популярный поэт России, Маяковский, одновременно и самый богатый поэт — в той мере, в какой богатство позволяемо на его родине… Его последняя книга принесла ему 10 тысяч долларов[45]. Маяковский — самый известный картёжник в России. Он проигрывает в карты больше того, что зарабатывает, и живёт на выигрыш».

2.1. Война объявлена

Люди родятся,

настоящие люди,

бога самого милосердней и лучше…

В. В. Маяковский. Война и мир

В гимназию для продолжения обучения Владимир Маяковский так и не вернулся. Очевидно подающий надежды молодой художник принят в московское Училище живописи, ваяния и зодчества, где, по счастью, не требовали справку о благонадёжности. Здесь он познакомился с поэтом и художником Давидом Бурлюком — странным одноглазым человеком, щеголявшим старинным женским лорнетом, который, по его словам, когда-то принадлежал наполеоновскому «железному маршалу» Луи Даву (?). В русском футуризме Бурлюк — фигура центральная, он постоянный участник мюнхенской выставки «Голубой всадник», основатель творческого объединения «Бубновый валет», куда входили П. Кончаловский, Р. Фальк, А. Куприн, Н. Гончарова, И. Машков, К. Малевич и В. Кандинский. Алексей Кручёных очень точно описывал художника-новатора: «Правильно, по-настоящему оценить Давида Давидовича на первых порах мешает его искусственный стеклянный глаз. У слепых вообще лица деревянны и почему-то плохо отображают внутренние движения. Давид Давидович, конечно, не слепой, но полузряч, и асимметричное лицо его одухотворено вполовину. При недостаточном знакомстве эта дисгармония принимается обыкновенно за грубость натуры, но в отношении Давида Давидовича это, конечно, ошибочно. Более тонкого, задушевного и обаятельного человека едва ли можно встретить» [1.105].

Маяковский Бурлюку поначалу не понравился: «Какой-то нечёсаный, немытый, с эффектным красивым лицом апаша, верзила преследовал меня своими шутками и остротами как „кубиста“. Дошло до того, что я готов был перейти к кулачному бою, тем более что тогда я, увлекаясь атлетикой и системой Миллера, имел некоторые шансы во встрече с голенастым огромным юношей в пыльной бархатной блузе с пылающими насмешливыми чёрными глазами». Думаю, что особых вариантов у Давида всё-таки не было — закалённый уличными драками и тюрьмой Владимир, скорее всего, вышел бы победителем в кулачном бою.

Отношения двух однокашников изменились в лучшую сторону после их совместного участия в панихиде по «почившему в Бозе» академику ИАХ Валентину Серову, на которой они представляли училище: Бурлюк был делегирован от натурного класса, Маяковский — от фигурного, затем оба оказались на концерте Сергея Рахманинова в Благородном собрании. По афористичному определению Маяковского, Давид Бурлюк — лучший художник среди поэтов и лучший поэт среди художников, но, вне всякого сомнения, он фантастически креативный, увлекающийся сам и умеющий увлечь других человек.

«Днём у меня вышло стихотворение. Вернее — куски. Плохие. Нигде не напечатаны. Ночь. Сретенский бульвар. Читаю строки Бурлюку. Прибавляю — это один мой знакомый. Давид остановился. Осмотрел меня. Рявкнул: „Да это же вы сами написали! Да вы же гениальный поэт!“ Применение ко мне такого грандиозного и незаслуженного эпитета обрадовало меня. Я весь ушёл в тихи. В этот вечер совершенно неожиданно я стал поэтом (…) Уже утром Бурлюк, знакомя меня с кем-то, басил: „Не знаете? Мой гениальный друг. Знаменитый поэт Маяковский“. Толкаю. Но Бурлюк непреклонен. Ещё и рычал на меня отойдя: „Теперь пишите. А то вы меня ставите в глупейшее положение“. Пришлось писать!»

(Маяковский В. В. Я сам)

Давид, который был старше Владимира на 13 лет, начал активно заниматься его образованием, впервые познакомил своего молодого товарища с творчеством французских поэтов Бодлера, Верлена и Рембо, популярного американского поэта-анархиста Уитмена[46], ввёл его в группу кубофутуристов «Гилея». Более того, у Бурлюка был меценат-благодетель в лице знаменитого купца Николая Дмитриевича Филиппова, владевшего московскими булочными и «Кафе поэтов», с которым вскоре он познакомил и самого Маяковского. «Этого булочника приручал Бурлюк, вырабатывая из него мецената. Булочник оказался с причудами. Он производил на досуге стихи. Стихи носили влияние Каменского» [1. 105].

Принимая во внимание, что как такового футуристического искусства в России пока ещё не было, это во-первых, а во-вторых, учитывая общественно-политические процессы, которые происходят в стране, любое новое художественное течение сразу же объявлялось политическим.

Друзья перебираются в Петроград, где у Владимира Маяковского впервые появляется возможность прочитать на публике свои стихи в кабаре «Бродячая собака» и выступить на «Диспуте о современном искусстве», устроенном объединением «Бубновый валет», в прениях по докладам Д. Бурлюка «Эволюция понятия красоты в живописи (кубизм)» и М. Волошина о Сезанне, Гогене и Ван Гоге. «Маяковский прочёл целую лекцию о том, что искусство соответствует духу времени, что, сравнивая искусство различных эпох, можно заметить: искусства вечного нет — оно многообразно, диалектично. Он выступал серьезно, почти академически» [1.105].

В Москве, вместе с Велимиром Хлебниковым и Алексеем Кручёных, обитавшими в 104-й комнате «Романовки» — общежития студентов консерватории и Училища живописи на Тверском бульваре, — был написан скандальный манифест, который был опубликован в альманахе «Пощёчина общественному вкусу»:

«Читающим наше Новое Первое Неожиданное.

Только мы — лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов.

Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.

Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня?

Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с чёрного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот?

Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми[47].

Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Соллогубам, Ремизовым, Аверченкам, Чёрным, Кузминым, Буниным и проч, и проч. — нужна лишь дача на реке. Такую награду даёт судьба портным.

С высоты небоскрёбов мы взираем на их ничтожество!

Мы приказываем чтить права поэтов:

1) На увеличение словаря в его объёме произвольными и производными словами (Слово-новшество).

2) На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку.

3) С ужасом отстранять от гордого чела своего из банных веников сделанный Вами Венок грошовой славы.

4) Стоять на глыбе слова „мы“ среди моря свиста и негодования.

И если пока ещё и в наших строках остались грязные клейма Ваших „Здравого смысла“ и „хорошего вкуса“, то всё же на них уже трепещут впервые зарницы Новой Грядущей Красоты Самоценного (самовитого) Слова.

Д. Бурлюк,

Алексей Кручёных,

В. Маяковский,

Виктор Хлебников

Москва, 1912. Декабрь».

В соответствии с русской литературной традицией, «прогрессивные» литераторы обязаны «испытывать непреодолимую ненависть к существовавшему до них литературному языку». Выход альманаха вызвал на редкость негативные рецензии в газетах и журналах, но на их фоне неожиданно благосклонно прозвучал отзыв Валерия Брюсова, опубликованный в газете «Русская мысль»: «Из стихов В. Маяковского, особенно же Б. Пастернака и Н. Асеева, можно уже вывести определенную теорию новой рифмы. За последние годы эта новая рифма получает все большее распространение, усвоена, например, большинством пролетарских поэтов и покоряет постепенно стихи других поэтов, футуризму по существу чуждых». [1.37]

Весной 1913 года Владимир Маяковский, у которого в активе пока не более полутора десятка приличных стихотворений, принимается за издание своего первого сборника. Со своими приятелями по художественному училищу 15-летним Василием Чекрыгиным и Львом Шехтелем он в буквальном смысле рисует свою первую книжку, на обложке которой изображает чёрное пятно и жёлтый бант. Это «пятно», которое, как рассказывал Шехтель, «можно признать просто за растёкшуюся чернильную кляксу, имеет в основе реальный прообраз: это галстук-бабочка, который тогда носил Маяковский. На фотографиях, сохранившихся от того времени, галстук этот запечатлён». Открывался сборник портретом поэта, помещённым на обороте обложки из грубой бумаги, который нарисовал Л. Ф. Шехтель, по всей видимости, не ставивший перед собой задачи добиться точного сходства с оригиналом, ему было существенно важнее передать образ «байроновского поэта-корсара» со «сдвинутой на брови широкополой чёрной шляпой». Три первые иллюстрации сделаны Львом Шехтелем, остальные — Василием Чекрыгиным. По новой традиции футуристов, иллюстрации существовали отдельно от содержания книжки. Со слов Шехтеля, увлекавшегося древнерусским искусством, это была «свободная транскрипция Ферапонтовых фресок», написанных в XV веке великим Дионисием и его сыновьями. Текст сборника «Я!» шрифтом решили не набирать — стихотворения своим характерным почерком переписал В. Н. Чекрыгин. Затем всё это воспроизвели с помощью ручного литографского станка. Такое нарочитое пренебрежение к заранее заданной геометрик типографского шрифта было свойственно большинству футуристических изданий, предпочитавших «свободное изображение» текста. Был переписан от руки и воспроизведён литографским способом «Изборник» Велимира Хлебникова. Обложка его, однако, была набрана, но для этого были использованы литеры разного кегля и рисунка.

Первый сборник стихотворений В. В. Маяковского «Я»

Печать книжки с общим тиражом в 300 экземпляров профинансировал Л. Шехтель — вложил в дело 30 рублей. Автор сам разносил их по магазинам и лавкам, и при цене продажи 35–50 копеек за экземпляр проект окупился. И вновь Валерий Брюсов — этот «Медный всадник русской речи» — довольно высоко оценил поэтический дебют: «У молодого поэта есть самостоятельные образы». После первых положительных откликов стихи Маяковского начали печатать во всех футуристических альманахах с оригинальными названиями «Молоко кобылиц», «Дохлая луна», «Рыкающий Парнас» и пр.

По мнению большинства историков, на протяжении столетий радикализм в искусстве считался предвестником общественно-политических катаклизмов. И в этот раз это правило не стало исключением. На фоне модных экспериментов с творческой формой и содержанием убийство 28 июня 1914 года в Сараево студентом Таврило Принципом эрцгерцога Австро-Венгерской империи Франца-Фердинанда — любимца могущественного императора Германии Вильгельма II — было тому очевидным подтверждением. Наследник престола с супругой приехал в Сараево для ознакомления с новыми, только что аннексированными территориями — Боснией и Герцеговиной, «вернувшимися в родную гавань». На беду, террорист оказался членом подпольной террористической организации «Млада Босна» и сторонником националистического объединения сербских офицеров «Чёрная рука»[48], провозгласившего своей основной политической целью борьбу за объединение всех южнославянских народов в Великую Сербию.

По мнению писателя-историка Марка Алданова, в этот период «по случайности, в 1914 году судьбы мира были в руках двух неврастеников». Первый — император Вильгельм II, второй — министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Бертхольд фон унд цу Унгаршитц, для которого гибель эрцгерцога оказалась достаточным основанием для обвинения Сербии в политическом заговоре. Не ставя в известность престарелого императора Франца-Иосифа I, граф лично написал и самостоятельно направил сербам ультиматум, в котором потребовал, чтобы Сербия произвела чистки государственного аппарата и армии от офицеров и чиновников, известных своими анти-австрийскими настроениями, немедленного ареста виновных в терроризме и разрешении австрийской полиции проводить на сербской территории следственные действия, необходимые для дальнейшего расследования совершённого террористического акта. На выполнение указанных требований давалось 48 часов. Сербы практически сразу согласились на все условия ультиматума, за единственным исключением, касающимся допуска австрийских следователей. Германская разведка усугубила и без того напряжённую ситуацию докладом кайзеру о том, что во время похорон эрцгерцога 12 сербских террористов планируют совершить его убийство. Кайзер благоразумно на похороны не поехал.

Но и до резонансного убийства императорских особ обострение ситуации на Балканах и в восточных регионах Австро-Венгрии повсеместно связывалось с активностью российской военной разведки и ведением пропагандистской работы среди православного населения, что, по мнению австро-венгерских властей, уже вызвало массовый переход угорских русинов из греко-католичества в православие. Официальные власти восприняли данную ситуацию как непосредственную угрозу национальной безопасности и всячески стремились положить конец нежелательным для них конфессиональным процессам путём прямого насилия и уголовных преследований русинского населения.

Апофеозом масштабной антироссийской кампании стало проведение в городе Мармарош-Сигет, административном центре одного из комитатов в северо-восточной части империи, громкого судебного процесса по обвинению лиц духовного звания и местных крестьян — русинов — в государственной измене.

В обвинительном заключении, предъявленном архимандриту о. Алексею (Кабалюку)[49] и ряду других лиц, было указано, что «означенные лица находятся в сношениях с графом Бобринским, жительствующим в Петербурге, русским подданным, председателем „Русского национального союза“ (…) с Евлогием Холмским, Антонием Житомиро-Волынским, православными русскими епископами, с афонскими, холмскими, московскими, киевскими, почаевскими и яблочинскими православными монахами, и получают от них денежную поддержку (…) Они вошли в соглашение с целью обратить униатских жителей государства в православную русскую веру (…) Всё это делалось с целью присоединения означенных территорий к русскому государству и подчинения их скипетру русского царя» [1, с. 52].

Архимандрит о. Алексий (Кабалюк) 31.12.1945

Несмотря на то что официально в Габсбургской империи православие не было запрещено, а в Буковине было даже преобладающим вероисповеданием, на практике же попытки изменить веру жестко пресекались властями[50].

Надо сказать, что значительную роль в развитии православия в Карпатах действительно сыграл талантливый проповедник о. Алексий. Сам по рождению — галичанин, он личным примером и активной миссионерской деятельностью привёл к православию около 14 000 человек. Поэтому предъявление ему обвинения в ведении пророссийской пропаганды было вполне ожидаемым, успешного служения ему не простили.

С первых дней политический процесс привлёк к себе самое пристальное внимание не только австро-венгерской, но и международной общественности. Славянская пресса Австро-Венгрии освещала его довольно подробно и даже сочувственно, многие СМИ при этом подчёркивали, что основное преступление обвиняемых заключалось лишь в распространении православной церковной литературы. В России реакция на притеснения «братьев по вере» была более чем спокойная — российские наблюдатели, говоря о процессе, высказывались весьма сдержанно, на что у них были веские причины. Как сообщал российский консул в Будапеште М. Н. Приклонский, «венгерское правительство уверено, что российское правительство не причастно к пропаганде среди угроруссов, но уверено, что таковая пропаганда ведётся на деньги Священного Синода и гр. Бобринского». Дипломат срочно запросил инструкций, а также попросил уточнить позицию российской стороны, на что и поверенный в делах посольства в Вене Н. А. Кудашев, и товарищ министра иностранных дел А. А. Нератов единодушно высказали убеждённость в том, что необходимо «соблюдение безусловной корректности по отношению к венгерским и австрийским русинам». Нератов особенно подчеркнул, что «если под словами „русская пропаганда“ понимать деятельность, направленную на отторжение от Габсбургской монархии земель с русским населением, то нет никакого сомнения в том, что императорское правительство вовсе не причастно к подобной деятельности». При этом в МИД проявляли даже определённое понимание «принятия строгих контрольных мер», вызванных «недопустимым в каком бы то ни было государстве вмешательством во внутренние дела чужой державы», которые позволял себе лидер фракции русских националистов в Государственной думе В. А. Бобринский, со «свойственной ему необузданной пылкостью и бестактностью».

Ситуация для находившихся на скамье подсудимых была осложнена тем, что следствием было установлено, что писарь местной адвокатской конторы И. Пирчак помогал некоторым из фигурантов уголовного дела оформлять бумаги, необходимые для смены вероисповедания, при этом он сам веру благоразумно решил не изменять. Другой допрошенный — С. Кеменый — признал себя виновным и заявил о том, что к православному движению он присоединился потому, что, по его мнению, «греко-католические священники служат литургию не полностью» (Шевченко К. В. Доклад на конференции «Церковь и славянские идентичности: проблемы формирования и развития». Аспект. № 4 (4) 2017).

Среди обвинений, выдвинутых против 94 человек, в том числе были сведения о финансировании прорусского движения депутатом В. А. Бобринским[51], который, по версии государственного обвинения, занимался подстрекательством местного населения к неповиновению австро-венгерским властям и содействовал разжиганию сепаратистских настроений среди русинов. Позиция государственного обвинения была основана на показаниях полицейского агента А. Дулишковича, а в качестве основных улик были представлены богослужебные книги, в том числе Библия, напечатанные в России.

Будучи довольно богатым землевладельцем и промышленником, Владимир Алексеевич Бобринский действительно финансировал в Галиции прорусские СМИ, более того, он постоянно требовал от российского правительства организовать системную финансовую поддержку православным гражданам в размере не менее 200 000 рублей в год из секретных фондов министерства иностранных дел. Такая его позиция не была поддержана МИД — отношения с императором Францем-Иосифом I и так были непростыми, и министром финансов — бремя военных расходов становилось чрезмерным. Понимание патриот нашёл только у руководителя военного ведомства и управления разведки, которые быстро оценили открывающиеся в этом случае перспективы. Не остался в стороне от проблемы и обер-прокурор Святейшего Синода В. К. Саблер, который в письме министру иностранных дел С. Д. Сазонову довольно откровенно высказался о том, что «желательно иметь в числе православных священников в Галиции несколько человек из наиболее выдающихся священников, пока пребывающих в Унии, но готовых перейти в Православие, если они будут материально обеспечены» (В. К. Саблер — С. Д. Сазонову 4 декабря 1910 г. АВПРИ. Ф. 135. Оп. 747. Д. 155/117. Л. 41).

Перспективная на первый взгляд идея нашла всяческую поддержку среди архиереев православной церкви, прежде всего митрополита Волынского Антония (Храповицкого) и митрополита Холмского Евлогия (Георгиевского), которые неоднократно лично встречались с приезжавшими в Россию австрийскими русинами, способствовали их устройству в семинарии и дальнейшему получению священнического сана. Собственно, поэтому их имена и фигурировали в обвинении [1.101].

Как сообщала газета «Свет», вопрос о вызове на суд в качестве свидетеля депутата Госдумы В. А. Бобринского был поднят о. Алексием, но лишь при том условии, что власти Австро-Венгрии гарантируют ему неприкосновенность. Однако венгерский министр юстиции уклонился от прямого ответа на вопрос о безопасности народного избранника, отметив при этом, что, согласно ст. 9 Уголовного уложения (в редакции 1908 года), он имеет полное право арестовать Бобринского как соучастника «преступления». Посол России в Вене Н. Гирса неофициально подтвердил депутату реальность угрозы в случае приезда получить пять лет каторги. Кроме того, вскоре стало известно, что у графа и так уже были проблемы с австро-венгерским правосудием — ещё в декабре 1910 года австрийская полиция издала распоряжение о розыске политика с задержанием за его публичную поддержку «русскоязычного населения» Галиции.

При таких условиях защита не могла настаивать на вызове свидетеля, но поскольку его выступление в суде могло помочь обвиняемым и хоть как-то облегчить их положение, сам В. Бобринский решил лично дать показания, несмотря на существовавшие риски. В интервью газете «Свет» депутат сообщал: «Поеду я в Венгрию на будущей неделе, когда окончится допрос всех обвиняемых. Но я уверен, что на самый процесс, куда мне хотелось бы очень попасть в качестве свидетеля, меня не допустят и арестуют, едва только переступлю через русскую границу. Дело в том, что австрийскими судебными властями три года тому назад я приговорен к заключению в тюрьме по одному делу, созданному самими австрийцами. Естественно, что арест этот я не собирался отбывать и не отбывал. (…) Свидетельские мои показания очень важны. Зная же об этом, австрийцы непременно постараются арестовать меня и таким образом лишить мучеников за православную веру своей правовой защиты. В случае моего ареста, в осуществлении которого я глубоко убеждён, все православные русские люди убедятся в дутости Сигетского процесса». Ранним утром 17 января 1914 года В. А. Бобринский выехал в опасную командировку с Варшавского вокзала Петербурга. В этом решительном мероприятии его сопровождали корреспонденты газет «Свет» (В. А. Комаров), «Нового времени» и «Голоса Руси».

В качестве эффектной прелюдии газета «Свет» опубликовала на первой полосе стихотворение активиста славянского движения М. Я. Балясного, посвящённое героям:

За Русь и веру погибая,

Они на помощь вас зовут

И ждут, как ангела из рая

Угрюмо ждёт венгерский суд.

И как палач куёт оковы

И тяжкий крест на вашу грудь…

Вы говорите: долг суровый

Зовёт вас к ним — в далёкий путь.

О нет! Не долг — то подвиг славный,

То русский искренний порыв

В защиту веры православной,

То к правде и любви призыв.

В путь добрый!..

Русские молитвы,

Любовь Руси, народ родной

В дни благородной вашей битвы

Вас охранят в борьбе святой…

(Балясный М. Я. 1914)

Не получив официального разрешения от властей на въезд, граф с сопровождающими приехал в Венгрию через Румынию, под гарантией неприкосновенности со стороны венгерской администрации. В Кишинёве к нему присоединился ещё один член Государственной думы М. П. Дмитриев из фракции центра. На фоне того, что российские дипломаты в Австро-Венгрии высказывались категорически против такого шага, сотрудникам российского консульства в Будапеште удалось убедить министра иностранных дел империи Л. Берхтольда в том, что показания В. А. Бобринского будут уместны на процессе и станут очевидным свидетельством независимости венгерского правосудия.

В судебном заседании свидетель В. А. Бобринский показал, что действительно имел контакты с жандармским провокатором Дулишкевичем, который встречался с ним в Петербурге и выказывал интерес как к русскому движению, так и к распространению православия. При этом граф не отрицал, что оказывал денежную помощь угророссам, но категорически отверг версию о том, что эти средства выделялись российским правительством. Позднее, выступая на заседании Государственной думы, депутат ещё раз подчеркнул, что как таковой цели пропаганды православия у него не было, «ибо и пропаганды никакой нет ни с моей стороны, ни с чьей бы то ни было… угрорусский народ давно и всегда считал себя православным». Как отмечено в протоколе, коллеги встретили его пламенную речь с большим воодушевлением.

Интересной особенностью судоговорения стал запрет обвиняемым отвечать на вопросы на русском языке, так как суд посчитал это изощрённой формой пропаганды и публичным призывом к неповиновению властям. В большинстве своём неграмотные, русинские крестьяне не понимали смысла задаваемых им вопросов, особенно касающихся вероисповедания. «Они говорили, что недовольны своими греко-католическими священниками, которые являются вымогателями и требуют от них не только платить, но даже посылают экзекуторов выбивать деньги за простейшие церковные обряды. Везде священники выслушивают исповедь бесплатно. Русинский же поп берёт за исповедь 4-10 крон. Поп жиреет, народ худеет и беднеет. Кроме того, эти попы — мадьяроны, добровольная и оплачиваемая государством полиция…» — писала в судебном репортаже газета «Час».

После более чем двухмесячного судебного процесса 32 обвиняемых были признаны виновными. Основной фигурант — православный священник о. Алексий (Кабалюк) — был приговорен к 4 годам и 6 месяцам тюрьмы и крупному денежному штрафу, остальные участники также получили длительные сроки тюремного заключения.

Комментируя решение венгерского суда, пражские газеты писали: «Почти три месяца в г. Мараморош-Сигет творилось что-то ужасное. Каждый день стражники приводили бедных и жалких людей в мрачный зал суда к строгим судьям… Эти люди — русины, которые по воле Бога оказались жителями Венгрии, а судьи — мадьярские надсмотрщики в судейских мундирах. Одни не понимали других. Лишь с помощью неумелого и надменного переводчика судьи выясняли у этих перепуганных людей сложные и запутанные вопросы церковного права, вопросы, касавшиеся Св. Синода и русского царя…»

После боснийского кризиса отношения между Австро-Венгрией и Россией были поставлены на грань войны. Вооружённого конфликта тогда чудом удалось избежать, но отношения между Веной и Петербургом существенно осложнились, что не могло не отразиться на внутренней ситуации в Прикарпатской Руси — нападки на русское движение со стороны властей только усилились.

В марте 1912 года подверглись аресту православные священники о. Максим (Саидович) — его приход располагался в селе Горб, и о. Игнатий (Гудыма) из села Залучье, также были арестованы прорусские активисты: выпускник юридического факультета Львовского университета журналист Семён Бендасюк и студент-юрист Василь Колдра.

Во Львовском Краевом суде начался очередной политический судебный процесс. Председательствующим был назначен старший советник юстиции Левицкий, судьями — Ясинский, Гебултовский, государственное обвинение доверили прокурору Савуляку. Важным обстоятельством было то, что все они были поляками по национальности.

Защищала подсудимых коллегия, куда входили видные деятели галицко-русского движения Осип Мончаловский, адвокат Кирилл Черлюнкевич, поэт Мариан Глушкевич, доктора права Дудыкевич и Солянский.

«Обвинение доказывает, что Бендасюк выполнял распоряжения графа Бобринского (…) Обвиняемые стремились представить русинам положение в России в наиболее благоприятном свете и активно распространять пропаганду русско-православной веры. В результате этой агитации русинские крестьяне в областях Ясло, Горлице и Кросно начали заявлять о переходе из греко-католической в русско-православную веру…» В судебном заседании следствие утверждало, что действия обвиняемых были продиктованы планами России присоединить Галицию. О том, что связи обвиняемого с Россией имели враждебный Австрии характер, призвана была свидетельствовать приведённая в обвинительном акте цитата из письма Бендасюка Николаю Гиляровскому: «У нас кипит уже десятки лет борьба национальная, другие вопросы отодвинуты на задний план, они и не вопросы, а вопросики ввиду одного главного постулата: на искони русской князя Льва Данииловича земле русский должен быть хозяином. И наша партийная борьба с сепаратистами идёт из-за того же; украиноманы пытаются создать особую не русскую нацию, наш девиз: один русский народ на всём широком пространстве от Карпат до Камчатки». Он также заявлял, что «русский язык является единственным литературным языком всего русского народа…»

На судебном допросе подсудимый Василь Колдра заявлял, что то, что русины суть часть русского народа, есть установленный факт, который не может быть обвинением, как и то, что «православная вера есть верой наших отцов».

Обвинение предоставляло на обозрение суда вещественные доказательства его вины: 25 иллюстраций к повестям Н. Гоголя «Тарас Бульба», «Майская ночь», «Ночь перед Рождеством», портреты самого Николая Гоголя, Богдана Хмельницкого, Петра Могилы, великого гетмана литовского князя Осторожского и пр. Жандармы утверждали, что Колдра демонстрировал эти картины, выступая перед студентами.

Освещавший процесс корреспондент «Нового времени» язвительно заметил, что на скамье подсудимых оказались «украинские казаки старых времён… сегодняшнее заседание было посвящено разбору классической литературы».

На вопрос председателя суда «Чувствуете ли вы себя виновным?» подсудимый ответил: «Нет!»

Священники обвинялись в шпионаже (статья была расстрельная): свидетели обвинения показывали, что в ночь на 28 марта 1912 года они измеряли шагами мост через реку Черемош в районе села Залучье.

Этот мост, как говорилось в обвинительном акте, «с военной точки зрения представляет собой очень важный предмет, ибо река Черемош, как это подтверждает заключение генерального штаба, составляющая границу между Восточной Галичиной и Буковиной, имеет только несколько искусственных переходов; а так как в случае войны России с Австрией восточная Галичина и Буковина составляли бы очень важную операционную базу, то российское государство заинтересовано в том, чтобы сделать невозможным сообщение между Восточной Галичиной и Буковиной устранением этих искусственных переходов через Черемош — значит, также и этого моста, составляющего один из таких искусственных переходов». Далее говорилось: «Так как, согласно заключению генерального штаба, предпринятое Игнатием Гудымой и Максимом Саидовичем измерение этого моста касалось меры, относящейся к военной обороне государства, […] то на них тяготеет также обвинение в шпионстве, причём следует отметить, что их защита, состоящая в отрицании виновности, опровергается приведёнными выше результатами следствия».

При этом следствие основывало свои выводы на показаниях сторожа моста Александра Бойчука, который якобы видел обоих священников.

Большинство свидетелей показывали, что подсудимые действительно бывали в России, встречались с Бобринским, митрополитом Антонием, другими активистами Галицко-русского общества, однако о каких-либо антигосударственных действиях со стороны подсудимых им известно не было.

Эффектным оказалось появление в зале суда четырёх депутатов российской Государственной думы: протоирея о. Вячеслава Якубовича, протоирея о. Михаила Ми-Троцкого — активного функционера «Союза Русского народа», — крестьянина Павла Макогона — октябриста и харьковского адвоката Валериана Лашкевича, которые, по свидетельству журналистов, аккредитованных на процессе, вошли в судебное присутствие со словами, обращёнными к подсудимым: «Мы целуем ваши вериги!»

С точки зрения выработанной стратегии защитники были безупречны и в буквальном смысле слова уничтожили все доводы обвинения, но прежде всего ими была проведена тщательная работа по отбору присяжных. В числе 12 членов коллегии были исключительно поляки и евреи, и ни одного галицкого русина, что позволило исключить прорусскую или проукраинскую ориентацию присяжных. Также благодаря усилиям адвокатов в процессе были заслушаны показания более чем 100 свидетелей, в том числе по их требованию, несмотря на возражения обвинения, в суд были вызваны прихожане православных приходов из села Гроб и Залучье.

Защитник С. Бендасюка доктор права Солянский начал своё выступление с экскурса в историю русских земель и высказал мнение, что нет отдельного народа малорусского ни в Австро-Венгерской монархии, ни в России. После чего обратил внимание суда на то, что русский язык является литературным языком всех русских, а значит, и малороссов — следовательно, его подзащитный, распространяя этот язык, не совершил ничего предосудительного. Также адвокат заявил, что С. Бендасюк действовал совершенно открыто, а его деятельность была обусловлена исключительно идейными мотивами.

Кирилл Черлюнчакевич, адвокат Игнатия Гудымы, отметил, что настоящий процесс является политическим, а обвиняемые являются «жертвами борьбы не на жизнь, а на смерть двух национальных направлений, которые развились в этом крае…» Он доказывал, что уже давно русские в Галиции чувствовали своё единство с русским народом за её пределами. Относительно основного обвинения подзащитных в шпионаже защитники сумели доказать безусловное алиби священников.

Депутат Галицкого сейма, доктор права Владимир Дудыкевич отметил, что обвиняемые не совершали заслуживающих наказания действий, а выполняли свой национальный долг, так, как они его понимали, веря в единство русского народа и в единство русской культуры.

Перед тем как присяжные должны были отправиться в совещательную комнату для вынесения своего вердикта, к ним обратился председатель судебной коллегии Роман Левицкий: «Принимая во внимание, что нынешний процесс был действительно исключительным, что отозвался громким эхом за границами нашего края и является принципиально важным для интересов Династии, Государства и края, вы должны оценить, была ли деятельность обвиняемых для Династии, Государства и края полезной или такой, которая могла причинить им вред и подвергнуть опасности. Надеюсь, что ваш вердикт будет отвечать вашему высокому призванию как судей присяжных, и в этом убеждении вручаю вам акт». После многочасового совещания глава скамьи присяжных доктор права, профессор Верещицкий зачитал вердикт: по 20 пунктам обвинения он был единогласным оправданием, по 4 — из 10 голосов 8 высказались за оправдание. На вопрос о виновности обвиняемых в преступлении государственной измены все 12 присяжных единогласно ответили: «Нет». После оглашения позиции присяжных председательствующий на процессе советник Р. Левицкий огласил оправдательный приговор[52].

Посол России в Австро-Венгрии, действительный тайный советник Н. Н. Шебеко доносил в МИД, что «самый вердикт присяжных (…) многими объясняется как сознательный политический манёвр присяжных заседателей-поляков (…) вердикт этот будто бы главным образом основан на расчёте, что оправдательный приговор наносит удар слишком усилившемуся [в] последние годы мазепинству и, усилив русскую партию, служит службу полякам, закрепив раскол среди галичан. Он равным образом будто бы послужит на пользу полякам в пределах России».

В такой нездоровой обстановке 28 июля 1914 года Австро-Венгрия объявила Сербии войну, результат которой заранее был предрешён. Германская армия перешла границу с Бельгией и вторглась во Францию.

1 августа 1914 года с балкона Зимнего дворца в Петербурге император Всероссийский Николай II объявил подданным империи о вступлении России в войну с Германией. Императорский Манифест объяснял мотивы начавшейся войны тем, что Россия заступилась за братский сербский народ, за что и подверглась вероломному нападению врага. Царь призывал своих поданных забыть внутренние распри и объединиться во имя будущей победы: «Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования» (Высочайший Манифест. ФКУ «РГИА» Ф. 1329. On. 1. Д. 1005. Л. 250–250 об.).

Война объявлена. Почтовая карточка, 1914

К. С. Малевич. «У союзников-французов…»

Бумага, литографский оттиск, тушь, акварель. 1914. ГММ

В первые месяцы войны (в августе-сентябре 1914 года) в ходе Галицкой битвы войска Юго-Западного фронта под командованием генерала от артиллерии Н. И. Иванова разгромили группировку австро-венгерской армии. Львов был взят, под контролем русских оказалась вся Галиция, правда ненадолго.

Сдал австриец русским Львов —

Где им, зайцам, против львов!

Да за дали, да за Краков

Пятить будут стадо раков!

Австрияки у Карпат

Поднимали благой мат.

Гнали всю Галицию

Шайку глуполицую.

(Маяковский В. В.

Тексты для издательства «Сегодняшний лубок»)

В апреле 1915 года император Николай II посетил оккупированный город. Львовские газеты писали: «Посещение великим хозяином всея Руси отвоёванной Галиции, коренной русской вотчины, знаменует монарший привет освобождённому от швабского ига краю; бесповоротную потерю Австрией Галиции». К собравшимся по торжественному случаю галичанам самодержец обратился с одной фразой: «Да будет единая, могучая нераздельная Русь!» Вдохновлённый тёплым приёмом монарх описывал в письме к императрице свои впечатления от Львова: «Очень красивый город, немножко напоминает Варшаву, пропасть садов и памятников, полный войск и русских людей».

* * *

19 сентября 1939 года в городе снова зазвучала русская речь — в него вошли советские войска. Правда, в этот раз освободительный поход РККА на Галичину освещали всего две газеты: «Вільна Україна», которая выходила на украинском, и «Червоный Шандар» — на польском языке. Прежние львовские газеты «Новий час» и «Діло» закрыли редакции сразу после начала Второй мировой, да и особой популярностью они не пользовались — украиноязычное население города составляло чуть более 7 %, и в основном это были рабочие и «занятые в сфере услуг». Польское большинство горожан традиционно предпочитало «Варшавский вестник».

В. Маяковский. «Хвастал кайзер на параде…» Бумага, тушь, перо, акварель, карандаш. По низу лубка стихотворная подпись рукой В. В. Маяковского.

1914. ГММ

В первом номере «Вільной» от 25 сентября 1939 года было опубликовано обращение народного комиссара иностранных дел СССР В. М. Молотова к жителям Западной Украины, в котором нарком рассказывал о «руке помощи советского правительства братьям-украинцам». В следующем выпуске газеты были опубликованы рассказ о радушной встрече «братьев-красноармейцев» и фото экипажа танка и броневика, первыми вошедших во Львов: «Начинается новая жизнь! Без панов-помещиков, без гнёта и насилия».

30 июня 1941 года львовяне снова радостно встречали воинов-освободителей: теперь уже немецкие войска и первые украинские батальоны «Нахтигаль» и «Роланд» из полка специального назначения «Бранденбург 800».

В газете «Голос» были опубликованы фотографии общения военных со счастливым местным населением.

Газета «Вiльне слово» от 24 августа 1941 года обращалась к читателям в передовой статье: «Мы, украинцы, знаем, что армии Великой Германии несут нам свободу и освобождение от „брата“ славянина — Красной Москвы и претензий польской шляхты… Ни шага назад! Украина выбрала путь и с него не свернёт! Не по дороге нам со славянской Москвой, ни со славянами Рачкевичами и Сикорскими. Хватит!»

«Львiвськi вicтi» (щоденник для дiстрiкту Галичини) от 22 августа 1941 года назвал Галичину «аванпостом Европейского фронту проти АзИ» и т. д.

Это отступление потребовалось для того, чтобы напомнить читателям следующее: участники описанных судебных процессов (я имею в виду адвокатов, присяжных и судей, которые продемонстрировали, несмотря на политическое давление, свою принципиальность, верность долгу и глубокое знание законодательства) счастливо пережили и 1915-й, и 1920-й, и 1939-й. Единственным пострадавшим из них был адвокат Кирилл Черлюнчакевич, который практически сразу же после львовского процесса был арестован, обвинён в государственной измене и приговорён к смертной казни, которая была заменена ему на каторгу, и то только после личного вмешательства испанского монарха Альфонса XIII.

Все остальные свободно продолжали юридическую практику, писали книги, преподавали во Львовском университете. Большинство из них окончили свою жизнь в ночь с 3 на 4 июля 1941 года во внутреннем дворе воспитательного дома им. Абрахамовичей на Вулетских холмах, когда по заранее составленным спискам 45 профессоров Львовского университета польского происхождения и члены их семей были арестованы и расстреляны. Комфортабельные квартиры казнённых заняли высокопоставленные чины СС и украинской полиции.

Ну что же, как видно, иногда бывает полезно полистать пожелтевшие газеты столетней давности. В этом случае ответ на главный вопрос сегодняшнего дня: «Почему?» становится не таким уж риторическим.

На самом деле стратегические цели России в войне были существенно шире декларируемых и, увы, не настолько благородны: империя в очередной раз планировала захват Константинополя и черноморских проливов:

Сцепилась злость человеческих свор,

падает на мир за ударом удар

только для того,

чтоб бесплатно

Босфор

проходили чьи-то суда.

Скоро

у мира

не останется неполоманного ребра.

И душу вытащат.

И растопчут там её

Только для того,

чтоб кто-то

к рукам прибрал Месопотамию.

(В. Маяковский. К ответу!)

Авантюрная идея заполучить Босфор, Дарданеллы и примкнувший в ним Константинополь давно не давала покоя патриотам-славянофилам. Российские войска во время Русско-турецкой войны 1878 года остановились в шаге от ворот Царьграда. Ф. М. Достоевский, один из апологетов этой вечной мечты, за два года до начала масштабных боевых действий писал в «Дневнике писателя»: «Золотой Рог и Константинополь — всё это наше, но не для захвата и не для насилия, отвечу я. И, во-первых, это случится само собой, именно потому, что время пришло, а если не пришло ещё и теперь, то действительно время близко, все к тому признаки. Это выход естественный, это, так сказать, слово самой природы» [1, 75].

Ещё в 1910 году Генеральным штабом во главе с генералом от инфантерии А. А. Генгроссом был принят мобилизационный план № 18, в соответствии с которым Германия рассматривалась в качестве главного противника. В 1913 году разработана и начинает реализовываться программа перевооружения армии и флота, а также увеличения численности вооружённых сил на 480 000 человек, то есть на 39 %.

В феврале 1914 года Совет министров империи пришёл к выводу, что стратегическая операция на Черноморском направлении возможна только в контексте общеевропейской войны и Россия начинает её как одна из ведущих по темпам экономического роста мировых держав, обладающая к тому же самыми большими после Германии мобилизационными ресурсами. К сожалению, императорский Генеральный штаб, как обычно, не успел завершить начатые преобразования к началу боевых действий. Однако благодаря внятной финансовой политике премьер-министров С. Витте, П. Столыпина и В. Коковцова, ни один из которых не пользовался доверием государя, страна находилась на невиданном ранее экономическом подъёме. Не случайно официальная советская пропаганда предпочитала сравнивать успехи социалистической экономики именно со статистическими данными промышленного роста царской России в предвоенном 1913 году.

После объявления о вступлении России в войну патриотически настроенные граждане не только выстроились в очередь на призывные пункты, но и вдохновенно участвовали в традиционных погромах магазинов и торговых лавок, принадлежавших этническим немцам, которые тут же попали во враги России.

Вместе с погромами началась беспрецедентная пропагандистская кампания в СМИ. Огромной популярностью пользовались брошюры с «говорящими» названиями «Почему нельзя верить немцам» (Езерский Н. Почему нельзя верить немцам. М., 1917), «Чем силён немец и как его победить», «Победа или рабство». Так, в книжке с лаконичным названием «Немец», изданной в 1914 году, рисовались характерные для тевтонов национальные черты: «Любит заваливать рынки посредственного качества дешёвкой, но сам всему знает цену и на дешёвку не бросается» (Немец. М., 1914. С. 7).

Помощник военного прокурора Петроградского военно-окружного суда полковник А. С. Резанов в 1910 году представил в Главное управление Генерального штаба проект об изменении действующих законов о шпионаже, ставших законом 5 июля 1912 года, а затем опубликовал трактат о германской разведсети, в котором утверждал, что «только война показала, какое количество немецких офицеров было водворено в России под видом различного рода служащих на заводах, фабриках, в конторах и т. п. промышленных предприятиях».

В своей брошюре «О немецком засилии» (за полтора года выдержавшей шесть изданий) отставной генерал-майор Николай Дмитриевич Поливанов настаивал, что подлинная угроза России — не на фронте, а «в болотной тине иных германофильствующих канцелярий (…) Современный немец, где бы он ни проживал, — к Востоку или Западу от нашей границы, — в одинаковой степени нравственный выродок, дегенерат, физическое существо без моральной подкладки, без чести, благородства и сердца. И горе тем, кто не верит этому, кто всё ещё говорит о несуществующей немецкой лояльности и верит, что немец всё-таки культурный человек» (Поливанов, Николай Дмитриевич. О немецком засилии ⁄ Н. Поливанов. — 2-е изд. — Пг.: Общество 1914 год, [1916]. — [2], 8 с.) и т. д.

Иными словами, широкой общественности настойчиво подсказывался однозначный вывод о том, что российские немцы «по своей природе сознательно враждебны к Российскому государству и вели против него беспощадную войну изнутри, особенно это касалось немецких фирм, магазинов и заводов».

Так, депутат III–IV Государственной думы «октябрист» С. И. Шидловский писал в своих воспоминаниях, что «администрация свирепствовала вовсю и изгоняла без всякого повода каждого, кто только мог быть заподозрен в прикосновенности к немецкой национальности, много было совершено при этом вопиющих несправедливостей. Каждый администратор старался найти у себя немца и изгнать его» [1, с. 282].

Маяковский в автобиографии «Я сам» написал о Великой войне:

Принял взволнованно. Сначала только с декоративной, с шумовой стороны. Плакаты заказные и, конечно, вполне военные. Затем стих — «Война объявлена».

Морду в кровь разбила кофейня,

зверьиным криком багрима:

«отравим кровью игры Рейна!

Громадами ядер на мрамор Рима!»

Или высказывание Велимира Хлебникова о начавшейся мировой катастрофе:

— Где как волосы девицыны

Плещут реки там в Царицыне,

Для неведомой судьбы, для неведомого боя,

Нагибалися дубы нам ненужной тетивою.

В пеший полк 93-й

Я погиб, как гибнут дети.

Тем не менее вчерашние пацифисты оказались в первых рядах сторонников войны до победного конца. Леонид Андреев писал Ивану Шмелёву: «Для меня смысл настоящей войны необыкновенно велик и значителен свыше всякой меры. Это борьба демократии всего мира с цесаризмом и деспотией, представителем каковой является Германия… Разгром Германии будет разгромом всей европейской реакции и началом целого цикла европейских революций». Звучало вполне по-троцкистски.

Владимир Маяковский, как и абсолютное большинство петербургских интеллигентов, встречает известие о начале боевых действий с воодушевлением, с не меньшим энтузиазмом начинает редактировать литературно-критический отдел в патриотической газете «Новь», сотрудничает с издательством «Сегодняшний лубок».

Боишься?!

Трус!

Убьют?!

А так

полсотни лет ещё можешь, раб, расти.

Ложь!

Я знаю,

и в лаве атак

я буду первый

в геройстве,

в храбрости.

О, кто же,

набатом гибнущих годин

званый,

не выйдет брав?

Все!

(Маяковский В. В. Война и мир).

В военном 1914 году он написал несколько статей «Штатская шрапнель. Вравшим кистью», «Как бы Москве не остаться без художников» и «Бегом через вернисажи». Позиция поэта более чем патриотична: Отечество в опасности, его надо защищать!

«Как русскому, мне свято каждое усилие солдата вырвать кусок вражьей земли, но как человек искусства, я должен думать, что, может быть, вся война выдумана только для того, чтоб кто-нибудь написал одно хорошее стихотворение». В статье «Штатская шрапнель. Вравшим кистью» Владимир Маяковский писал: «А ну-ка возьмите вашу самую гордящуюся идею, самую любимую идею вас, ваших Верещагиных, Толстых — не убивай человека, — выйдите с ней на улицу к сегодняшней России, и толпа, великолепная толпа, о камни мостовой истреплет ваши седые бородёнки» (Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1955. Т. 1. С. 309.).

По его словам, война стала временем, «когда плеяда молодых русских художников — Гончарова, Бур люк, Ларионов, Машков, Лентулов и др. — уже начала воскрешать настоящую русскую живопись, простую красоту дуг, вывесок, древнюю русскую иконопись, безвестных художников, равную и Леонардо и Рафаэлю». Лубок отразил и некоторые поиски новых художественных средств, соответствующих времени, среди которых прежде всего можно выделить лаконизм и выразительность. «Мы должны острить слова, — писал в эти дни Маяковский. — Мы должны требовать речь, экономно и точно представляющую каждое движение. Хотим, чтоб слово в речи то разрывалось, как фугас, то ныло бы, как боль раны, то грохотало б радостно, как победное ура» [1.134].

Немного позднее поэт перешёл в издательство «Парус», созданное Максимом Горьким, которое в революционно-патриотическом экстазе массовыми тиражами выпускало пропагандистские плакаты типа «Царствование Николая последнего», «Кого солдат защищал раньше…» и лубочные открытки, снабженные афористичными подписями типа:

Жгут дома, напёрли копоть,

а самим-то неча лопать…

(это о немецких солдатах, естественно. — Авт.).

Неужели немец рыжий

Будет барином в Париже?

Нет уж, братцы, — клином клин,

Он в Париж, а мы в Берлин…

У Вильгельма Гогенцоллерна

Размалюем рожу колерно.

Наша пика — та же кисть.

Если смажем — ну-ка счисть.

В этих стилизованных под фольклор строчках Владимира Маяковского выразилась традиционная всеобщая уверенность первых месяцев войны в непременной и, что существенно важнее, скорой победе, известная ещё как «к Рождеству управимся!» В статье «Будетляне» поэт писал: «Ещё месяц, год, два ли, но верю: немцы будут растерянно глядеть, как русские флаги полощутся на небе в Берлине, а турецкий султан дождётся дня, когда за жалобно померкшими полумесяцами русский щит заблестит над вратами Константинополя».

В архивах сохранилась бухгалтерская выписка о том, что за каждый лубочный эскиз Владимир Владимирович получал от издателя З. И. Гржебина, который сам когда-то был популярным художником-карикатуристом, по 250 рублей, за рисунок с текстом — 350. За июль 1917 года им получено от издательства 775 рублей. Деньги не весть какие — путиловский рабочий получал в два раза больше, а в Петербурге уже действовала карточная система на основные виды продовольствия, так что особо не разгуляешься.

В числе тысяч заявлений с просьбой о направлении в действующую армию было и его. По данным полиции, в первые дни войны на призывные пункты по всей стране явились 96 % (!) подлежащих обязательному призыву мужчин. Однако 12 ноября 1914 года в столичную призывную комиссию поступает справка Петроградского Охранного отделения о политической неблагонадежности Владимира Маяковского, где упоминаются его предыдущие аресты и содержание в тюрьме по политической статье[53].

В призыве Маяковскому отказано по причине неблагонадёжности, Пастернаку — из-за состояния здоровья (у него плохо срослась нога после старой травмы), Давиду Бурлюку — по той же причине, но тот, несмотря на инвалидность, настаивал на его отправке на передовую.

Однако огромные людские потери на фронте, понесённые в первый военный год (по сведениям из разных источников, действующая армия потеряла убитыми, ранеными и попавшими в плен около 1 350 000 солдат и офицеров), довольно скоро заставили военные власти пересмотреть принципы призывной политики — теперь уже под ружьё пытались поставить всех. В мобилизационных планах стоит задача увеличить численность армии и флота до 6,5–7 миллионов человек.

Чудовищные военные жертвы существенно повлияли и на ура-патриотические настроения интеллигенции — теперь она, как и политические противники самодержавия, выступает против империалистической войны. Такие общественные настроения были отмечены во всех воюющих странах. Военные журналисты писали о невиданном ранее уровне озверения солдат на боевых позициях с обеих сторон, особенно это проявлялось в рукопашных схватках. Многим людям творческих профессий казалось, что в окопах нет места искусству, но в это же время 25-летний венский художник, воспользовавшись короткой передышкой между обстрелами на участке фронта во французской Фландрии, написал в линованной тетрадке стихотворные строчки:

…кто нас будил от наших снов,

Ничтожны оказались этой ночью.

Их души свет настиг в стальном, огне,

Свет разорвал тела их в клочья.

И блёклый блеск, укрывший пепел городов,

Застыл навек во мгле,

Как капли-слёзы сталагмитов.

Спустя всего десять лет имя их автора, отказавшегося от живописи и поэзии во имя политической карьеры, — Адольф Гитлер — станет всемирно известным.

В результате объявленной в России мобилизации «под ружьём» оказывается более 5 000 000 человек. Повестку на призывной пункт получил и Владимир Маяковский, а 8 октября 1915 года он был направлен для прохождения службы в 1-ю запасную роту Императорской военно-автомобильной школы (приказ № 273 п. 13 от 19 сентября 1915 года), специально созданную для подготовки командного состава автомобильных частей и кадров военных шофёров. Учебная часть располагалась в специально построенном для неё комплексе зданий в Подъездном переулке. Командовал школой один из лучших выпускников Николаевского инженерного училища и Киевского политехнического института генерал-майор Пётр Иванович Секретёв (звания полковника и генерал-майора присвоены ему вне очереди за особые отличия).

Императорская военно-автомобильная школа вместе с Петроградской авиашколой являлись самыми современными учебными заведениями российской армии[54].

В автошколе проходил службу полковник сапёрных войск В. А. Крит, который был счастливо женат на родной сестре актрисы Московского художественного театра Марии Фёдоровны Андреевой. Мария Андреева — гражданская жена А. М. Горького, хорошо известна среди российских революционеров по партийному псевдониму «товарищ Феномен», который ей придумал В. И. Ульянов (Старик), и очевидному таланту пополнять партийную кассу немалыми спонсорскими деньгами.

Алексей Максимович, по всей видимости, попросил свояка пристроить талантливого поэта и художника Владимира Маяковского подальше от фронта. По другой версии, протекцию составил довольно известный художник-карикатурист Алексей Радаков — он хорошо знал Максима Горького, иллюстрировал издаваемый им детский журнал «Северное сияние». По словам Виктора Шкловского, Владимира просто «спрятали от войны». Сам Шкловский, впрочем, как и офицер российской военной разведки Николай Гумилёв, заслужил Георгиевский крест IV степени за проявленную на передовой личную храбрость.

Долетают редко вести

к нашему крыльцу,

подарили белый крестик[55]

Твоему отцу.

Было горе, будет горе,

Горю нет конца,

Да хранит святой Егорий

Твоего отца.

— писала о своём муже А. А. Ахматова (Ахматова А. А. Колыбельная 1915).

Своей отчаянной отваге Николай Гумилёв в столь неоднозначное время мог бы найти, конечно, лучшее применение. Свою первую награду унтер-офицер, «охотник» (т. е. доброволец) Гумилёв получил за ночную разведку в тыл германцев приказом № 181 по Уланскому полку Гвардейского Кавалерийского корпуса от 13 января 1915 года.

Однажды, уже в новое время, на вечере поэзии у революционных матросов-балтийцев он чеканным голосом продекламировал:

Жирный негр восседал на персидских коврах

В полутёмной неубранной зале,

Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,

Лишь глаза его дивно сверкали.

Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,

По плечу меня с лаской ударя,

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.

Матросам понравилось — они аплодировали. Чекистам — нет.

Из автобиографии Маяковского: «Забрили. Идти на фронт не хочу. Притворился чертёжником. Ночью учусь у какого-то инженера чертить авто…» [1. 40].

«Опытному» чертёжнику, прикомандированному к технической части Управления школы, пришлось на ходу учиться изготавливать автомобильные схемы, заниматься размещением прибывавших для обучения военнослужащих, работать в «судной части» — выезжать для оформления дорожно-транспортных происшествий (уже были и такие). При этом вместо казармы солдату разрешено было продолжать жить в номере 126 гостиницы «Пале Рояль» на улице Пушкинской. А. Радаков, который служил здесь же, вспоминал: «Служба у нас была довольно странного порядка, несколько даже юмористического».

Автомобильные войска были новым, одним из самых современных формирований, где, помимо подготовки командного и технического состава авточастей, с началом войны комплектовались маршевые автомобильные подразделения.

В числе прочих «блатных» здесь проходил службу и сын состоятельного московского ювелира Осип Брик — тот сознательно «косил» от передовой. Ему удалось устроиться в столице за взятку в 50 рублей в сочетании с различными мелкими услугами, оказанными местному писарю. По другой, более благородной версии, протекцию молодому юристу оказал знакомый семьи бывший адвокат, а ныне солист Большого театра Леонид Собинов.

Здесь нам вновь потребуется некоторое отступление.

Еврею Осипу Брику действительно лучше было бы находиться в тылу. И это не связано с тем, что фронтовая передовая — это всегда риск гибели, и не всегда героической.

С началом военных действий, несмотря на то что еврейские юноши в едином патриотическом порыве пришли на призывные пункты (в РИА служило более 400 000 евреев), Верховное военное командование постоянно подпитывало официальную версию об иудейской нелояльности и склонности «избранного народа» к измене всё новыми и новыми фактами. Первую скрипку здесь играли Главнокомандующий армией Великий князь Николай Николаевич и начальник его штаба генерал от инфантерии Н. Н. Янушкевич, который за свою блестящую военную карьеру ухитрился ни одного дня не покомандовать войсками. Эти подозрения основывались не просто на традиционной для царской фамилии юдофобии, а на современных «научных» теориях, прежде всего «теории населения». В военных училищах и академиях слушателям преподавали военную статистику и географию, в учебниках по которым говорилось о вредных и полезных элементах населения Российской империи в контексте неизбежности очередной войны. Особое беспокойство Генерального штаба вызывали окраины империи, где проживали в основном инородцы и иноверцы — иудеи, мусульмане, католики и т. д. Точку в достоверности этого подхода поставил известный факт передачи военной разведке Германии планов российской мобилизации предпринимателем Пинкусом Урвичем — факт действительно имел место. Помимо цензурных ограничений общего порядка, Кабинет министров Российской империи с подачи жандармского ведомства запретил употребление иврита и идиша, и не только в СМИ, но и в частной переписке, что должно было облегчить сотрудникам «чёрных кабинетов» процесс перлюстрации. В результате первыми начали покидать империю еврейские писатели и журналисты, лишившиеся возможности работать по специальности, а неизбежным следствием описанного положения дел было то, что тысячи желающих эмигрировать даже не пытались получить официальное разрешение на выезд и предпочли ему нелегальный переход государственной границы. Официальная стоимость заграничного паспорта составляла 15 рублей, но в условиях стихийно возросшего спроса она увеличилась в разы, что для многодетных еврейских семей стало просто непреодолимым препятствием, особенно в сочетании с необходимостью получения дополнительного документа — справки об освобождении от призыва, тоже недешёвой.

Немецкие пароходные гиганты, обнаружив в обстановке ажиотажа новые возможности для дополнительного заработка, быстро включили в число предоставляемых клиентам услуг оказание помощи в нелегальном покидании родины. Компании активно рассылали своих представителей по западным губерниям России для продажи билетов на трансатлантические рейсы. За дополнительную плату, составлявшую обычно 50 процентов от номинальной стоимости билета, агенты гарантировали безопасную переправку эмигрантов из России в Германию и брали на себя всю организацию — от найма местного крестьянина-проводника до подкупа пограничной стражи. Сразу же по пересечении границы будущих эмигрантов направляли на соответствующие медицинские пункты, вроде того, что располагался в Эйдткунене, где их регистрировали и осматривали, а затем отправляли по железной дороге в один из немецких портов на Балтике.

Мобилизация 1914 года

Только в одном районе Вержболово Сувалкской губернии ежедневно государственную границу переходило от 100 до 300 нелегалов. Причина такой впечатляющей активности заключалась прежде всего в беспредельной продажности и поголовной коррумпированности местных российских чиновников. Жандармское отделение в своих донесениях называло организаторами преступной схемы братьев Браунштейнов из Кибарты, которые были агентами компании по распространению пароходных билетов, принадлежащей некому господину Гринману. В общем, «полиция и нижние чины пограничной стражи, не имея силы воли противиться постоянным искушениям, в конце концов поддаются соблазну, берут взятки и потворствуют эмиграционному движению», говорилось в жандармском рапорте. Одним словом, непосредственные организаторы схемы вели себя так, будто государственной границы и в помине не было.

Обращает на себя внимание, что материалы СМИ, которые описывали кризис с мигрантами на белорусско-польской границе, случившийся в 2022 году, как будто написаны под копирку с газетных текстов столетней давности.

Апофеозом борьбы российских властей с сионистским подпольем стал прогремевший на всю страну благодаря известному публицисту и общественному деятелю В. Г. Короленко судебный процесс по делу «О мариампольской измене».

В сентябре 1914 года, после того как германские войска заняли город Мариамполь Сувалковской губернии (совр. Литва), оккупационное командование обязало жителей города избрать бургомистра и его помощника. Главой городской администрации стал Я. Гершанович, его помощником был назначен поляк Бартлинг. Когда через две недели территория была возвращена под контроль русских войск, к их командующему обратился местный имам Байрашевский с заявлением о том, что в период временной оккупации местное население вело себя изменнически: «Еврейское население встретило щедрым угощением немцев, указывало им для грабежа русские дома, устроило несколько притонов, куда стекались еврейские солдаты, несшие сюда винтовки. Еврейские студенты с немецкими повязками на руках развешивали на улицах возмутительные прокламации. Бартлинг встретил немцев с белым флагом. Всеми же действиями по оказанию услуг немецким войскам руководил Гершанович, который силой отбирал у жителей скот, припасы и передавал немцам. Деятельным помощником его был поляк Бартлинг».

Гершанович с помощником были преданы военному суду по обвинению в государственной измене, которая по ст. 108 Уголовного уложения 1903 года за существенное содействие неприятелю каралась бессрочной каторгой; срочной каторгой (до 15 лет) — за простое содействие; смертной казнью — за шпионство. При этом смертный приговор мог выноситься не только подданным России, но и заподозренным в шпионаже иностранным гражданам.

По общему правилу такие дела разрешались корпусными военными судами с участием защитников, а обвиняемым, как правило, выносились оправдательные приговоры по причине полного отсутствия серьезных улик.

Дело бургомистра Гершановича относилось к досадным исключениям.

В качестве защитника в процессе участвовал известный адвокат О. О. Грузенберг, имевший большую контору в Вильно.

Суд вызвал только двух свидетелей — самого Байрашевского и некого Пенчило. Последний ничего существенного показать не смог, Байрашевский в очередной раз повторил свои показания о том, что всё еврейское население Мариамполя встретило немцев с хлебом и солью и что назначенный немцами бургомистром Гершанович настойчиво требовал, чтобы жители снабжали оккупантов продуктами и лошадьми, и даже приказал расклеить об этом объявления по городу.

20 октября 1914 года экс-бургомистр был признан Корпусным судом виновным в содействии неприятелю и осуждён на 8 лет каторги, его помощника Бартлинга оправдали.

«Приговор вступил в законную силу. Почти два года „изменник“-еврей нёс каторжный режим в псковской тюрьме, а вместе с этим „измена“ всего еврейского населения целого города стала фактом, закреплённым судебным приговором. С Гершановича обвинение распространилось на весь город. Из Мариамполя оно, как зараза, разлилось на другие города и местечки, захватило все еврейское население…» — писал В. Г. Короленко.

Председатель «Общества распространения правильных сведений о еврействе», в том самом в котором трудился отец Лили Брик — Урий Конен, московский раввин Я. И. Мазе предложил В. Г. Короленко издать его статью «О мариампольской измене» для распространения в земских и уездных библиотеках. А. М. Горький поддержал инициативу, статья вместе с защитной речью адвоката Оскара Грузенберга[56] вышла отдельной брошюрой с заявленным тиражом 100 000 экземпляров для бесплатной раздачи «местам и лицам».

Уже через несколько недель после осуждения Я. Гершановича было установлено, что имам Байрашевский находился на службе у немецкой военной администрации, за что впоследствии был предан суду, признал себя виновным и получил тюремный срок.

Принимая во внимание вновь открывшиеся обстоятельства по данному делу, а также общественный резонанс, вызванный очевидно несправедливым приговором, Я. Гершановича судили повторно, он был оправдан и отпущен из-под стражи в Псковской каторжной тюрьме. В ходе повторных слушаний Корпусной суд установил не только невиновность обвиняемого, но и опроверг сам факт того, что население Мариамполя снабжало немцев продуктами и лошадьми.

Владимир Маяковский, русский по рождению, выросший на многонациональной грузинской улице, был абсолютно далёк от любых проявлений бытового антисемитизма — соответственно, в каких-либо других проявлениях великодержавного шовинизма тоже замечен не был.

Период военной службы для ратника 2-го разряда[57]был на удивление плодотворным: им были написаны поэмы «Флейта-позвоночник», «Война и мир», «Человек», опубликованные благодаря усилиям и деньгам Осипа Брика, который всё больше и больше брал на себя обязанности литературного агента молодого поэта. «Один Брик радует. Покупает все мои стихи по 50 копеек строку» [1, с. 134].

Владимир Владимирович писал: «Как русскому, мне свято каждое усилие солдата вырвать кусок вражьей земли, но как человек искусства, я должен думать, что, может быть, вся война выдумана только для того, чтоб кто-нибудь написал одно хорошее стихотворение».

В. Маяковский — ратник 2-го разряда. ГММ

Им наконец завершена, уже в окончательном варианте, поэма «Облако в штанах»:

У меня в душе ни одного седого волоса,

и старческой нежности нет в ней!

Мир огромив мощью голоса,

иду — красивый,

двадцатидвухлетний.

«Красивый, двадцатидвухлетний» поэт более полугода, с первой половины 1914-го по начало 1915 года, работал над пронзительным лирическим произведением, первоначально названным «Тринадцатый апостол»:

И вот,

громадный,

горблюсь в окне,

плавлю лбом стекло окошенное,

Будет любовь или нет?

Какая —

большая или крошечная?

Откуда большая у тела такого:

должно быть, маленький,

смирный любёночек.

Она шарахается автомобильных гудков.

Любит звоночки коночек.

Эти строки были посвящены их автором молодой художнице Марии Денисовой, с которой Владимир познакомился в январе 1914 года на футуристическом вечере в Одесском Русском театре и практически сразу сделал ей предложение. По этой причине он всё время будет тянуть с переездом из Одессы в следующий пункт турне — Кишинёв. Впрочем, развязка в их отношениях наступит достаточно быстро:

Двери вдруг заляскали,

будто в гостинице

не попадёт зуб на зуб.

Вошла ты,

резкая, как «нате!»,

муча перчатки замш,

сказала:

«Знаете —

я выхожу замуж».

Что ж, выходите.

Ничего.

Покреплюсь.

Видите — спокоен как!

Как пульс

покойника.

(Маяковский В. В. Облако в штанах. Поэма)

Несмотря на полученный отказ, Владимир Маяковский дружил с Марией всю жизнь, они сумели сохранить очень добрые чувства друг к другу. М. Денисова часто писала ему (эти письма из архива поэта будут уничтожены Л. Брик после его гибели). Вскоре она стала женой инженера В. Л. Строева, уехала в Швейцарию, но неожиданно вернулась уже в революционную Россию с дочерью Алисой, затем второй раз вышла замуж за одного из организаторов 1-й Конной армии, члена Реввоенсовета Ефима Щаденко, будущего генерал-полковника и заместителя наркома обороны СССР, вместе с которым участвовала в боях под Царицыном, на Украинском фронте, возглавляла художественно-агитационный отдел армии, была ранена, впоследствии стала известным скульптором-монументалистом. 10 декабря 1944 года после тяжёлой болезни Мария Денисова покончила с собой, выбросившись из окна своей квартиры [1, 92].

Судя по прессе, гастроль футуристов была действительно феерически скандальной и организованной исключительно по причине возможного отчисления её участников из Художественного училища им. Строганова за постоянные прогулы занятий и хулиганские выходки. Правда, избежать окончательного расставания с «alma mater» так и не удалось.

В июне 1899 года под председательством министра просвещения П. С. Ванновского была создана комиссия, подготовившая «Временные правила отбывания воинской повинности воспитанникам высших учебных заведений, удаляемых из сих заведений за учинение скопом беспорядков». Отныне студенты, принимающие участие в массовых уличных выступлениях, а также подстрекавшие остальных к подобным акциям, могли быть отданы в солдаты (нет, это не совпадение — Авт.)

Владимир Маяковский, Давид Бурлюк, Василий Каменский, Григорий Городецкий во время прогулки по Тифлису, 1914. ГИМ

В военном 1914 году правила продолжали действовать. 21 февраля совет Училища живописи, ваяния и зодчества постановил исключить Владимира Маяковского и Давида Бурлюка из числа слушателей из-за нарушения запрета принимать участие в публичных мероприятиях.

Турне организовала Софья (Сонка) Шамардина — знаменитая в литературных кругах Петербурга «первая артистка-футуристка». «Сестра Сонечка» участвует в футуристических поэзо-концертах в образе Эсклармонды Орлеанской, на выступления приходит с ручным волком на цепи. Игорь Северянин (Лотарёв) даже сделал её героиней своего автобиографического романа «Колокола собора чувств»:

…Но прежде, чем иконным ликом

Отпечатлеться на стене,

Живущая встречала криком

Любви меня и шла ко мне

Доверчиво, порывно, прямо,

Всё отдавая, ничего

Взамен не требуя.

Для храма Она отныне — божество. [1, с. 225]

«Король поэтов» тоже участвовал, только в другом очень футуристическом турне по западу и югу России, которое организовал Фёдор Сологуб. Северянин во время «чёса» ухитрился дать 87 сольных поэзо-вечеров, во время которых появлялся перед публикой в длинном сюртуке «радикального чёрного цвета» с лицом вытянутым, «как ликёрная рюмка» (по меткому определению Владимира Маяковского). Мертвенным голосом, слегка завывая и раскачиваясь, Северянин постепенно завораживал зал. «Заунывно-пьянящая мелодия получтения-полураспева властно и гипнотизирующе захватывала слушателей. Она баюкала их внимание на ритмических волнах всё время модулирующего голоса» [1.219].

При этом эгофутурист очень торопился выехать в тур раньше конкурента Маяковского со товарищи — те запросто могли «перехватить кассу».

Конкуренцией объяснялись и его открытые призывы «осторожно презреть» псевдоноваторов и отправить «бурлюков — на Сахалин»:

Позор стране, поднявшей шумы

Вкруг шарлатанов и шутов!

Ослы на лбах, «пьеро»-костюмы

И стихотомы… без стихов!

Позор стране, дрожащей смехом

Над вырожденьем! Дайте слёз

Тому, кто приравнял к утехам

Призывы в смерть! в свинью! в навоз!

Позор стране, встречавшей «ржаньем»

Глумленье надо всем святым,

Былым своим очарованьем

И над величием своим!

Я предлагаю: неотложно

Опомниться! И твёрдо впредь

Псевдоноваторов — острожно

Иль игнорирно — но презреть!

Для ободрения ж народа,

Который впал в угрозный сплин,

Не Лермонтова — «с парохода»,

А бурлюков — на Сахалин!

(Северянин И. Поэза истребления)

Маяковский, пылко влюбленный в Софью, в буквальном смысле слова «отбил» её у Корнея Чуковского и тоже посвятил ей, пожалуй, своё лучшее лирическое стихотворение «Послушайте, ведь если звёзды зажигают…»:

Послушайте!

Ведь, если звёзды зажигают —

значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — кто-то хочет, чтобы они были?

Значит — кто-то называет эти плевочки

жемчужиной?

И, надрываясь

в метелях полуденной пыли,

врывается к богу,

боится, что опоздал,

плачет,

целует ему жилистую руку,

просит —

чтоб обязательно была звезда! —

клянётся —

не перенесёт эту беззвёздную муку!..

Чувства взаимны, отношения продлятся чуть больше года — влюблённые расстались из-за клеветы Чуковского, который рассказывал девушке гадости о распущенности Маяковского, так и не простив товарищу нанесённой обиды.

В. В. Маяковский во время футуристического турне в Казани, 1914

Гастроли «известных московских футуристов» в Казани оказываются довольно доходными — публика просто рвалась на скандальное шоу. Ещё бы — во время своих перфомансов поэты с размалёванными лицами ставили на сцене стол, на котором кипел самовар, пили чай, прихлёбывая из блюдец, переговаривались со зрителями, читали странные стихи. Потом в театральных костюмах гуляли по улицам, из карманов их пиджаков торчали пучки красной редиски или морковка, при этом артисты что-то громко кричали. Так футуристы «делали кассу».

Наконец-то у Маяковского впервые появляется приличная одежда: дорогое английское пальто с бархатным воротником, розовый атласный смокинг, в котором он, извините, был похож на сутенёра, трость.

Для литературных новаторов наступает время «бури и натиска».

«Будто вчера только родились по-настоящему и вот сегодня начали жить и познавать мудрость новорождения. Весь мир представлялся юным, новым, начинающим, взбудораженным. Мы, футуристы, росли младенцами современности и не знали никаких берегов в океане возможностей. Спайка стальной дружбы крепла. Восторженные встречи Колумбов и дела открывателей невиданной страны, неслыханной страны — футуризма сияли», — с восторгом писал Василий Каменский в своей книге «Юность Маяковского, [желторотого верзилы]» [1, 33].

Поэт вполне заслуженно становится чрезвычайно популярным, и не только в связи с участием в многочисленных скандальных акциях. Помимо всего прочего, он выступает как организатор и активный участник диспутов о новом искусстве. Много печатался в быстро набравшей тираж «Газете футуристов», которую сам же издавал вместе с «подельниками» Каменским и Бурлюком. В ней впервые были опубликованы Декрет № 1 Летучей Федерации Футуристов «Да здравствует третья Революция, Революция Духа!» и открытое письмо к рабочим. На петроградских улицах распространялся декрет-прокламация «О заборной литературе — о росписи улиц — о балконах с музыкой — о карнавалах Искусств»:

А ну-ка, ребята-таланты,

Поэты-художники-музыканты,

Засучивайте кумачовые рукава.

Вчера учили нас Толстые да

Канты,

Сегодня — звенит Своя Голова.

Давайте все пустые заборы —

Крыши-фасады-тротуары

Распишем во славу Вольности,

Как мировые соборы

Творились под гениальные удары

Чудес от искусства — Молодости.

Расцветайте была-не-была

Во все весенние колокола…

Требуется устроить жизнь —

Раздольницу

Солневейную-ветрокудрую…

Листовка была подписана Василием Кандинским, за текстом следовала резолюция атамана живописцев Давида Бурлюка: «Площадную живопись утверждаю».

В июле 1913 года на даче Михаила Матюшина в Уусиккирко (сейчас это п. Поляны Выборгского района) состоялся «Первый Всероссийский съезд Баячей Будущего». Участников съезда трое: хозяин дачи М. В. Матюшин — председатель, а также секретари А. Е. Кручёных и К. С. Малевич. Ожидался приезд Велимира Хлебникова, но он так и не добрался до Финляндии в связи с возникшими денежными затруднениями.

Из протокола заседания 18 и 19 июля 1913 года в Усикирко (Финляндия):

«Отмечается и намечается образима действий на будущий год, рассматривается деятельность истекшего года, заслушиваются доклады: Д. Бурлюка, Хлебникова, „О новой музыке“ и др.

В общем планы и мнения выражаются в следующем постановлении:

Мы собрались, чтобы вооружить против себя мир!

Пора пощёчин прошла:

Треск взорвилей и резьба пугалей всколыхнет предстоящий год искусства!

Мы хотим, чтобы наши противники храбро запрещали [защищали?] свои рассыпающиеся пожитки. Пусть не виляют хвостами и не сумеют укрыться за ними.

Мы приказывали тысячным толпам на собраниях и в театрах и со страниц наших чётких книг, а теперь заявим о правах баячей и художников, раздирая уши прозябающих под пнём трусости и недвижности:

1) Уничтожить „чистый, ясный, честный, звучный Русский язык“, оскоплённый и сглаженный языками человеком от „критики и литературы“.

Он не достоин великого „Русского народа!“

2) Уничтожить устаревшее движение мысли по закону причинности, беззубый здравый смысл, „симметричную логику“, блуждание в голубых тенях символизма, и дать личное творческое прозрение подлинного мира новых людей.

3) Уничтожить изящество, легкомыслие и красоту дешёвых публичных художников и писателей, беспрерывно выпуская всё новые и новые произведения в словах, в книгах, на холсте и бумаге.

4) С этой целью к первому Августа сего года взлетают в свет новые книги „Трое“. Хлебников, Кручёных и Е. Гуро. Рис. К. Малевича; „Небесные верблюжата“ Е. Гуро; „Дохлая луна“— „Сотрудники Гилея“ — „Печать и Мы“ и др.

5) Устремиться на оплот художественной чахлости — на Русский театр — и решительно преобразовать его.

Художественным, Коршевским, Александринским, Большим и Малым нет места в сегодня! — с этой целью учреждается новый театр „Будетлянин“.

6) И в нём будет устроено несколько представлений (Москва и Петроградъ). Будут поставлены Дейма: Кручёных „Победа над Солнцем“ (опера), Маяковского „Железная дорога“, Хлебникова „Рождественская сказка“ и др.

Постановкой руководят сами речетворцы, художники: К. Малевич, Д. Бурлюк и музыкант М. Матюшин.

Скорее вымести старые развалины и возвести небоскрёб, цепкий как пуля!

С подлинным верно. Председатель:

Секретари А. Кручёных, К. Малевич.

Усикирко. 20 июля 1913 г.» [3.12]

Из заявленных в манифесте проектов были осуществлены только два: опера Кручёных — Матюшина «Победа над солнцем» (текст А. Кручёных, пролог В. Хлебникова, музыка М. Матюшина, оформление К. Малевича) и трагедия Маяковского «Железная дорога» (в заглавной роли автор, оформление П. Н. Филонова, И. С. Школьника). Спектакль В. Хлебникова «Рождественская сказка» («Снежимочка») поставлен не был [1, с. 123].

О либретто футуристической оперы мы можем судить по стихотворению Алексея Кручёных «При гробовщике»:

рат та тат

чёрных кружев

молоток

смех тревожит

чёрный край

пахнет гробом

чёрный креп

раз два

три шьют

молодые шьют

чёрный дом

чёрный сор

мерку кит снимает

первый сорт

вышли моды

человек

вот ушёл

вот пришёл

гвоздь для матушки.

(Кручёных А. При гробовщике. 1912)

Декорации Казимира Малевича, освещённые мощными софитами, состояли из больших плоскостей — треугольников, кругов, частей машин. Действующие лица играли в масках, напоминавших современные противогазы. «Ликари» (актёры) напоминали движущиеся машины — их костюмы, созданные из картона и проволоки, были, естественно, кубистическими. По задумке автора они должны были изменить анатомию человека — «артисты двигались, скреплённые и направляемые ритмом художника и режиссёра» [1,105.].

Афиша первых в мире 4-х постановок футуристов в театре

Что же касается музыки, то об оперной партитуре мы можем создать некоторое представление, обратившись к творчеству художника и основоположника русской авангардной музыки Н. И. Кульбина, который одним из первых в России предложил теоретическое обоснование четвертитоновой музыки. Считая «музыку природы» главным параметром свободной музыки, он создаёт нетемперированную музыку. В своей теоретической статье «Свободная музыка. Применение новой теории художественного творчества к музыке» им впервые была сформулирована идея «омузыкаливания среды». По его мнению, «музыка природы: свет, гром, шум ветра, плеск воды, пение птиц — свободна в выборе звуков», художник, творящий в стиле свободной музыки, не может быть «ограничен тонами и полутонами». «Он пользуется и четвертями тонов, и осьмыми, и музыкой со свободным выбором звуков» (Кульбин К. И. Свободная музыка. Применение новой теории художественного творчества к музыке. СПб.: Военная типография, 1909. 7 с.)

Футуристы считали, что свободная музыка должна основываться на таких же законах, как и «музыка природы», то есть быть «насыщена свободой вдохновения, выражающейся в достоверном изображении композитором субъективных переживаний и эмоций».

Опираясь на теорию четвертитоники, М. Матюшин и написал музыку к футуристической опере. «В пьесе особенно поразили слушателей песни Испуганного (на лёгких звуках) и Авиатора (из одних согласных) — пели опытные актёры. Публика требовала повторения, но актёры сробели и не вышли. Хор похоронщиков, построенный на неожиданных срывах и диссонансах, шёл под сплошной, могучий рёв публики. Это был момент наибольшего „скандала“ на наших спектаклях!» Когда после премьеры оперы публика стала вызывать на авансцену автора, главный администратор действия Фокин, сидевший в ложе, воспользовавшись возникшей суматохой, крикнул зрителям: «Его увезли в сумасшедший дом!» [1, 105] Это мы нисколько не умничаем… просто иначе становится совершенно непонятно, что же происходило на сцене.

Вскоре Маяковский представил публике свою трагедию, которую так и назвал: «Владимир Маяковский», где выступил в роли постановщика и сам сыграл заглавную роль, в остальных были задействованы актёры-любители. Премьера состоялась в театре «Летний фарс» на Офицерской улице, 39 в Петрограде. «Плата поспектакльная 50 (пятьдесят) рублей за каждый вечер» [1, 134]. Представленные на суд зрителей трагедия и опера, по замыслу их создателей, олицетворяли собой рождение нового театра. Для спектакля начинающего драматурга художник Павел Филонов из художественного объединения «Союз молодёжи» нарисовал два огромных задника: виды морского порта с многочисленными рыбацкими лодками и людьми на берегу и городской перспективы с сотнями тщательно выписанных художником домов. «Работал Филонов так (…) засел, как в крепость, в специальную декоративную мастерскую, не выходил оттуда двое суток, не спал, ничего не ел, а только курил трубку» [1, 105]. Сценографом постановки был Иосиф Школьник.

Рабочие, монтировавшие декорации, судя по всему, глумясь над создателями эксцентричного шоу, накатали краской над сценой большие буквы «Ф У Д У Р И С Т Ы», организаторы решили надпись оставить. Поэт создал на сцене образ молодого, страдающего от собственных комплексов человека, остальные персонажи — «старик с чёрными сухими кошками, человек без глаза и ноги, человек без головы, человек с двумя поцелуями и обыкновенный молодой человек» — были безымянными, укрывались за картонными силуэтами, которые носили перед собой. Одним из актёров, участвовавших в постановке, был Александр Мгебров[58]. Некоторое время он, скрывался от приговора Окружного суда Петербурга о помещении его в буйное отделение психиатрической лечебницы за участие в политической деятельности, руководил театром в финском Териоки (его художественным руководителем был Всеволод Мейерхольд). После возвращения в столицу снова стал актёрствовать. Спектакль прошёл всего два раза — 2 и 4 декабря 1913 года (3-го и 5-го представляли оперу). На первом представлении присутствовали Александр Блок, Всеволод Мейерхольд и Велимир Хлебников.

Рецензии ожидаемо вышли просто издевательские. Одна из них, написанная театральным журналистом Н. А. Россовским (его больше знали как «Кобзаря» из «Петербургского листка»), была озаглавлена «Спектакль душевнобольных»: «публика неистово свистала, шумела, кричала; слышались реплики: „Маяковский дурак, идиот, сумасшедший“».

В результате постановки пришлось закрыть, но не по идейным, а исключительно по финансовым соображениям.

13 октября того же 1913 года в большом зале «Общества любителей художеств» на Большой Дмитровке в Москве был организован «Первый в России вечер речетворцев» с участием Давида и Николая Бурлюков, Алексея Кручёных, Бенедикта Лившица, Владимира Маяковского и Виктора (Велимира) Хлебникова. Их имена были напечатаны аршинными буквами на огромных цветных афишах, благодаря чему билеты продали в буквальном смысле за час. Б. Лившиц писал в статье «Маяковский в 1913 году»: «Аншлаги, конные городовые, свалка у входа, толчея в зрительном зале. Программа этого вечера была составлена широкове-щательней, чем обычно: три доклада: Маяковского — „Перчатка“, Давида Бурлюка — „Доители изнурённых жаб“ и Кручёных — „Слово“ — обещали развернуть перед москвичами тройной свиток ошеломительных истин. Особенно хороши были тезисы Владимира Маяковского, походившие на список названий цирковых аттракционов:

1. Ходячий вкус и рычаги речи.

2. Лики городов в зрачках речетворцев.

3. Berceuse оркестром водосточных труб.

4. Египтяне и греки, гладящие чёрных сухих кошек.

5. Складки жира в креслах.

6. Пёстрые лохмотья наших душ».

«Публика уже не разбирала, где кончается заумь и начинается безумие» [1,126].

Одной из важных составляющих эпатирующих экспериментов были футуристический грим и костюм, родоначальником которых считался Давид Бурлюк. Николай Асеев вспоминал: «…Странная одежда, состоящая из грубошерстного пальто, распахнутого вопреки времени года, такого же сюртука и необъятных брюк — всё из одной и той же материи, несмотря на мешковатость, — была как-то по-своему элегантна… Небрежно повязанный галстук и пёстрый жилет, расцветкой схожий с дешёвыми обоями, и летняя соломенная шляпа…» Задачей такого скандального имиджа было прежде всего привлечение внимания зрителей к неоднозначному действу. Для Маяковского, который по понятным финансовым причинам не мог позволить себе даже некоторое разнообразие в одежде, таким визуальным образом стала экстравагантная жёлтая блуза: «Костюмов у меня не было никогда. Были две блузы — гнуснейшего вида. Испытанный способ — украшаться галстуком. Нет денег. Взял у сестры кусок жёлтой ленты. Обвязался, Фурор. Значит, самое заметное и красивое в человеке — галстук. Очевидно, увеличишь галстук — увеличится и фурор. А так как размеры галстуков ограничены, я пошёл на хитрость: сделал галстуковую рубашку и рубашковый галстук».

Обычно Маяковский был одет в эту свою «кофту-фату» (была ещё одна, в чёрно-жёлтую полоску), на самом деле — блузу, пошитую его матерью Александрой Алексеевной, широкие бархатные штаны с бахромой и цилиндр, взятый напрокат; на выступления он иногда брал с собой хлыст. Каменский заворачивался в бархатный плащ чёрного цвета с серебряным позументом, у себя на лбу рисовал аэроплан — по всей видимости, в память о членстве в Петербургском клубе воздухоплавателей; одноглазый Бурлюк, наряженный в малиновый сюртук, с болтающейся в ухе длинной серьгой из бисера, сильно подкрашивал глаза и тоже рисовал на щеке, только не аэроплан, а писающую собачку (тут мотив до конца не понятен; сам он утверждал, что это знак чутья), при этом постоянно разглядывал публику через лорнет.

О собственном имидже Владимир Маяковский писал в стихотворении «Кофта-фата»:

Я сошью себе чёрные штаны

из бархата голоса моего.

Жёлтую кофту из трёх аршин заката.

По Невскому мира, по лощёным полосам его,

профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Образ молодого футуриста показался московской полиции настолько скандальным, что ему было запрещено появляться в таком виде на улице. Друзьям поэта приходилось тайком проносить кофту на его выступления, и он снова и снова эпатировал публику, вызывая у зрителей бурю эмоций. При этом качество стихотворений особой роли не играло — балаган он и есть балаган:

«Я люблю смотреть,

Как умирают дети.

Вы прибоя смеха мглистый вал заметили

За тоски хоботом?..»

В. Маяковский[59]

«Я хочу один —

один плясать

танго с коровами

и перекидывать мосты

от слёз

бычачьей ревности

до слёз

Пунцовой девушки…»

«В разлетинности летайно

Над Грустинией летан

Я летайность совершаю

В залетайный стан…»

В. Каменский

«Загасите все огни

Ясным радостям сродни

Потрошите неба своды

Озверевшие народы…»

Д. Бурлюк

Бред, конечно, но сегодня это назвали бы агрессивным PR-продвижением. Интеллигентные родители восторженных курсисток — основных поклонниц Маяковского (а он действительно был самым заметным) — его иначе как «этот сукин сын» не называют.

Вот он, огромный и мрачный, выходит на эстраду: взлохмаченные волосы, папироса в уголке тонких губ, руки засунуты в карманы мятых штанов. Ревёт страшным голосом, срываясь на крик или, наоборот, бормоча себе под нос очередной сумасшедший текст. Неожиданно закончив, обращается к зрителям: «Желающие получить в морду благоволят становиться в очередь». С живописцами ситуация была ничуть не проще: на одной из художественных выставок молодой живописец экспонировал обляпанный краской холст, к которому была приклеена деревянная ложка, внизу полотна была загадочная надпись: «Парикмахер ушёл в баню».

На злобу дня написаны первые театральные пародии. В миниатюре В. Валеско и М. Бугракуди «Футуристы. Гляделище в 1 действии с завывами и скакалками» появлялся футурист, сбежавший из сумасшедшего дома, а известнейший столичный куплетист А. Сурин-Арсиков с неизменным успехом исполнял сцену «Я и футуристы»:

«Полицейский: Дайте занавес, я должен отправить их в сумасшедший дом, это чёрт знает что такое (…) Вы или дурака валяете, или сумасшедшие…

Драматург: Да, я дурака валяю, а вам что угодно? (…) В моём же издевательстве есть одно „но“. Это „но“ — публика хочет этого издевательства».

Открыто возмущались таким форменным безобразием совсем немногие. Одним из таких, например, был Иван Бунин, даром что нобелевский лауреат: «Если бы подобная картина была вывешена на базаре в каком-нибудь захолустном русском городишке, любой прохожий мещанин, взглянув на неё, только покачал бы головой и пошёл дальше, думая, что выкинул эту штуку какой-нибудь дурак набитый или помешанный. Если бы на какой-нибудь ярмарке балаганный шут крикнул толпе становиться в очередь, чтобы получать по морде, его немедля выволокли бы из балагана и самого измордовали бы до бесчувствия. Ну а столичная интеллигенция вполне соглашалась с тем, что эти выходки называются футуризмом».

Мой дорогой Иван Алексеевич, если бы вы дожили до сегодняшнего дня, то вашему удивлению просто не было бы предела! Появилась бы рядом с Маяковским, скажем, галерея Marlborough Fine Art — и вот уже продана инсталляция в виде густо закрашенного зелёной краской куска фанеры и прибитой к нему строительным дюбелем солдатской эмалированной кружки за 2 000 000 английских фунтов. (По-моему, это была работа самого знаменитого на Западе русского художника-эмигранта Гриши Брускина.)

Скандальная слава бежала впереди молодых хулиганов, а бульварная пресса только раздувала форменный пожар критическими рецензиями и обвинениями гастролёров в банальном шарлатанстве. Среди газетных эпитетов «размалёванные клоуны», «живодёры» выделялись сарказмом персональные в отношении Маяковского: «желторотый верзила», «ухарь с окраины», «человек из румынского оркестра», «ломовик из Замоскворечья» и т. д.

Афиша футуристических выступлений в 1914–1915 годах оставалась практически неизменной:

ГОРОДСКОЙ 2-й ТЕАТР Вторник 28 января Поэзо-концерт Единственная гастроль Московских ФУТУРИСТОВ

Василий КАМЕНСКИЙ Владимир МАЯКОВСКИЙ

Давид БУРЛЮК

Программа:

1. Василий Каменский — Смехачам наш ответ:

1) Что такое разные Чуковские, Брюсовы, Измайловы?

2) Умышленная клевета на футуристов — критиков литературного хвоста.

3) Невежественное толкование газет о наших выступлениях.

4) Отсюда — предубеждённое отношение большинства публики к исканиям футуристов.

5) Причины непонимания задач искусства.

6) Слово утешения к тем, кто свистит нам — возвестникам будущего.

7) Наше достижение в творчестве.

8) Напрасные обвинения в скандалах — мы только поэты.

2. Давид Бурлюк — КУБИЗМ и ФУТУРИЗМ.

1) Причина непонимания зрителем современной живописи. Критика.

2) Что такое (искусство) живопись?

3) Европа. Краткий обзор живописи XIX в. Ложноклассицизм. Барбизонцы. Курбе.

4) Россия. Образцы. Брюллов, Репин, Врубель.

5) Импрессионизм.

6) Ван-Гог, Сезанн, Монтичелли.

7) Линия. Поверхность в красках.

8) Понятие о «фактуре».

9) Кубизм как учение о поверхности.

10) Рондизм. (Искусство последних дней). Футуристы.

11) «Бубновый Валет», «Союз молодёжи», «Ослиный хвост».

3. Владимир МАЯКОВСКИЙ — ДОСТИЖЕНИЯ ФУТУРИЗМА.

1) Квазимодо. Критика. Вульгарность.

2) Мы — в микроскопах науки.

3) Взаимоотношение сил жизни.

4) Город-дирижёр.

5) Группировка художественных сект.

6) Задача завтрашнего дня.

7) Достижения футуризма сегодня.

8) Русские футуристы: Д. Бурлюк, Н. Бурлюк, Игорь Северянин, Хлебников, Василий Каменский, Кручёных, Лившиц.

9) Различия в достижениях, позволяющие говорить о силе каждого.

10) Идея футуризма как ценный вклад в идущую историю человечества.

ВСЕ ВМЕСТЕ СВОИ СТИХИ Начало в 8 1/2 час. вечера. Только одна гастроль. Киев 1914 г.

«Ездили Россией. Вечера. Лекции. Губернаторство настораживалось. В Николаеве нам предложили не касаться ни начальства, ни Пушкина. (…) Издатели не брали нас. Капиталистический нос чуял в нас динамитчиков» [1, 134].

Билеты были проданы на все футуристические вечера, причём задолго до приезда скандальных артистов. Конная полиция с трудом разгоняла собиравшиеся перед концертами толпы зевак и поклонников. В Киеве студенты, собравшие толпу зрителей перед выступлением скандальной тройки, пели хором:

Из страны, страны далёкой,

С Волги-матушки широкой,

Ради сладкого труда,

Ради вольности высокой

Собралисямы сюда…[60]

Александр Родченко — друг и постоянный соавтор Владимира Маяковского писал в своих дневниках, вспоминая не менее впечатливший публику визит футуристов в Казань, где он в это время учился в Художественной школе:

«Владимир Маяковский в жёлтой кофте низким, приятным, но перекрывающим весь шум зала голосом, читал:

Вошёл к парикмахеру, сказал — спокойный:

„Будьте добры, причешите мне уши…“

Читал Маяковский и Пушкина[61], но публика всё равно шикала, свистала, стучала… Первый раз видел такое неистовство бушевавшей публики.

Довольно неприятное зрелище бесновавшейся интеллигенции мне ещё довелось увидеть в предоктябрьские дни, когда большевики выступали перед меньшевистски настроенной интеллигенцией… Враги и поклонники. Вторых было мало» [1, 216].

В жандармском отчёте подробно сообщалось об очередном эффектном выступлении Владимира Маяковского: «Вышел он на эстраду и заявил: „Я — умный“».

Журнал «Огонёк» в № 50 за 1913 год писал о футуристических представлениях: «Бред куриной души называется „трагедия в двух действиях“, показанная в театре, где стоит бюст и веет светлой памятью

Комиссаржевской. Наибольший успех на протяжении выпал на долю восклицания какой-то барышни сверху:

— Великолепный господин М., вы дурачите публику!

Какие-то святочные хари выносили кренделя, пряники и огромную рыбу в человеческий рост. Поэт предъявлял женские губы, истрёпанные поцелуями, и бросал их на пол. Словом, проделали всё, что даёт полное право на заключение человека в смирительную рубашку.

Всего лучше был финал, когда литературный попрошайка с гордым видом выступил крампе и изрёк:

— Что вы думаете? Это я попал пальцем в небо! Это я писал о вас, бедных крысах!

Таково было достойное воздаяние публике, раскупившей места по бессмысленно дорогим ценам.

Занавес опустился — публика не покидала места. Неужели только и всего? Никакого скандала?»

В Одессе одновременно с футуристами гастролировали знаменитые на всю Россию профессиональные картёжники — каталы Мон Гоффар и Профессор Фор, но после южных гастролей Маяковский стал знаменит не менее, чем они.

Теперь он вместе с друзьями по средам гостит у Ильи Репина в его имении «Пенаты» в Куоккале. Живой классик русской академической живописи просил юношу позировать ему для портрета — его чрезвычайно впечатлили красивый череп и густая шевелюра поэта-футуриста. К разочарованию мэтра, Маяковский явился на следующую с ним встречу наголо обритым. Пришлось Илье Ефимовичу вместо кудрявой головы рисовать могучие торсы Владимира и его тогда ещё приятеля Корнея Чуковского. Они позировали в качестве образов казаков для картины «Черноморская вольница». В свою очередь «натурщик» углём нарисовал портрет знаменитого академика.

Однажды К. Чуковский привёз в гости к Репину ещё одного молодого, но уже гения — Сергея Есенина. Юрий Анненков записал в дневнике: «Вместо элегантного серого на Есенине была несколько театральная, балетная крестьянская косоворотка, с частым пастушьим гребнем на кушаке, бархатные шаровары на тонких шевровых сапожках. Сходство Есенина с кустарной игрушкой произвело на присутствующих неуместно-маскарадное впечатление, и после чтения стихов аплодисментов не последовало».

В отличие от имажиниста Есенина, футурист Маяковский для абсолютного большинства своих товарищей не просто одарённый, а безусловно, один из самых талантливых поэтов:

Адище города окна разбили

на крохотные, сосущие Светами адки.

Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,

над самым ухом взрывая гудки.

А там, под вывеской, где сельди из Керчи,

сбитый старикашка шарил очки

и заплакал, когда в вечереющем смерче

трамвай с разбега взметнул зрачки.

В дырах небоскрёбов, где горела руда

и железо поездов громоздило лаз —

крикнул аэроплан и упал туда,

где у раненого солнца вытекал глаз.

И тогда уже — скомкав фонарей одеяла, —

ночь излюбиласъ, похабна и пьяна,

а за солнцами улиц где-то ковыляла

никому не нужная, дряблая луна.

(Маяковский В. В., 1913 г.)

Выход первых частей поэмы «Облако в штанах» в сборнике «Стрелец» в феврале 1915 года с немыслимо большим количеством цензурных купюр, а затем её новая, уже полная публикация, осуществлённая позднее Осипом Бриком (разумеется, за его собственный счёт), вызвали бурную реакцию критики. От восторга: «метафорическая насыщенность», «каждая строка метафорична», «способность к мощным ассоциативным стяжениям весьма далёких друг от друга тем, образов, сюжетов» до откровенного неприятия — «богохульство, агрессивная лексика, уличная грубость».

Осип Брик писал: «Мы, каторжане „города-лепрозория“, дождались своего пророка». «Каторжане» — это как раз из поэмы Маяковского «Облако в штанах». Брик выкупил права на издание поэм Маяковского для того, чтобы они увидели свет в обход требований Положения о военной цензуре, утверждённого императорским указом от 20.07.1914 года, формально запрещавшим публиковать свои произведения лицам, состоящим на воинской службе.

Положением также вносились изменения в отдельные статьи Уложения о наказаниях уголовных и исправительных (СЗРИ. Т. XV, изд. 1885 г.):

Ст. 275–2. «Виновный в публичном оглашении в речи или докладе, а равно и в распространении посредством печати по объявлении мобилизации или во время войны сведений, касающихся внешней безопасности России или вооружённых её сил или сооружений, предназначенных для военной обороны страны, вопреки состоявшемуся в установленном порядке воспрещению их оглашения, подвергается: заключению в тюрьме на время от двух до восьми месяцев.

Сему же наказанию подвергается виновный в возбуждении к прекращению войны в публичной речи или докладе, или в произведениях печати, произнесённых, или выпущенных в свет по объявлении мобилизации, или во время войны».

Пастиш напечатан тиражом 1050 экземпляров — это уже вполне прилично, особенно для военного времени. В газетах появилось множество восторженных отзывов. Критики начинают сравнивать молодого поэта со знаменитым поэтом-анархистом Уолтом Уитменом: «Я — Уитмен, я — космос, я — сын Мантагана, я из мяса» [1. 87].

Не остаётся в стороне от хайпа Сергей Есенин — он отреагировал на лестное для Маяковского сравнение с американским гуру злой частушкой:

«Ах, сыпь! Ах, жарь!

Маяковский бездарь.

Рожа краской питана,

обокрал Уитмена!»,

которую и исполнял под аккомпанемент Василия Каменского. Не уверен, что это уитменовское влияние на поэтический стиль Маяковского было сильнее влияния его близких друзей: братьев Бурлюков, Николая Асеева — будущего лауреата Сталинской премии I степени, которую он получит за поэму «Маяковский начинается», — или, например, Велимира Хлебникова — драгоценного, ранимого дитя Серебряного века, «Председателя земного шара» и популяризатора зауми[62]:

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,

О, засмейтесь усмеяльно!

О, расмешищ надсмеяльных — смех усмейных смехачей!

Смейево, смейево,

Усмей, осмей, смешики, смешики,

Смеюнчики, смеюнчики.

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи! [1. 264].

«Любёночек» — это красивый повтор в стиле хлебниковских приёмов словообразования и уникальной просодии, которые Маяковский доведёт до совершенства. Сам поэт назвал своё произведение катехизисом сегодняшнего искусства: «„Облако в штанах“ (первое имя „Тринадцатый апостол“ зачёркнуто цензурой. Не восстанавливаю. Свыкся) считаю катехизисом сегодняшнего искусства; „долой ваше искусство“, „долой вашу религию“ — четыре крика четырёх частей» [1, 150].

Во время своих довольно частых приездов в Москву Хлебников виделся с Маяковским почти каждый день, Владимир Владимирович любил и знал довольно много его стихов на память, позднее процитировал их в своей статье «Умер Виктор Владимирович Хлебников», написанной в память об ушедшем товарище в 1922 году:

Сегодня снова я пойду

Туда, на жизнь, на торг, на рынок,

И войско песен поведу

С прибоем рынка в поединок…[63]

Признаюсь, что для меня было неожиданным то, что приведённая статья представляет собой довольно содержательный и очень профессиональный литературоведческий анализ Маяковским творчества друга, и в ней — не только личные оценки, но и глубокое сочувствие к сложной творческой судьбе замечательного поэта Серебряного века.

Для петербургской артистической богемы самым популярным местом для приватного отдыха «со вкусом» становится кабаре «Приют комедиантов», открытое в подвале углового дома за Марсовым полем. Заведение содержал артист Александровского театра Борис Пронин, который верно уловил актуальные тенденции в столичном обществе — «гуляем, как в последний раз!».

Популярный журналист, корреспондент «Газеты-копейки» Степан Петров (Скиталец) в 1911 году писал, что «разгул и беснование» во время празднования Нового года в столице напоминали древний Вавилон. Люди, казалось, были «охвачены каким-то безумием», хотя, спрашивал он, кто поставит в вину «современным вавилонянам» это отчаянное веселье «по печальным путям борьбы, под тяжёлой ношей забот», «под бременем разочарований»? (Скиталец. Вавилон на час. Газета-копейка. 1911. 2 января) Известный деятель земской медицины Д. Н. Жбанков писал о вакханальной философии дня, в которой, казалось, «ничего не должно стоять между человеком и счастьем». На самом же деле эта философия вела человека к «разочарованию, пресыщению, полной неудовлетворительности и отвращению» (Жбанков Д. Половая преступность // Современный мир. 1910. 1909. Июль. № 7. С. 67–68).

В экспериментальном театре у В. Мейерхольда и А. Мгеброва в Териоки Борис Пронин заведовал хозяйственной частью. До этого он же организовал быстро ставший невероятно популярным, небольшой по площади кабачок «Бродячая собака», тоже располагавшийся в глубоком подвале дома Жако — № 5 на Михайловской площади (ныне площадь Искусств), где «языки пламени из горевшего, по причине постоянного холода в помещении, камина сполохами освещали потолок, расписанный Сергеем Судейкиным». Оформление одного из небольших залов было выполнено Николаем Кульбиным — действительным статским советником, врачом Генерального штаба РИА, художником и композитором; камин был сделан по модели известного петербургского архитектором И. А. Фомина, декоративный венок над ним был написан Сергеем Судейкиным. Посередине основного помещения был установлен круглый стол, рассчитанный на 13 человек, над которым водрузили большую люстру с 13 световыми рожками, изготовленную по эскизу театрального художника Н. Н. Сапунова. По легенде, на открытии кабаре театральный режиссёр Н. Н. Евреинов набросил на обод люстры полумаску из чёрного бархата, а актриса театра Мейерхольда Ольга Высотская, известная как возлюбленная Николая Гумилёва, добавила к ней свою белую перчатку, оставшиеся впредь висеть там в качестве театральных символов. Вход в кабаре был украшен красным фонарём и неофициальным девизом заведения — «Бей буржуа!». На своей визитке Борис Пронин написал: «Борис Пронин. Доктор эстетики гонорис кауза[64]» (что это означает, он сам толком объяснить не мог, но для окружающих звучало солидно…).

В модном театральном подвале всегда было многолюдно и по-богемному грязновато. Традиция требовала от посетителей постучать в дверь специальным молотком, затем у самых входных дверей они лицезрели толстую «Свиную собачью книгу», переплетённую в, понятное дело, синюю свиную кожу, — идея вроде-бы принадлежала А. Н. Толстому.

Как известно, любая тусовка должна прежде всего отмежеваться от «всех остальных» для того, чтобы подчеркнуть свою уникальность, особенность и непохожесть. На первом же заседании отцов-основателей «Бродячей собаки» было объявлено: «наглухо не пускать фармацевтов, дрогистов, Цензора, Регинина и Брешко-Брешковского, а также второй сорт поэтов и художников», затем, следующим пунктом: «у „Собаки“ есть своя точка зрения на жизнь, на мир, на искусство».

Практически сразу же главный распорядитель арт-кафе Борис Пронин столкнулся с проблемой: у артистичных завсегдатаев было много различных талантов и креативных идей, но вот денег у них не было, от слова «совсем». И хотя, согласно Уставу Общества Интимного театра — а «Бродячая собака» устраивалась именно как клуб этого общества, — «все члены общества работают бесплатно на благо общества. Ни один член общества не имеет права получать ни одной копейки за свою работу из средств общества», — деньги людям искусства всё-таки были нужны: на холсты и краски, на одежду, наконец, на еду, выпивку и популярный марафет. Пришлось организаторам сегментировать публику на две неравные части: «гении» с одной стороны, и «цивилы» с другой. Вторых фармацевтами впервые назвал Николай Сапунов (тот самый, который буквально через полгода нелепо утонет в озере во время лодочной прогулки в Териоках). Дрогистами, т. е. аптекарями, художник назвал дантистов и судебных приставов — и тех, и других он люто ненавидел по каким-то своим личным причинам. С его же лёгкой руки к «фармацевтам» отнесли «чистую» публику — то есть ту, которая приходила в театральный подвал прилично одетой, где-то служила, получала жалованье и, по этим причинам, была в состоянии оплачивать счета.

Поэтому вскоре после открытия клуба-кабаре запрет был срочно снят, и их всё-таки стали пускать. Более того, Б. Пронин лично давал указание буфетчику, чтобы всё, что съедали и выпивали «собачники», вписывалось в счета «фармацевтов».

Свободная «атмосфэра» способствовала периодически возникавшим скандалам, в том числе сопровождавшимися вызовами на дуэль. В один из вечеров Б. Пронин сам чуть не пал жертвой одного из «фармацевтов» — известного адвоката с репутацией бретёра, в другой Велимир Хлебников вызвал на дуэль Осипа Мандельштама, который после одного неосторожного замечания Хлебникова вскочил и заявил: «Я, как еврей и русский поэт, считаю себя оскорблённым и вас вызываю…». Секундантами поэтов были назначены Виктор Шкловский и Павел Филонов, которым с большим трудом удалось не допустить кровопролития, тем более что чаще всего дуэли у «собачников» всё-таки проходили словесные. Например, когда свои стихи прочитал Рюрик Ивнев (Михаил Ковалёв), входивший в футуристическую группу «Мезонин поэзии»

На станции выхожу из вагона

И лорнирую неизвестную местность,

И со мною всегдашняя бонна —

Будущая известность.

Маяковский тут же поднялся на эстраду с ответным экспромтом:

Кружева и остатки грима

Будут смыты потоком ливней,

А известность проходит мимо,

Потому что я только Ивнев.

Борис Садовский — символист — и акмеист Николай Гумилёв соревновались в чтении любого места из Пушкина, на выбор. Были и тематические вечера, посвящённые конкретным авторам или течениям: чествовали Константина Бальмонта, Поля Фора, того же Николая Гумилёва, художников, актёров и танцовщиков, но главными героями в любом случае были поэты.

Сам Владимир Маяковский был готов декламировать стихи в любое время. Однажды, вспоминала А. А. Ахматова, в самый разгар ужина он снова вылез на сцену. Тут же к нему подошёл Осип Мандельштам и сказал тихонько: «Маяковский, перестаньте читать стихи. Вы не румынский оркестр» (цит. по Наталья Гуревич. Жизнь и литература. www.engurevich.livejournal.com).

В «Свиной книге» гости кабаре оставляли свои имена и автографы — такая обязательная регистрация посетителей позволяла заведению сохранять статус закрытого клуба и обходить некоторые ограничения, связанные с комендантским часом, установленным в столице на период военного времени.

Обычно входной билет стоил червонец, но в один из вечеров владельцами заведения было предложено «фармацевтам» заплатить за вход неслыханную цену в 25 золотых рублей полуимпериалами. В кабаре их и посетителей из богемы, не заплативших ничего, ждал сюрприз: на огромном зеркале, установленном на сцене, танцевала Тамара Карсавина — прима Русского балета Сергея Дягилева и постоянная партнёрша гениального Вацлава Нижинского.

В другой вечер, 11 февраля 1915 года, скандально известный поэт-футурист Владимир Маяковский (во всяком случае, так об этом было предварительно объявлено) прочёл публике своё новое стихотворение «Вам!».

Борис Пронин вспоминал: «На этом вечере было обилие народа: (…) Итак, была Тэффи, Гумилёв, Ахматова, Кузмин, молодёжь: Г. Иванов, Р. Ивнев, была 3. Венгерова, Л. Б. Яворская, артистический мир Петербургского Малого театра (…) Вдруг Маяковский обращается ко мне и говорит: „Боричка, разреши мне!“ А он чувствовал, что его не любят и на эстраду не пускают, что я и Кульбин — это единственные, кто за него, и это была его трагедия.

— Разреши мне выйти на эстраду, и я сделаю „эпатэ“, немножко буржуев расшевелю.

Тогда я, озлобленный тем, что вечер получился кислый, говорю Вере Александровне: „Это будет замечательно“.

И она говорит: „Шпарьте!“

Маяковский вышел и прочитал „Вам!“. Это имело действие грома — получились даже обмороки. Была такая Танька Шенфельд, она что-то делала в „Сатириконе“, её это так ошарашило, что она была в полуобмороке, полуистерике, её это шокировало больше всех. На стороне Маяковского была Вера Александровна, Кульбин и я, а все наши остервенели, даже Кузмин.

И тут случилась примечательная вещь: князь Михаил Николаевич Волконский, человек с огромной серебряной бородой, лет 80, автор многих исторических романов, печатавшихся в „Ниве“, был возмущён публикой и, представьте себе, — не был возмущён Маяковским. (…) И вот по-старинному воспитанный человек, князь Волконский говорит мне: „Я у вас в первый раз, но, по-моему, происходит глубочайшее недоразумение. Разрешите мне выйти на эстраду и поговорить с собравшимися“. Я говорю: „Да, пожалуйста“. Я сразу почувствовал, что у князя с серебряной бородой симпатия к нам. Он ловко и остроумно выступил, как совершенно светский в прошлом человек (в нём было что-то от Льва Толстого), и сказал приблизительно следующее: „Я не понимаю возмущения присутствующих. Мне кажется, что юноша, который прочитал необычайные по форме стихи, юноша-поэт почему-то шокировал собрание. Я тут в первый раз, всех вас вижу в первый раз, но и юношу, который прочитал великолепное, хотя и странное стихотворение, тоже. Я нахожу, что если бы нецензурное слово в последней строчке заменить — то стихотворение этого нерядового поэта было бы совершенно великолепным! И удивляюсь, зачем вам дался этот юноша!“»

Вам, проживающим за оргией оргию,

имеющим ванную и тёплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

вычитывать из столбцов газет?

Знаете ли вы, бездарные, многие,

думающие нажраться лучше как, —

может быть, сейчас бомбой ноги

выдрало у Петрова поручика?..

Если он, приведённый на убой,

вдруг увидел, израненный,

как вы измазанной в котлете губой

похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,

жизнь отдавать в угоду?

Я лучше в баре блядям буду

Подавать ананасную воду! [1. 155].

В своих мемуарах «Жили-были» Виктор Шкловский вспоминал скандал: «Кричали не из-за негодования. Обиделись просто на название. Обиделись даже на молнию, промелькнувшую в подвале. Визг был многократен и старателен. Я даже не слышал до этого столько женского визга; кричали так, как кричат на американских горах, когда по лёгким рельсам тележка со многими рядами дам и кавалеров круто падает вниз…» [1.89] Другие артисты, заявленные в программе кабаре, заявили владельцу, что «после подобной мерзости мы считаем позорным ходить сюда». Ответ Пронина: «Ну и не надо!»

Алексей Кручёных в сборнике «К истории русского футуризма» вспоминал об этом эпическом вечере: «Маяковский стоял очень бледный, судорожно делая жевательные движения, желвак нижней челюсти всё время вздувался, — опять закурил и не уходил с эстрады. Очень изящно и нарядно одетая женщина, сидя на высоком стуле, вскрикнула:

— Такой молодой, здоровый… Чем такие мерзкие стихи писать — шёл бы на фронт!

Маяковский парировал:

— Недавно во Франции один известный писатель выразил желание ехать на фронт. Ему поднесли золотое перо и пожелание: „Останьтесь. Ваше перо нужнее родине, чем шпага“.

Та же „стильная женщина“ раздражённо крикнула:

— Ваше перо никому, никому не нужно!

— Мадам, не о вас речь, вам перья нужны только на шляпу!

Некоторые засмеялись, но большинство продолжало негодовать — словом, все долго шумели и не могли успокоиться. Тогда распорядитель вышел на эстраду и объявил, что вечер окончен» [1.105].

Скандальную ситуацию описывали в деталях респектабельные «Биржевые ведомости» — оказывается, среди зрителей было много представителей прессы. Газетная статья ожидаемо вызвала определённые сложности в общении Б. Пронина с городской администрацией, попытка на следующий день решить вопрос путём переговоров делегации в составе Пронина, его жены Веры Александровны и Владимира Маяковского, которые ворвались в кабинет главного редактора, результата не дала, но проблема рассосалась сама собой.

Аналогичный конфликт уже был на открытии футуристического кафе «Розовый фонарь» в Москве. Здесь респектабельная, обеспеченная публика тоже пришла провести время со вкусом, как вдруг со сцены загрохотал странный молодой человек:

Через час отсюда в чистый переулок

вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,

а я вам. открыл столько стихов шкатулок,

я — бесценных слов мот и транжир.

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста

где-то недокушанных, недоеденных щей;

вот вы, женщина, на вас белила густо,

вы смотрите устрицей из раковины вещей.

Вот вы на бабочку поэтиного сердца

взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.

Толпа озвереет, будет тереться,

ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,

кривляться перед вами не захочется — и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я — бесценных слов транжира и мот.

Своё стихотворение «Нате!» Маяковский дочитал до конца, несмотря на то что публика истошно орала, а элегантно одетые господа, брызгая слюной, требовали согнать наглеца со сцены.

Шум в бульварных газетах был грандиозный, то есть открытие кабаре удалось на славу. Вскоре футуристы посчитают «Фонарь» не слишком футуристическим. Художник Михаил Ларионов (его ещё называли самым талантливым из самых бездарных) занялся открытием нового «Кабака 13-ти», где вместе с Владимиром Маяковским он планировал организовать закрытую дискуссионную площадку исключительно для лучистов, викторианцев, кубистов, крайне правых футуристов, эго-поэтов и всечества. Для посторонних входная плата составляла те же 10 рублей — это было дорого. За проведение тематических вечеров отвечали вместе: художник и поэт.

Как-то на вечере в «Бродячей собаке», где собрались символисты, футуристы, акмеисты, заумники, будетляне и прочие люди со странностями, присутствовал самый знаменитый русский писатель Максим Горький. Возвышаясь над залом, стоящий на маленькой сцене Маяковский гаркнул на громко разговаривавшую публику, ждавшую очередного скандала: «Я буду читать для Горького, а не для вас!», затем продекламировал отрывки из своей поэмы «Война и Mip» и несколько лирических стихотворений. Публика снова недовольно загудела, но тут со своего места встаёт Горький: «Глумиться здесь не над чем. Это — очень серьёзно. Да! В этом есть что-то большое. Даже если это большое касается только формы». Протягивает Маяковскому руку: «Молодой человек, я вас поздравляю!» [1.5]

В «Журнале Журналов» (№ 1) была опубликована статья Алексея Максимовича «О футуризме»: «Русского футуризма нет. Есть просто Игорь Северянин, Маяковский, Бурлюк, В. Каменский. Среди них есть несомненно талантливые люди, которые в будущем, отбросив плевелы, вырастут в определённую величину. Они мало знают, мало видели, но они, несомненно, возьмутся за разум, начнут работать, учиться. Их много ругают, и это, несомненно, огромная ошибка. Не ругать их нужно, к ним нужно просто тепло подойти, ибо даже в этом крике, в этой ругани есть хорошее: они молоды, у них нет застоя, они хотят нового свежего слова, и это достоинство несомненное… И все они, этот хоровод галдящих, кричащих и именующих себя почему-то футуристами сделают своё маленькое — а может, и большое! — дело, которое очевидно даст всходы. Пусть крик, пусть ругань, пусть угар, но только не молчание, мёртвое, леденящее молчание.

Трудно сказать, во что они выльются, но хочется верить, что это будут новые, молодые свежие голоса. Мы их ждём, мы их хотим. Их породила сама жизнь, наши современные условия. Они не выкидыши, они вовремя рождённые ребята. Я только недавно увидел их впервые живыми, настоящими — и, знаете, футуристы не так уж страшны, какими выдают себя и как разрисовывает их критика. Вот возьмите для примера Маяковского — он молод, ему всего 20 лет, он криклив, не обуздан, но у него, несомненно, где-то под спудом есть дарование. Ему надо работать, надо учиться — и он будет писать хорошие, настоящие стихи. Я читал его книжку стихов. Какое-то меня остановило. Оно написано настоящими словами.

Россия, огромная, необъятная.

…Сколько в ней великих начинаний, сколько сил непочатых! Вы возьмите русского человека. Вялое, дряблое нутро. Ничего определённого, ничего определившегося. Куда попутный ветер потянул — туда и пошёл. В огромной российской толпе нет лица, нет характерных черт.

Как бы смешны и крикливы ни были наши футуристы, но им нужно широко раскрывать двери, широко, ибо это молодые голоса, зовущие к молодой новой жизни» (www.gorkiy-lit.ru).

Владислав Ходасевич, очевидно относившийся к Владимиру Маяковскому с тем упоённым презрением, на которое только может быть способен настоящий русский интеллигент, тем более находившийся в эмиграции, в своём эссе «Декольтированная лошадь» вспоминал об этих днях:

«Представьте себе лошадь, изображающую старую англичанку. В дамской шляпке, с цветами и перьями, в розовом платье, с короткими рукавами и с розовым рюшем вокруг гигантского вороного декольте, она ходит на задних ногах, нелепо вытягивая бесконечную шею и скаля жёлтые зубы. Такую лошадь я видел в цирке осенью 1912 года. Вероятно, я вскоре забыл бы её, если бы несколько дней спустя, придя в Общество свободной эстетики, не увидел там огромного юношу с лошадиными челюстями, в чёрной рубахе, расстёгнутой чуть ли не до пояса и обнажавшей гигантское лошадиное декольте. Каюсь: прозвище „декольтированная лошадь“ надолго с того вечера утвердилось за юношей… А юноша этот был Владимир Маяковский. Это было его первое появление в литературной среде или одно из первых»

(Ходасевич В. Ф. Декольтированная лошадь. 1927 г.).

На горе петроградского бомонда, уже 5 марта арт-кафе «Бродячая собака» было закрыто. В Петрограде говорили, что это произошло из-за неоднократных антивоенных выступлений Маяковского — и, действительно, формально молодой поэт нарушил требования Временного положения о военной цензуре, согласно которому было запрещено «оглашать и распространять путём печати, почтово-телеграфных сообщений и произносимых в публичных собраниях речей и докладов сведений, которые могли бы повредить военным интересам государства», но на самом деле артистический кабак закрыли за неоднократное нарушение «сухого закона»: как известно, 18 июля 1914 года было издано правительственное распоряжение о повсеместном запрете в России продажи казённой водки из-за опасений повторения массовых беспорядков, учинённых пьяными призывниками в нескольких губерниях. 22 августа запрет был продлён императором до полного окончания боевых действий. Ещё до Мировой войны в империи действовала государственная монополия на алкоголь, которая давала около четверти доходов бюджета страны. Сама же идея монополизировать торговлю крепким алкоголем принадлежала министру финансов империи С. Ю. Витте. Как это обычно происходит с российскими экономическими реформами, у них сразу же обнаруживаются непримиримые противники, которые начинают яростное сопротивление новым идеям, привлекая для этого могущественных лоббистов (в данном случае — в качестве членов императорской фамилии), дают миллионные взятки. Великий князь Владимир — командующий Петербургским военным округом — предупреждает императора о возможных волнениях и бунтах в столице, а Великий князь Сергей Александрович — московский генерал-губернатор — в это время берёт от лоббистов за «решение вопроса 2 миллиона рублей» (царь знал об этом). Несмотря на мощное противостояние, алкогольная реформа была проведена по плану министра С. Ю. Витте. По причине формирования доходной части бюджета империи, в том числе за счёт значительных поступлений акцизов, с началом войны Совет министров пытается всячески притормозить исполнение решения императора о прекращении торговли водкой: для начала повышается цена до 12 руб. 80 коп. за ведро крепкого алкоголя, затем пытаются снизить крепость водки до 37 градусов. Однако компенсировать «выпадающие доходы бюджета», как всегда, было нечем.

10 сентября 1914 года Николай II собственноручно написал в особом журнале Совета министров: «Делу этому не давать хода ввиду того, что я предрешил казённую продажу вина (водки) воспретить навсегда». После введённых ограничений на оборот алкогольной продукции среди городских обывателей самым популярным напитком становится «ханжа» — разбавленный денатурированный спирт. В столицах врачебный рецепт, позволяющий приобрести спирт в аптеке, стал стоить на 200 мл — 2 рубля, на 400 мл — уже 3. Шустрый

совладелец богемного ресторана Борис Пронин (впрочем, как и большинство его коллег) вместо фруктовой воды, указанной в меню, с неизменным успехом продавал столичному бомонду добротный самогон. Иногда подавали шампанское в чайниках (подзабытая практика вновь пригодится в период советской антиалкогольной кампании 80-х годов прошлого века). В уборной кабаре открыто торговали германским марафетом (так назывался популярный у петербургской богемы контрабандный кокаин, только тогда его не нюхали, а «втыкали»). Поэтому за неоднократное неисполнение антиалкогольного закона в совокупности с регулярными нарушениями полицейского часа, установленного в столице, городским полицмейстером принято решение о закрытии скандального заведения[65]. Не следует забывать, что Петроград в это время относился к зоне военных действий.

31 января 1917 года в приказе по автошколе был объявлен список нижних чинов «высочайше награждённых 13 января за отличную ревностную службу и особые труды, вызванные обстоятельствами текущей войны, медалями „За усердие“». В числе 190 солдат был и Владимир Маяковский, он награждён серебряной медалью на ленте ордена св. Станислава. В соответствии с действующим положением «чины со старшинством 16 декабря 1916 года» награждались в том случае, если не могли заслужить георгиевские кресты и медали «За храбрость» — такая привилегия была только у сражающихся на передовой (это была его первая и единственная государственная награда).

Награды, изготовленные из драгоценных металлов, которые были сданы георгиевскими кавалерами в государственный фонд

Среди нижних чинов Военно-автомобильной школы было довольно много высококвалифицированных рабочих, интеллигентов, представителей обеспеченной буржуазии, особо не стремившихся попасть на «передок». «Писарей в ней было больше, чем. солдат», — воспоминал один из её бывших офицеров. Этот специфический, довольно неоднородный социальный состав способствовал тому, что во время июльских событий 1917 года авторота в полном составе выступила против монархии на стороне коалиционного Временного правительства. По воспоминаниям А. Н. Сереброва-Тихонова, Владимир Маяковский был одним из самых активных участников описываемых революционных событий, сослуживцы избирают его председателем Комитета солдатских депутатов:

«Около вокзала послышалась перестрелка. Маяковский бросился в ту строну.

— Куда вы?

— Там же стреляют! — закричал он в упоении.

— У вас же нет оружия!

— Я всю ночь бегаю туда, где стреляют.

— Зачем?

— Не знаю! Бежим!

Он выхватил у меня пачку газет и, размахивая ими, как знаменем, убежал туда, где стреляли».

Его строчки «Ешь ананасы, рябчиков жуй ⁄ День твой последний приходит, буржуй!» были положены на музыку неизвестного композитора и исполнялись как припев революционными матросами-балтийцами, «штурмовавшими» Зимний дворец.

Маяковский искренне верит в своё предназначение последовательного борца за новое искусство, для него в этом процессе обратного пути нет:

Граждане!

Сегодня рушится тысячелетнее «Прежде».

Сегодня пересматривается миров основа.

Сегодня

до последней пуговицы в одежде

жизнь переделаем снова.

(Маяковский В. В. Революция. Поэма).

Февральская революция 1917 года разделила не только общество, но и в футуризм. Теперь он стал «правый» и «левый». Левые радостно встретили Октябрь, стали «большевиками искусства» (В. Маяковский, В. Каменский, Д. Бурлюк, А. Кручёных). К этой футуристической группе примкнули первые производственники-футуристы (О. Брик, Б. Арватов), потом — конструктивисты (А. Родченко, А. Лавинский).

В своей автобиографии Маяковский писал: «26 февраля, 17-й год. Пошёл с автомобилями к Думе. Влез в кабинет Родзянки. Осмотрел Милюкова. Молчит. Но мне почему-то кажется, что он заикается. Через час надоел. Принял на несколько дней командование Автошколой. Гучковеет. Старое офицерье по-старому расхаживает в Думе. Для меня ясно: за этим неизбежно сейчас же социалисты. Большевики…»

14 марта 1917 года в кадетской газете «Речь» было опубликовано письмо Центрального солдатского комитета школы: «В № 2 газеты „Правда“ от 7 марта была помещена от имени 1-й Запасной автомобильной роты резолюция по текущему моменту:

„Центральный солдатский комитет военно-автомобильной школы и 1-й Запасной роты, единственный орган, представляющий названную роту в целом, настоящим письмом просит довести до общего сведения, что указанная выше резолюция ни одним уполномоченным органом 1-й Запасной автомобильной роты не принималась и высказанное в ней требование о прекращении войны и об изменении признанного Советом рабочих и солдатских депутатов состава Временного правительства резко противоречит действительным требованиям солдат 1-й Запасной автомобильной роты. Точно так же 1-й Запасной автомобильной ротой никогда не предполагалось обращаться с приветствием к германскому Совету рабочих и солдатских депутатов, самое существование которого является более чем сомнительным.

Председатель

Центрального солдатского комитета

Евгений Меркель,

Секретарь комитета Закис“».

Комитет находился под влиянием социалистов-революционеров и меньшевиков, что вполне объяснялось социальным составом личного состава школы; факты о том, что Маяковский и его товарищи в тот период симпатизировали большевикам, архивными документами не подтверждаются.

Неожиданно во Владимире Маяковском проснулся общественный деятель. Со всем своим бешеным темпераментом он включился в защиту памятников архитектуры и искусства от победившего народовластия. Временное правительство, состоящее в основном из представителей адвокатского сообщества, то есть людей, которые по определению сами делать ничего не будут, справедливо озаботилось вопросом о том, как сохранить культурное наследие прошлого, художественные сокровища музеев, картинных галерей, памятники, статуи, дворцы от расхищения и гибели, порчи и всякого вреда со стороны деклассированных элементов, составлявших основной боевой отряд революции, а также как организовать художественную жизнь в условиях неожиданной свободы.

Огромную роль в решении первой задачи сыграл Максим Горький. Маяковский относился к этой новой для него миссии с уважением, с глубоким пониманием её исключительного значения. На одном из первых собраний деятелей искусства в Михайловском театре 12 марта 1917 года поэт заявил: «Рука, поднятая над самодержавием, обрушилась на дворцы, и задача оградить дворцы от нападок была задачей тех людей, которые создали комиссию у Горького».

В состав оперативно созванной специальной комиссии входили:

— Александр Николаевич Бенуа — художник, историк искусства, художественный критик, основатель и главный идеолог объединения «Мир искусства»;

— Георгий Крескентьевич Лукомский — историк, искусствовед, художник;

— Натан Исаевич Альтман — художник-авангардист (кубист), скульптор и сценограф;

— Сергей Васильевич Чехонин — художник-график.

Как мы видим, её членами были люди более чем достойные. Правда, они вскоре эмигрировали из СССР. Натан Альтман был единственным, кто через несколько лет вернулся.

Выбор памятников для снятия дал повод обвинять членов комиссии в сведении счетов с творческими оппонентами. Алексей Максимович обеспокоенно сообщал коллегам: «Граждане, 4 марта в моей квартире собралось 50 человек художников… момент был тревожный — ходили слухи, что что-то ломают и пробовали ломать памятник Александру III. Эти художники служили охране предметов искусства и составили известное воззвание, которое теперь расклеивается по улицам».

Действительность превзошла все ожидания: появилась масса желающих уничтожить памятники павшего «кровавого режима». Сценарий оказался до боли знакомым и в 1968 году в Праге, и в августе 1991 года в Москве, и в январе 2014 года в Киеве.

Статья Александра Бенуа «О памятниках» появилась на страницах газеты «Новая жизнь» как ответ на новую волну споров по этому вопросу. Поводом стали радикальные публикации в журнале «Бич» (№№ 21–22 и 26), главным редактором которого был публицист Александр Амфитеатров[66]. Но если ранее, выступая в газете «Русская воля», журналист обрушивался на памятник Николаю I работы П. К. Клодта на Исаакиевской площади, то теперь объектом его агрессии сделался монумент другому императору — Петру I, — более известный как «Медный всадник».

В марте А. Амфитеатров писал: «Наиболее возмутительным памятником голштиноготорпской династии, который непременно надо убрать от глаз народных, и чем скорее, тем лучше, является монумент Николаю I на Исаакиевской площади… Обратите его в расплавленный металл, который сейчас надобен для военных целей, либо сдайте его в музейные чучела для любопытных, но — не надо быть ему! Уберите!..» [1. 4] Владимир Маяковский вместе с деятелями искусств самых разных направлений осуждал подобные демарши и как минимум сочувствовал всем разумным мерам по сохранению культурного наследия. Однако в том же выступлении в Михайловском театре, подчёркивая значение комиссии по охране памятников искусства и старины («Я уважаю всех лиц, состоящих в этой комиссии…»), Маяковский говорил: «Справиться с этой задачей легко — она может быть выполнена расстановкой солдат. Вторая задача более хитрая и более существенная…»

«Второй задачей» и был подъём художественных сил страны на новое творчество, нужное народу. В самом деле, она была «более хитрая».

Поэт предупреждал о необходимости борьбы с этими буржуазными авторитетами, призывал к бдительности, утверждая, что неминуемо в их среде «обнаружатся залежи реакционного духа»: «От имени художников, поднявших знамя революции, пришёл я — искусство в опасности».

Комиссар Временного правительства по делам искусств Ф. А. Головин поставил перед собранием вопрос об организации министерства искусств. Маяковский заявляет себя противником министерства искусств и заканчивает свою речь призывом: «Да здравствует политическая жизнь России и да здравствует свободное от политики искусство! (…) Я не отказываюсь от политики, только в области искусства не должно быть политики».

В апреле 1917 года А. М. Горький организовал в Петрограде выход газеты «Новая жизнь», куда молодой поэт был приглашён в качестве постоянного сотрудника. Уже 21 мая здесь была напечатана его поэтохроника «Революция». Вместе с ним в «Новую жизнь» пригласили Осипа Брика — он уже опубликовал в ней нескольких библиографических заметок.

В середине ноября 1917 года нарком по просвещению А. В. Луначарский обратился к Союзу деятелей искусств с призывом начать совместную работу, создав Государственный совет по делам искусств.

«Заслушав обращение тов. Луначарского, Союз Д. И. доводит до его сведения, что им уже предпринят ряд мер к созыву учредительного собора всех деятелей искусства, который выразит перед лицом всего народа организованное мнение художественного мира на устроение художественной жизни страны».

Прямого отказа от сотрудничества с новой властью нет, но очевидно желание деятелей искусства протащить вопрос «по процедуре»: только «учредительный собор» всех деятелей искусств, а не государственная власть может решать вопрос о формах организации художественной жизни в новых условиях.

17 (30) ноября 1917 года на пленарном заседании руководящего органа Союза деятелей искусств, где присутствовало 70 человек, вновь обсуждался всё тот же вопрос, поставленный Луначарским. Все собравшиеся решительно высказались не только против образования Государственного совета по делам искусств, но и против «какого бы то ни было общения с Луначарским». Особую активность проявлял в этом вопросе видный представитель символизма, культуртрегер Фёдор Кузьмич Сологуб: «Мы ничего не желаем отнимать у народа, как думает Луначарский, ибо Луначарский не народ, а только „господин в пиджаке“, от которого нужно оберегать искусство — достояние всего народа… Мы против Головина[67]и против Луначарского».

Как видно, декадентствующие литераторы, привыкшие к либеральному отношению к себе со стороны власти, пока ещё не поняли, с кем они имеют дело. Потребуется всего несколько месяцев для того, чтобы большевики окончательно определились, кто им нужен, а кто должен принять участие в пароходном круизе с билетом в один конец, правда, без права выбора маршрута и «налегке».

«Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой, согнутой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним костра. Меня окликнули. Это был Блок. Мы дошли до Детского подъезда.

Спрашиваю: „Нравится?“ — „Хорошо, — сказал Блок, а потом прибавил: — У меня в деревне библиотеку сожгли“… Славить ли это „хорошо“, или стенать над пожарищем — Блок в своей поэзии не выбрал» (Перцов В. О. Маяковский в 1917 году).

Маяковский, в отличие от Александра Блока, свой выбор сделал:

Пройдут

года

сегодняшних тягот,

летом, коммуны

согреет лета,

и счастье

сластью

огромных ягод

дозреет

на красных

октябрьских цветах.

И тогда

у читающих

ленинские веления,

пожелтевших

декретов

перебирая листки,

выступят

слёзы,

выведенные из употребления,

и кровь

волнением

ударит в виски.

Когда я

итожу

то, что прожил,

и роюсь в днях —

ярчайший где,

я вспоминаю

одно и то же —

двадцать пятое,

первый день.

2.2. «Я не интеллигент — у меня профессия есть»

Интеллигент не любит риска

И красен в меру, как редиска.

В. Маяковский «Советская азбука», 1919

Несмотря на известную позицию В. И. Ленина, изложенную им в письме Максиму Горькому 15 сентября 1919 года[68], большевистская власть пока ещё мирилась с особой ролью интеллигенции, прежде всего в вопросе борьбы с массовой неграмотностью населения. Очень быстро образованная часть общества оказалась в заложниках у этой государственной политики. С одной стороны, большевики понимали, что без грамотных людей «новый мир», как ни старайся, построить не получится, а с другой — интеллигенты по-прежнему являлись носителями чуждой буржуазной культуры и эстетики, в результате чего повсеместно конфликтовали с «новыми дворянами»: красными командирами, партийными руководителями, чекистами, советскими служащими и прочими «имевшими право». Многие из «бывших» не скрывали своих либеральных взглядов, продолжали придерживаться патриархальных семейных традиций, посещали церковь, всячески противились свободным нравам «гегемона», бытовому хамству, возведённому в поведенческую норму, демонстративному отказу от официального брака, как изжившего себя социального института и пр.

В первые послереволюционные годы представители творческой части общества оказываются в крайне тяжёлом положении, за редким исключением они выключены из существующей системы распределения материальных благ, прежде всего продовольствия, не имеют возможности получать рабочие карточки, живут впроголодь.

В деревнях и небольших посёлках быт «образованных» вообще мало чем отличается от жизни простых обывателей. Зачастую направленная по комсомольской путёвке в сельскую школу «учителка» оказывалась в абсолютно бедственном положении, так как не была готова к тяжёлому крестьянскому труду, не умела обрабатывать приусадебный участок, если он у неё вообще был, что-то продавать на местном рынке и т. д.

Как правило, «общество» в более-менее зажиточных сёлах брало на себя заботу о пропитании учителя или фельдшера, как в своё время оно заботилось о приходском священнике. Конечно, особенно сложно им приходилось, если жители деревни принимали решение о создании коммуны, где, в отличие от того же колхоза, исключалось любое владение какой-либо собственностью.

Безработица, а самое главное — постоянный голод стали причиной массового переселения тысяч крестьян в города на заработки. Помимо особенностей и привычек повседневной жизни, бывшие селяне приносят с собой крайне низкий культурный уровень, в особо запущенных случаях — религиозные предрассудки, антисемитизм и сектантство.

В России впервые после революции начинается расслоение на новых бедных (рабочих и крестьян) и новых богатых — «нэпманов» и партийно-хозяйственную верхушку, — которое неизбежно приводит к постепенному вытеснению интеллигентов в непривычную для них замкнутую систему бытования. Тем не менее быт каждой из категорий советской интеллигенции складывался сообразно той роли, которую человек играл в иерархии новой власти. Её высший эшелон представляли деятели российской науки и культуры, имеющие международный авторитет, как академики Павлов, Мичурин, Тимирязев, Карпинский, ставшие известными ещё в дореволюционное время писатели Максим Горький, Алексей Толстой, деятели театра Станиславский, Немирович-Данченко, Мейерхольд, Вахтангов, Таиров, кинорежиссёры Эйзенштейн, Александров, Пырьев, многие выдающиеся актёры, как, например, Гоголева и Качалов, композиторы Прокофьев, Глиэр и др.

Уже 16 августа 1919 года Политбюро ЦК РКП (б) приняло специальное постановление «О продовольственном снабжении писателей»:

«п. 9–0 переводе союза писателей в первую категорию.

Удовлетворить просьбу Московского] профессионального] союза писателей о переводе их в первую категорию, считая [их] труд общественно необходимым и полезным» (РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 21. Л. 3. Копия на правах подлинника. Машинопись).

В катастрофическом 1920 году, в сложной системе нормирования продовольствия лица умственного труда вновь были отнесены ко второй категории, то есть после рабочих. Следующими за ними были занятые в частном секторе, но не использующие наёмного труда. Хроническая нехватка продуктов питания приводила к тому, что самым необходимым снабжались только трудящиеся. Единственное исключение было сделано для военнослужащих, сотрудников ВЧК и милиции.

В декабре 1921 года была учреждена Центральная комиссия по улучшению быта учёных (ЦЕКУБУ). Вскоре были введены так называемые академические пайки, которые получали около 8 тысяч человек, потом число особо ценных кадров вырастет до 200 тысяч. Такой получал и Маяковский, для чего написал специальное заявление и заполнил анкету.

Характерным примером новых взаимоотношений власти и творческой интеллигенции является обращение Максима Горького к председателю СНК В. И. Ленину с просьбой предоставить ему два автомобиля. Задача эта была довольно сложной — весь автотранспорт передан в единый государственный парк, автомашин всего 2582 на всю страну. Утверждённый 10 июня 1920 года порядок предусматривал, что право пользоваться автомобилем есть только у членов Президиума ВЦИК, народных комиссаров, членов коллегий наркоматов, ВЧК, РВС, ВСНХ, Всероссийского совета профсоюзов. Несмотря на это, Ленин даёт поручение Петроградской ВЧК решить вопрос, но петроградские чекисты указания председателя Совнаркома не выполнили.

Пришлось Владимиру Ильичу потребовать строго наказать виновных и срочно обеспечить Алексея Максимовича необходимым автотранспортом.

Среднее звено интеллигенции находится в прямой зависимости от места своей работы. Приписанные к различным народным комиссариатам или другим ведомствам могли себе позволить более-менее качественное ведомственное жильё и питание в спецстоловой. В уже упоминавшемся письме М. Горькому Владимир Ильич отмечал, что «интеллектуальным силам, желающим нести науку народу (а не прислужничать капиталу), мы платим жалование выше среднего. Это факт. Мы их бережём. Это факт» (Ленин В. И. ПСС, изд. 5-е Т. 51. С. 47–49).

В каком-то смысле большевики действительно заботились о выдающихся деятелях культуры и науки. Правда, эту степень их полезности или бесполезности для общества они определяли самостоятельно и весьма своеобразно. Так, получение бесплатного муниципального жилья стало из бытового вопроса политическим. Уже к январю 1918 года местные советы получили в распоряжение свой собственный жилищный фонд, при этом они имели самые широкие полномочия по его использованию. Главной задачей являлось постепенное переселение заслуженных борцов за народное счастье в более просторные помещения за счёт бывших буржуев, эксплуататоров и царских чиновников.

В законодательстве получили отражение два основных аспекта жилищной проблемы: излишки жилой площади, превышающие нормы, установленные распоряжением Наркомздрава от 17 июля 1919 года, и дифференцированная квартплата. Начиная с 25 мая 1920 года местные советы должны были совместно с профсоюзами заниматься перераспределением жилого фонда с предоставлением дополнительной жилплощади «отдельным лицам и категориям трудящихся», которым она необходима для осуществления профессиональной деятельности. В августе 1921 года такая льгота предоставлена инженерам, которые получили право улучшать жилищные условия сверх нормативов «для надомной работы в профессиональных целях»; меньше, чем через год, к ним добавили научных работников.

29 сентября 1924 года был опубликован новый список льготных категорий, которые имели право на дополнительную комнату 16 кв. м сверх нормативов РСФСР (6 кв. м на человека), к таким были отнесены:

— партийные, советские и профсоюзные работники, занятые служебной работой на дому или нёсшие ответственность за работу, оплачиваемую на два порядка выше их должностного оклада;

— высшее командование РККА и РККФ, относившиеся к первым 4 рангам из 19 существовавших в вооружённых силах;

— научные работники, врачи и дантисты, которые занимались частной практикой;

— члены Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев.

Только через год к ним добавились юристы, писатели и артисты, которые получали доходы от занятия умственным трудом, не работая в штате соответствующих учреждений, а по трудовому соглашению. Именно это положение и позволило В. В. Маяковскому получить отдельную квартиру на Гендриковом переулке, однако в нарушение существующего порядка он сохранил за собой и комнату в коммунальной квартире на Лубянском проезде, оформив её в качестве служебного кабинета для научной работы.

В октябре 1922 года для жильцов муниципальных квартир, которые имели доходы от частной предпринимательской деятельности, а также лиц, отнесённых к «свободным профессиям», квартплата установлена в 9 раз выше стандартной. Дополнительное сверхнормативное превышение площади облагалось в 10-кратном размере для рабочих и в 100-кратном для всех остальных категорий.

С 1923 года Маяковский платит 10 рублей за квадратный метр занимаемой им жилой площади, для остальных категорий установлена плата от 2 до 5 рублей.

В Москве партийная и советская элита теперь проживала в специальных домах — так называемых Домах Советов, центральных гостиницах «Националь», «Метрополь», «Савой». Демьяну Бедному — обладателю огромной личной библиотеки в 30 000 томов, единственному из всех литераторов — выделена квартира в жилом корпусе Кремля. Максиму Горькому в пользование передан роскошный особняк в стиле модерн, построенный архитектором Ф. О. Шехтелем для промышленника С. П. Рябушинского на Малой Никитской улице. Из него предварительно был переселён специализированный детский дом для детей партийной и советской элиты.

Отдельный дом на улице Пролетарской в Детском Селе (нынешний г. Пушкин) был выделен вернувшемуся из эмиграции Алексею Толстому.

Однако только очень немногие избранные могли рассчитывать на отдельные комнаты или квартиры с элементарными удобствами. В Москве и Петрограде большинство жилых помещений превратились в «коммуналки», где вместе могли проживать 5, 10 и даже 20 семей. Под, так сказать, жильё использовалось любое помещение. «Новые москвичи» обживали даже подсобные постройки, расположенные на кладбищах. Рядовым явлением было, например, ходить умываться в соседний общественный туалет. Владимир Маяковский вспоминал, что некоторое время он пользовался уборной, располагавшейся на вокзале, — серьёзное испытание для человека, панически боявшегося любых инфекций. В 1925 году он подал заявление в Моссовет с просьбой предоставить ему пустовавшую по причине тотальной разрухи квартиру на Гендриковом переулке в районе Таганки. Эта квартира № 5 расположена на втором этаже дома 15/13. Дом старый, деревянный, из двух этажей. Маяковский берёт на себя обязательство полностью отремонтировать аварийную жилплощадь за собственный счёт, к заявлению приложил строительную смету на сумму в 3000 рублей. 23 апреля 1926 года исполнительный комитет Моссовета специальным постановлением закрепил за поэтом эту жилплощадь: «Принимая во внимание, что поэтом Маяковским в доме№ 15 по Гендрикову переулку произведено переустройство квартиры и ремонт последней за собственный счёт, управление делами президиума Московского совета считает вполне справедливым оградить интересы посетителя от мероприятий, связанных с возможностью переселения или уплотнения поэта Маяковского».

Как видно из текста постановления, мероприятия по подселению могли коснуться не только бывших хозяев квартир, которых легко «уплотняли» до одной комнаты, а потом и её могли разделить фанерной перегородкой или шкафом, — такая перспектива была реальной для всех счастливых обладателей излишков квадратных метров. Такие попытки неоднократно предпринимались в отношении основоположника анархо-коммунизма, всемирно известного учёного-географа Петра Алексеевича Кропоткина. Князь П. А. Кропоткин, который принципиально отказывался от пенсии в 10 000 рублей, назначенной ему Временным правительством, а затем от различных привилегий и пайка от большевиков, бережно хранил «охранный» мандат, подписанный председателем СНК РСФСР В. И. Лениным, в котором представители советской власти в том городе, где будет проживать «известнейший русский революционер», обязаны были «оказывать ему всяческое и всемерное содействие…», а также «принять все меры к тому, чтобы жизнь Петра Алексеевича была облегчена возможно более…».

В числе «невинно пострадавших» из-за «квартирного вопроса» оказался и родной брат секретаря председателя СНК В. И. Ленина Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича — Михаил Дмитриевич.

Выдающийся военный теоретик, основоположник советской аэрогеодезии, генерал-майор РИА и генерал-лейтенант РККА М. Д. Бонч-Бруевич после увольнения с действительной военной службы находился в резерве РВС. Полевой штаб Реввоенсовета выделил ему и его жене две комнаты в квартире № 2 в доме № 7 по улице Знаменка, общей площадью 42 кв. м, где в маленькой 13-метровой комнате семья генерала организовала свою собственную кухню. Как выяснилось, в этом доме председатель жил-товарищества тов. Гурович сдавал некому гражданину Д. М. Назарову (за приличные деньги) 50-метровое помещение, относившееся к общедомовой собственности, при этом обещал остальным тринадцати жильцам коммунальной квартиры, что общая кухня для них будет им организована именно в кабинете Михаила Дмитриевича. Для чего предприимчивым домоуправом с целью установления справедливого перераспределения жилплощади были поданы сразу несколько заявлений в суд (своим постановлением от 01 апреля 1924 года Московский городской суд дела прекратил), а затем — ещё и коллективная жалоба вместе с тремя исками в губернский суд. Дальше были осуществлены стандартные мероприятия по рейдерскому захвату «излишков» у бывшего царского генерала. Например, когда жилтоварищество отказалось принимать от М. Д. Бонч-Бруевича квартплату, тот был вынужден вносить её на депозит губернского суда.

В связи с тем, что летом 1924 года Хамовнический суд города Москвы постановил решение о выселении генерала, а освободившееся помещение передал товариществу для заселения рабочих, то пришлось Михаилу Дмитриевичу обращаться за поддержкой в бюро ячейки РКП (б) при Обществе добровольного воздушного флота «Добролёт», которое вышло «с товарищеской просьбой принять меры к законному ограждению прав нашего ответственного работника, заведующего аэросъёмочным отделом т. Бонч-Бруевича, который подвергается систематической травле и клевете от группы сомнительных личностей, стоящих во главе жилтоварищества, где он проживает…» Тяжба продолжалась почти четыре года, за это время выдающийся учёный вызывался в суд, к следователям и прокурорам более 30 раз.

19 октября 1925 года народный суд Замоскворецкого района наконец-то защитил права учёного и его семьи. В этой связи заслуживают отдельного внимания формулировки из мотивировочной части постановленного судом решения: «Нарсуд считает домогательства жилтоварищества основанными на сознании недопустимости со стороны Бонч-Бруевича пользования таким удобным помещением, каким фактически он пользуется, что должно быть признано как пристрастное к нему отношение, основанное на неверном понимании современных условий существования. Нарсуд находит пользование этим помещением Бонч-Бруевичем вполне естественным, создающим удобство существования… Домогательство же т-ва суд считает разрежением этого существования и основанным на склочности… Бонч-Бруевич, хотя и бывший генерал, но никогда Советской властью не лишался прав, работает с ней на протяжении всего существования и, безусловно, как принимавший участие в Гражданской войне и в строительстве хозяйства, член профсоюза, должен считаться трудящимся… Отмечая склочность настоящего дела, безусловно вредную по своим последствиям, как вносящую разложение в среде общежитий вообще, создающих сутяжничество, нарсуд считает необходимым обратить на это внимание Московского Совета и Районного на предмет производства тщательных обследований домоуправлений и, главным образом, обращения внимания на внутреннюю жизнь домоуправлений, считая, что культурная работа в домашней обстановке, при надлежащем руководстве, устранит всякие вредные явления и принесёт только пользу. Судеб (ные) по делу издержки возложить на жил(ищное) тов (арищество)» [1. 200].

Квартирный вопрос оказался причиной трагической гибели председателя Высшего совета физической культуры, организатора и директора Научно-исследовательского института игр и праздников, а затем главной военной школы физического образования Всевобуча В. Г. Марца.

На свою беду, учёный проживал в коммунальной квартире в доме № 33 по улице Кропоткина, в которой занимал целых четыре комнаты, в отличие от своего соседа — заведующего секретной частью транспортного отдела ГПУ Волкова, имевшего всего одну. Чекист решил расширить своё жизненное пространство самым гуманным способом — через решение домового комитета. Хотя, как мы понимаем, в арсенале у него были и другие способы достижения поставленной цели. Вскоре он занял помещение, из которого товарищ Марц был выселен. Тот обратился с иском в Хамовнический районный суд г. Москвы, постановивший комнаты ему вернуть, как незаконно переданные решением неуполномоченной на то организации.

После заседания руководитель рабочей группы домкома Наумов — бывший политкаторжанин, занимавший должность завхоза дома отдыха Чайного управления Потребсоюза, — выйдя из суда на улицу, застрелил В. Г. Марца со словами: «Тебе нужна квартира — вот, получай», а затем убил гр. Рыбникова.

После чего Наумов явился в 12-е отделение милиции, где сдался с повинной: «Отдаю револьвер и сам отдаюсь во власть Совета рабочих депутатов». Свой поступок преступник объяснил «актом протеста за всех рабочих, неправильно выселяемых и переселяемых», так как посчитал успех Марца в суде «результатом его больших связей и поддержкой влиятельных советских и партийных лиц, оторвавшихся от рабочего класса и не интересующихся тем, в каких условиях живут его представители».

Следствием было установлено, что в 1918 году Наумов работал в исполкоме Хамовнического районного совета, где случайно услышал, как арестованный по ордеру ЧК князь Меньшиков заявил конвоиру: «Я был князем и останусь князем, а вы были крепостными хамами и вечно будете ими», после чего вышел из кабинета президиума и застрелил задержанного. Большевик был приговорён революционным трибуналом к общественному порицанию, запрету занимать выборные должности и носить оружие в течение трёх лет, исключён из РКП (6).

В результате проведённого расследования Наумов и «вдохновитель» его преступления Волков за умышленное убийство на основании ст. 143 УК РСФСР были приговорены трибуналом к 10 годам тюремного заключения со строгой изоляцией.

«Вестник советской юстиции» как о правильной инициативе на местах писал о том, что при райсоветах Москвы были созданы примирительно-конфликтные комиссии по жилищным делам. «За это время они вполне доказали свою жизненность. Комиссии рассматривают дела с представителями от коллегии защитников, вникая во все мелочи и подробности, причём решения комиссий очень часто касаются не только „судящихся“ жильцов, но и домоуправлений, которые заблаговременно не позаботились урегулировать взаимоотношения жильцов между собой. Очень часты случаи, когда особо враждующие между собой жильцы „судятся“ по нескольку раз; в таких случаях комиссия расселяет их по разным квартирам, и, как показала практика, этот способ „умиротворения“ является наиболее правильным».

Так что, хорошо зная существующие порядки, на всякий случай Владимир Маяковский прописывает Осипа и Лили Брик на свою жилплощадь. Теперь его квартира формально тоже стала коммунальной.

Годом ранее, для того чтобы на время командировки В. В. Маяковского в качестве корреспондента за границу в его комнату на Лубянском проезде, где он хранил свои рукописи и рабочие материалы, никого временно не поселили, ему потребовалось специальное обращение наркома по просвещению А. В. Луначарского в административно-финансовое управление ВСНХ СССР товарищу З. Б. Каценельсону, он же одновременно являлся начальником экономического управления ОГПУ. Жилплощадь за поэтом на период его вынужденного отсутствия сохранили, но только в порядке особого исключения. (Напомню, что норма жилищной обеспеченности в Москве составляла 4,5 м^2 на одного жителя столицы.)

Наличие такой специфической среды для обитания формировало особый жизненный уклад со своими правилами и кодексом поведения, где интеллигентному человеку «старой школы» жить было очень непросто — интеллигент для советского обывателя навсегда становится синонимом слабого, не могущего постоять за себя, зависимого от обстоятельств человека.

Тем временем советский хам с успехом отвоёвывал себе жизненное пространство, перестраивая окружающий коммунальный мирок под себя. Михаил Булгаков в романе «Собачье сердце» и Владимир Маяковский в пьесе «Клоп» создают образы этих новых мещан-победителей: Присыпкина и Шарикова, смысл жизни которых — бытовая победа над «образованными». Но если Пьер Присыпкин — участник Гражданской войны, а ныне перерожденец: «кто воевал — имеет право», то Шариков — плоть от плоти «новый человек», искусственно созданный, «рождённый Великим Октябрём».

Теперь среди большевистского руководства всерьёз шла речь не просто о воспитании нового индивидуума, а о создании нового биологического типа человека, лишённого собственнических инстинктов, социального эгоизма, христианской рефлексии, жалости к врагам, к которому вполне применим термин А. А. Богданова: «собирание человека».

Великая идея требовала новых подходов и новых исполнителей. Если социально близкий уголовный элемент немного позднее будет поручен ОГПУ, то в деле перевоспитания обывателя без интеллигентов уже не обойтись.

Максиму Горькому принадлежит очень точное определение основного качества мещанина — тот мечтает о «мирной жизни в тылу наиболее сильной армии».

Академик Д. С. Лихачёв, в свою очередь, писал:

«У Белинского где-то в письмах, помнится, есть такая мысль: мерзавцы всегда одерживают верх над порядочными людьми потому, что они обращаются с порядочными людьми как с мерзавцами, а порядочные люди обращаются с мерзавцами как с порядочными людьми. Глупый не любит умного, необразованный воспитанного, невоспитанный воспитанного и т. д. И всё это прикрываясь какой-либо фразой: „Я человек простой…“, „я не люблю мудрствований“, „я прожил свою жизнь и без этого“, „всё это от лукавого“ и т. д. А в душе ненависть, зависть, чувство собственной неполноценности» [1. 124].

М. А. Булгаков красочно описал собственную жизнь в таком «тылу» в рассказе «Самогонное озеро».

В коммунальной квартире, где вместе с Михаилом Афанасьевичем проживали соседи-алкоголики, которые в ходе каждодневной пьянки в качестве обязательного развлечения лупили собственных детей, среди мата, грохота, криков и детского плача писатель пытался работать, потому требовал от соседей прекратить издеваться над младшими членами семьи и услышал в ответ гениальную фразу: «Ежели кому не нравится, пусть идёт туда, где образованные» [1,28].

Несмотря на то что Маяковский буквально травил Булгакова со всех возможных трибун, а в кулуарах интересовался у коллег: «Почему этот белогвардеец до сих пор на свободе?», Михаил Афанасьевич периодически встречался с ним за игрой на биллиарде в «Кружке» — Клубе работников искусств на Старопименовском переулке, где они много шутили и постоянно подначивали друг друга:

«Маяковский: Разбогатеете окончательно на своих тётях манях и дядях ванях, выстроите загородный дом и огромный собственный биллиард.

Непременно навещу и потренирую.

Булгаков: Благодарствую! Какой уж там дом!

— А почему бы?

— О, Владимир Владимирович, но и вам клопомор не поможет, смею уверить. Загородный дом с собственным биллиардом выстроит на наших с вами костях ваш Присыпкин.

Маяковский мотнул головой:

— Абсолютно согласен» [1. 80].

Оба литератора очень хорошо понимали, что их «могильщик» — не пролетариат, как у Карла Маркса, а советский мещанин, который в мирной схватке уже побеждает вчерашних революционеров.

Маяковский в сатирической пьесе «Клоп», перемещая зрителя в недалёкое коммунистическое будущее, поместил имя Михаила Булгакова в «Словарь умерших слов», описал в стихотворении «Лицо классового врага» «буржуя-нуво»:

…на ложу

в окно

театральных касс

тыкая

ногтём лаковым,

он

даёт

социальный заказ

на «Дни Турбиных»[69] —

Булгаковым.

В 1929 году М. Булгаков в свою очередь делает В. В. Маяковского прототипом развязно-фамильярного поэта Владимира Баргузина в своей неоконченной повести «Тайному другу». Надо сказать, что среди коллег Михаил Афанасьевич был знаменит этой своей исключительной способностью наносить им смертельные обиды. Мейерхольду, особенно в самом начале московской карьеры молодого литератора из провинциального

Киева, доставалось больше остальных. Например, в повести «Роковые яйца» М. Булгаков упоминает «Театр имени покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году, при постановке пушкинского „Бориса Годунова“, когда обрушились трапеции с голыми боярами…[70]».

Такие вот между ними великими были «высокие отношения».

Изначально революционный поэт Маяковский выступал как прямая противоположность уходящему Серебряному веку. Пролетарии, которые строят новую страну, но при этом голодные «сидят в грязи» при лучине, жили не мечтой о Прекрасной Даме и миражами с одиноким жирафом. Нет, они нуждаются в великом, грандиозном будущем для себя и грядущих поколений, в масштабных свершениях, в мировой победе человека труда сегодня — «через четыре года здесь будет город-сад»[71]. Главный герой стихотворения «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» Иулиан (Ян) Петрович Хренов дружил с Маяковским, бывал у него в доме во время коротких командировок в Москву.

В 1936 году, как начальник строительства Краматорского металлургического комбината, он был осуждён за участие в троцкистской организации, но получил сравнительно небольшой пятилетний срок с отбыванием в Севвостлаге в Магадане. По воспоминаниям Валаама Шаламова, на этапе из Владивостока, сидя в верхнем трюме парохода «Кулу», как единственную сохранившуюся драгоценность из прошлого показывал зекам томик стихов с этим стихотворением о себе.

Вы чуете

слово —

пролетариат? —

Ему

грандиозное надо… [1.42].

Убеждённый революционер-идеалист, мечтающий о Мировой революции, Маяковский становится гневным обличителем пороков советского общества:

Сколько их!

Числа им нету.

Пяля блузы,

пяля френчи,

завели по кабинету

и несут

повинность эту

сквозь

заученные речи.

Весь

в партийных причиндалах,

ноздри вздёрнул —

крыши выше…

Есть бумажки —

прочитал их,

нет бумажки —

сам напишет.

Всё

у этих

в порядке,

не язык,

а маслобой.

Служит

и играет в прятки

с партией,

с самим собой… [1. 47].

Бюрократия, партийное чванство, бестолковость, тупое упорство в отстаивании своих непонятно откуда взявшихся особых прав и привилегий в совокупности с дремучей безграмотностью — персонажи Маяковского не просто паразитируют на великой идее, они дискредитируют её, превращая в мелкую бестолковую затею.

я

белому

руку, пожалуй, дам,

пожму, не побрезговав ею.

Я лишь усмехнусь:

— А здорово вам

наши

намылили шею! — (…)

Но если

скравший

этот рубль

ладонью

ладонь мою тронет,

я, руку помыв,

кирпичом ототру

поганую кожу с лад они… [1. 43]

Стихотворение «Взяточники», извините, вообще-то, звучит как крамола. Революционный поэт ставит лютого врага советской власти — белогвардейца — выше нашего родного советского служащего, члена партии «с длиннющим», хоть и «подчищенным стажем», пусть и коррупционера. Как же ему подобное произведение простить?

Уже в изгнании, анализируя сложившуюся общественно-политическую ситуацию в СССР в 20-х — 30-х годах, Лев Троцкий в унисон с Владимиром Маяковским написал в «Преданной революции»: «Попытка представить советскую бюрократию как класс „государственных капиталистов“ заведомо не выдерживает критики. У бюрократии не ни акций, ни облигаций. Она вербуется, пополняется, обновляется в порядке административной иерархии, вне зависимости от каких-либо особых, ей присущих отношений собственности. Своих прав на эксплуатацию государственного аппарата отдельный чиновник не сможет передать по наследству. Бюрократия пользуется привилегиями в порядке злоупотребления» [2.24].

Современной российской бюрократии удастся развенчать оппортунистическую теорию Троцкого, теперь у неё (у бюрократии. — Авт.), помимо властных полномочий, есть и акции, и облигации, и вот уже появляются первые примеры наследования прав на «эксплуатацию государственного аппарата».

2.3. «Я жизнью жертвую…» Советский феномен социального суицида

…и смерть стоит,

и ожидает жатвы…

В. Маяковский. Солдаты Дзержинского

Только со смертью человек становится

понятен. Только смерть ставит точку.

Э. Лимонов

В течение столетий Русская православная церковь убеждала свою паству, что для христианина добровольный уход из жизни есть грех смертельный. Рождение и кончина человека происходят исключительно по воле Спасителя, а потому принимать решение за него, пытаясь таким образом самостоятельно изменять свою жизненную стезю, вне зависимости от сложившихся обстоятельств, — это попытка поставить себя на место Бога.

Первые исследования феномена суицида появились в России ещё в начале XIX века. При этом они проводились лишь отдельными энтузиастами К. Германом, В. Бехтеревым, П. Розановым, Г. Гордоном, А. Лихачёвым и, естественно, не могли претендовать на какую-либо системность.

Ещё в 1823–1824 годы академик К. Герман неоднократно представлял Императорской академии наук в Санкт-Петербурге доклады «Изыскание о числе самоубийств и убийств в России за 1819 и 1820 годы», которые были посвящены причинам суицидов, в том числе связанных с последствиями Отечественной войны 1812 года, и по мнению их автора, ставили своей целью «по крайней мере частью узнать нравственное и политическое состояние народа». Учитывая выводы, к которым пришёл ученый, эти исследования на русском языке опубликованы не были. По мнению министра народного просвещения адмирала А. С. Шишкова, «подобные статьи, неприличные к обнародованию оных, надлежачо бы к тому, кто прислал их для напечатания, отослать назад с замечанием, чтобы впредь над такими пустыми вещами не трудился. Хорошо извещать о благих делах, а такие, как смертоубийства и самоубийства, должны погружаться в вечное забвение», (цит. по: Гернет М. Н. Избранные произведения. Юридическая литература. М., 1974. С. 370–371).

Формально отказавшись от научного обоснования причин самоубийств, власть в дореволюционной России практически во всех редакциях уголовного закона предусмотрела ответственность за покушение на самоубийство.

В Уложении 1843 года для суицидентов каторжные работы были заменены тюремным заключением на срок от шести месяцев до одного года, при этом церковному священноначалию было предоставлено право в каждом конкретном случае самостоятельно решать, следует ли самоубийцу лишать права христианского погребения, постановив о безусловном церковном покаянии покушавшегося как «о возможном случае для его вразумления, а может быть, и для утешения святым учением религии».

В главе 10 раздела X Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года ответственность за такие преступления сохранялась, вместе с дополнением в качестве наказания за доведение до него. Теперь Уголовный закон сделал обязательным запрет на совершение над погибшим таинства отпевания и христианского погребения. В таком виде эта уголовно-гражданская кара последовательно перешла в последующие редакции Уложения 1857, 1866 и 1885 годов.

Устав врачебный (СЗРИ Т. XIII) до 1857 года содержал в себе ст. 923, в силу которой «тело умышленного самоубийцы надлежало палачу в бесчестное место направить и там закопать».

В начале прошлого века в рамках общей тенденции либерализации законодательства, как и некоторого смягчения отношения общества к «самоубиенным», эта ответственность была несколько смягчена.

Теперь в соответствии с Уголовном уложением (ред. 1903 года) доставление средств к самоубийству каралось тюремным заключением до 3 лет (ст. 462), за подговор полагалась каторга до 8 лет (ст. 463), за самоубийство по жребию согласно условию с противником — тоже ссылкой на каторжные работы сроком до 8 лет (ст. 488). Особая ответственность предусматривалась за подговор к самоубийству лица, не достигшего 21 года или заведомо не способного понимать свойства и значение им совершаемого или руководить своими поступками, а также за содействие самоубийству таких лиц советами или указаниями, доставлением средств или устранением препятствий.

Самоубийство не признавалось преступлением, только если оно было совершено по «великодушному патриотизму», ради сохранения государственной тайны или, например, из желания женщины сохранить честь и целомудрие в случае грозившего ей насилия.

В таких случаях родственники самоубийц имели право на их погребение по церковному обряду, а завещания, если таковые, конечно, имелись, сохраняли свою законную силу. Во всех остальных случаях за совершение суицида лицо признавалось виновным в совершении преступления, лишалось всех прав, которые имело при жизни. Несмотря на существовавшие допущения, по существовавшей традиции самоубийц православного вероисповедания хоронили без отпевания за кладбищенской оградой и не служили по ним панихиду.

Тем не менее моду на такой эксцентричный уход из жизни задавали поэты, писатели, студенты и экзальтированные барышни.

Удел и рок печальный их —

В себе убить себя самих!

(Вальтер Скотт. Песнь последнего менестреля).

В Санкт-Петербурге бульварные газеты ежедневно сообщали о том или ином трагическом случае, связанном с самоубиенными. Странная эпидемия всерьёз встревожила городские власти, ведь только за первые три месяца 1907 года в столице и её окрестностях зарегистрировали 241 случай самоубийства, из которых 153 закончились смертью. Как удалось выяснить полиции, в числе побудительных мотивов на первом месте стояла «безвыходная материальная нужда», на втором — «неудовлетворённость жизнью и обманутая любовь», затем следовали «тоска по умершим и исчезнувшим родственникам», «растрата и припадок психической ненормальности». При этом большинство самоубийц принадлежали к интеллигенции.

По данным Петербургского статистического отделения, в каждый из летних месяцев 1908–1910 годов происходило по 125–130 самоубийств и попыток к ним, в остальные месяцы — 80–120, затем их число стало немного снижаться: в июне 1911 года зафиксировали «всего» 62 попытки суицида — 44 мужчины и 18 женщин, большинство из которых было вызвано семейными неприятностями, разочарованием в жизни или безысходной нуждой.

По словам известного психиатра, доктора медицины и известного борца за всеобщую трезвость русского народа А. Л. Мендельсона, «эпидемия самоубийств» «заставляет думать о неотложной необходимости планомерной организации борьбы с этим непрекращающимся явлением» [1.181].

Однако, как отмечал в своей публицистической статье «О самоубийствах» Василий Розанов: «Нужно быть осторожным. Один гроб может потянуть за собою ещё гроб. Есть паника, ужас всех. Вообще есть коллективное собирательное, народное в страстях, по-видимому, индивидуальных. Обратно унизительной „панике“ может образоваться горделивый и горячий ток, увлекающий слабых к мысли о волнах горя, тоски, недоумения около „моего гроба“. Ведь есть вообще посмертные ожидания; есть страстнейшие желания „того, что может произойти только после моей смерти“. Не на этом разве держится социализм, опирающийся на „то, что будет после меня“ и чего ни в каком случае не будет „при мне“, не „будет при жизни“ вот этого социалиста. А идут… Умирают… Отчего же не умереть „ради великих волн чувства“ вслед за „моим гробом“, вокруг „моего гроба“? Самоубийца получит никак не меньше того, что „жертвующий собой“ социалист…» [1.218]

В свою очередь поэт-эгофутурист Иван Игнатьев (Казанский) написал в своём единственном стихотворном сборнике «Эшафот: Эго-фигуры»:

Я жизнью Жертвую — жИВУ…

Палач бездушный и суровый!

Я все сорву твои оковы —

Я так хочу!

Но я умру, когда разряд

Отклонит Милостивый вестник…

Хочу смертей в Бесчестном кресле!

Хочу! Хочу! Хочу! Я рад!..

Следуя своим творческим принципам, поэт покончил жизнь самоубийством 21 января 1914 года — перерезал себе горло опасной бритвой в день своей свадьбы.

Эта смерть, по всей видимости, оказалась для Владимира Маяковского в каком-то смысле «пробой пера». Случившаяся трагедия всколыхнула весь русский авангард, и не только товарищей И. В. Игнатьева по «Интуитивной ассоциации эгофутуризма», но и С. Боброва, В. Хлебникова, И Северянина, Т. Чурилина, самого В. Маяковского. На фоне бульварных публикаций о кровавом, в прямом смысле этого слова, событии Хлебников в четверостишье, включённом им в повесть «Ка», посчитал такой способ уйти из жизни не иначе как богоборческим актом:

И на путь меж звёзд морозный

Полечу я не с молитвой,

Полечу я мёртвый, грозный,

С окровавленною бритвой.

Известный литературный критик Д. А. Крюков (Келейник) в некрологе, напечатанном в «Очарованном страннике», был одним из очень немногих, кто предположил, что причиной гибели поэта могла стать душевная болезнь: «Для нас скрыто навеки то, что заставило уйти так поспешно, так невероятно быстро нашего собрата по литературной работе, по исканиям невоплощённой, поруганной Красоты. Быть может, безумие захватило его внезапно цепкой лапой своей — но и над его могилой мы не отречёмся от нашей влюблённости в Искусство».

Традиция считать представителей радикального искусства, пока оно не стало классическим, конечно, сумасшедшими («дегенератами» — в немецкой транскрипции, «педерастами» — в советской) становится обязательной для любого культурного человека, особенно из числа тех, кто имел право на оценочную точку зрения.

На следующий день после гибели Ивана Игнатьева доктор медицины, учившийся когда-то на юридическом факультете Московского университета, практикующий психиатр Е. П. Радин выступил с лекцией «Футуризм и безумие»: «Психиатрам хорошо известна наклонность к новым словам (неологизмам) у душевнобольных, но такого сплошного непонятного для непосвящённого языка мы ещё не встречали…» Лектор сравнил творчество футуристов с произведениями душевнобольных, в частности своего пациента помещика Платона Лукашевича, который тоже писал стихи и изобретал слова:

Аллегория — подоба;

Орбита — облокругъ;

Грамматика — гранесловiе…

Далее учёный процитировал известного больного: «Не пройдёт ста или двухсот лет, как всё лучшее, избраннейшее в Париже, Лондоне, по всей Европе и Америке будет говорить на одном из усовершенствованных Славянских языков: потом весь свет последует сему же примеру: здесь ничьё частное тщеславие не может оскорбляться — наш язык есть свой всем народам» (Платон Лукашевич. Чаромутие, или Священный язык магов, волхвов и жрецов. СПб. 9 сентября 1846 г. С. 35). Всё к тому и идёт, извините…

Суицидальное поведение людей, теперь однозначно понимаемое как социальный феномен, изучалось земскими врачами, психиатрами, педагогами, правоведами прежде всего в связи с необходимостью ведения криминальной и медицинской статистики, которая обобщалась Управлением Главного врачебного инспектора МВД и публиковалась в виде ежегодного «Отчёта о состоянии народного здравия и организации врачебной помощи населению России».

Первым из русских писателей-философов рассматривал самоубийство в качестве одной из главных нравственных проблем общества Ф. М. Достоевский, который чрезвычайно серьёзно занимался этим вопросом. Созданный им архетипический образ самоубийцы Кириллова обрёл, по мнению писателя Г. Ш. Чхартишвили (Бориса Акунина), «всемирный статус „суицидента № 1“, перемещаясь из одного философского сочинения в другое и превратившись в символ человека новой, рационалистической эпохи» [1.13].

В издаваемом Фёдором Михайловичем ежемесячном журнале «Дневник писателя» был опубликован публицистический очерк под названием «Два самоубийства», в котором писатель сравнил две трагедии: суицид семнадцатилетней дочери Александра Ивановича Герцена Елизаветы, совершённый ею по причине неразделённой любви к 44-летнему французскому этнографу Шарлю Летурно, и самоубийство юной швеи Марии Борисовой. Лиза Герцен отравилась, обмотав лицо повязкой с хлороформом, во Флоренции, оставила предсмертную записку, написанную на французском языке: «Как видите, друзья, я попыталась совершить переезд раньше, чем следовало бы. Может быть, мне не удастся совершить его — тогда тем лучше! Мы будем пить шампанское по случаю моего воскресения (…) Если меня будут хоронить, пусть сначала хорошенько удостоверятся, что я мертва, потому что если я проснусь в гробу, это будет очень неприятно…» [1.74].

По мнению Ф. Достоевского, «…безобразнее всего то, что ведь она, конечно, умерла без всякого отчётливого сомнения… Значит, просто умерла от „холодного мрака и скуки“, с страданием, так сказать, животным и безотчётным, просто стало душно жить, вроде того, как бы воздуху недостало. Душа не вынесла прямолинейности безотчётно и безотчётно потребовала чего-нибудь более сложного…» [1. 75]

В отличие от первого, второе самоубийство поразило писателя своей обыкновенностью: в небольшой заметке журналист столичной газеты «Новое время» 3 октября 1876 года описывал случившуюся трагедию: «В двенадцатом часу дня, 30-го сентября, из окна мансарды шестиэтажного дома Овсянникова, № 20, по Галерной улице, выбросилась приехавшая из Москвы швея Марья Борисова… Не имея здесь никаких родственников, занималась подённою работою и последнее время часто жаловалась на то, что труд её скудно оплачивается, а средства, привезённые из Москвы, выходят, поэтому устрашилась за будущее. 30 сентября она жаловалась на головную боль, потом села пить чай с калачом, в это время хозяйка пошла на рынок и едва успела спуститься с лестницы, как на двор полетели обломки стёкол, затем упала и сама Борисова. Жильцы противоположного флигеля видели, как Борисова разбила два стекла в раме и ногами вперёд вылезла на крышу, перекрестилась и с образом в руках бросилась вниз. Образ этот был лик Божией Матери — благословение её родителей. Борисова была поднята в бесчувственном состоянии и отправлена в больницу, где через несколько минут умерла».

Фёдор Михайлович написал в очерке: «Для иного наблюдателя все явления жизни проходят в самой трогательной простоте и до того понятны, что и думать не о чем, смотреть даже не на что и не стоит. Другого же наблюдателя те же самые явления до того иной раз озаботят, что (случается, даже и нередко) — не в силах, наконец, их обобщить и упростить, вытянуть в прямую линию и на том успокоиться, — он прибегает к другого рода прощению и просто сажает себе пулю в лоб, чтоб погасить свой измученный ум вместе со всеми вопросами разом. Это только две противоположности, но между ними помещается весь наличный смысл человеческий» [1. 74].

Известная писательница и педагог Людмила Христофоровна Симонова-Хохрякова[72], много занимавшаяся причинами самоубийств среди женщин, утверждала, что Фёдор Достоевский был чуть ли не единственным человеком, который обратил внимание на многочисленные факты суицидов, которые исследовались им прежде всего как общественное явление. Кроме того, сам писатель был категорически против однозначного отнесения самоубийц к душевнобольным: «При каждом новом факте (Достоевский) говаривал: „Опять новая жертва, и опять судебная медицина решила, что это сумасшедший! Никак ведь они (то есть медики) не могут догадаться, что человек способен решиться на самоубийство и в здравом рассудке от каких-нибудь неудач, просто с отчаяния, а в наше время и от прямолинейности взгляда на жизнь. Тут реализм причиной, а не сумасшествие“» [1. 231]. Постараемся запомнить последнюю фразу из этой цитаты.

С такой позицией великого писателя оказались вполне созвучны идеи Питирима Сорокина, который исследовал связанную с Первой мировой войной и революцией деградацию российских элит и пришёл к выводу о том, что именно в этот период «в меньшей мере пострадали…лица морально дефективные. (…) Во время мировой войны в армию не брались лица с задержкой в развитии, психическими заболеваниями — следовательно, не подвергались риску гибели. За время же революции условия как раз благоприятствовали их выживанию. В условиях зверской борьбы, лжи, обмана, беспринципности и морального цинизма они чувствовали себя великолепно; занимали выгодные посты, зверствовали, мошенничали, меняли по мере надобности свои позиции и жили сытно и весело. Это способствовало формированию элиты нового образца. В то же самое время лица воспитанные, те, кому с детства были привиты понятия о чести, достоинстве, правдивости, принципиальности, они не могли „жульничать“, воровать, злоупотреблять и насиловать. Поэтому они были обречены на голод и исчезновение как вида, то есть невозможность приспособиться к тем сложившимся обстоятельствам в обществе — просто не выдерживала нервная система. В силу своего воспитания они не могли так или иначе молчать против совершавшихся зверств, а тем более раболепствовать перед ними, что способствовало к подозрению, преследованию и физическому устранению как элемента общества. Обострённое чувство исполнения долга, верность данной присяге в условиях изменившейся политической обстановки, войны и революции, то такое поведение усиливает риск гибели таких людей. В результате за все эти смутные годы в основном гибнут лица с глубоким сознанием долга, чем гибель лиц „аморальных“ (шкурников, циников, нигилистов и просто преступников).

Питирим Сорокин

Процент гибели лиц выдающихся, одарённых и умственно квалифицированных за эти годы опять-таки несравненно выше, чем процент гибели рядовой серой массы.

Складывается такой парадокс, что во всяком вооружённом конфликте в прицел попадают в основном одарённые лица, которых в первую очередь стремится уничтожить другая сторона. В результате таких масштабных потрясений для нашей страны это выражается не только в потере наиболее способной части населения, но и в то же время в эмоциональном выгорании нации, что способствует её закату, упадку. И это незаметно с первого взгляда, но на самом деле она имеет роковой характер и проявляется лишь в ряде будущих поколений» [1. 233].

В отличие от самодержавия, хоть как-то ограниченного в этом вопросе православной традицией, большевистская власть на первых порах своего становления предоставила гражданам полную свободу самостоятельно определять: жить или умереть. В уголовном праве РСФСР (в его первой редакции) отсутствовали какие-либо юридические последствия для тех, кто добровольно заканчивает свою жизнь.

В начале 1920-х годов в СССР начала создаваться единая система сбора сведений о завершённых фактах и попытках суицида, впервые в отечественной статистике был налажен систематический сбор сведений о самоубийствах через отделы ЗАГС, в которых теперь при регистрации смерти по такой причине обязательно заполнялся листок особой учётной формы.

Благодаря усилиям руководителя отдела моральной статистики Центрального статистического управления (ЦСУ) СССР М. Н. Гернета учёт самоубийств приобрёл системный характер и нашёл свое отражение в двух опубликованных статистических сборниках — «Самоубийства в СССР. 1922–1925 гг.» и «Самоубийства в СССР в 1925 и 1926 гг.» В них была систематизирована суицидальная статистика по губерниям и крупным городам РСФСР, Украины, Закавказья, которая включала как традиционные для этой проблемы показатели (месяц, время суток, когда произошло самоубийство, способ его совершения, наиболее вероятная причина), так и общие демографические и социальные показатели (возраст суицидента, социальное, семейное положение, профессия, размеры заработка и пр.). Таким образом, социальная патология оказалась под пристальным вниманием криминологов, статистов, социологов и психиатров.

Аналитические материалы, подготовленные отделом М. Н. Гернета, позволяли понять основные, наиболее типичные причины самоубийств в послевоенный период: по мнению социологов, в 1922–1923 годах основной причиной добровольного ухода из жизни являлись душевные и нервные болезни (25,8 % мужчин, 15 % женщин), на втором месте была безответная любовь или ревность (8,2 % и 13,3 % соответственно), затем следовали семейные неурядицы (8,8 % и 26,7 %) и пр. При этом сам профессор отмечал наименьший процент самоубийц среди военнослужащих, что объяснялось учёным качественным отбором в армию «душевно и физически здоровых» (Преступность и самоубийство во время войны и после неё. Издание ЦСУ СССР. М., 1927).

При анализе динамики суицидов в СССР обращала на себя внимание ещё одна особенность: «толчок» к увеличению количества самоубийств был зафиксирован именно в 1924–1925 годах. Действительно, начиная с этого периода самоубийства приобрели пандемический характер.

Если в 1924 году в СССР было зафиксировано 4681 самоубийство, что уже было на 670 случаев больше, чем в 1923 году, то в 1925-м прирост составил уже 1169 самоубийств.

Только в Ленинграде органами НКВД ежедневно фиксировались 10–15 случаев суицида, чего не было даже в революционном 1917-м году. И не замечать этого явления власть уже не могла. Большевикам перестаёт нравиться, что в таком непростом вопросе граждане проявляли непростительное своеволие, лишая таким образом власть сакрального права на любое насилие.

С принятием курса на новую экономическую политику в советском обществе принципиально поменялось не только отношение к труду как общественному явлению, но и к жизни в принципе.

Только с октября по декабрь 1921 года частными лицами были получены 185 тысяч патентов, в первом полугодии 1922 года — около 450 тысяч, во втором полугодии таких было уже 522 тысячи.

За два месяца 1921-го и 11 месяцев 1922 года было сдано в аренду (по 30 губерниям) 3069 различных производств, а на 1 января 1923 года — уже 4330 предприятий обрабатывающих отраслей, что составляло 15–16 % от всей национализированной промышленности. Большинство предприятий сдавалось в аренду на короткий срок: до двух лет (45 %), от двух до пяти лет (38,4 %).

К 1923 году только 7 % розничной торговли находилось в руках у государства, у кооперации — на 10, а у частника — на 83 %. И это очень важный показатель не только в экономической, но и в социальной сферах.

По сведениям известного публициста Ю. Ларина (Лурье)[73], всего за два года (1921–1923) частные предприниматели увеличили свой капитал на 350 миллионов рублей [1. 118]

В середине 20-х годов в стране прошла целая серия уголовных процессов над нэпманами. Юрий Ларин на основе собранных им материалов проанализировал способы и методы успешного использования частным капиталом государственных средств. По его мнению, таковых было 12, думаю, что на практике значительно больше…

С ростом частной торговли и, соответственно, количества лиц, которые ею занимались, повседневной приметой жизни в советских городах и в сельской местности стало тотальное распространение хулиганства — наконец-то появились люди, которых можно было обворовать или ограбить. Судя по архивным материалам и газетным публикациям, волна хулиганства буквально захлестнула страну.

Республика наша в опасности.

В дверь

лезет

немыслимый зверь.

Морда матовым рыком гулка,

лапы —

в кулаках.

Безмозглый,

и две ноги для ляганий,

вот — портрет хулиганий (…)

Ремень в ручище,

и на нём

повисла гиря кистенём.

Взмахнёт,

и гиря вертится, —

а ну —

попробуй встретиться!

По переулочкам — луна.

Идёт одна.

Она юна.

— Хорошенькая!

(За́ косу.)

Обкрутимся без загсу! —

Никто не услышит,

напрасно орёт

вонючей ладонью зажатый рот.

(Маяковский В. В. Хулиган. 1926)

В 1920-е годы опасность стать случайной жертвой грабителей, хулиганов или вовсе «получить перо в бок» становилась всё более реальной для недостаточно осторожных обывателей.

Выньте, гулящие, руки из брюк —

берите камень, нож или бомбу,

а если у которого нету рук —

пришёл чтоб и бился лбом бы![74]

…Идите!

Понедельники и вторники

окрасим кровью в праздники!

(Маяковский В. В. Облако)

В секретном донесении секретаря Иркутского губернского комитета партии А. Б. Гриневича в Сибирский крайком ВКП (б) по вопросу политико-экономического положения губернии за 1924–1925 годы сообщалось: «В деревне и городских поселках наблюдается громадное увеличение хулиганства, доходящего до драк, убийств, поножовщины».

Как правило, хулиганствующие субъекты не действовали в одиночку, это было связано не только со стихийно сложившейся тактикой уличных нападений, но и внутренней структурой преступных сообществ. До революции такие способы использовались только организованными хулиганами в Петербурге и Москве, но в 1920-е такая практика распространилась и на провинциальные города, в которых, по докладам ОГПУ, активно действовали «Кружки хулиганов», «Общество долой невинность», «Общество советских алкоголиков», «Общество советских лодырей», «Союз хулиганов», «Интернационал дураков», «Центральный комитет шпаны» и пр. Когда сегодня мы читаем о массовом движении «А.УЕ.» (признанном экстремистской организацией и запрещённом на территории РФ решением Верховного суда РФ 17.08.2020), неплохо было бы вспомнить, как в советских школах образовывались такие вот неформальные кружки, в которых избирались «старшие» и регулярно собирались взносы на «общее».

Антиобщественные проявления в учебных заведениях достигли такого уровня самоорганизации и агрессии, что, например, из-за невозможности купировать эту проблему по решению исполкома г. Пензы была временно закрыта школа № 25.

Основная масса хулиганских поступков, естественно, совершалась на городских улицах. Например, в Казани бесчинствующие «они же дети» во время подготовки агитационного полёта закидали камнями самолёт «Авиахима» вместе с лётчиком, в Новосибирске примерно так же была сорвана комсомольская демонстрация. Весной 1925 года в той же Пензенской губернии хулиганствующей молодёжи удалось пустить под откос целых три состава: в марте в районе станции Сура в результате диверсии потерпел крушение скорый поезд — два человека погибли и девять были ранены, в апреле того же года произошло крушение товарного поезда № 104, а в мае по той же причине сошли с рельсов паровоз и четыре товарных вагона.

Особого размаха «хулиганское движение» достигло в Ленинграде, где традиционно подростки были объединены в пять основных группировок: «владимирцы», «песковцы», «вознесенцы», «рощинцы» и «гайдовцы». Причём каждая банда имела свои отличительные знаки. Например, у «владимирцев» картуз был сдвинут на левое ухо, а шарф-кашне был красный, у «гайдовцев» головной убор сдвигался на правое ухо, а кашне было синее и т. д. В кармане у каждого непременно лежал финский нож или гирька на ремне, заменявшая кистень. Шайки отличались строгой системой подчинения, формировали общую кассу, имели свой суд и следовали «понятиям». Огнестрельное оружие, которого было достаточно, сохранялось у них ещё со времен первой русской революции 1905 года, когда организованные группы хулиганов активно участвовали в уличных беспорядках как на стороне революционеров, так и черносотенцев.

После Октября бандитская иерархия оставалась практически без изменений, за исключением некоторых названий ОПГ и их специализации. Ленинградская «Красная газета» в 1925 году писала: «В Ленинграде есть ряд хулиганских корпораций, Охтенская, Гаванпольская, Балтийская, Тамбовская. У каждой — своё лицо. Охтенские занимаются разрушением домов — бьют стёкла, срывают вывески, выворачивают фонари, мажут ворота и стены. Гаванпольские — нападают на прохожих. Балтийские специализируются на собачонках и кошках, которых подвешивают к окнам, чтобы пищали, и на преследовании подростков. Тамбовские практикуют в пивных и клубах». Здесь же сообщалось, что «на набережной Невы, против фабрики б. „Торнтон“, местные хулиганы устроили грандиозное побоище. Участвовало в нём около двухсот человек»; «на Обводном канале произошло побоище между двумя шайками хулиганов — „тамбовской“ и „воронежской“. Дрались около тридцати человек. В ход пущены камни, палки, ножи, раздавались выстрелы из револьверов» и т. д.

Когда в октябре 1923 года рабочая молодёжь собралась в клуб на постановку популярной английской комедии Б. Томаса «Тетка Чарлея», «во время второго действия между порховскими и охтенскими посетителями клуба произошла драка. Сначала дрались на улице, а потом, гоняясь друг за другом, с криком ворвались в зрительный зал и там открыли стрельбу из револьверов. С улицы в это время полетели камни. Публика в ужасе бросилась из зала, давя друг друга, некоторые полезли под эстраду, другие бросились к дверям и окнам. В итоге выбиты все стёкла, несколько человек получили серьёзные ранения».

Особенно много агрессивной шпаны было на Петроградской стороне и в окрестностях Лиговского проспекта. На Лиговке сутенёры в обязательных шапках-финках, с самопальными ножами в карманах назойливо предлагали прохожим «марух»; в чайной «Смычка города с деревней» (была и такая) собирались наркоманы; в пивной на Пушкинской улице, возле памятника поэту, нарезали круги лихие «пушкинские пацаны». Дошло до того, что «братва», обитавшая в Таврическом саду, ранила ножом и ограбила ответственного работника городской администрации — члена комиссии по борьбе с хулиганством.

В 1924 году председатель Ленинградского губернского суда Ф. М. Нахимсон признавал, что «главные кадры хулиганов состоят из зелёной молодёжи, частью даже членов РКСМ. Надо увлечь и привлечь эту зелёную молодёжь той или иной работой: кружками, экскурсиями, даже танцами (всё же лучше, чем хулиганство), одним словом — придумать для них разумные развлечения». Суды, при постановке обвинительного приговора, всякий раз учитывали их пролетарское происхождение. На одном из судебных заседаний выступавший в качестве обвинителя прокурор позволил себе дефиницию, когда говорил: «Наказание должно быть очень суровым, но условным».

При этом в Уголовном кодексе РСФСР 1922 года ещё сохранялся принцип, согласно которому уголовное наказание социально близких советской власти людей априори предусматривалось более мягким. Большевики длительное время полагали, что социальной опасности у хулиганства нет, поэтому сначала такие проступки относились к административным правонарушениям, затем к преступлениям небольшой тяжести, максимальная ответственность за которые предусматривалась в виде лишения свободы до двух лет. Время от времени милиция совместно с войсками ОГПУ совершает облавы, но они не приносят видимого результата. Жалобы на бесчинства носят единичный характер, жители рабочих районов резонно опасались мести и круговой поруки уголовников. По сведениям из милицейского протокола, известного на Васильевском острове дебошира Витю Плаксина укрывали от милиции сами потерпевшие от его выходок.

Растут болезни

и злоба,

и лезвие финки

от крови рыжо́…

(Маяковский В. В. Беспризорщина)

Учитывая активный интерес ОГПУ к медицинским экспериментам, благо, что для этого имелась практически неисчерпаемая экспериментальная база в качестве тысяч заключённых, всерьёз обсуждается предложение одного из врачей тюремной больницы Соколова, который выступил на заседании хирургического общества с докладом, утверждая, что хулиганство прежде всего является болезнью. Он рекомендовал коллегам в качестве эффективного метода её лечения хирургическое вмешательство — трепанацию черепа больного. «Многие заключённые хулиганы после трепанации изменили своё поведение. Один из них до операции не выходил за свои проделки из карцера. После трепанации, сделанной по поводу его болезни, характер его изменился и он принял активное участие в культурно-просветительской работе, организовал музыкальный кружок». Судя по докладу, он уже проводил такие экспериментальные операции на заключённых и вполне был доволен их результатом. Принимая во внимание, что эффективной мерой в борьбе с уличной преступностью считалась административная высылка, в обществе всерьёз обсуждался вариант переселения осуждённых за хулиганство граждан на остров Кильдин в Кольском заливе.

«Красная газета» опубликовала письмо, пришедшее с этого острова в редакцию: «Житель о. Кильдина Кустов пишет, что Кильдин — центр рыбного промысла населения Мурманского побережья. Там есть и постоянное население — около 100 человек. Остров — заповедник белых и голубых песцов, с уникальными природными условиями. Люди там живут только надеждой на будущее, „потому что настоящего у нас нет“, не надо на Кильдин хулиганов!». Ленинградское бюро краеведения предлагало альтернативу в виде островов Конд и Мег в Белом море, там находились старые монашеские скиты, ну а мнением монахов по этому поводу можно было пренебречь.

Столица, где число сотрудников милиции было существенно большим, в «криминальном вопросе» не отставала от регионов. В газете «Возрождение» от 18 января 1929 года сообщалось: «На окраинах Москвы хулиганы обнаглели. С семи часов вечера, когда рабочая часть населения выходит отдохнуть на улицу и в скверы, её встречает матерщина. Хулиганы выдумали играть в футбол дохлыми кошками, и ради шутки бросают этот „мяч“ в публику, предпочтительно в женщин. Горе тому, кто пытается унять хулиганов: он может легко познакомиться с финским ножом.

В районе Черкизова по вечерам можно наблюдать цепь хулиганов, расставленную по всем правилам искусства. Эта цепь занимается тем, что задерживает почему-либо не понравившихся хулиганам».

Около 30 % из общего числа привлечённых к ответственности за хулиганство составляли комсомольцы и коммунисты. Этот факт вызывал крайне нервную реакцию в ЦК. 4 июня 1926 года Информационный отдел ОГПУ представил Секретарю ЦК ВКП (б) В. М. Молотову докладную записку о росте хулиганства в Сибири, в которой сообщалось, что только за первые месяцы 1926 года количество преступлений, квалифицируемых как хулиганство, выросло в сибирской деревне по сравнению с последним кварталом 1925 года более чем на треть.

Понятно, что причин для массового распространения хулиганства в нэповской России было более чем достаточно. И это не только последствия гигантских социально-экономических катаклизмов периода революций и Гражданской войны, но и всеохватывающий морально-этический вакуум, широкое распространение правового нигилизма среди населения, как и массовое беспризорничество.

Поэтому участие в открытом судебном процессе потерпевшей по уголовному делу комсомолки Любы Беляковой, которая не только опознала, но и обвинила насильников в совершении тяжкого преступления, было случаем уникальным.

Социальные страхи советского обывателя оказались чрезвычайно устойчивыми и серьёзно укоренившимися в глубинных пластах общественной психологии. Об этом свидетельствовали и результаты перлюстрации частной корреспонденции, методично и с размахом осуществляемой органами ВЧК-ОГПУ[75].

В партийных организациях активно обсуждались случаи перерождения товарищей по партии, для многих большевиков предательство ленинских идеалов и возврат к буржуазному прошлому были налицо.

Довольно типичным можно считать письмо бывшего красноармейца, а ныне обычного советского обывателя Сергея Голубятникова своей сестре: «Утомительная военная жизнь осталась в прошлом, многое было пережито в этой грозной, жестокой жизни, что приходится только сказать: так будь же вы прокляты, кровавые годы!»

По фронтам

пулемётами такать —

не в этом

одном война!

И семей

и квартир атака

угрожает

не меньше

нам.

(Маяковский В. В. Выволакивайте будущее!)

Некоторые активные участники Гражданской войны, красные офицеры и даже орденоносцы неожиданно для своих побратимов становятся первыми советскими миллионерами. Например, некоторые партизанские командиры на юге страны неожиданно оказались крупными животноводами, им теперь принадлежали тучные отары овец и большие пастбища, а отдельные, особо одарённые сослуживцы комдива Г. И. Котовского сумели занять ключевые позиции в бизнес-структурах Одессы, как официальных, так и не очень…

Многие большевики, а вместе с ними левые эсеры, анархисты-махновцы, которые ещё совсем недавно сами «смотрели в глаза атакующим дням революции», шли на штурм Перекопа, рубившие шашкой человека только за выцветший след от офицерских погон на его мундире, не понимали, почему страна вдруг окунулась в мелкобуржуазный загул, в котором, помимо различных хозяйчиков, теперь принимают участие представители новой элиты: чиновники-снабженцы, ответственные партийные работники, сотрудники финансовых инспекций, чекисты.

То, что Новая экономическая политика была изначально обречена, прежде всего потому, что её идеи противоречили основным законам экономики, руководители ВКП (б), думаю, понимали, поэтому и относились к такому внезапному возвращению в относительно недавнее прошлое как к временному компромиссу. (Предпринимателям об этом до окончательного решения ключевых задач восстановления хозяйства, судя по всему, решили пока не сообщать.)

Отсутствие свободного рынка промышленного сырья, необходимого для существования любого производства, породило невиданную до сих пор коррупцию.

Пролетарские суды рассматривали сотни дел, связанных со взяточничеством совслужащих, продажей «на сторону», а порой и открытым воровством сырья, превышением должностных полномочий и т. д. Так, служащие Ленинградского военного порта в сговоре с частной конторой «Заводопомощь» похитили 200 тысяч пудов мазута: 50 тысяч пудов из них жулики продали Ижорскому заводу, остальное было перепродано другим госструктурам. При этом у коммерсантов отсутствовали какие-либо финансовые средства, разрешения на торговлю и т. д., а сама фирма имела в штате одного сотрудника — машинистку — и снимала офис, располагавшийся в проходной комнате.

Директор бывшего АО Франко-русских заводов в Ленинграде Лопатин вошёл в соглашение с коммерческой фирмой инженера Евзерова «Инжбюро», который ухитрился безвозмездно передать 35 тыс. пудов кровельного железа от объединения «Красный выборжец».

Служащие завода «Треугольник» организовали посредническую компанию «Контора Мартынова», у которой осуществляли закупку кабеля для заводских нужд. Производилось это самым примитивным способом: в одни ворота на склады «Конторы» вывозился похищенный на заводе кабель, затем через другие ворота он ввозился на заводскую территорию уже от «Конторы Мартынова», после чего оплачивался «Треугольником».

Об этих и других типичных случаях внезапного обогащения за государственный счёт писал в 1927 году Ю. Ларин: «Начальник отдела снабжения Октябрьской железной дороги поручает своему тестю Медовому поставку для дороги горелок, ламповых стёкол и фитилей. У Медового нет ни горелок, ни денег — вся суть в наличности ответственного родственника на железной дороге. Тогда Медовый получает в Ленинградском едином потребительском обществе (ЛЕПО) образцы горелок, представляет их в отдел снабжения, там составляют акт осмотра и платят Медовому за всю поставку.

Начальник Северо-Западной железной дороги Храповицкий лично ведёт переговоры с мелким агентом ТПО о покупке 100 пудов шведских гвоздей (являющихся якобы собственностью этого агента), выдавая записку об уплате ему немедленно всех денег. Гвозди на деле берутся из государственного заброшенного сарая.

Агент Ленинградского губоткомхоза, сын купца Белокриницкий, уже бывший раз осуждённым на пять лет за связь с бандитами, является другим поставщиком — сообщником Храповицкого.

Лаборанты Ленинграда в 1922 и 1923 годах за взятки получали из Рауспирта денатурированный спирт, который затем частные торговцы употребляли на парфюмерию. Имея, таким образом, материал дешевле ТЭЖЭ (треста „Жиркость“), они били его на рынке, продавая свою парфюмерию на 15–20 % дешевле.

Служащие „Балтфлота“ Константинов, Курыленко, Зверев открыли два коммерческих магазина, которые торговали товаром, поступавшим исключительно с государственных складов („включительно до щёток и фитилей“)».

Хорошо информированный сотрудник Госплана Ю. Ларин (М. А. Лурье) писал ещё об одном громком деле с участием бывшего купца-миллионщика Семёна Пляцкого, сумевшего коррумпировать руководство крупнейшего ленинградского завода «Большевик», относившегося к ВПК. Дело вёл помощник прокурора Кондурушкин: «Имеется в Ленинграде спекулянт по имени Семён Пляцкий. Он проходит, как рассказывает тов. Кондурушкин, через целый ряд судебных процессов разных госорганов. Он миллионер, был миллионером и до революции — металлоторговец. Весь период военного коммунизма он был нашим государственным служащим. В 1921 году, когда началась новая экономическая политика, он стал частным предпринимателем, и вот с тех пор проходил уже по восемнадцати судебным хозяйственным процессам. По всем восемнадцати процессам он был осуждён. Процессы эти прошли в Ленинграде в последние годы в суде, а самые злоупотребления происходили в течение ряда предшествующих лет. Сюда относятся: процесс Франко-русского завода, дело Государственного машиностроительного треста, дело „Красного путиловца“, дело Треста массового производства, дело Московского треста средней металлической промышленности, дело Ленинградской губинспекции мест заключения, дело завода „Большевик“ и т. д. Тов. Кондурушкин пишет о нем: „По всем делам осуждён, но по всем делам жив и здоров. Два раза сидел в ЧК и оба раза возрождался, как феникс“. Платил нам подоходный налог. Годовой оборот его составлял около 3 млн рублей. Был связан более чем с тридцатью государственными учреждениями. В данный момент (апрель 1927 года) опять в тюрьме. Так вот этот делец, например, заводу „Большевик“ заказал прокатать 25 тыс. пудов стали из материалов завода. Цена Пляцкому была назначена ниже себестоимости. Заказ (валы) был выполнен из высокосортной стали, подходящей по составу к инструментальной. Заказ Пляцкому был выполнен на месяц раньше срока, между тем аналогичный заказ Сестрорецкому оружейному заводу был исполнен на месяц позднее, и задержаны были заказы Волховстрою. Заказы Пляцкому выполнялись из материалов завода, но тем не менее Пляцкий под них получил широкий кредит в нашем Госбанке. Этот банковский кредит он использовал для своих других оборотов. Далее, этот заказ был заклеймён буквой Г, что является специальной ответственной маркой завода „Большевик“, указывающей на особо высокое качество товара, т. е. этот товар особенно охотно должны были рвать с руками все наши нуждавшиеся в металлотоварах госорганы. Наконец, управляющий завода Серов выдал ещё Пляцкому мандат в том, что Пляцкий является „представителем завода“. Само собой разумеется, что администрация завода в значительной части была на откупе у Пляцкого, как показал затем суд» [1. 118].

В. В. Маяковский не мог пройти стороной мимо такой злободневной темы: «Спросили меня: Вы любите НЭП? — Люблю. — ответил я. — Когда он не нелеп»:

Многие товарищи повесили нос.

— Бросьте, товарищи!

Очень неумно-с.

На арену!

С купцами сражаться иди!

Надо счётами бить учиться.

Пусть «всерьёз и надолго»,

но там,

впереди,

может новый Октябрь случиться.

С Адама буржую пролетарий не мил.

Но раньше побаивался —

как бы не сбросили;

хамил, конечно,

но в меру хамил —

а то

революций не оберёшься после.

Да и то

в Октябре

пролетарская голь

из-под ихнего пуза-груза —

продралась

и загна́ла осиновый кол

в кругосветное ихнее пузо.

И вот,

Венской,

Эмчекою

вынянчена,

вчера пресмыкавшаяся тварь ещё —

трёхэтажным «нэпом» улюлюкает нынче нам:

«Погодите, голубчики!

Попались, товарищи!»

Против их

инженерски-бухгалтерских числ

не попрёшь, с винтовкою выйдя.

Продувным арифметикам ихним учись —

стиснув зубы

и ненавидя.

Великолепен был буржуазный Лоренцо.

Разве что

с шампанского очень огорчится —

возьмёт

и выкинет коленце:

нос

— и только! —

вымажет горчицей.

Да и то

в Октябре

пролетарская голь,

до хруста зажав в кулаке их, —

объявила:

«Не буду в лакеях!»

Сегодня,

изголодавшиеся сами,

им открывая двери «Гротеска»,

знаем —

всех нас

горчицами,

соуса́ми

смажут сначала:

«НЭП» — дескать.

Вам не нравится с вымазанной рожей?

И мне — тоже.

Не нравится-то не нравится,

а чёрт их знает,

как с ними справиться.

(Маяковский В. В. Спросили меня… 1922)

Дикие формы предпринимательства в сочетании с революционными экономическими идеями, которые никак не вписывались в господствовавшую «идеологию бедности», в совокупности с посттравматическим синдромом — неизбежным спутником многолетней братоубийственной войны — неизбежно приводили к рецидивам в массовом сознании, в том числе стали причиной очередного всплеска самоубийств. Известный учёный Иван Николаевич Филимонов[76] в своей книге «Травматический невроз: по материалам войны 1914–1918 гг.»> изданной в первой половине 20-х годов, называл это явление психогенным состоянием. В советских психиатрических больницах его попытались лечить «лошадиными дозами инсулина», от которых пациенты периодически теряли сознание.

Перечитаем первую редакцию сборника рассказов «Конармия», написанную участником Польского похода, корреспондентом газеты «Красный кавалерист» Исааком Бабелем (с псевдонимом Кирилл Лютый), сразу становится понятно, что было от чего «тронуться умом» вчерашним будённовцам. «Чем не времена Богдана Хмельницкого?» — писал его автор в своём дневнике (как известно, гетман Войска Запорожского был известен не только своей русофильской позицией, но и прославился своей патологической ненавистью к еврейскому населению). Одно описание того, как будённовец «красиво, без брызг, зарезал старого еврея», дорогого стоит. Бабель вспоминал факт расформирования 6-й дивизии 1-й Конной за участие в массовых еврейских погромах в 1920 году. Попытавшийся остановить подчинённых командир дивизии Г. Г. Шепелёв был убит[77].

В РВС республики поступил рапорт от секретаря Военкома 6-й кавдивизии Хагана, после чего для расследования массовых преступлений против мирного населения в армию направлена чрезвычайная следственная комиссия во главе с членом Совета труда и обороны (СТО) РСФСР Г. Н. Мельничанским.

«№ 148

Рапорт Чрезвычайной следственной комиссии в Реввоенсовет 1-й Конармии о преступлениях бойцов 6-й кавалерийской дивизии

Не ранее 1 октября 1920 г.

В Реввоенсовет 1-й Конармии

Рапорт

Чрезвычайная следственная комиссия по делу об убийстве военкомдива 6-й т. Шепелёва бойцами 31–32-го полков 1-й бригады 6-й кавдивизии в составе председателя т. Мельничанского, члена комиссии т. Белякова, члена и секретаря комиссий т. Степаненко приступила к выполнению задания 1 октября в селе Глинск по месту нахождения штадива 6-й.

К допросу были привлечены непосредственные свидетели убийства и товарищи, пробывшие с Шепелёвым весь день с утра; были привлечены к допросу также и лица из командного состава.

Сразу же при допросах выяснилась картина убийства и что комиссии придется расширить свои задания, не ограничиваясь выяснением дела Шепелёва, но заняться выяснением общего настроения бойцов и состояния 6-й кавдивизии.

Обстановка убийства — при допросе секретаря убитого, бывшего с ним всё время, при допросе комбрига Книги[78] и других — тесно переплетается с общим настроением частей, деморализованных проникшими туда контрреволюционными элементами, достигшими больших результатов в своей работе из-за полного бездействия командного и комиссарского состава.

Уже с первых дней отхода частей 6-й кавдивизии начало проявляться в отдельных группах настроение — „идём почистить тыл от жидов“, „идём соединиться с батькой Махно“, „бей жидов, комиссаров и коммунистов“. Командный комиссарский состав с первых же дней не принял никаких мер к локализации настроения.

Накануне убийства т. Шепелёва в Полоном в течение всей ночи происходил погром: убивали, грабили и насиловали (Новое Местечко).

Утром при проезде т. Шепелёва из Нового Местечка грабёж продолжался. При разгоне т. Шепелёвым бандитов он натолкнулся на фельдшера 33-го полка, грабившего вместе с сестрой того же полка Марией Чумаковой убитых евреев. Когда фельдшер бросился бежать, Шепелёв убил его выстрелом из револьвера; арестовав затем сестру, он направился в часть. По пути сестра успела сообщить бойцам, что им убит боец, что разожгло страсти (военком защищает жидов, надо убить и пр.).

По показанию свидетелей видно, что командный состав 31-го и 32-го полков, за исключением 2–3 военкомов и эскадронных командиров, командира 31-го полка Черкасова и его помощника Седельникова, Книги и военкома Романова, не проявляли никакой деятельности, чтобы подавить нарастающее настроение. Даже тогда, когда Шепелёв первый раз [был] ранен, к нему не было приставлено надёжной охраны, которая могла бы быть составлена в крайнем случае из части командного состава. Убив Шепелёва, бойцы построились в ряды и как будто притаились выжидающе. При допросе Книги и лиц командного состава и требовании указать застрельщиков и убийц, так как несомненно эскадронные и взводные были тут же и знают своих людей наперечёт, получился стереотипный отказ. Были толки, лица перемешались, и мы никого узнать не могли. После события ни комбриг и никто из командного состава не принял никаких мер, чтобы найти застрельщиков и убийцу. При дальнейшем следовании частей в м. Любар был устроен форменный погром, причём, по рассказам, там было убито около 60 евреев — опять-таки командным составом не было принято мер к ликвидации погрома и к вылавливанию погромщиков. Затем, уже при нашем пребывании в 6-й кавдивизии, в местечке Прилуки и Вахновке были разгромлены винные заводы, были погромы. В Прилуках убит 21 чел., 12 раненых и много изнасиловано женщин и детей. По рассказам обывателей, женщины насиловались на улице на глазах у всех, многие из девушек покрасивее взяты в обоз. В Вахновке 20 убито, количество раненых и изнасилованных неизвестно, и сожжено 18 домов.

При погроме в Прилуках вся комиссия целиком являлась непосредственным свидетелем разложения частей 6-й кавдивизии и полного бездействия, если не сказать попустительства, командного состава.

Погром начали квартирьеры 2-й бригады в присутствии оставленного для охраны взвода эскадрона штаба 6-й кавдивизии, который не охранял, так как он стоял смешанный в стороне, и отдельные бойцы сами грабили. Военком эскадрона лично пытался уговаривать толпу, но безрезультатно. Комиссия в полном составе бросилась к месту погрома и разогнала бандитов, задержав двух — задержанные были сданы военкому эскадрона, затем будто отбиты бойцами. Настоящий погром разгорелся к ночи. По приезде на место стоянки штабдива нами было послано предложение начдиву 6-й за его личной ответственностью послать части для ликвидации погрома, но хотя последний и отдал приказ коменданту послать части, но по опросу нам стало ясно, что предписание осталось на бумаге. По допросу начдива 47-й, занимающего м. Прилуки, выяснилось, что начдив 6-й, заехав к нему, предупредил, чтобы в случае, если кавалеристы будут шалить, то 47-я их не трогала „во избежание конфликтов“. Когда погром разгорелся, то в нём приняли участие отдельные бойцы 8-й червонной и 47-й дивизии. По нашему мнению, начдив 47-й не принял мер к ликвидации погрома, не делая даже серьёзной попытки к этому. Об этом гласит его доклад.

В погроме приняли главное участие бойцы 2-й бригады, отдельные бойцы 1–3-й бригад.

Натолкнувшись на такое положение в дивизии, нам стало ясным, что комиссия не сумеет непосредственно выяснить виновников убийства, не сумеет произвести ареста.

Комиссия уяснила себе, что необходимо коренное расформирование части, замена командного состава, привлечение к ответственности за бездействие и потворство хулиганству. Необходимо срочно и твёрдо очистить 6-ю кав-дивизию от командного состава и хулиганских элементов. По делу убийства Шепелёва необходимо привлечь к ответственности весь комсостав 31 — го и 32-го полков, за исключением Черкасова и Седельникова. Необходим немедленный арест сестры 33-го полка Чумаковой и фельдшера Нехаева. По делу деморализации частей, бездействия власти, непринятия мер к охране населения и, следовательно, попустительства погромам необходимо привлечь к ответственности начдива Апанасенко, комбригов 1–2-й, Книгу и Погребова, и весь командный состав 33-го; 3-й эскадрон 33-го полка подлежит поголовной ликвидации.

Только при таких мерах можно выловить хулиганский элемент и восстановить положение частей.

Одновременно с назначением нового командного состава необходимо просмотреть и заменить целый ряд военкомов, не стоящих на высоте своего положения, необходимо урегулировать их взаимоотношения — чтобы военкомы в глазах массы могли бы пользоваться большим авторитетом.

Председатель Чрезвычайной следственной комиссии: Мельничанский

Члены: Беляков» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 73. Л. 96–97 об. Подлинник).

Всего следственной комиссией было арестовано 387 человек, «почти исключительно из 6-й кавдивизии».

В результате работы Чрезвычайной выездной сессии Ревтрибунала РВС, открытые судебные заседания которой проходили 21–23 октября 1920 года в Елисаветграде (ныне город Крапивницкий Кировоградской области), погромщики — 141 человек, в том числе 19 командиров — были приговорены к расстрелу, другие подсудимые осуждены на разные сроки лишения свободы. 31 приговорённому высшая мера наказания была заменена тюремным заключением, в отношении остальных приговор приведён в исполнение. Всего обвинение было предъявлено не менее 300 бывшим будённовцам, причем «по первой группе судилось свыше 200 чел., из коих 110 приговорены к расстрелу, по второй — 57 расстрелянных, затем были группы менее значительные, в том числе и группа комсостава».

5 февраля 1923 года был опубликован первый юбилейный приказ Реввоенсовета № 279 «К пятилетию Красной Армии»: «От 5 300 000 Красная Армия и Красный Флот сокращены ныне до 600 000 душ. Миллионы бывших бойцов рассеяны в разных концах страны, в деревнях, на фабриках у станков и в разных учреждениях Советского государства. В день своего пятилетия армия мысленно включает их всех в свою семью, и прежде всего она с братскими чувствами прижимает к своей груди тех красных бойцов, которые на теле своём несут тяжкие следы боёв и побед, — наших красных инвалидов. Их сохранилось всего несколько десятков тысяч: враг по общему правилу не только истреблял пленных, но и добивал раненых» [3, 55].

В. И. Ленин в отчётном докладе XI съезду РКП (6) назвал демобилизацию основной причиной роста бандитизма в стране, по его мнению, именно она дала «повстанческий элемент в невероятном количестве». Например, «Зелёная армия» под командованием бывшего начальника Кирсановской милиции времён А. Керенского эсера Александра Антонова, действовавшая в Тамбовской губернии, насчитывала от 20 до 40 тысяч бойцов. Согласно разведсводке штаба Комвойск Тамбовской губернии от 5 ноября 1920 года № 96, в распоряжении А. Антонова было 17 кавалерийских полков, в том числе «Волчья дивизия» общей численностью 6000 сабель, с артиллерийской батареей и пулемётной ротой. В полках восставших, помимо командиров, были даже политкомиссары. Под лозунгом партии С-Р «В борьбе обретёшь ты право своё!» распространялись воззвания к крестьянам, дезертирам и…интеллигенции.

В ноябре 1920 года повстанцы влились в Объединённую партизанскую армию Тамбовского края во главе с поручиком императорской армии, георгиевским кавалером Петром Токмаковым, начальником штаба был назначен бывший штабс-капитан РИА Губарев. В её составе, помимо кавалерийских полков, было ещё 14 пехотных и отдельная пулемётно-артиллерийская бригада, укомплектованные демобилизованными красноармейцами. Восставшие создали свою политическую партию «Союз трудового крестьянства», в программе которой — «установление временной власти на местах и в центре на выборных началах с союзами и партиями, участвующими в борьбе с коммунистами», а затем — созыв Учредительного собрания.

Начиная с периода Февральской революции губерния находилась в зоне влияния эсеров, которые на выборах в Учредительное собрание получили здесь 76 % голосов. Знаменитое «Распоряжение № 3» Тамбовского эсеровского губернского земельного комитета передало помещичьи имения под контроль крестьянских земельных комитетов, что спасло имущество и его владельцев от погромов. Этот документ вышел на месяц раньше Декрета о земле, окончательно передавшего земли помещиков в руки крестьян. Однако после революции когда-то хлебная Тамбовская губерния испытала на себе всю тяжесть продразвёрстки, к октябрю 1918 года здесь действовали 50 пролетарских продотрядов из Петрограда, Москвы и других городов численностью около 5000 человек. После того как хлеб выгребали дочиста, он зачастую пропадал на месте: гнил на ближайших железнодорожных станциях, пропивался продотрядовцами, перегонялся на самогон.

Член Революционного военного трибунала В. В. Ульрих секретным донесением информировал председателя РВС Л. Д. Троцкого о положении дел в губернии: «Неумелые действия Ч. К. и воинских частей имели своим результатом лишь то, что банда не только не была ликвидирована, а рассеявшись по всей губернии и распространяя преувеличенные и ложные сведения о жестоких методах расправы Советской власти с крестьянами, стала сплачивать вокруг отдельных своих более активных членов всё новые и новые силы, черпая их главным образом из кулацких элементов. Продолжавшаяся выкачка хлеба при наличии большого недорода как следствие недосева и засухи лишь усиливала движение…» На Тамбовщине в срочном порядке было введено военное положение, в некоторых документах оно названо осадным. Крестьянское восстание подавлено ценой неимоверных усилий и «большой крови». Удивление московских начальников вызвала позиция секретаря губкома тов. Немцова, который не только стремился к компромиссу с восставшими, но и не скрывал своего восхищения их впечатляющей пропагандистской активностью и достигнутыми результатами. После получения сведений о контактах «антоновцев» с Нестором Махно в бой были брошены лучшие силы: 55 тысяч бойцов РККА, отряды мобилизованных коммунистов, курсанты Московских и Орловских пехотных и Борисоглебских кавалерийских командирских курсов, отдельные чекистские части; для поддержки были выделены четыре бронепоезда, два авиаотряда и т. д.

И в ответ партийной команде,

За налог на крестьянский труд,

По стране свищет банда на банде,

Волю власти считая за кнут.

И кого упрекнуть нам можно?

Кто сумеет закрыть окно,

Чтоб не видеть, как свора острожная

И крестьянство так любят Махно?

(Есенин С. А. Страна негодяев).

По решению Политбюро была создана специальная комиссия ВЦИК во главе с В. А. Антоновым-Овсеенко, армейские части подчинены М. Н. Тухачевскому и И. П. Уборевичу, кавалерийские — Г. И. Котовскому, от ВЧК были откомандированы ЕЕ Ягода, и В. В. Ульрих. Впервые против мятежников были использованы химические снаряды, широкое распространение получила практика взятия заложников. Потери восставших составили И тысяч погибших, командиры регулярных частей РККА недосчитались 2000 человек. На деле вчерашние красноармейцы, не говоря уже о «красных инвалидах», оказываются новыми обездоленными, жертвами материальной нужды, семейных неурядиц, алкоголизма и наркомании. Как писали идеологи футуризма А. Кручёных, И. Клюн и К. Малевич в брошюре с интригующим современного читателя названием «Тайные пороки академиков»: «Смертельному отчаянию мешают то ад, то гармошка».

Отчаянным героям минувших сражений быстро не сойти с ума помогали, помимо гармошки, морфий, эфир, кокаин, в силу сложившейся «рыночной конъюктуры» ставшие для них вполне доступными. Кокаин стоил дешевле водки. Прежде всего потому, что после закрытия частных аптек их владельцы сбывали перекупщикам остатки складских запасов, плюс значительные количества наркотика немецкого производства поступали через Прибалтику. До 1924 года Уголовный кодекс РСФСР не определял каких-либо конкретных санкций в отношении распространителей и потребителей наркотиков. «Нюхара», «кинер», «кокс» или более поэтично — «белая фея» — открыто продавались на рынках мальчишками-лоточниками вместе с папиросами, они назывались «чумовыми кулёчками». Одним из таких мест был популярный мини-рынок, расположившийся напротив здания ВЧК на Лубянской площади.

У многих демобилизованных защитников трудового народа из накопленного за годы новой власти имущества имелись только старая шинель, шашка да наградной револьвер с надписью «За беспощадную борьбу с контрреволюцией». Во время скандалов, вспыхивающих в очередях и пивных, фраза: «За что боролись?» становится классической. Здесь трудно не согласиться с писателем Д. Л. Быковым, который утверждает, что «вся уцелевшая литература второй половины двадцатых годов — о массовом, грозном, страстном разочаровании героев Гражданской: „Вор“ Леонова, „Гадюка“ и „Голубые города“ Толстого, „У“ и „Кремль“ Иванова» [1,41].

В 1928 году в журнале «Красная новь» вышла в свет повесть А. Н. Толстого «Гадюка. Повесть об одной девушке» — трагический рассказ о боевой подруге геройски погибшего во время рейда по врангелевским тылам красного командира Емельянова Ольге Зотовой. В драматической истории юная девушка, чудом выжившая после расстрела белыми, неоднократно раненная и награждённая за личное мужество именным револьвером, совершает из него же бытовое убийство соперницы на почве ревности.

«Через две недели в народном суде слушалось дело Ольги Вячеславовны Зотовой… Суд… Нет, пусть лучше сами читатели судят и вынесут приговор…» — так завершает своё повествование автор [1, с. 238].

Главная героиня пьесы «Огненный мост», написанной Борисом Ромашовым в 1929 году, Ирина Дубравина — «интеллигентка, приемлющая революцию как личный подвиг и оказывающаяся в тупике на фронте мирного строительства. Её герой — профессиональный большевик, умеющий переключить энергию в план борьбы, в пафос строительства».

Об этом же поразивший А. М. Горького, а позднее А. И. Солженицына роман Л. М. Леонова «Вор» — рассказ о бывшем красном командире Мите Векшине. В пору своего комиссарства тот отличался «жестокой придурью»: когда, однажды во время боя белый офицер убил под ним коня, обозлившийся комиссар, уже после схватки, лично отрубил «виновнику», попавшему в плен, руку За этот проступок наказан не был, вскоре был даже награждён за личную храбрость. Уже в мирной жизни лихой кавалерист, обладавший такими исключительными качествами, найти себя не смог, поэтому выбрал альтернативный путь — стал признанным авторитетом по части чужих сейфов («медвежатником») и т. д.

Как всегда, повседневная жизнь оказалась существенно сложнее и трагичнее своего литературного воплощения. Обеспокоенный сложившейся ситуацией, ЦКВКП (б) организует проведение специальных исследований по выяснению причин массовых суицидов среди членов партии, которые проводятся силами организационных отделов и сотрудников Политуправлений РККА и РККФ.

Первая попытка ведения учёта самоубийств в общероссийском масштабе была предпринята ещё в середине 1920-х годов Народным комиссариатом здравоохранения и предполагала заполнение государственным медицинским экспертом при вскрытии трупа самоубийцы специальной анкеты, состоящей из 19 вопросов, а также, в случае установления факта самоубийства, губернскому судебно-медицинскому эксперту в обязательном порядке направлялась «Анкета о самоубийстве».

Брошюра М. Шагинян «Новый быт и искусство»

Сведения собирал и НКВД, для чего было подписано соглашение между Наркомздравом и Центророзыском. С февраля 1922 года начала вестись официальная статистика суицидов и их причин. В начале 1930-х годов самоубийства в стране начали рассматриваться «как чуждые для социалистического общества явления», а аналитические данные по этому вопросу были засекречены. На их основании 21 декабря 1938 года в отделы кадров областных подразделений УНКВД СССР будет направлена совершенно секретная инструкция № 00134/13 «Об основных критериях при отборе кадров для прохождения службы в органах НКВД», которая содержала следующие рекомендации: «Важно знать, были среди близких родственников те, которые покончили жизнь самоубийством, независимо от обстоятельств, сложившихся при жизни покойного. Исследования показывают, что склонность к самоубийству — это наследственное заболевание, передающееся из поколения в поколение. Не обязательно должно быть так, что каждый в наследственной цепи должен покончить жизнь самоубийством. Но если это произошло однажды, то обязательно повторится, даже если пройдёт несколько поколений».

Пролетарский маскарад «Даёшь новый быт!»

Вместе с тем материалы, сохранившиеся в архивах, свидетельствуют о действительно серьёзных попытках разобраться в мотивах самоубийств. Был проведён ряд социологических исследований относительно материального положения коммунистов, представителей партийной номенклатуры, красноармейцев и начальствующего состава РККА, а также рабочих — членов ВКП (б) с пулемётного завода и фабрики им. Абельмана в г. Ковров Ярославской области [1. 249].

В официальных сводках описание конкретных случаев довольно часто сопровождалось цитированием предсмертных записок, а также справками и рапортами с анализом причин суицидов.

Следственной практикой были зафиксированы и совершенно экзотические случаи, которые, как оказалось, были предусмотрены Уголовным кодексом (ред. от 01.06.1922), но относились к разряду курьёзов.

Так, житель села Миус Захаров предъявил помощнику саратовского губернского прокурора собственноручную расписку своего товарища по коммунистической партии Большакова, в которой говорилось о том, что, не желая больше жить, Большаков просил «пристрелить его». Захаров исполнил просьбу своего друга, который, однако, после произведённого в него выстрела «мучился в течение 2 часов». В своё оправдание убийца ссылался на примечание к ст. 143 УК и на требование жертвы, скреплённое распиской и подписями двух свидетелей. К большому удивлению прокурора, в подобных случаях указанная статья действительно предусматривала освобождение убийцы от уголовного наказания:

Ст. 142. Умышленное убийство карается лишением свободы на срок не ниже восьми лет со строгой изоляцией, при условии его совершения:

а) из корысти, ревности (если она не подходит под признаки ст. 144) и других низменных побуждений; б) лицом, уже отбывшим наказание за умышленное убийство или весьма тяжкое телесное повреждение; в) способом, опасным для жизни многих людей или особо мучительным для убитого; г) с целью облегчить или скрыть другое тяжкое преступление; д) лицом, на обязанности которого лежала особая забота об убитом; е) с использованием беспомощного положения убитого.

Ст. 143. Умышленное убийство, совершённое без указанных в предыдущей статье условий или обстоятельств, карается лишением свободы на срок не ниже трёх лет со строгой изоляцией.

Примечание: «Убийство, совершённое по настоянию убитого из чувства сострадания, не карается».

При таких обстоятельствах пришлось на IV сессии ВЦИК срочно вносить изменения в статью 143 Уголовного кодекса республики.

Председатель медицинской комиссии при Алтайском губисполкоме И. В. Григорьев проводит самостоятельное медицинское освидетельствование местных руководящих партийных, советских и комсомольских кадров, в ходе которого больных неврастенией и прочими нервными болезнями выявлено 76,4 %. Специальная комиссия признала удовлетворительным здоровье только одного человека. Исследование подтверждает вывод о том, что по мере возрастания занимаемых должностей в чиновничьей иерархии растёт и число нервнобольных, их занимающих.

В 1925 году активному участнику Гражданской войны И. М. Горелову было отказано в приёме в Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова из-за его непролетарского происхождения. Отказ он обжаловал, обратившись в ЦК партии: «…я безусым 18-летним мальчишкой с беззаветной преданностью добровольно бросился защищать завоевания революции, меня никто не гнал… Нужно было во имя партии и революции производить массовые расстрелы — расстреливал. Нужно было сжигать целые деревни на Украине и в Тамбовской губ. — сжигал, аж свистело. Нужно было вести в бой разутых и раздетых красноармейцев — вёл, когда уговорами, а когда и под дулом нагана».

В одной из оперативных сводок Политуправления РККА говорится: «Помкомвзвода Тилеев, на почве нервного расстройства, построил своих красноармейцев и скомандовал „Внимание“ — и выстрелил в себя».

В сводке информационного отдела ЦК ВКП (б) о болезненных явлениях в партийных организациях от 28 марта 1928 года приводятся следующие факты: «Руководящая группа работников (не только узкий круг верхушки) в течение 2-х, а местами и 3-х лет систематически занималась пьянством, кутежами, дискредитированием на этой почве партии, картёжной игрой, растратой государственных денег, вербовкой в специальных целях сотрудниц учреждений и т. п. (Иркутск, Славгород, Херсон, Вельск)… Для всех этих организаций является характерной атмосфера замалчивания, безнаказанности и круговой поруки со стороны ответработников. В этом отношении следует особо отметить факт самоубийства в Славгороде одного партийца в знак протеста против режима в организации».

Ещё в одном документе ЦК ВКП (6) по поводу расследования причин самоубийства большевика Луковецкого отмечается: «Бывший курсант, краскам, удостоившийся отличия со стороны Троцкого, как боевик был переброшен из Харькова в Сумы… В оставленном письме (в организацию и кт. Троцкому) жалуется на невнимание к старым революционерам-бойцам, к которым себя причисляет, на несправедливое отношение к себе… И, наконец, пишет, что не может понять настоящую действительность, упомянув помилование Савинкова» [1. 249].

И снова уголовное дело, извините, категории «из ряда вон». На скамье подсудимых двое: комбриг Тертов, член партии с 1904 года, легендарный будённовец, получивший в боях 11 ранений и один из первых кавалеров ордена «Красное знамя», слушатель Краснознамённой Военной академии РККА и гражданка Нина Мачабели — служащая сберегательной кассы Наркомфина, самодеятельная актриса и, как было написано в её анкете, «бывшая княжна».

Комбригу предъявлено обвинение в умышленном убийстве своего сокурсника Дьяконова — героя Гражданской войны, награждённого двумя орденами «Красное знамя», бывшего казачьего прапорщика, члена РКП (б). По версии следствия, красные офицеры сошлись на дуэли, причиной которой была красавица Мачабели. Инициатором поединка свидетели называли Дьяконова, по требованию которого все трое встретились 1 мая в 6 утра в Нескучном саду. Дуэлянты уговорились установить дистанцию в 40 шагов. Однако, не дожидаясь, пока его противник займёт позицию, Дьяконов начал прицеливаться, но Тертов успел выстрелить первым, и тот был убит. Гражданка Н. Мачабели была обвинена следствием в том, что, зная о поединке и присутствуя на нём, являясь в то же время причиной ссоры двух товарищей, она не предприняла никаких мер к предупреждению преступления.

В итоге судебного разбирательства комбриг Тертов был признан виновным по двум основаниям: ст. 144. УК РСФСР «Умышленное убийство, совершённое под влиянием сильного душевного волнения, вызванного противозаконным насилием или тяжёлым оскорблением со стороны потерпевшего, которое карается лишением свободы на срок до трёх лет» и в дискредитации Советской власти (гл.1. УК РСФСР «Государственные преступления»). Принимая во внимание биографию подсудимого, его героизм, проявленный на фронтах, многочисленные ранения и безупречную службу в Красной армии, суд приговорил орденоносца к полутора годам тюремного заключения без поражения в правах. Виновница конфликта Нина Мачабели была подвергнута административной высылке из Москвы, с запретом проживать в крупных городах в течение трёх лет.

В 1928 году Николай Эрдман написал пьесу «Самоубийца», которая очень понравится А. М. Горькому, А. В. Луначарскому и К. С. Станиславскому. Поставить трагикомедию собирается Всеволод Мейерхольд, но она запрещается Главным комитетом по контролю за репертуаром при Народном комиссариате по просвещению РСФСР (Главрепеткомом).

Отзыв о пьесе председатель комитета К. Д. Гандурин (Лукичёв) направляет лично И. В. Сталину: «Главное действующее лицо пьесы Эрдмана „Самоубийца“ — Федя Петунии. О нём говорят в течение всей пьесы, но он ни разу на сцене не появляется. Петунии — единственный положительный персонаж пьесы (писатель, прозрачный намёк на Маяковского) — кончает самоубийством и оставляет записку: „Подсекальников прав, жить не стоит“.

В развитие и доказательство смысла этого финала, по сути дела, и построена вся пьеса в весьма остроумной форме (повторяя „Мандат“ того же автора), излагающая анекдотический случай с обывателем мещанином Подсекал ьниковым, в силу целого ряда житейских обстоятельств симулирующего самоубийство.

Пьеса полна двусмысленных ситуаций. Она как будто стремится дать сатиру на обывателей, мещан, внутри эмигрантствующих интеллигентов, но построена таким образом, что антисоветские сентенции и реплики, вложенные в уста отрицательных персонажей (а отрицательные персонажи все действующие лица), звучат развёрнутым идеологическим и политическим протестом субъективного индивидуализма и идеализма против коллектива, массы, пролетарской идеологии, „35 тыс. курьеров“, — невежественных Егорушек, желающих навязать интеллигенции свои вкусы.

Подсекальников выведен в смешном виде, но изрекает с точки зрения классового врага вовсе не смешные вещи. Он ходячий сборник (точно как и другие действующие лица) антисоветских анекдотов, словечек и афоризмов. Эти крылатые фразы пронизывают всю пьесу, и убрать их купюрами нельзя, не разрушая органической ткани всей пьесы.

Мораль пьесы: в столь жалких условиях, когда приходится приглушать все свои чувства и мысли, когда необходимо в течение многих лет „играть туш гостям“, „туш хозяевам“, когда „искусство — красная рабыня в гареме пролетариата“ — жить не стоит.

С другой стороны, пьеса, возможно, помимо субъективной воли автора, требуя для интеллигенции „права на шёпот“ — этим самым наносит ей типичный эмигрантский удар, как интеллигенции в советских условиях, способной только на шёпот. С третьей стороны пьеса представляет собой гуманистический призыв оставить в покое, не трогать всех этих Аристархов и им подобных, никому не мешающих и „безобидных“ людей, а на деле — классовых врагов.

Пьесу в её нынешнем виде можно без единой помарки ставить на эмигрантских сценах. Ибо вместо осмеяний внутренней эмигрантщины и обывательщины она выражает, хотя и в завуалированной форме, эмигрантский протест против советской действительности. В таком виде отрицательный эффект постановки пьесы Эрдмана был бы во много раз больше, чем от постановки „Натальи Тарповой“, „Партбилета“, „Багрового острова“ и др. им подобных пьес, которые пришлось снимать с величайшими скандалами после первых же спектаклей.

Пьеса была запрещена ГРК в начале сентября 1930 года. Затем была отклонена театром им. Вахтангова. После читки её на Худполитсовете театра им. Мейерхольда она получила резко отрицательную оценку в ряде московских газет. Своевременно она была направлена в прошлом году в Культпроп тов. Рабичеву по его просьбе» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5374. Л. 2–3. Машинописная копия).

Газета «Рабочая Москва» по поводу обсуждаемой трагикомедии выходит с разгромной статьей «Попытка протащить реакционную пьесу. Антисоветское выступление в Театре им. Мейерхольда». По своей сути произведение действительно антисоветское. А как ещё прикажете относиться к трагифарсу, повествующему о ничтожном во всех отношениях главном герое — Семёне Семёновиче Подсекальникове, который планирует самоубийство, которым в свою очередь, собираются воспользоваться его домочадцы, соседи и коллеги?

Ловкий сосед заглавного персонажа некий Калабушкин начинает в буквальном смысле торговать самим фактом суицида ещё до его совершения: «Незабвенный покойник пока ещё жив, а предсмертных записок большое количество.(…) Например, такие записки оставлены: „Умираю, как жертва национальности, затравили жиды“. „Жить не в силах от подлости фининспектора“. „В смерти прошу никого не винить, кроме нашей любимой советской власти“ и так далее, и так далее. Все записочки будут ему предложены, а какую из них он, товарищи, выберет — я сказать не могу» [1, 90]

Неожиданно банальная история взбунтовавшегося мещанина воспринимается либеральной интеллигенцией как памфлет на злобу дня и манифест «маленького человека», восставшего против советской бюрократии.

Для Подсекальникова звёздный час — это его телефонный звонок в Кремль с изложением мнения по политическому моменту: «Позвоню… и кого-нибудь там…изругаю по матерному. (…) Маркса я прочёл, и мне Маркс не понравился».

Финал пьесы — это самоубийство писателя Феди Петунина, о нём говорят в течение всего действия, но на сцене он так и не появляется. Этот единственный в трагедии положительный герой оставляет после себя предсмертную записку: «Подсекальников прав, жить не стоит». Аналогии были очевидны.

Надежда Мандельштам говорила о «Самоубийце»: «Это пьеса о том, почему мы остались жить, хотя всё толкало нас на самоубийство» [1.81].

Или ещё одно произведение совершенно другого свойства — драма Леонида Андреева «Савва», реальная история анархиста и психопата, мечтающего взорвать чудотворную икону, находящуюся в монастыре, и «уничтожить все старые дома, старые города, старую литературу, старое искусство». Источником вдохновения для драматурга послужил действительный террористический акт в Курском Знаменском Богородицком монастыре, где злоумышленники подложили бомбу под чудотворную коренную икону Божией Матери «Знамение». Как писали газеты, монахи якобы подменили уничтоженную святыню её копией и объявили о свершившемся чуде в целях повышения популярности обители.

Леонид Андреев умышленно обострил проблему, превратив «служителей культа» из «поддавшихся искушению» в циничных преступников. В драме монахи, узнав о готовящемся теракте, не предотвращают его, а решают лишь на время спрятать икону. Жизни молящихся, таким образом, оказываются фактически принесёнными в жертву конъюнктуре.

Леонид Юзефович в романе «Зимняя дорога» описывает ситуацию, когда во время представления драмы «Савва» в Народном театре Якутска в 1922 году, в середине последнего акта на галёрке что-то громко хлопнуло, при этом зрители никакого внимания на звук не обратили. Оказалось, что во время спектакля кто-то застрелился. «Смерть стала делом настолько обыденным, что соседи самоубийцы не подняли шума, чтобы без помех досмотреть спектакль, и спокойно сидели рядом с мертвецом. Когда публика покидала зал, автор газетной заметки подслушал чью-то реплику: „Раньше бы старушки плакали, полиции уйма. Теперь — ничего. Унесли, и кончено“» [1. 291].

В ночь с 27 на 28 декабря 1925 года в пятом номере ленинградской гостиницы «Интернационал» (бывшей «Англетер») было обнаружено тело покончившего с собой Сергея Александровича Есенина, который, по версии следователя, повесился на шнуре от электропроводки, привязанном к водопроводной трубе, предварительно разрезав себе в нескольких местах руку. Трагедия произошла буквально через неделю после выписки поэта-имажиниста из стационара клинки для душевнобольных, где ему диагностировали корсаковский психоз[79]. Лечебницей руководил выдающийся учёный, профессор психиатрии П. Б. Ганнушкин.

В день похорон Есенина на Доме печати в Москве растянули транспарант «Тело великого национального поэта покоится здесь». Его поклонники на руках трижды проносят гроб с покойным кумиром вокруг памятника А. С. Пушкину на Страстном бульваре. Недалеко, у Никитских ворот, находится храм Вознесения Господня в Сторожах, где Александр Сергеевич когда-то венчался с Натальей Гончаровой, а Сергей Есенин (26 лет) и американская авангардная танцовщица Айседора Дункан (44 года) в день своей свадьбы трижды объехали вокруг этой церкви на извозчике — на счастье[80].

На траурной церемонии есенинские строки читал ещё один кумир публики — актёр МХАТ Василий Качалов (Шверубович). Во главе многотысячной толпы шла последняя жена поэта Софья Толстая — внучка Льва Николаевича, рядом с ней Всеволод Мейерхольд, Зинаида Райх, Анатолий Мариенгоф.

С. Есенин и А. Дункан на пароходе «Paris» 1 октября 1922 г.

По мнению М. Горького, лучший некролог, напечатанный в виде передовой статьи в центральных газетах «Правда» и «Известия», написал Лев Троцкий:

«Мы потеряли Есенина — такого прекрасного поэта, такого свежего, такого настоящего. Он ушёл сам, кровью попрощавшись с необозначенным другом, — может быть, со всеми нами… Есенин не враждебен революции и никак не чужд ей; наоборот, он порывался к ней всегда — на один лад в 1918 году:

Мать моя родина, я — большевик…

на другой — в последние годы:

Теперь в советской стороне

Я самый яростный попутчик…

(…) Только теперь, после 27 декабря, можем мы все, мало знавшие или совсем не знавшие поэта, до конца оценить интимную искренность есенинской лирики, где каждая почти строчка написана кровью пораненных жил. Там острая горечь утраты. Но и не выходя из личного круга, Есенин находил меланхолическое и трогательное утешение в предчувствии скорого своего ухода из жизни:

И, песне внемля в тишине,

Любимая с другим любимым,

Быть может, вспомнит обо мне,

Как о цветке неповторимом.

И в нашем сознании скорбь острая и совсем ещё свежая умеряется мыслью, что этот прекрасный и неподдельный поэт по-своему отразил эпоху и обогатил её песнями, по-новому сказавши о любви, о синем небе, упавшем в реку, о месяце, который ягнёнком пасётся в небесах, и о цветке неповторимом — о себе самом.

Пусть же в чествовании памяти поэта не будет ничего упадочного и расслабляющего. Пружина, заложенная в нашу эпоху, неизмеримо могущественнее личной пружины, заложенной в каждого из нас. Спираль истории развернётся до конца. Не противиться ей должно, а помогать сознательными усилиями мысли и воли. Будем готовить будущее! Будем завоёвывать для каждого и каждой право на хлеб и право на песню.

Умер поэт. Да здравствует поэзия! Сорвалось в обрыв незащищённое человеческое дитя. Да здравствует творческая жизнь, в которую до последней минуты вплетал драгоценные нити поэзии Сергей Есенин».

(Газета «Правда» № 15. 1926 год)

Как ни странно, некролог был проиллюстрирован не фотографией трагически погибшего С. А. Есенина, а самого его автора.

Своё последнее стихотворение «До свиданья, друг мой, до свидания…» Есенин записал собственной кровью. Когда в гостиничном номере в чернильнице засохли чернила, ему пришлось избрать такой экзотический способ — получилось, извините, стильно и глубоко символично. Оно было адресовано поэту Вольфу Эрлиху, по слухам — сотруднику ОГПУ, почему-то ему, а не действительно близкому другу Анатолию Мариенгофу:

Я пришел на эту землю,

чтоб скорей её покинуть…

(Есенин С. А. Край любимый. 1914)

Правда, была ещё одна, альтернативная версия посвящения, касающаяся того, что, возможно, поэт обращается к другому своему близкому товарищу — Алексею Ганину, убеждённому антисемиту и автору скандального манифеста «Мир и свободный труд — народам», где главными врагами русского народа объявляются «большевистские жиды-комиссары», главе «Ордена русских фашистов» — организации, которая была придумана ОГПУ для фабрикации очередного уголовного дела по экстремистской статье.

По окончании следствия секретарь Президиума ВЦИК СССР А. С. Енукидзе 27 марта 1925 года докладывал: «Находя, что в силу некоторых обстоятельств передать дело для гласного разбирательства в суд невозможно, — полагал бы: Войти с ходатайством в Президиум ВЦИК СССР о вынесении по делу Ганина А. А. внесудебного приговора». Отказ от публичного процесса был вызван тем, что двое из проходивших по «фашистскому делу» обвиняемых, находясь в заключении, сошли с ума. Да и сам «глава ордена» к концу следствия был в таком состоянии, что пришлось в отношении него провести судебно-психиатрическую экспертизу, показавшую его абсолютную невменяемость, а это означало, что в соответствии с процессуальным законом он не мог нести ответственность, даже если его вина в уголовном преступлении установлена, как не способный отвечать в уголовном порядке за свои действия… но не в этом случае. Поэт был расстрелян во внесудебном порядке за контрреволюционную деятельность в соответствии с постановлением Президиума ВЦИК СССР от 30 марта 1925 года. Вместе с ним были казнены поэты Николай и Пётр Чекрыгины, 22 и 23 лет, поэт и художник Виктор Дворяшин, 27 лет, и поэт Владимир Галанов, 29 лет. Глубоковского и Александровича-Потеряхина приговорили к 10 годам содержания в СЛОН. Судьба остальных обвиняемых по делу осталась неизвестной.

За несколько месяцев до своей гибели Алексей Ганин написал:

Гонимый совестью незримой

За чью-то скорбь и тайный грех,

К тебе пришёл я, край родимый,

Чтоб полюбить, прощая всех.

Спасти страдающего хроническим алкоголизмом Сергея Есенина попытался полпред СССР во Франции

Х. Г. Раковский — бывший председатель СНК и народный комиссар иностранных дел Украинской республики в 1919–1923 годах. 25 октября 1925 года Христиан Георгиевич специально обращался к Ф. Э. Дзержинскому с письмом:

«Дорогой Феликс Эдмундович! Прошу Вас оказать нам содействие — Веронскому и мне, — чтобы спасти жизнь известного поэта Есенина — несомненно самого талантливого в нашем Союзе. Он находится в очень развитой стадии туберкулёза (захвачены и оба лёгкие, температура по вечерам и пр.). Найти, куда его послать на лечение, нетрудно. Ему уже предоставлено было место в Надеждинском санаториуме под Москвой, но несчастье в том, что он, к несчастью его хулиганского характера и пьянства, не поддаётся никакому врачебному воздействию. Мы решили, что единственное ещё остаётся средство заставить его лечиться — это Вы. Пригласите его к себе, проворите хорошо и отправьте вместе с ним в санаториум товарища из ГПУ, который не давал бы ему пьянствовать… Жаль парня, жаль его таланта, молодости…»

На копии письма есть резолюция — поручение председателя ОГПУ своему секретарю, помощнику управляющего делами ВЧК — ОГПУ В. Д. Гереону: «т. Гереону. М. б., Вы могли бы заняться?» Майор госбезопасности Гереон поручение не выполнил — по докладам оперативники не смогли разыскать Есенина.

Внешне Владимир Маяковский довольно спокойно реагировал на трагическое известие, отозвался о смерти Сергея Есенина весьма неоднозначной эпитафией[81]:

Лучше уж

от водки умереть

чем от скуки!

Не откроют

нам

причин потери

ни петля,

ни ножик перочинный.

Может,

окажись

чернила в «Англетере»,

вены резать

не было б причины.

Подражатели обрадовались

бис!

Над собой

чуть не взвод

расправу учинил.

Почему же

увеличивать

число самоубийств?

Лучше

увеличь

изготовление чернил! (…)

Для веселия

планета наша

мало оборудована

Надо

вырвать

радость

у грядущих дней.

В этой жизни

помереть

не трудно.

Сделать жизнь

значительно трудней. [1.59]

Это стихотворение, борясь против «есенинщины», Владимир Владимирович будет читать практически на каждой своей встрече с читателями, в том числе и на последней — в Плехановском институте.

Однако немного позднее он напишет о трагически погибшем товарище действительно проникновенные строки, наполненные глубоким чувством личной утраты:

Вы ушли,

Как говорится,

в мир иной.

Пустота…

Летите, в звёзды врезываясь.

Ни тебе аванса,

Ни пивной.

Трезвость… [1. 157].

Подробный анализ этого стихотворения есть в программной статье В. В. Маяковского «Как делать стихи?», в которой он писал: «Вырванное из сложной социальной и психологической обстановки самоубийство… угнетает фальшивостью» (Маяковский В. В. Полн. собр. соч. Т. 13).

При всех различиях в жизненных подходах, самом стиле и ритме существования он не мог не соизмерять с собой этот последний есенинский публичный выход к рампе. Хотя такие настроения очевидно были у него ещё в 1915 году, например в поэме «Флейта-позвоночник»:

Все чаще думаю —

не поставить ли лучше

точку пули в своем конце.

Сегодня я

на всякий случай

даю прощальный концерт.

Маяковский видел, как тысячи людей прощаются со своим кумиром — трагедия искренняя, в чём-то даже истеричная. Были ещё одни похороны, которые Маяковский, по всей видимости, тоже «примерил для себя», — они состоялись в ноябре 1922 года в Париже. Поэт участвовал в многолюдной траурной процессии, когда Франция прощалась с Марселем Прустом.

Могила Есенина на Ваганьковском кладбище становится местом поклонения, добровольный уход из жизни среди некоторых эксцентричных поклонников «московского, озорного гуляки» становится чем-то вроде обязательного ритуала. 3 декабря 1926 года здесь застрелилась из короткоствольного револьвера типа «бульдог» ЕА. Бениславская — сотрудница Московской ВЧК, в последние годы работавшая литературным агентом и секретарём Есенина. Галина оставила предсмертную записку, написанную на папиросной коробке: «Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого ещё больше собак будут вешать на Есенина… Но и ему, и мне это всё равно. В этой могиле для меня всё самое дорогое…»

Впрочем, развития массовый культ большого русского поэта не получит — совсем скоро его стихотворения, как «упаднические» и «идеологически вредные», печатать перестанут.

Поэт Андрей Соболь

7 июня 1926 года у памятника «тоскующему» Пушкину[82] на Тверском бульваре застрелился секретарь правления Всесоюзного союза писателей Андрей (Израиль Моисеевич) Соболь — автор популярной биографической повести «Салон-вагон», где её главный герой, в прошлом революционер и политкаторжанин, а ныне комиссар Временного правительства не может пережить того, как долгожданная революция на его глазах превращается в кровавый кошмар.

Эти строки В. В. Маяковский процитировал в своём выступлении на втором пленуме РАПП.

Постепенно у представителей литературной среды сформировались черты, свойственные «революционной богеме»: «настроения грусти, утомления, тоски, недовольства сегодняшним днём, окружающей действительностью» [1.262], которые естественным образом вызвали очередную эпидемию самоубийств прежде всего среди творческой интеллигенции: помимо С. Есенина — Н. Кузнецов, А. Ширяевец, В. Дмитриев, Н. Дементьев и многие другие.

А. В. Луначарский в публицистической статье «Несколько мыслей о самоубийствах» писал: «Статистических данных о количестве самоубийств в СССР у меня нет, но чувствуется, что общественное мнение несколько взволновано учащающимися самоубийствами довольно громкого характера. Идут также слухи и даже прямо донесения о том, что количество самоубийств довольно велико и всё среди молодёжи, что в ней замечается склонность к разговорам, вертящимся вокруг темы о самоубийстве, и т. д. Всем известно, что смерть Есенина произвела на многих потрясающее действие, вызвала подражание или, по крайней мере, тяжёлый уклон к подражанию в сознании большого количества лиц. Самоубийство писателя Соболя, несколько раз с ранней юности покушавшегося на свою жизнь, вызванное, по-видимому, главным образом обстоятельствами личного характера, как будто подливает масла в огонь. Вместе с тем своеобразный свет бросает на всё это сегодняшнее известие о самоубийстве вождя мелкобуржуазной революции — доктора Чхеидзе[83]» [2.14].

Заканчивают жизнь самоубийством талантливые писательницы — сёстры Чеботаревские: Анастасия (супруга и незаменимый соавтор Фёдора Сологуба) в 1921-м и Анна — в 1925 году. Правда, в этом случае, помимо модной экзальтации, имела место ещё и дурная наследственность: суицидом в семье Чеботаревских закончили жизнь их мать и брат.

2 марта 1930 года на скамейке в Петровском парке из именного пистолета, полученного за результативную работу на посту начальника Информационного отдела ГПУ-ОГПУ, застрелится Витольд Ашмарин (Ахрамович) — поэт-символист, когда-то входивший в «Ритмический кружок» А. Белого, а затем ставший известным киносценаристом и по совместительству ответственным сотрудником ОГПУ и секретариата ЦК ВКП (б). В. Ф. Ашмарина, страдавшего наркотической зависимостью, исключили из партии и выгнали из ЦК. Перед самоубийством он написал письмо И. В. Сталину на 15 страницах, в котором объяснил свой поступок: «чтобы не пострадал авторитет ЦК, чтобы доказать, что я не чужой партии, а свой парень, напрасно и злостно оклеветанный при попустительстве некоторых близоруких товарищей» (РГАСПИ. Ф. 558 Оп. И. Д. 698, л. 21–22).

Леонид Андреев тоже проходил через неоднократные опыты сведения счётов с жизнью, психиатрические клиники и хронический алкоголизм.

Комсомольский вожак, герой Гражданской войны и антиденикинского подполья, писатель В. А. Дмитриев в том же 1930 году вместе с молодой писательницей Ольгой Ляшко совершает двойное самоубийство.

Да и сам «буревестник революции» Максим Горький, по собственному признанию, страдал душевной болезнью из-за «чрезмерного увлечения философией и философскими проблемами». Более того, в 1887 году, когда Алексею Пешкову было всего 19 лет, местной консисторией он был отлучён от таинств Христовых сроком на семь лет за попытку самоубийства, которую предпринял недалеко от Троице-Фёдоровского монастыря в Казани. Сам Горький так вспоминал этот эпизод: «Купив на базаре револьвер барабанщика, я выстрелил себе в грудь, рассчитывая попасть в сердце, но только пробил лёгкое, и через месяц, очень сконфуженный, чувствуя себя донельзя глупым, снова работал в булочной». После тяжёлого ранения, находясь в больнице, Алексей Пешков вновь попытался покончить с собой, когда в ходе ссоры с профессором медицины Н. И. Студенским схватил в ординаторской банку с хлоралгидратом, который использовался в качестве снотворного, и выпил её содержимое. Только срочное промывание желудка в очередной раз спасло ему жизнь. В соответствии с уголовным законом полицейское следствие в любом случае должно было установить причины девиантного поведения чересчур эмоционального юноши.

Решением суда Алексей Пешков был приговорён к церковному покаянию. Однако вместо смирения будущий великий писатель явил протоирею, назначенному для его умиротворения, гнев и высокомерие, а также заявил священнику, что если от него не отстанут, то в следующий раз он повесится на монастырских воротах.

По понятным причинам случаи суицидов в эмигрантской литературной среде тоже не были явлением исключительным.

Хотя русский Париж был потрясён странной смертью тридцатидвухлетнего поэта Бориса Поплавского — «Орфея Монпарнаса». Очень многие его знакомые посчитали её самоубийством, несмотря на довольно странные обстоятельства этой трагедии. На следующий день эмигрантские газеты писали, что он был отравлен 19-летним Сергеем Ярхно, который по каким-то неведомым основаниям называл себя «светлейшим князем Багратионом».

Позже медицинская экспертиза установила действительную причину смерти — передозировка недоброкачественными наркотиками. Друг поэта Э. Райс так описал их последнее общение: «Это была странная встреча, ещё больше озадачивающая странным поведением Поплавского перед смертью. Но до сих пор нельзя с уверенностью сказать, повинна ли в его смерти трагическая случайность или он обдуманно пришёл к решению уйти из жизни. Но многие близкие и друзья Поплавского уверены, что он был убит — якобы той ночью он познакомился с молодым человеком, замыслившим самоубийство. Было известно и его имя — Сергей Ярхо. Тому было страшно умирать самому, и он решил прихватить с собой случайного знакомого, которым по иронии судьбы оказался Поплавский. Самоубийца и угостил поэта смертельной дозой героина».

Ты говорила: гибель мне грозит,

Зелёная рука в зелёном небе.

Но вот она на стуле лебезит,

Спит в варварском своём великолепьи.

Она пришла, я сам её впустил,

Так впрыскивает морфий храбрый клоун,

Когда, летя по воздуху без сил,

Он равнодушья неземного полон.

Самоубийство собственной дочери пришлось пережить Льву Троцкому. Зинаида Волкова (Бронштейн) покончит с собой в Берлине в 1933 году.

Борис Лавренёв писал Карлу Радеку (Каролю Собельсону) — секретарю исполкома Коминтерна, одному из самых активных сторонников Льва Давидовича: «Ряд писательских смертей… — лишь начало развивающейся катастрофы» [1, с. 259].

«Почему среди моих знакомых, друзей-писателей, художников столько добровольно распрощались с жизнью? — писал в своих мемуарах Илья Эренбург. — Разными они были и жили в разных мирах; несхожие судьбы, нельзя сопоставить ни глубоких причин, приведших к развязке, ни непосредственного повода — у каждого была своя „капля“, которая, по досужим домыслам, „переполняет чашу“. И всё же в чём разгадка? (Я не хочу сейчас перечислять всех — слишком тяжело.) (…) Когда-то Пастернак говорил, что „строчки с кровью — убивают“. Вряд ли он думал при этом о фатальной расплате подлинных художников, просто чувствовал на себе, что поэзия даётся нелегко. (…) поэтов или художников никто не пытается оградить, часто забывают, что по самому характеру профессии царапина для них может оказаться смертельной» (Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь // Фонд «Русский мир»).

От нервной творческой интеллигенции не отставали и партийные руководители: в январе 1934 года на XVII съезде ВКП(б) бывший представитель право-левацкого блока, секретарь Магнитогорского горкома партии Виссарион Ломинадзе — верный соратник наркома тяжёлой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе, — как и ряд других перековавшихся оппозиционеров, выступил с небольшой покаянной речью, в которой умудрился 19 раз упомянуть имя товарища И. В. Сталина. Через год он выстрелил себе в грудь из револьвера, когда ехал в служебном автомобиле по дороге в Челябинск по вызову секретаря Челябинского горкома партии К. В. Рындина, умер на операционном столе в Магнитогорской больнице. Его заместитель телефонограммой доложил в ЦК содержание его предсмертного письма: «Просьба передать тов. Орджоникидзе. Я решил давно уже избрать этот конец на тот случай, если мне не поверят… Мне пришлось бы доказывать вздорность и всю несерьёзность этих наговоров, оправдываться и убеждать, и при всём том мне могли бы не поверить. Перенести всё это я не в состоянии… Несмотря на все свои ошибки, я всю свою сознательную жизнь отдал делу коммунизма, делу нашей партии. Ясно только, что не дожил до решительной схватки на международной арене. А она недалека. Умираю с полной верой в победу нашего дела. Передай Серго Орджоникидзе содержание этого письма. Прошу помочь семье».

В июле 1936 года из ЦК КП(б) Армении поступила секретная шифрограмма о самоубийстве 1-го секретаря компартии Армении, члена Центральной ревизионной комиссии ВКП(б) А. Г. Ханджяна. 12 июля 1936 года актив КП(б)А, заслушав сообщение второго секретаря Заккрайкома ВКП(б) С. А. Кудрявцева «Об обстоятельствах самоубийства секретаря ЦК Армении тов. Ханджяна», вынес резолюцию и направил письма И. В. Сталину и Л. П. Берии: «Запутавшись в своих опасных политических ошибках, Ханджян пошёл на предательский и провокационный акт самоубийства, направленный против партии… несмотря на огромную помощь, которую оказывал ему лично товарищ Берия».

23 августа 1936 года газета «Правда» сообщила ещё об одном ЧП: «ЦК ВКП(б) извещает, что кандидат в члены ЦК ВКП(б) М. П. Томский, запутавшись в своих связях с контрреволюционными и троцкистско-зиновьевскими террористами… покончил жизнь самоубийством». Председатель ВЦСПС Михаил Томский в январе 1934 года выступил с покаянной речью, посвящённой своим идеологическим заблуждениям, на XVII партийном съезде. Однако высокий профсоюзный руководитель никак не ожидал признательных показаний своих бывших товарищей по Политбюро ЦК Г. Зиновьева и Л. Каменева, арестованных по делу «Антисоветского объединённого троцкистско-зиновьевского центра», о его причастности к контрреволюционной деятельности.

22 августа 1936 года прокурор СССР А. Я. Вышинский заявил, что прокуратура Союза начала расследование в отношении тов. М. П. Томского, а также его подельников. После публикации в «Правде» официального сообщения прокуратуры он предпочёл суицид у себя на служебной даче в подмосковном посёлке Болшево.

16 июня 1937 года председатель СНК БССР, сопредседатель ЦИК СССР А. Г. Червяков после «резкой критики» за недостаточную работу по борьбе с «врагами народа» на XVI съезде большевиков Белоруссии застрелился в перерыве между заседаниями партийного съезда: по одним данным, в собственном кабинете, а по другим — в туалете. На следующий день, 17 июня 1937 года, «Известия» и снова в разделе «Хроника» на последней странице сообщили, что «Червяков покончил жизнь самоубийством на личной семейной почве». В предсмертной записке глава республики написал: «Все от меня отвернулись. Мне бросают самые несуразные обвинения в двурушничестве..». Спустя несколько дней, 21 июня 1937 года, на допросе в управлении НКВД по БССР выбросится из окна пятого этажа ближайший товарищ Червякова, кандидат в члены ЦК партии, председатель белорусского СНК Николай Гололёд.

По уже устоявшейся к тому времени традиции, 2 сентября 1937 года газета «Правда» на своей последней странице в разделе «Происшествия» сообщила читателям о самоубийстве председателя СНК Украины, кандидата в члены ЦК КПУ Панаса Любченко. Советский чиновник покончил с собой вечером 30 августа 1937 года, придя домой на обед после заседания пленума ЦК КП(б) Украины, на котором был обвинён в национализме, что для бывшего члена Украинской партии социалистов-революционеров было вполне естественно.

Бывший эсер удостоился упоминания в мемуарах Н. С. Хрущёва: «Решили проверить, почему Любченко не возвратился на заседание Пленума, и обнаружили такую картину: в постели лежали его убитая жена и сам он. Предположили, что по договорённости с женой он застрелил её и себя».

Все его оставшиеся в живых родственники были репрессированы, родная сестра Татьяна покончила жизнь самоубийством, брат Андрей, как значится в его уголовном деле, 17 сентября 1937 года «во время отсутствия следователя набросился на охраняющего его курсанта школы УГБ с целью выхватить оружие и во время борьбы с ним был курсантом убит — застрелен». Почти сразу после самоубийства Любченко появилась версия о том, что он и его жена были убиты агентами НКВД.

В марте 1937 года свёл счёты с жизнью член Комиссии советского контроля при СНК СССР Лев Гольдич, в январе 1938 года — член Комиссии партийного контроля ЦК ВКП (б) Наум Рабичев, в сентябре того же года — глава Ленинградского управления НКВД Михаил Литвин.

Самостоятельное лишение себя жизни не являлось исключительной привилегией партийной номенклатуры: в одном из колхозов самоубийство совершают братья Пётр и Андрей Аникеевы. Причиной, которая была установлена в ходе проведённого местным партийным комитетом расследования, было несогласие с методами проведения коллективизации — то есть налицо был политический акт. Активисты выступали за добровольность вхождения в коллективное хозяйство: «Они с братом решили протестовать и из револьвера застрелиться, чтобы обратить внимание центра на произвол».

Этот список кажется мне бесконечным…

Как ни странно, но очередную волну суицидов, особенно среди ветеранов революционного движения, вызывает яростная дискуссия вокруг опубликованной в «Правде» статьи Льва Троцкого «Новый курс (письмо к партийным совещаниям)»: «Только постоянная, живая идейная жизнь может сохранить партию такой, какой она сложилась до и во время революции, с постоянным критическим изучением своего прошлого, исправлением своих ошибок и коллективным обсуждением важнейших вопросов». Бывший председатель Реввоенсовета СССР, а ныне «рядовой» член Политбюро по-прежнему пользовался достаточно серьёзной поддержкой среди военных и старых большевиков. Несмотря на жёсткую критику на XIII съезде РКП(б) идей Троцкого о необходимости полноценной партийной демократии, они оказались живучи и достаточно популярны и среди ветеранов движения, и у партийной молодёжи. Лев Давидович из тактических соображений примерно через полгода публично откажется от своей оппозиционности: «Никто не хочет и не может быть правым против своей партии». Некоторые из тех, кто наивно рассчитывал на возвращение внутрипартийной свободы и дискуссии, разочаровавшись, просто пускали себе пулю в лоб, но именно эти молодые троцкисты будут устраивать овации революционному поэту и бывшему боевику Маяковскому на его многочисленных встречах с читателями по всей стране. Он их безусловный кумир!

Из дневниковых записей Л. Брик известно, что за два дня до гибели В. В. Маяковский в очередной раз перечитывал, по его собственному утверждению, главную книгу своей жизни — роман Николая Чернышевского «Что делать?», она тоже начинается с рассказа о самоубийстве некого господина на Литейном мосту в Петербурге: «Жизнь, описанная в ней, перекликалась с нашей. Маяковский как бы советовался с Чернышевским о своих личных делах, находил в нём поддержку».

Начиная с 30-х годов партийное руководство считает любое самоубийство враждебным актом, направленным против советской власти. По каждому из таких случаев проводится тщательное расследование с целью установления его причин и политической подоплёки.

И. В. Сталин в докладе на декабрьском Пленуме ЦК ВКП (б) 1936 года, когда речь зашла о самоубийстве заведующего культпросветом Московской области В. Я. Фурера — тот убил себя в знак протеста против ареста за участие в троцкистской оппозиции своего близкого товарища, заместителя наркома путей сообщения СССР Я. А. Лившица, — скажет о том, что кто-то может посчитать этот суицид благородным жестом, «но человек прибегает к самоубийству, когда боится, что всё раскроется, и не желает засвидетельствовать собственный позор перед обществом… И вот у вас есть последнее сильное и самое лёгкое средство, уйдя из жизни раньше срока, в последний раз плюнуть в лицо партии, предать партию».

2.4. «Дорогу крылатому Эросу!»

…эта правда была в поисках

новой нравственности без приказания,

без религии и в то же время

нравственности абсолютно необходимой.

В. Шкловский

В беседе с редактором варшавского журнала «Польска вольность» Владимир Маяковский в числе наиболее талантливых литераторов назвал лефовцев Бориса Пастернака и Сергея Третьякова: «Вот, пожалуйста, вам произведения Пастернака: „Лейтенант Шмидт“ или „Сестра моя жизнь“ — это вещи весьма значительные… Или драма Сергея Третьякова „Хочу ребёнка!“ — произведение первоклассной ценности…». [1.212]

Имя Сергея Третьякова — популярного советского драматурга — было названо им неслучайно. Во всех смыслах драматические произведения, хоть и бывшего, поэта-футуриста по своей сути были ультрареволюционными, — возможно, поэтому очень нравились как самому Владимиру Владимировичу, так и признанным мастерам сценического воплощения Всеволоду Мейерхольду и Сергею Эйзенштейну.

Так, спектакль по комедии А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» в редакции С. Третьякова представлял из себя политический памфлет о белогвардейской эмиграции во Франции и был поставлен С. М. Эйзенштейном как цирковая буффонада.

Пьеса «Противогазы» из жизни рабочих, также написанная в соавторстве с Сергеем Михайловичем, была представлена в одном из цехов Московского газового завода, а их же агит-гиньоль (в стиле horrors) «Слышишь, Москва?!» о ноябрьской революции в Германии — в Театре Пролеткульта. Музыку для гиньоля сочинил Арсений Аврамов — среди его музыкальных произведений наиболее известной была «Симфония гудков», в которой в таком качестве применялись орудийные и пистолетные выстрелы, свист пара, шум самолётных двигателей, собственно заводские гудки и другие «машинные» звуки. Концептуальное решение, названное шумритммузыка, было предложено и для этого спектакля.

Богоборческую комедию С. Третьякова «Непорзач» («Непорочное зачатие») сыграли в комсомольском клубе, там же организовали дискуссию на тему: могут ли комсомольцы праздновать Рождество Христово?

Затем драматург экспериментировал в кино, написал титры для «Броненосца Потёмкина», а в 1925 году возглавил худсовет 1-й Кинофабрики.

После возвращения из командировки в Китай Сергей Третьяков предложил ТИМ пьесу-поэму «Рычи, Китай!», которая представляла собой сочетание этнографического очерка и газетного фельетона, для полноты картины с местным колоритом в нёй действовали рикша, водовоз, точильщик, грузовой, навозник и продавец фруктов. Во многом благодаря таланту молодой актрисы 1-го Театра РСФСР Марии Бабановой, игравшей одного из персонажей — несчастного китайского мальчика, — спектакль стал не столько экзотическим, сколько трогательным зрелищем, необычайно популярным у зрителей. Пьеса была переведена на 14 языков, в том числе на эсперанто, была представлена на гастролях театра в Германии в 1930 году, где её сыграли более 100 раз.

То есть драматург он был безусловно талантливый, с именем и чутьём на злободневность. Решение написать остро социальную драму «Хочу ребёнка!» было, по всей видимости, продиктовано очевидной актуальностью поднятой проблемы. Но судьба её оказалась существенно сложнее — сатира была запрещена в Главрепеткоме сразу же после прочтения рукописи.

Произведение было посвящено одинокой латышке Милде Григнау — молодой и не очень привлекательной женщине с твёрдым характером, которая задумывается о том, чтобы произвести на свет (родить) идеального ребёнка от идеального мужчины. Собственно, все заявленные жизненные установки главной героини соответствовали принципам новой государственной социальной политики.

Все усилия, предпринимаемые советской властью в деле либерализации брачно-семейных отношений, были продиктованы благородной идеей освобождения женщин от тяжёлых обязанностей материнства и переложения этого непосильного груза на плечи государства. Собственно, для этого официальной пропагандой и тиражировался образ свободной женщины-труженицы с чётко определёнными социальными ролями и общественными функциями: в первую очередь — как рабочей единицы, во вторую очередь — как матери и хозяйки в доме.

По первоначальному замыслу Григнау, биологический отец её будущего ребёнка должен был быть хорош собой, физически развит и иметь безупречное пролетарское происхождение. Для этого по-прибалтийски педантичная Милда учится приёмам обольщения, «наведения красоты», советуется с медицинскими специалистами, читает нужные методические пособия, то есть отдаёт всю себя намеченной цели. Наконец в результате длительных поисков потенциальная жертва была найдена — ею стал молодой рабочий Яков Кичкин, который, правда, имел невесту, но для гражданки Григнау не существовало преград в реализации задуманного: «Мне сами вы не нужны, — говорит она Якову. — Мне нужны ваши сперматозоиды». Милде наконец-то удаётся соблазнить пролетария, от которого у неё в положенный срок рождается прекрасный мальчик. По драматическому сюжету молодая мать сдаёт младенца в советский детский дом, где, по её мнению, ему будут обеспечены самый лучший уход, забота и образование. В финале пьесы на конкурсе достижений матерей в деле производства новых пролетариев её малыш занимает заслуженное первое место.

Драму как «спектакль-дискуссию» планировал к постановке Всеволод Мейерхольд, сценическую модель для неё разработал Эль Лисицкий. С. М. Третьяков на основе пьесы написал ещё и сценарий для фильма, который должен был снимать Абрам Матвеевич Роом. Несмотря на цензурное запрещение, тема драматического произведения оказалась живой, и поэтому А. М. Роом решил снять не менее актуальную по содержанию и ставшую резонансной киноленту «Третья Мещанская» с Николаем Баталовым[84], Людмилой Семёновой и Владимиром Фогелем в заглавных ролях.

Сценарий фильма был написан самим режиссёром вместе с Виктором Шкловским, основная его идея была взята из фельетона, опубликованного в «Комсомольской правде», о том, как в роддом к молодой матери и её новорождённому сыну пришли два комсомольца-рабфаковца. Как выяснилось, молодая родительница, как это принято сейчас говорить, «состояла в отношениях» с обоими, а вот точно определить биологического отца своего ребёнка имевшимися в тот период времени в распоряжении суда научно-техническими методами не представлялось возможным. Подобные судебные решения, как правило, основывались на показаниях свидетелей, что в данном конкретном случае позволяло превратить процесс в цирк шапито, но не давало возможности точно определить счастливого «родителя № 2».

Афиша фильма «Третья Мещанская» (Любовь втроём). 1927.

Режиссёр А. Роом, худ. С. Юткевич

Главная молодёжная газета из этой похабной истории делает неожиданный вывод: «У комсомольцев не может быть ревности!»

Тему свободных отношений подхватила «Правда». Её корреспондент Софья Смидович написала дискуссионную статью «О любви», приглашая читателей к обсуждению проблемы на страницах партийной газеты:

«Недавно в одном из центральных городов Союза к заведующему Отделом охраны матмлада в приёмную вкатили два бравых рабфаковца коляску с категорическим требованием принять на воспитание их коллективного ребёнка. „То есть как это?“ — удивилась заведующая Охматмлада, врач, не позабывшая ещё элементов физиологии. „Ну да, — взволнованно заявляют рабфаковцы, — мы оба являемся отцами этого ребёнка, так как одновременно были в половой связи с его матерью“». Жаркой полемики не получается — читатели центральной партийной газеты считают ситуацию абсолютно нормальной.

Мы так же

сердца наши

ревностью жжём —

и суд наш

по-старому скорый:

мы

часто

наганом

и финским ножом

решаем

любовные споры.

Нет, взвидя,

что есть

любовная ржа,

что каши вдвоём

не сваришь, —

ты зубы стиснь

и, руку пожав,

скажи:

— Прощевай, товарищ!

(Маяковский В. В. В повестку дня)

Фильм «Третья Мещанская», абсолютно антисоветский по духу, получил широкую популярность в зарубежном прокате и, неожиданно для его создателей, был причислен европейскими критиками к шедеврам эротического кинематографа под новым названием «Подвалы Москвы». Виктор Шкловский писал: «Картина поэтична, но её поэтичность несколько условна и сделана, так сказать, на поэзии. „Третья Мещанская“ не поэтична, суровее, правдивее и как бы „откровеннее“. И несмотря на свои ошибки, она в мировой кинематографии была началом лент без больших событий, лент личных, как будто спокойных, реалистических лент». [1. 284]

Прекрасный рассказ Бориса Пильняка «Рождение человека» — о внеплановой беременности прокурора Антоновой, счастливых родах и её скором браке со случайным знакомым по кремлёвскому санаторию станкостроителем Иваном Суровцевым — при всей своей лиричности тоже касается проблемы свободных отношений и полового инстинкта, только не у комсомольцев, а у ответственных руков од ител ей.

Товарищ Антонова (имени у неё нет) делится сокровенным только со своим дневником, который ведёт в красивой тетрадке, купленной когда-то в Константинополе: «Мораль семьи оказывалась не только мёртвой, но смердящей разложением. Ложь, рабство и утверждение того, чего нет, — это главное, что осталось в семье. Ложь и утверждение того, чего нет, — это никак не моя и не коммунистическая мораль. Я не хотела лгать и ставить себя в ложное положение. Потребность половых ощущений иногда приступает с такой силой, что человек делается почти маньяком, — каждый нормальный человек это знает. Жить здоровым телом — это мне казалось естественным. Не лгать — это мне казалось естественным. Не зависеть от другого человека и не ставить в зависимое положение — это мне также казалось естественным (…) К полу, к моей сексуальной жизни, по существу говоря, я подходила рационалистически, без малого как к санитарно-гигиеническому занятию. Иные даже из моих подруг и товарищей делали половое чувство предметом развлечений. Я понимала, что это удел женщин умиравшего класса. Этого никогда не было у меня. Прокурор и… не выходило, было ниже моих дел и моего достоинства. Впрочем, я никогда и не думала об этом. И никогда я не думала о ребёнке. Я знала, что его не может быть у меня. Я не могла тратить времени на ребёнка. Ребёнок был вне моих ощущений. Это было аксиомой. Дважды я делала аборты. Это была очередная трехдневная болезнь. Это не вызывало особых ощущений. Я брала путёвку в больницу и предупреждала товарищей, что выбываю на три дня — ложусь на аборт. Меня никто не расспрашивал. Всё было естественно». [1.209]

По сути, приведённые примеры отчётливо иллюстрировали практическую реализацию базовых идей марксистского феминизма, чрезвычайно популярных в 1920-х, главными лоббистами которых считались заведующая женским отделом ЦК РКП(б) Инесса Фёдоровна Арманд и народный комиссар Александра Михайловна Коллонтай, дочь генерала Генерального штаба Российской императорской армии М. А. Домонтовича, — женщины, без преувеличения, с выдающейся биографией и личными качествами.

Александра Михайловна ещё в 1912 году опубликовала статью «Любовь и новая мораль», затем рецензировала книгу Греты Мейзель-Хесс «Сексуальный кризис», где отчаянно отвергала традиционный брак как «построенный на ложных принципах нерасторжимости и безраздельной преданности супругов друг другу в таком союзе».

А. М. Коллонтай

Обществу предлагалось признавать все формы брачного общения при условии, что они «не наносили ущерба расе и не определялись гнётом экономического фактора». Её соратница Сара Равич — первая жена члена Политбюро ЦК РКП(б) Григория Зиновьева — писала в 1920 году для журнала «Коммунистка»: «Старые гнилые устои семьи и брака рушились и идут к полному уничтожению с каждым днём. Но нет никаких руководящих начал для создания новых, красивых, здоровых отношений. Идёт невообразимая вакханалия. Свободная любовь лучшими людьми понимается как свободный разврат. Самые ответственные политические люди, вожди революции, сами в этой области до очевидности бессильны и явно не связывают концы с концами».

В конечном итоге такая трактовка равноправия полов исходила из леворадикальных представлений об обществе, то есть брак, с точки зрения революционных феминисток, понимался как любовный и товарищеский союз двух равных членов коммунистического общества, свободных и одинаково независимых, пока ещё не однополых — и на том спасибо… При этом особо радикальными взглядами на этот институт всё-таки отличалась Александра Коллонтай, которая утверждала, что каждый новый класс порождает свою идеологию, неотъемлемой частью которой является новый сексуальный кодекс морали. Новую «сексуальную мораль, вырастающую из запросов рабочего класса», она представляла как «новое орудие социальной борьбы данного класса», как ещё одно средство решения задач коммунистического строительства. Старая форма брака, основанная на нерушимости брачного союза и «подчинении» в супружестве, не в интересах пролетарской революции, меньшая закреплённость общения полов вполне совпадают и даже непосредственно вытекают из основных задач данного класса. Интересы которого — на первом плане. Следовательно, в интересах пролетариата «текучесть» брака является не только естественной, но и необходимой.

Вместо изжившего патриархального института семьи (т. е. традиционных ценностей) знатная феминистка предлагала признать все виды брачного общения, какие-бы непривычные виды они ни имели, но при двух необходимых условиях:

— они не должны наносить ущерба расе (попробуйте сегодня что-нибудь подобное написать в социальных сетях. — Авт.);

— и не определялись гнётом экономического фактора (тут не очень понятно…).

Идеалом по-прежнему оставался моногамный союз, основанный на «большой любви», но не просто застывший союз, а «последовательная моногамия». По мнению знатной феминистки, только свободные, многочисленные связи могут дать женщине возможность сохранить свою индивидуальность в «мужском» обществе.

Такая расплывчивость в правовых формулировках однажды привела к курьёзу.

В 1927 году начальник психиатрического отделения Главного санитарного управления РККА А. О. Эдельштейн описал историю своей пациентки Евгении Фёдоровны М., «которая, представившись мужчиной», сумела оформить брак с другой женщиной «по обоюдному согласию». Несмотря на странность такого союза, его законность была подтверждена Наркоматом юстиции РСФСР в 1922 году.

В качестве многообразия семейной жизни народный комиссар предлагала оставить «гамму различных видов любовного общения полов в пределах „эротической дружбы“». В итоге, по её мнению, нормальная семья, в её классическом понимании, должна была быть разрушена и заменена на прекарную[85].

В книгах «Женщина на переломе» и «Любовь пчёл трудовых», вышедших в печати в 1923 году, Александра Коллонтай вновь предлагала заменить «семью» новыми отношениями между полами, суть которых состояла в удовлетворении «сексуальных инстинктов „революционного пролетариата“» без всяких взаимных обязательств. В своей повести «Большая любовь» она приводила в качестве примера рассказ о любви молодой незамужней революционерки Наташи и женатого революционера Семёна, который, несмотря на то что являлся убеждённым марксистом, по-прежнему рассматривал женщину исключительно как объект для любовных утех. Наташа вначале подчиняется чувству, но затем буржуазные «оковы» пали и она обрела долгожданную духовную свободу, то есть раскрепостилась и душой, и телом со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В другой своей публицистической работе — «Дорогу крылатому Эросу!» — Александра Михайловна утверждала, что «чем. крепче будет спаяно новое человечество прочными узами солидарности, тем выше будет его духовно-душевная связь во всех областях жизни, творчества, общения, тем меньше места останется для любви в современном смысле этого слова. Современная любовь всегда грешит тем, что, поглощая мысли и чувства „любящих сердец“, вместе с тем изолирует, выделяет любящую пару из коллектива. Такое выделение „любящей пары“, моральная изоляция от коллектива, в котором интересы, задачи, стремления всех членов переплетены в густую сеть, станет не только излишней, но психологически неосуществимой». [1.113]

«Крёстная мать» русского феминизма отнюдь не была одинока в своих теоретических изысканиях и практических экспериментах — они были и раньше, а после октября 1917 года на них особого внимания уже никто не обращал.

Хотя попытка популяризации свободных отношений в 1919 году чуть было не закончилась трагедией для драматурга Бориса Глаголина (Гусева), который в харьковском театре «Коммунар» поставил в форме драматического обозрения пьесу Шарля Ван Лерберга «Пан». Особенностью спектакля была его предельная открытость, то есть актёры на сцене играли «в чём мать родила». Как писали по поводу творческих экспериментов режиссёра-новатора в «Очерках истории русского советского драматического театра»: «Он прикрывал лозунгом „социализации театра“ свою контрреволюционную идейку о религиозном театре. В Харькове под видом пролетарского искусства он пытался преподносить пошлость и порнографию». Эффект присутствия был особенно силён, когда исполнители балетных номеров сходили со сцены к публике. «Голые мужчины и женщины располагались в довольно непринуждённых позах по барьерам лож… В ответ на замечания и обвинения в порнографии Глаголин объяснил публике, что цель его — возбуждение здоровой чувственности: „стыдиться нечего. Благодаря войне у нас уменьшилось народонаселение… Пускай же после этого спектакля мужья больше полюбят своих жён“», — вспоминал один из свидетелей театрального действа. Харьковская печать в целом была благосклонна к спектаклю: «„Пан“ — призыв к здоровому целомудрию, к полноте жизни и её сгустку — любви. <…> Радостно-пьяные декорации, русские орнаментальные мотивы коих переплетались с нерусскими костюмами и фабули-стической вязью, знаменуя всераспространённость папизма». Впрочем, театральный критик из местной газеты «Коммунар» был иного мнения: «В толпе врассыпную, без дирижёрской палочки неслась возбуждённая, взбудораженная вакханалия. И это рабочему знакомо. Массовое чувство, волнение толпы, захваченной общим настроением, общим переживанием, общим подъёмом!.. Это рабочему понятно. <…> Несколько слов о мистицизме. Он был в сцене причащения к культу Пана, он был в шабашном элементе „на возвышении“, „на алтаре“».

Дионисийское действо, о котором грезили люди в начале XX века, в новом контексте воспринималось зрителем как «претворение идеи так называемой „свободной любви“ будущего уже нарождающегося общества в живые образы, в много говорящие картины». Нас-то сегодня такими креативными аберрациями не удивить, мы и не такое видали в «Гоголь-центре»…

Контрразведка «деникинцев», вернувшихся на некоторое время в Харьков, увидела в творческом буйстве режиссёра большевистский разврат и непозволительную распущенность, поэтому Б. С. Глаголин был арестован и почти два месяца находился в подвале, под следствием.

13 августа 1919 года белогвардейская газета «Южный край» сообщила читателям: «Трибунал во время заседаний 8 и 9 августа 1919 года рассмотрел дело дворянина Бориса Сергеевича Глаголина-Гусева, который обвинялся:

1) в том, что пришёл к соглашению с большевиками во время их правления в Харькове с намерением оказать сопротивление Белой Армии в деле воссоединения России — статьи 100 и 102 Уголовного кодекса, 1903, приказ № 390 по Белой Армии;

2) в том, что он работал на большевиков как режиссёр и директор первого Советского театра и агитировал публику за Красную Армию — статья 1081 Уголовного кодекса, 1909, приказ № 390 по Белой Армии, и статья 129 Уголовного кодекса, 1903; поэтому он был привлечен к суду трибуналом по приказу вооружённых сил Харькова от 31 июля 1919 года, № 44.

Трибунал внимательно, пункт за пунктом изучил дело Глаголина и все подробные отчёты о нём в докладе следственной комиссии, беря в расчёт мнение несогласного члена этой комиссии, заслушав тех свидетелей, которых допрашивала комиссия, и тех, кто позднее сам явился в трибунал, — и на основе всего, что содержал протокол двухдневного заседания, трибунал пришёл к заключению, что обвиняемый Глаголин не виновен в отношении статей 100, 102, 1081 Уголовного кодекса, 1903, 1909, приказа № 390 по Белой Армии, и статьи 129 Уголовного кодекса, 1903. Поэтому трибунал вынес приговор: оправдать Глаголина Бориса Сергеевича.

Подлинный вердикт со всеми должными подписями, в подтверждение этого подписался шеф-адъютант коменданта Харькова полковник Ноздрачёв. По просьбе Б. С. Глаголина трибунал не призывал к ответу ложных информаторов и сомнительных личностей».

Режиссёра-новатора от верной пули спас безвестный врач, который, судя по всему, представил в трибунал документы, которые свидетельствовали о невменяемости осуждённого. «Белые», в отличие от «красных», сумасшедших, как правило, не расстреливали. Позднее, в 1925 году, он как-то обмолвился: «Ясно, что к доктору, спасшему меня от расстрела при добровольцах, теперь я за свидетельством не пойду. Недаром в зловольческое время комиссия врачей признала меня одержимым помешательством». [1.70]

В 1937 году его всё-таки расстреляли, но это было другое…

Кровавые итоги Гражданской войны, послевоенный голод и разруха объективно влияли на формирование самых причудливых моральных конструкций новой жизни, так что ничто не мешало тому, чтобы идея о «половом коммунизме» стала реализовываться на практике. Всё это стало называться «новым коммунистическим бытом», результатом которого стало резкое увеличение количества абортов и беспризорных детей. По мнению поборниц свободы, сексуальные отношения должны были быть столь же просты, «как выпить стакан воды». Теперь сознательная комсомолка не имела морального права отказывать в близости представителю прогрессивной коммунистической молодёжи, поскольку такое поведение воспринималось не иначе как подрыв борьбы за социализм, рецидив «буржуазного прошлого», «мещанских условностей» и контрреволюции, поскольку снижало настроение, работоспособность и производительность труда у комсомольца или, не дай бог, коммуниста. Освобождение людей от всех условностей старого мира вместе со свободой половых отношений было просто необходимо для скорейшей победы коммунизма. [1.192]

В 1924 году в столице живо обсуждалось новое, невиданное ранее явление — демонстрации московского общества «Долой стыд!», члены которого — мужчины и женщины — появлялись на улицах и ездили в трамваях совершенно голыми, прикрывая срам лентами с лозунгом «Долой стыд!». Художница Наталья Северцова-Габричевская рассказывала о реакции невольных свидетелей перфоманса: «Кто-то хохотал до слёз, кто-то плевался. Старухи крестились, говоря: „Апокалипсис! Конец света!“ и растерянно спрашивали у прохожих: „Что ж это? И нас заставят раздеться?“ Мальчишки в полном восторге бежали за демонстрантами следом». Михаил Булгаков записал в дневнике в сентябре 1924 года: «Новость: на днях в Москве появились совершенно голые люди (мужчины и женщины) с повязками через плечо „Долой стыд“. Влезали в трамвай. Трамвай останавливали, публика возмущалась».

Нудистский пляж на Пречистенской набережной в районе Кремля, 1924 г.

Наконец, нарком здравоохранения Николай Семашко, считавшийся патроном прогрессивного движения, был вынужден дать в «Известиях ВЦИК» необходимые инструкции: «Подобное поведение необходимо самым категорическим образом осудить со всех точек зрения. Во-первых, жестоко ошибаются, когда думают, что если ходить голым, отрастить волосы и ногти, то это будет самая настоящая „революционность“. Во-вторых, путешествие по Москве в голом виде совершенно недопустимо с гигиенической точки зрения. Нельзя подставлять своё тело под пыль, дождь и грязь. Улицы Москвы — не берег Чёрного моря. В-третьих, очень спорно, содействует ли это дикое новшество нравственности. В тот момент, в который мы живём, когда ещё не изжиты такие капиталистические уродства, как проституция, хулиганство, обнажение содействует не нравственности, а безнравственности. Поэтому я считаю абсолютно необходимым немедленно прекратить это безобразие, если нужно, то репрессивными мерами».

Столь оригинальное понимание свободы отношений закономерно привело к росту преступлений, связанных с нарушением половой неприкосновенности и половой свободы личности. В середине 1920-х годов в СССР активно проводилось изучение вопросов интимной жизни граждан. Больше всего учёных интересовало, как она влияет на жизнь общественную. В рамках исследования более полутора тысяч молодых людей (в основном из рабочей и крестьянской среды) отвечали на вопросы и заполняли анкеты. Оказалось, что такая сексуальная непосредственность привела к довольно неприятным последствиям для общества: росту числа матерей-одиночек, венерических заболеваний и суицидов. Партийными и советскими органами в срочном порядке разворачивается активная пропагандистская и профилактическая работа. Известный популяризатор науки, врач-венеролог П. Д. Юшков публиковал свои народные лекции в стихотворной форме, которые пользовались особой популярностью у комсомольского актива. Например: «О том, как Нил всю деревню заразил» (быль в стихах) или лекция «Сифилис»:

Коль лечиться ты не станешь,

иль возьмёшь врача обманешь,

будешь водку, пиво пить,

или к женщинам ходить,

то тогда уж не пеняй

и не плачься, твёрдо знай,

коль кого ты заразишь,

то под суд за то влетишь.

Попадёшь тогда в тюрьму

года на три, а тому,

от тебя кто заразился,

где бы с ним ты ни судился,

но придётся заплатить,

за свой счёт его лечить[86].

В крупных городах отмечался значительный рост изнасилований, в том числе групповых. Советские чиновники посчитали, что оправданием уличному насилию безусловно может служить наличие естественного права у каждого строителя нового общества на удовлетворение своих сексуальных потребностей. Аргументация строилась обычно на том, что «изнасилования как такового не было, а акт совершался без согласия женщин, потому что те не хотели добровольно удовлетворить комсомольцев, противились „внедрению революционной пролетарской морали“». Однако когда такие случаи приобретали характер эпидемии (а это уже происходило повсеместно), власть была вынуждена реагировать — устраивать показательные процессы над насильниками и приговаривать их к длительным срокам заключения и даже к расстрелу, хотя Уголовный кодекс РСФСР 1922 года предусматривал максимальное наказание за это преступление в качестве пяти лет лишения свободы.

Понимание того, что ситуация окончательно вышла из-под контроля, пришло, когда стали известны подробности дикого преступления, совершённого самыми что ни на есть пролетариями, многие из которых имели комсомольские билеты.

С 1874 года в районе Лиговского проспекта в Петербурге существовал завод по производству водопроводных труб и арматуры, которым долгие годы владел швейцарец Франц Сан-Галли. Большинство жителей рабочей Лиговки так или иначе были связаны с этим предприятием, на котором трудились целыми династиями. После революции завод был национализирован, но сохранил свой профиль и стал называться «Кооператор». Да и в повседневной жизни городской окраины ничего особо не изменилось — заводские по-прежнему были её полноправными хозяевами. Недалеко от проходной, на углу Лиговского проспекта и Кузнечного переулка, располагалось кафе «Тенео» — популярное место, особенно после того, как в 1923 году после отмены сухого закона там наконец-то стали открыто торговать дешёвой водкой — «рыковкой».

О событиях, произошедших тихим августовским вечером в Чубаровском переулке, мы можем достоверно судить по следственным материалам уголовного дела, возбуждённого в отношении 27 подсудимых, обвинённых в групповом изнасиловании 19-летней девушки Любы Беляковой: «21 августа в 10 час. вечера работница пуговичной фабрики Любовь Б-ва проходила по Чубарову переулку, направляясь на Тамбовскую ул. к своей знакомой. Недалеко от угла Предтеченской на неё вышли трое неизвестных Б-вой хулиганов, которые схватили её за руки и за плечи. Сразу же вслед за тем к нападавшим присоединилась большая группа неизвестных Б-вой людей. В руках у некоторых из нападавших были ножи и кинжалы. Б-ву окружили, накинули на лицо какую-то тряпку и повели… Толпа, схватив Б-ву, подошла к пролому ограды сада б. Сан-Галли. Её заставили пролезть в сад. Полагая, что нападение проведено с целью ограбления, Б-ва стала снимать пальто, чтобы отдать его нападавшим, но ей велели лечь на землю. Когда она отказалась, кто-то из нападавших сильно ударил её в ухо; другие подбили под ноги, и Б-ва упала, потеряв сознание. Затем толпа нападавших принялась поочерёдно насиловать Б-ву. Насилование продолжалось 4–5 часов. Б-ву 4 раза перетаскивали с места на место. Несколько раз она приходила в себя и вновь теряла сознание. Насиловавшие истязали Б-ву и всячески над ней издевались. Приходя в сознание, измученная и разбитая Б-ва умоляла отпустить её. На это бандиты отвечали всякими циничными выкриками. Опасаясь, что насильники могут убить её, Б-ва начала симулировать проститутку — просила пива, сообщила свой адрес. Когда в темноте насильники зажигали спички, Б-ва вглядывалась в лица хулиганов, чтобы впоследствии иметь возможность их уличить. Затем Б-ва была выведена за ограду сада. С нею ещё почти до 3 час. ночи оставалось двое насильников, которые следили за тем, чтобы она не пошла в милицию жаловаться. Только появление на улице постороннего гражданина Нелюбшиса дало ей возможность уйти от насильников. С помощью Нелюбшиса Б-вой удалось дойти до ближайшего милиционера и заявить о случившемся» (Цит. по: Чубаровщина. По материалам судебного дела. М.-Л.: Государственное издательство, 1927. С. 14).

Как только информация о беспредельном даже для привыкшей ко всему Лиговки преступлении дошла до 7-го отделения милиции на Гончарной улице, по тревоге были подняты все территориальные подразделения, прилегающие к проспекту — 7-е, 5-е, 11-е, — после чего была проведена облава по всему району. В течение двух дней были задержаны все подозреваемые. Началось следствие, в ходе которого было допрошено свыше полусотни свидетелей. Следователи установили, что 18 из 26 привлечённых в качестве подозреваемых по делу проживали в Чубаровом переулке (ныне — Транспортный), они и составляли костяк ОПТ Для следователей не стало откровением, что в заводском районе власть криминальных авторитетов давно уже подменила советские госорганы и милицию.

8 января 1926 года члена ЦК РКП(б) товарища С. М. Кирова (Кострикова) избрали первым секретарём Ленинградского губернского комитета (обкома) и горкома партии и Северо-Западного бюро ЦК ВКП(б), кандидатом в члены Политбюро. В составе группы ответственных партийных работников он направлен в Ленинград для борьбы с зиновьевской оппозицией. Вопреки своей хрестоматийной характеристике, по мнению коллег, «Мироныч» считался посредственным организатором. Этот недостаток он пытался компенсировать имевшимися у него ораторскими способностями и впечатляющей активностью: новый руководитель начал с посещения заводских коллективов, на собрании которых выступил около 200 раз. Проблему уличного бандитизма в «городе трёх революций» партийный вожак решил использовать как иллюстрацию провальных результатов деятельности Григория Зиновьева.

Дело об изнасиловании комсомолки — типичный эпизод из богатой криминальной жизни Северной столицы — теперь стало политическим. 16 декабря 1926 года в самом большом зале Губсуда, вмещавшем свыше 400 человек, начались заседания по делу «чубаровцев». К началу судебного процесса общественное настроение в Ленинграде, да и во всей стране, по поводу резонансной бандитской выходки благодаря усилиям партийных СМИ было накалено до предела. Ежедневно ленинградские газеты публиковали гневные письма горожан с требованием «калёным железом истребить хулиганов», на суде присутствовали журналисты центральных газет, к освещению хода разбирательства подключены «Окна РОСТа». В одном из репортажей «Из зала суда» подчёркивалось: «Экспертиза показала, что Любовь Б. до изнасилования была девственницей. Лица, знавшие потерпевшую, удостоверяют, что она отличалась спокойным и положительным характером».

«Известия ВЦИК», 14.10.1926. «В 3 часа 40 минут ночи 22 августа (1926 года. — Ред.) в управление милиции явилась Любовь Б. и заявила, что около 11 часов вечера в саду завода „Красный кооператор“ (быв. Сен-Галли) её изнасиловали более 30 хулиганов. Организованная облава задержала Кочергина, Ситникова, Иванова Г., Холманова Г, Иванова П. Любовь Б. шла вечером из дома к своим знакомым. Около Чубарова переулка её схватили за руки трое неизвестных и повели в сад, где стали насиловать. (…) Всё время подходили новые группы, которые продолжали её насиловать. (…) Любовь Б. неоднократно теряла сознание, и для приведения в чувство её дёргали за волосы, трясли, щипали. (…) Обвинение предъявлено 21 человеку».

Многие исследователи советского уголовного права считают, что эта дикая история стала одной из предпосылок для формирования основных принципов судебной практики в грядущих политических процессах 1930-х годов, и вот почему:

Прежде всего рассматриваемое преступление было отнесено законодателем к гл. 5 УК РСФСР «Преступления против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности». Отнесение понятия «хулиганство» к преступлениям, ответственность за которые определялась положениями данной главы, вряд ли было юридически оправданным, так как объект уголовно-правовой охраны в этой части Кодекса лишь частично соответствовал содержанию данного преступления. В ст. 176 УК РСФСР хулиганство определялось как «озорные, бесцельные, сопряженные с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом действия» [2.15].

Конечно, такие выражения, как «озорные» и «бесцельные» для диспозиции уголовной статьи, выглядели как-то слишком жизнерадостно. Подобная формулировка не могла не вызывать серьёзных вопросов — специалисты относили её к категории «пробельных», так как она «стремилась исчерпать все возможные объекты нарушения».

Во-первых, у юристов возникали возражения по поводу указания на бесцельность действий, в то время как из основ уголовной психологии хорошо известно, что любой акт девиантного поведения осуществляется вследствие сложной интеллектуально-волевой деятельности и имеет соответствующую мотивацию и направленность. Далее, не меньшие споры вызывало регулирование законодателем субъективной стороны хулиганства, под которым понималось проявление неуважения не только по отношению к обществу, но и открытая демонстрация пренебрежения к отдельным гражданам. Подобное дополнение к понятию хулиганства существенно искажало его содержание, перемещая акценты с охраны общественных отношений в сфере общественного порядка на межличностные взаимоотношения.

Ст. 176 УК РСФСР:

1) не различала понятий «озорство» и хулиганство;

2) не видела в хулиганстве особого преступления, а возможное свойство некоторых или даже многих преступлений;

3) не давала, да и не могла дать из-за практической невыполнимости п. 2 определения хулиганства как самостоятельного и законченного состава преступления;

4) не различала действительных проявлений хулиганства от действий, которые только имели только его отдельные признаки.

Вдобавок ко всему существовала возможность за определённые хулиганские действия привлекать нарушителей не к уголовной, а к административной ответственности, что давало право правоохранительным органам в ряде случаев ограничиваться составлением административных протоколов, что в определённых условиях порождало безнаказанность хулиганов.

В это же время в Москве II сессия ВЦИК приняла новый Уголовный кодекс в самой суровой редакции за всю историю советского законодательства — в Кодексе было уже 46 «расстрельных» статей.

Теперь хулиганские действия, совершённые впервые, рассматривались как административно-правовой деликт, наказываемый принудительными работами или штрафом. Из понятия хулиганства было исключено указание на бесцельность действий, как и проявление неуважения к личности, что более соответствовало правовой природе рассматриваемого преступления. Наряду с этим ст. 176 УК 1926 года дополнилась второй частью.

Квалифицирующими обстоятельствами преступления были признаны совершение хулиганских действий повторно, а равно «их упорное непрекращение», несмотря на предупреждение органа милиции или иного органа, на который возложена обязанность поддерживать общественный порядок. [2.63]

Подсудимые на судебном процессе по обвинению «чубаровцев».

Кадр из фильма «Суд должен продолжаться». Режиссёры Е. Дзиган, Б. Шрейбер. Оператор Н. Наумов-Страж. Белгоскино. 1930

Таким образом, за групповое изнасилование девушки, в котором участвовали 30 человек, уголовникам грозило максимум 3–5 лет лагерей, но с таким вариантом приговора партийное руководство города, как и «подогретая» общественность, согласиться никак не могли. В партийные, комсомольские организации Ленинграда и центральные СМИ уже поступили несколько сотен писем от граждан, собраны более 60 000 подписей под обращением с требованием смертной казни для преступников.

Первоначально обвиняемых признавали подсудными по статье «нарушение половой неприкосновенности», но по ходу судебного следствия суд переквалифицировал состав преступления с хулиганства на преступление против порядка управления — политический бандитизм, который, согласно УК РСФСР, уже относился к категории тяжких государственных преступлений. По ст. 76 УК «Организация или участие в бандах, вооружённых шайках и организуемых бандами разбойных нападениях, ограблениях и налётах на советские и частные учреждения и отдельных граждан» такие преступные действия квалифицировались как «содержащие угрозу советской законности». Важным было и то обстоятельство, что общественный обвинитель в своей речи на суде подтвердил общее правило, что право преследует преступников не за их преступления, а за тот вызов, который они бросают государству и самому правопорядку: «Политический смысл „чубаровского процесса“ именно в том, что советский суд борется не столько с „чубаровцами“, сколько с „чубаровщиной“, что советское общество требовало высшей меры социальной защиты против тех, кто напал на него и нанёс ему чувствительный удар».

Прокурор Ленинградской губернии И. А. Крастин (Крастиньш) придерживался аналогичной позиции, когда обосновывал применение к подсудимым «высшей меры социальной защиты»: «Нужно ли говорить, что в этом процессе основным преступлением является не изнасилование гражданки Б-вой, хотя совершенно ясно, что произошло насилие над женщиной». Из его заключительной речи были очевидны допущения следствия для того, чтобы обвинить насильников в участии в ОПГ, которую прокурор назвал террористической организацией, имевшей целью «преступление против порядка управления».

Очевидно, что для расследования подобных преступлений были вполне традиционными как учёт существовавшего общественного мнения, так и политизация совершённого преступления, что в данном случае можно считать справедливым, но увы, не имеющим отношения к правосудию.

Принципиальной являлась и позиция защиты в ходе судебного процесса. Помимо стоящих на милицейском учёте хулиганов, на скамье подсудимых оказались рабочие завода «Кооператор», в том числе пять комсомольцев, имевших хорошие характеристики с места работы. Один из них — Павел Кочергин — вообще, был кандидатом в члены ВКП(б) и комсоргом на предприятии. Кстати, его родной брат, который в своих показаниях попытался выгораживать бандитов, получил тюремный срок за дачу в суде заведомо ложных показаний.

Одним из адвокатов на процессе «чубаровцев» выступал корифей петроградской адвокатуры А. В. Бобрищев-Пушкин (его отец Владимир Михайлович когда-то участвовал в качестве помощника присяжного поверенного на знаменитом процессе 193-х — «О пропаганде в Империи»).

Так вот, сторона защиты утверждала, что, во-первых, потерпевшая была проституткой (это была явная ложь!), а во-вторых, против такого драматического развития событий она сама не возражала, получив оговоренные ранее деньги. Нам, конечно, сложно себе представить, что рекомендовал своим клиентам адвокат «с именем и репутацией», более того в условиях, когда на свидетелей обвинения оказывалось давление: в их адрес поступали угрозы, реализовать которые не составляло большого труда.

На суде прокурор спрашивал насильников: «Отчего же вы её просто не придушили?» — «Зачем душить? — удивлялись обвиняемые. — Подумаешь, побаловались с бабой, обычное дело».

Обвинение было предъявлено 21 человеку, в ходе судебного следствия число обвиняемых увеличилось до 27. 28 декабря 1926 года Ленинградский губернский суд постановил по делу приговор: семь человек во главе с Павлом Кочергиным — инициатором преступления — были приговорены к высшей мере наказания, остальные участники получили от 10 лет тюремного заключения до года, двое подсудимых были оправданы за недоказанностью их непосредственного участия в изнасиловании.

Странно, но по делу «чубаровцев» психиатрическая экспертиза не назначалась, хотя по большинству уголовных дел, прежде всего связанных с совершением тяжких и особо тяжких преступлений, в том числе касающихся половой неприкосновенности личности, суд по требованию защитников обычно её проводил — это был популярный и, признаться, работающий адвокатский приём. Известный ленинградский адвокат И. Д. Брауде регулярно заявлял такие ходатайства. В мае 1927 года на процессе по обвинению гражданина Линёва в покушении на убийство и нанесении тяжких телесных повреждений своей любовнице Эпштейн («из бывших»), на котором И. Д. Брауде и И. Б. Разгон были адвокатами, экспертиза Московским окружным судом была поручена доктору медицинских наук Н. П. Бруханскому. Надо сказать, что заключение уважаемого профессора Института судебной психиатрии им В. П. Сербского при современном прочтении вызывает искреннее недоумение, но в нашем случае является довольно показательным: «1926 года, 7 мая, я, в заседании московского губернского суда 5, 6, и 1 мая, ознакомившись с материалами предварительного и судебного следствия, произвёл освидетельствование гр. Линёва, 28 лет, причём оказалось, что у гр. Линёва никаких признаков расстройства формальных психических способностей не обнаружено. Гр. Линев является примитивной, т.-е. простой, первобытной личностью, по своему психическому складу близкой к психике дикарей, детей, с их простым, непоследовательными, примитивными реакциями во внешней среде. Это подтверждается не только его крестьянским происхождением и всем формированием и развитием его личности, но и теми проявлениями, которые можно установить на суде. Его любование собою, своим телом, сквозящее в каждом движении, в его маршировке, выпячивании груди и временами величественной улыбке, пристальном взгляде, выражающем своё превосходство, свидетельствует о нарциссизме, т. е. о самовлюблённости, и служит ярким доказательством его психического ещё инфантилизма, проявления ещё незрелых, детских, более низших начал. Его развязность, самоуверенность, цинизм, подчас, может быть, нахальство, грубость во внешних проявлениях, при наличии в действительности мягкости, добродушия, „невозможности тронуть мухи“, простых дружеских отношений с равными себе свидетельствует о сверхкомпенсации, т.-е. чувстве своей психической недостаточности, компенсируемой, восполняемой внешней развязностью, что является тоже одним из свойств примитивности. Наконец указания на его склонность пить кровь и есть сырое мясо, что тоже является признаком, указывающим на атавистические, первобытные механизмы, заложенные в каждом человеке в скрытом виде и выступающие ярко у Линёва, указывающие на сильное развитие его инстинктивных начал. В наследственном отношении заслуживает внимания указание потерпевшей гр. Эпштейн, что сестра Линёва, при наличии хороших способностей, отличается дикостью и лживостью, т. е. признаками, свойственными примитивным».

Чрезвычайно важным обстоятельством в развитии примитивной личности являются новые условия, новая обстановка, особенно когда субъект попадает в большой город, в столицу. У примитивной личности в столице, с её необычайным ритмом жизни, часто при неблагоприятных условиях, нарастает внутренний конфликт из-за несоответствия тех наличных психических средств, которые имеются у субъекта, с теми требованиями, которые предъявляются к нему жизнью большого города. Этим, например, объясняются часто встречающиеся самоубийства среди прислуги.

«Гр. Линёв, как безусловно способный и толковый человек, попав в Москву, скоро выделился и занял ответственное место. И здесь уже для него наступает сознание, чувство своей недостаточности. Встреча же с женщиной, социально и культурно чуждой ему, давшей ему новое, им неиспытанное в любви, захватывает всецело его. Классовое противоречие, отсутствие духовной связи, чувство своей недостаточности выступает в полной мере. Внутренний конфликт углубляется и нарастает. (…) „На основании вышеизложенного прихожу к заключению, что инкриминируемое Линёву преступление совершено им в состоянии временного расстройства душевной деятельности, т.-е. в состоянии временного расстройства душевной деятельности, т.-е. в состоянии, которое подпадает под действие ст. 17 УК“». [1.33]

Губернский суд, признав, что изложенная экспертиза вполне соответствует фактическим обстоятельствам дела, определил дело производством прекратить. Прокурор постановленный оправдательный приговор оспорил, дело вернули на повторное рассмотрение, но это уже другая история, перед которой знаменитая «Санта Барбара» выглядит всего лишь как синопсис к сериалу «Голые и смешные».

В ноябре 1927 года в результате амнистии, объявленной по случаю X годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, часть «чубаровцев», отбывавших наказание в СЛОН, оказались на свободе. Расследование преступления в саду Сан-Галли позволило начать комплексные мероприятия по освобождению Лиговки от преступного элемента, которая была в буквальном смысле зачищена сотрудниками милиции и привлечёнными воинскими подразделениями. В результате было заведено 3700 уголовных и административных дел против уличных хулиганов, грабителей и разбойников.

Судьба Александра Васильевича Бобрищева-Пушкина, защищавшего «лиговских», оказалась не менее трагичной, чем у их жертвы: в начале 1930-х он был исключён из городской коллегии как «не отвечающий требованиям современной защиты» — адвокат не вписался в советские представления о праве и юридической этике. В 1933 году в числе десятков проживавших в Ленинграде лиц дворянского происхождения по обвинению в «террористическом заговоре с целью убийства Кирова» был арестован и вскоре расстрелян его сын Борис. Александр Владимирович с горя запил, написал цикл стихов на смерть сына, названый им «Книга моего гнева», антисоветское содержание которой послужило основой для его нового обвинения, тем более что он недальновидно читал её своим знакомым. В январе 1935-го Бобрищев-Пушкин был арестован, обвинён «в подстрекательстве к террору над руководящими работниками ВКП(б)». Военный трибунал Ленинградского военного округа приговорил бывшего адвоката к расстрелу, который был заменён 10 годами лагерей.

Выступая в свою защиту на суде, он заявил: «…я стал писать эту книгу. Не для массы, а для ГПУ, для того, чтобы бросить мой гнев в лицо тех, кто расстрелял сына. Поэтому при обыске я сам, своими руками, вручил эту книгу агентам ГПУ, и я считаю, что моя книга достигла своей цели. Книгу прочитали только пять десятков людей, но людей квалифицированных, и их эта книга волновала, потрясала, она сделала уже своё дело. Этим я приобщился к участи своего сына, и после его смерти я первый раз уснул спокойно, когда меня привезли в тюрьму…<Я> сделал лучший поступок, вполне достойный моих предков-декабристов[87]».

После двухлетнего содержания в СЛОН А. В. Бобрищева-Пушкина судили повторно, приговорили за террористическую деятельность к высшей мере наказания и 27 октября 1937 года расстреляли в урочище Сандармох.

В 1923 году в журнале «Молодая гвардия» была развёрнута очередная и очень шумная дискуссия по проблемам гендерных отношений в обществе. Молодой врач Борис Коган (Борух Беркович), вчерашний выпускник медицинского факультета Московского университета, что не помешало ему быть революционером с дореволюционным партийным стажем, в ходе состоявшейся полемики дал довольно точную характеристику сложившейся ситуации: «Наш новый быт пробивает себе пути сквозь толщу старой жизни. Есть уже и здоровые побеги в половом вопросе: совместное обучение, физкультура, раскрепощение женщины в политической, экономической и хотя очень немного, но и в бытовой области тоже (охрана материнства и младенчества, брачный кодекс, борьба с проституцией, декрет об абортах, дома-коммуны с их общественными столовыми, прачечными, детскими яслями и др.), но тут же надо указать и на плевелы: нестойкие браки, частые разводы, слишком ранние браки, к тому же материально совершенно необеспеченные, вынуждающие женщину прибегать к абортам, число которых сильно увеличилось за последние годы, и наконец, отягощение женской доли ввиду беспечности, легкомыслия и беззаботности мужчин, игнорирующих своими отцовскими обязанностями при неравенстве физиологической организации женщины, на плечи которой единственно выпадает нести последствия увлечений, а „он“ порхает как „стрекоза подёнка“ почти безнаказанно от одной к другой» (Алексеев А. Советский Эрос. Коммерсантъ).

На сессии ВЦИК в 1925 году идея о «необходимости индивидуальной половой любви в браке», сформулированная профессором В. П. Верховским при подготовке «Кодекса законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве», находит своё отражение совершенно неожиданным образом: «Брак основан на взаимном притяжении, на культурном и идейном единомыслии и на половых отношениях» (ВЦИК XII созыва. Вторая сессия. Стенографический отчёт. С. 246).

А. В. Луначарский на «Октябринах»

Не остался в стороне от дискуссии нарком А. В. Луначарский, как обычно, выступивший с программной статьёй «О быте: молодёжь и „теория стакана воды“»:

«Молодёжь пошла по линии наименьшего сопротивления и заявила: ну что же, это не важно, не стоит над этим много думать… Очень приспичила половая нужда, нужно её удовлетворить… А если у девушки возникали сомнения… „он“ отвечал ей: какие мещанские рассуждения!.. Нельзя тебя считать за товарища! И запуганная девушка думала, что она поступает по-марксистски, по-ленински, если она никому не отказывает. От этого происходили самые настоящие трагедии, самые настоящие беды, самая настоящая гибель женской молодёжи».

Молодёжные коммуны, вместе с переполненными коммунальными квартирами и городскими общежитиями пролетариата (ГОП, отсюда — «гопники». — Авт.) диктовали особую эстетику межличностных отношений, ничем не ограниченную свободу поведения во всех её проявлениях.

Только

солнце усядется,

канув

за опустевшие

фабричные стройки,

стонут

окраины

от хулиганов

вроде вот этой

милой тройки.

Человек пройдёт

и — марш поодаль.

Таким попадись!

Ежовые лапочки!

От них проезда,

от них

ни прохода

ни женщине,

ни мужчине,

ни электрической лампочке.

«Мадамочка, стой!

провожу немного…

Клуб?

Почему?

Ломай стулья!

Он возражает?

В лопатку ножиком!

Зубы им вычти!

Помножь им скулья!»

(В. Маяковский. Хулиганщина)

Для многих современников Маяковского жить «коммуной», пусть и в одной комнате, вести совместное хозяйство было и проще, и дешевле, и практичнее. Для вчерашних участников боев под Царицыном, Каховкой, Польского похода или восстановления тысяч разрушенных войной предприятий это было тем самым представлением о нормальной жизни, которое в течение десятилетий будет культивироваться советской властью[88].

В журнале «Октябрь мысли» (1924) обсуждалась типичная ситуация, связанная с таким коллективным ведением хозяйства комсомольцами. «Тов. Троцкий призвал к активности в деле перестройки бытовых отношений самые широкие массы. Но вопрос ведь заключается не только в том, что делать и как делать. Когда молодёжь отталкивается от крепкой пристани слов т. Троцкого и пускается в море действительной работы, то результаты получаются такие, о которых т. Троцкий наверное не думал», — писал в своей статье «Новый быт и модное сектантство» товарищ Т. Хоке. Продвинутые молодые люди прежде всего заполняли специальные анкеты с целью выработать общие принципы и правила общежития будущей коммуны, после с каждого бралась расписка:

Обязательство

Настоящим, признаю право организации сторонников нового быта вмешиваться и контролировать мою личную жизнь и обязуюсь представлять все данные о ней на рассмотрение организации.

Подпись.

И — вперёд, в новую светлую жизнь!

По целому ряду причин в 1920-е годы Советская Россия становится настоящим полигоном для масштабных экспериментов разной степени научности по формированию «нового человека».

Ещё в 1917–1918 годах А. М. Горький в своей авторской рубрике «Несвоевременные мысли», которую он вёл в меньшевистской газете «Новая жизнь», написал о Владимире Ленине как о безжалостном учёном-экспериментаторе: «Чем рискует Ленин, если опыт не удался? Он работает, как химик в лаборатории, с той разницей, что химик пользуется мёртвой материей, но его работа даёт ценный для жизни результат, а Ленин работает над живым материалом и ведёт к гибели революцию».

Активным адептом профессора Венского университета Зигмунда Фрейда, ухитрившегося упаковать собственные комплексы и детские страхи в стройную теорию психоанализа, был сам Лев Троцкий. Впрочем, не он один не избежал увлечения модными экспериментальными теориями. Жена Григория Зиновьева Злата Лилина (Бернштейн) — заведующая отделом народного образования Петроградского исполкома — в буквальном смысле требовала: «Мы должны изъять детей из-под грубого влияния семьи. Мы должны их взять на учёт, скажем прямо — национализировать. С первых же дней их жизни они будут находиться под благотворным влиянием коммунистических детских садов и школ. Здесь они воспримут азбуку коммунизма. Здесь они вырастут настоящими коммунистами. Заставить мать отдать нам, советскому государству, ребёнка — вот практическая наша задача». [1.87]

В 1921 году по личному поручению председателя РВС профессором И. Д. Ермаковым был открыт детский дом-лаборатория «Международная солидарность», в котором психологи-экспериментаторы организуют «свободное половое развитие детей». Честь быть первыми воспитанниками принадлежала детям большевистской номенклатуры, а основным принципом оригинальной методики воспитания было полное исключение родителей из этого процесса. Думается, что номенклатурные родители и так в нём не особо участвовали. Правды ради надо сказать, что в 1925 году этот опыт был признан неудачным и экспериментальный Дом ребёнка закрыли, а «пионер» советского психоанализа, ученик Сербского И. Д. Ермаков умер в заточении в Бутырской тюрьме. Однако первые отчёты о работе лаборатории были представлены для ознакомления самому 3. Фрейду, для чего О. Ю. Шмидт был специально откомандирован в Вену.

Между прочим, этот интерес был глубоко взаимным. Австрийский учёный с начала 1900-х активно занимался лечением различных расстройств психики у русских эмигрантов-революционеров. В 1909 году в одной из своих научных статей он написал, что увлечённость идеей осчастливить человечество сочетается в них с редкостным отвращением к рутинной каждодневной деятельности вместе с накоплением в себе заряда взаимной нетерпимости к собственной эмигрантской среде.

Конечно, большевики-новаторы были пока ещё далеки от пророчеств Ильи Эренбурга, которые он изложил в романе-антиутопии «Трест „Д. Е.“ История гибели Европы». Главный герой сатиры Ене Боот на средства американского миллиардера Твайвта решил превратить Европу в пустыню к 1940 году: «.. .я обдумал план использования Африки. Строго контролируя зачатия, мы можем в течение ста лет создать несколько удачных пород ломовых людей; человек-грузчик, человек-извозчик, человек-лакей и другие по желанию. У грузчиков развитие грузоподъёмности — 10 л. с., крохотная голова, кретинизм, полное послушание (…) У лакеев особо развиты руки-крючки, атрофия языка (…)»[1.290]

Первое издание антиутопии осуществлено издательством «Геликон» в 1923 году, затем в Харькове и в Москве. По замыслу И. Эренбурга, у России теперь особая миссия: сначала на СССР нападают Польша и Румыния, уничтожение затрагивает Петроград, Киев и Одессу, затем Харьков, Рязань и Владимир. Красная армия переходит в контрнаступление и захватывает Варшаву и Бухарест. Однако в результате бактериологической атаки население вплоть до Урала уничтожено. СССР в этих условиях осуществил перевод промышленности в Сибирь, и благодаря уничтожению Европы Россия переживала промышленный расцвет — теперь иностранцы умоляли дать им работу в центре тяжёлой промышленности на Байкале. После выхода романа, уже в сентябре 1923 года им заинтересовался В. Э. Мейерхольд. Во время поездки в Берлин режиссёр предложил Илье Григорьевичу превратить роман в пьесу, которую замыслил в духе «циркового представления с агитационным апофеозом» (кто бы сомневался?). Проект был реализован. На следующий день после премьеры в вечернем выпуске «Красной газеты» один из театральных критиков написал: «Постановка Мейерхольда — праздник полного освобождения театрального действия от тягостей литературного текста».

Женотдел при ЦК ВКП (6). М. Н. Менжинская, А. М. Коллонтай. 1920

Теперь и Лев Троцкий убеждён: «Революция сделала героическую попытку разрушить так называемый семейный очаг, т. е. архаическое, затхлое и косное учреждение, в котором женщина трудящихся классов отбывает каторжные работы с детских лет и до смерти».

Идея абсолютной свободы для женщин, которая по различным причинам проникала в гражданское право, в советской системе юриспруденции смешивалась с трудно объяснимым стремлением отделить брачные отношения от семейных, при полном отрицании традиционной формы семьи, основанной на законном браке.

По мнению советских цивилистов, в существовавших политических реалиях брак должен был быть соглашением мужчины и женщины, свободно заключаемым и расторгаемым без любого участия государства.

Логично, что одним из первых декретов 1918 года был именно декрет о браке, в соответствии с которым законным признавался только гражданский, а не церковный союз, при этом наконец-то существенно упрощалась процедура развода и уравнивались в правах законнорождённые дети и дети, рождённые вне брака.

* * *

Как известно, идеологи советского права во многом ориентировались на законодательство периода Великой французской революции. Пришедший на замену стройной системе немецкой цивилистики вольный дух коммунаров многим казался образцом для законотворчества.

Во Франции после термидорианского переворота была принята серия новых семейно-брачных законов, в которых прослеживается преемственность с законодательством революционного времени.

Французское законодательство периода термидора тоже начало с реформы внутрисемейных отношений. Теперь семья стала рассматриваться как корпорация, члены которой имели различный статус и права: так, разведенные мужчины могли вступать в брак непосредственно после развода, а женщины — только по истечении десяти месяцев и пр.

При этом закон разрешал женщине вступать в брак сразу после развода, если ему предшествовало фактически раздельное проживание супругов в течение шести месяцев. Был установлен порядок, согласно которому брак мог быть расторгнут в ускоренном упрощённом порядке, если один из супругов эмигрировал или вообще проживал за границей (декреты 28 декабря 1793 г., 23 и 28 апреля 1794 г.) В случае возникновения в семье различных противоречий они подлежали рассмотрению семейным трибуналом, состоявшим из четырёх наиболее близких родственников, друзей или соседей. Сторона, не согласная с решением посредников, могла апеллировать к трибуналу дистрикта, который выносил окончательное решение.

* * *

Традиционная семья воспринималась большинством коммунистов как некий атавизм, который должен был быть заменён официальными государственными институтами общественного воспитания и социального призрения.

Теперь для заключения брачного союза уже не требовалось согласие родителей, не имели значения сословная принадлежность, национальность или вероисповедание. Устанавливались его моногамная форма и возраст вступления в него: для мужчин — 18 лет, для женщин — 16 лет. Отцом и матерью ребёнка считались мужчина и женщина, подавшие в органы ЗАГС заявление об этом и «давшие соответствующую в том подписку». Виновные в даче заведомо ложных сведений могли были быть привлечены к уголовной ответственности, а такая запись признавалась недействительной.

В случае возникновения разногласий относительно биологического отцовства была установлена судебная процедура, при этом пролетарский суд не только определял отцовство, но и давал имена и фамилии детям, периодически вмешивался в процесс их воспитания, устанавливал размер их содержания и т. д. По желанию одного или обоих супругов допускался т. н. «свободный» развод, при этом возможность для обращения в суд оставалась только при наличии их обоюдного согласия. Естественно, что при таком либеральном подходе отсутствовала сама возможность различить «временное половое увлечение» от законных брачных отношений.

По мнению реформаторов, суд, как регулирующая структура, должен был заменить собой институт супружеской и родительской власти, при этом в, казалось бы, стройной системе произошёл неожиданный сбой. Зарегистрированных обращений в судебные инстанции по вопросам «семьи и брака» было крайне мало, что в основном объяснялось крайне низким качеством правосудия, личностью самих судей, так и постановленных ими решений.

Граждане, как это водится, при оформлении семейных отношений проявляли максимально возможную креативность — в материалах судебных дел появились предвестники нынешних брачных контрактов. По одному из таких споров фигурировало брачное соглашение, заключённое между актрисой Яблонской и гражданином Батаевым:

«Мы, нижеподписавшиеся, граждане города Москвы, Батаев, с одной стороны, и Яблонская, с другой стороны, заключили между собой настоящий договор в том, что Батаев обязуется жениться на гр. Яблонской на следующих условиях:

1. В течение недели от 5/П по 12/П должен быть заключён брачный договор в комиссариате.

2. Венчание должно произойти в первых числах февраля 1922 года.

3. Гражданка Яблонская представляет гр. Батаеву полную свободу во всех его действиях как служебных, так и касающихся личной стороны его жизни.

4. Гражданин Батаев гарантирует гражданке Яблонской совместную жизнь до тех пор, пока гр. Яблонская сама не захочет развода.

5. В случае развода гр. Батаев обещает уплатить 1/3 всего наличного своего состояния гр. Яблонской при точном учёте совместно с нею всего состояния.

6. В случае нарушения хотя бы одного пункта настоящего договора весь договор должен быть расторгнут, но обязательно при соблюдении п. 5.

Подписи: Батаев и Яблонская. Свидетели».

Невеста обязалась единовременно выплатить Бадаеву 125 000 000 рублей (в дензнаках 1922 года) в день заключения брака. [1.33]

Абсолютной свободе семейных отношений способствовала и так называемая «галкинская реформа» православной церкви.

В ноябре 1917 года настоятель Преображенской Колтовской церкви в Петрограде иерей Михаил Галкин предложил Совнаркому свои услуги — священник выступил с предложением отделить церковь от государства. В своих воспоминаниях, уже занимая должность заведующего кафедрой марксизма-ленинизма Новосибирского института инженеров геодезии, он писал: «Тотчас же после Октябрьской революции, прочтя в газетах призыв тов. Троцкого к участию в работе с Советской властью, отправляюсь в Смольный, к тов. Ленину и прошу его бросить меня на работу где угодно и кем угодно, в любой канцелярии, брошенной разбежавшейся интеллигенцией. Владимир Ильич, после 10-минутной беседы, в которой, как казалось это мне, испытывал мои убеждения, рекомендует от канцелярской работы пока что воздержаться, а лучше написать статью в „Правду“ по вопросу об отделении церкви от государства».

Предложение было признано дельным, и в результате большевистское правительство после объявления религии частным делом каждого человека лишило церковные приходы функций государственной регистрации актов гражданского состояния — метрикацию рождений, браков и смертей передало особым органам государственной власти (ЗАГС), затем был узаконен институт гражданского брака, а управлениям кладбищ, ранее принадлежавших различным конфессиям, теперь было запрещено чинить какие-либо препятствия к организации гражданских похорон и т. д.

14 октября 1923 года газета «Правда» писала: «Отцовский и дедовский обычай венчаться в церкви так крепко укоренился потому, что это венчание укрепляло положение женщины и заставляло мужа чувствовать обязанности перед женой и детьми… Большинство молодых людей не только в деревне, но и на фабрике, если они с девушкой не расписаны и не венчаны, и за жену её не считают… Обязательство отца давать деньги на воспитание своих детей не избавит женщину от массы унижений и горя… Суд? Но женщина, особенно крестьянка, не пойдёт судиться, так как до сих пор с представлением о суде у неё связано представление о волоките, о допросах, о всяческих мытарствах. И каково будет душевное состояние на суде, когда ей придётся доказывать, от кого она имеет ребёнка?»

19 ноября 1926 года Постановлением ВЦИК СССР введён в действие новый Кодекс законов о браке, семье и опеке, который содержал целый ряд новелл, при этом был достаточно прогрессивным и вполне соответствовал современным представлениям о цивилистике.

Так, в соответствии со ст. 3 главы 1 «лица, фактически состоящие в брачных отношениях, не зарегистрированных установленным порядком, вправе во всякое время оформить путём регистрации с указанием срока фактической совместной жизни», или ст. 6 Главы 2 «Условия регистрации брака»: «Не подлежат регистрации браки: а). Между лицами, из которых хотя бы один состоит уже в другом зарегистрированном или незарегистрированном браке…»

То есть если один из супругов уже состоял в гражданском (!) браке, в официальной регистрации другого брака ему на основании закона должны были отказать.

Кодекс устанавливал равные права супругов на общее имущество, приобретённое в период брака, а также равные права на выбор занятия, образование и профессии, что, в частности, было принципиально для жителей республик Средней Азии или Кавказа, вошедших в состав СССР.

Что же касается случая с комсомолкой и её двумя мужьями, то по этому вопросу в Гражданском законе содержалась чёткая позиция, изложенная в ст. 32 главы 1 раздела II «О взаимоотношениях детей и родителей и других лиц, состоящих в родстве»: «Если суд при рассмотрении вопроса об отцовстве установит, что мать ребёнка в период зачатия была в половых сношениях, кроме лица, указанного в ст. 28 настоящего Кодекса, ещё и с другими лицами, то суд постановляет решение о признании одного из этих лиц отцом ребёнка и возлагает на него обязанности, предусмотренные статьёй 31 настоящего Кодекса».

При этом, как всегда, творческая элита во многом задавала тон свободным отношениям. Татьяна Толстая, посвятившая одну из своих лекций тройственным бракам Серебряного века, утверждает, что взаимные измены были явлением не то что рядовым, но в чём-то даже рутинным для литераторов, тем более после революции, когда последние нравственные преграды на пути к эре наслаждения вовсе пали.

Созданное летом 1924 года акционерное общество «Советское кино», объединившее все кинофабрики страны и практически монополизировавшее производство кинолент, было знаменито не только своими шедеврами, как, например, «Броненосец Потёмкин» и «Октябрь» Сергея Эйзенштейна, «Третья Мещанская» Абрама Роома или «Обломок империи» Фридриха Эрмлера, но и неофициальным правилом получения роли через особые отношения с режиссёром. Владимир Маяковский после дела «чубаровцев» публично высказался по этому безобразному поводу, причём довольно эмоционально.

Осип Мандельштам одновременно с официальными семейными открыто поддерживал отношения с поэтессой Марией Петровых, а жена поэта Надежда Яковлевна, по слухам, только приветствовала этот триумвират. Максим Горький, будучи женатым человеком, жил в гражданском браке с актрисой Марией Фёдоровной Андреевой, а потом с Марией Закревской-Бенкендорф-Будберг. Анна Ахматова мирилась с первой женой своего мужа Николая Пунина Галей (Анной) Аренс, с которой он продолжал поддерживать отношения, сама после развода в буквальном смысле не отпускала Николая Гумилёва до самой его гибели, считая, «что он любит её одну» (на самом деле нет), да и Алексей Толстой тоже не был образцом супружеской верности, впрочем, как и Всеволод Мейерхольд. Всё это бульварная гадость, конечно.

Однако сложная конфигурация отношений Владимир Маяковский — Брик Лили — Брик Осип, если она и была на самом деле, а не являлась некой возрастной фантазией Лили Юрьевны, которая постоянно должна была поддерживать к себе уже порядком угасший интерес таким доступным способом, в те свободные времена — явление довольно рутинное. «Критерием поведения в интимной жизни оставался для нас только индивидуальный вкус — кому что нравится», — вспоминала близкий друг четы Мандельштам Эмма Герштейн.

Главным теоретикам русского марксизма удалось подвести под невиданное до сих пор в России падение нравов теоретическую базу.

Так, В. И. Ленин в программной для молодёжи речи на III съезде РКСМ 2 октября 1920 года утверждал: «Всякую такую нравственность, взятую из внечеловеческого, внеклассового понятия, мы отрицаем. Мы говорим, что это обман, что это надувательство и забивание умов рабочих и крестьян в интересах помещиков и капиталистов. Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата». [2.12]

Не отставал от Владимира Ильича его верный соратник А. В. Луначарский, который в своей очередной статье «Мораль с марксистской точки зрения» сумел не только в очередной раз продемонстрировать свой исключительный интеллект, проиллюстрировав свою позицию цитатами от Адама Смита до Карла Маркса, но и представил читателям собственный взгляд на проблему, нашедший поддержку среди тысяч и тысяч молодых строителей социализма: «…всякое удовлетворение инстинкта, если оно не противоречит целям развития человека, является благом. Конечно, и тут могут быть спорные вопросы, как, например, курение. Человек говорит, что это доставляет ему такую помощь, такую поддержку во время работы, такой отдых, что он, пожалуй, не будет считаться с отрицательными результатами. Такое суждение имеет своё основание. Абсолютного противоречия коммунистической морали в таком положении нет: человек имеет право на наслаждение, человек должен быть счастливым. Разве человек должен быть аскетом? Ничего подобного! Если он отказывается от удовольствия, то лишь в тех случаях, когда это приносит ущерб общественности или вредит его личности. В общем же, он имеет право на наслаждения, которых требует его организм» [2.13].

Самого наркома можно было считать кем угодно, только не аскетом. Его молодая жена, очень красивая и не очень талантливая актриса Наталья Резенель вспоминала о том, что по дороге в Мадрид, куда Луначарский был назначен Постпредом СССР, во французском курортном городке Ментона у него случился приступ стенокардии. Местный врач для стимуляции сердечной деятельности рекомендовал шампанское: французы — они такие французы… Принесли вино в столовой ложке, Анатолий Васильевич заявил, что привык пить шампанское из бокала, с тем и умер. Красиво жил — красиво ушёл… народный комиссар.

В редакции молодёжных газет приходят сотни писем со всех концов СССР:

— от партийного работника Фотина в газету «Красное Прикамье», 1926 год: «Я был молод, здоров, сильный и должен был, в силу природы, иметь половую связь с женщиной. В результате получилось что же? 118 фактических жён. Многие, может быть, скажут мне: ты человек распущенный, ты развратник. Но я осмелюсь этим людям возразить, что меня заставляла так жить сама жизнь. Не мог же я таскать с собой жену из города в город, из деревни в деревню, с одного фронта на другой! В один приезд заведёшь с женщиной связь, а во второй приезд её не окажется почему-либо».

— от Константина Козырева в редакцию газеты «Смена»: «Вы разводите всякую теорию, а не даёте практики. Например, неизвестно, можно ли любить сразу двух девчонок, особливо если позволяет темперамент, а тем более что алиментов как будто не предвидится».

В газете «Смена» № 21 в статье «Не подражай буржую» описывался повседневный быт «фабзайцев» — учащихся фабрично-заводского училища образцовой Донфабрики. В числе главных социальных недугов — «несерьёзное отношение к женитьбе»: «Моя жена нервно-психически больная, с ней нельзя здоровому человеку жить, — говорил мне мой друг комсомолец Н., разводясь с женой, которую я до замужества знал цветущей здоровой девушкой-работницей» (Мак Н. Смена № 21).

Вскоре появилась и другая, тесно связанная с первой, проблема. Так, Александра Артюхина — председатель крупного профсоюза, среди членов которого было много женщин, — сообщала в ЦК, что «ко мне в союз приходят тысячи писем от женщин-работниц, разыскивающих своих мужей».

В одном сибирском районе местные власти организовали совещание молодых колхозниц по поводу имеющихся у них претензий к мужчинам, в результате которого был выявлен «ряд факторов нетерпимого хамского отношения к девушкам и жёнам». В приведённых в выступлениях примерах фигурировали в основном комсомольцы: один бросил жену с грудным ребёнком, другие изменяли жёнам и тиранили их, а один несознательный товарищ «за последнее время сменил пять жён».

В ЦК ВКП(б), ОГПУ и РКСМ начинают понимать, что моральная деградация граждан приобретала форму социальной патологии.

Возможно, поэтому сатирическая пьеса Владимира Маяковского «Клоп» воспринималась некоторыми партийными руководителями как совершенно несвоевременная сатира на личностные отношения в советском обществе. Следующая его комедия «Баня», по их мнению, вышла ещё более вызывающей. Юрий Анненков вспоминал: «Тяжёлые разочарования, пережитые Маяковским, о которых он говорил со мной в Париже, как и мой друг, гениальный Мейерхольд, во время своих приездов во Францию, заключались в том, что (как они оба довольно поздно поняли) коммунизм, идеи коммунизма, его идеал — это одна вещь, в то время как коммунистическая партия, очень мощно организованная, перегруженная административными мерами и руководимая людьми, которые пользуются для своих личных благ всеми прерогативами, всеми выгодами „полноты власти“ и „свободы действия“, — это совсем другая вещь. Маяковский понял, что можно быть „чистокровным“ коммунистом, но одновременно — совершенно разойтись с коммунистической партией и остаться в беспомощном одиночестве» [1.5].

Глава III

Eritis sicut Deus![89]

…И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

О. Мандельштам. Ленинград. 1930

К 1927 году окружение Маяковского в большинстве своём состоит из штатных и внештатных сотрудников ОГПУ

Его ближайший соратник и литературный агент Осип Брик сам некоторое время работал в МЧК. Если судить по удостоверению № 25541, выданному Политотделом Московского ГПУ, то служил Осип Меерович в должности юрисконсульта спекулятивного отдела, затем в качестве оперуполномоченного 7-го отделения секретного отдела ОГПУ (литература, печать, театры, съезды, высшие и средние учебные заведения). В январе 1924 года приказом по управлению он был уволен с должности за «систематическое дезертирство» — в личном деле «литературоведа в штатском» сохранилось немало «врачебных освобождений от работы, то есть от участия в чекистских операциях, что в конце концов и послужило основанием для столь жесткой формулировки». [1.47]

Секретной сотрудницей Чрезвычайной Комиссии была и Лили Брик, имевшая служебное удостоверение № 15073, которое постоянно носила с собой. Позднее, когда Осип Брик будет рассказывать о том, как трудился в юридическом отделе ВЧК ради пайка, в эту веганскую версию поверят далеко не все. Коллеги приписывали Сергею Есенину авторство злого двустишия:

Вы думаете, здесь живёт Брик, исследователь языка?

Здесь живёт шпик и следователь Чека.

По слухам, «крестьянский поэт» написал эпиграмму на двери квартиры «исследователя языка» анилиновым карандашом, по примеру других известных гостей, которые оставляли на ней свои автографы. Брикам язвительные строчки понравились, и Осип сам обвёл написанное краской.

В тон Сергею Есенину Борис Пастернак называл «нехорошую» квартиру «отделением московской милиции».

В архивах ФСБ по сей день хранятся тысячи «анкет предварительной обработки» представителей творческой интеллигенции, намеченных для вербовки, в которых, помимо обычных вопросов (социальное происхождение, служба в частях Белой армии), были и специальные, касающиеся личных качеств, политических убеждений и их эволюции, среды, в которой человек вращался, степени его авторитетности в таком формальном или неформальном сообществе и т. д. Указывалось и то лицо, которое должно было освещаться кандидатом на вербовку (документ заполнялся в ОГПУ на основании данных, полученных оперативным путём). О случаях принципиальных отказов от такого взаимовыгодного сотрудничества каких-то сведений не сохранилось — то ли они были уничтожены вместе с принципиальными «отказниками», то ли таковых не было вовсе. Во всяком случае, один замечательный пенсионер, с которым мне довелось общаться, в своё время руководивший отделом в центральном аппарате КГБ УССР и отвечавший за такой хлопотный участок, как работа с украинской творческой интеллигенцией, о подобных недоразумениях не вспомнил.

Собственно, в 20-х годах прошлого века сотрудники карающих органов революции были для большинства советских граждан настоящими, бескомпромиссными героями борьбы с врагами молодой Советской республики. Наличие такой популярности в общественном сознании подтверждалось и тем фактом, что чекисты были обязательными персонажами многих литературных и драматических произведений — без них фабула как-то не складывалась.

При этом как-то незаметно вместе с образами бойцов невидимого фронта в современные пьесы органично вошли темы арестов, ссылок в лагерь, обысков, допросов, доносов и пр. Очевидным веянием времени стала насыщенность литературного материала разнообразными «следами» деятельности агентов ОГПУ вместе с нетленным образом «врага народа» вроде выродившегося интеллигента в пенсне и с «козлиной» бородкой.

В 1930 году Л. Авербах в докладе об актуальных задачах писателей называл ОГПУ «лучшим литературным критиком». [1.2]

Пока ещё не «поражённые в правах» драматические писатели элегантно вывели на театральную сцену десятки героических личностей с «чистыми руками и холодным сердцем».

Так, в первой редакции пьесы М. А. Булгакова «Зойкина квартира» трое сотрудников ГПУ — Пеструхин, «Ванечка» и «Толстяк» — под видом «комиссии из Наркомпроса» обнаруживают бордель «Париж на Арбате», скрывавшийся под безобидной вывеской «образцовой пошивочной мастерской» Зои Пельц.

Дальше в пьесе было про ту самую бородку — хрестоматийный признак очевидного вырождения либерального интеллигента:

«Ванечка. Да что Ванечка! Я сорок лет Ванечка! <…> Натереть ему морду этой бородой. Борода должна внушать доверие. Я ему говорю: давай наркомпросовскую бородку — лопаткой, под Главполитпросвет, а он мне суёт экономическую жизнь, спецовскую. (…)

Пеструхин. Сошло — и ладно.

Ванечка. (…) Хорошо, попали на горничную, а придет опытный глаз, скажет: нет, это не Луначарская эспаньолка». [1.31]

В ту же редакцию пьесы была включена «сцена в аппаратной», где ответственные секретные сотрудники просматривали «в волшебном фонаре» фотографии и досье подозреваемых.

В комедии Татьяны Майской «Россия № 2» герой, пылко влюблённый в девушку, стыдясь своей собственной неопытности, попытался следить за ней. Родной брат даёт ему дельный совет: «Возьми несколько уроков в ЧК — работа будет тоньше».

Такая «тонкая» работа следствия, конечно же, требовала не только специальных навыков, но и безусловного артистизма исполнителей.

В финале пьесы Льва Никулина, написанной им по собственной повести «Высшая мера», следователь ГПУ Колобов сообщает арестованному за шпионаж белогвардейцу Печерскому, что от него отказалась жена, которая перед этим написала на него донос, чем и обезоруживает врага.

По воле драматургов компетентные органы и их представители присутствовали в театральных постановках в самых различных ипостасях: от простых упоминаний

о чекистах, остающихся вне сценического воплощения, отдельных реплик типа «ГПУ откроет» или характерного стука в дверь (понятного любому зрителю), предвещающего арест, до центральных героев, организующих произведение в целом, как, например, в фильме А. Иванова «Луна слева», снятого по одноимённой пьесе В. Н. Билль-Белоцерковского, или в поэме А. Безыменского «Феликс»:

ВЧК! ВЧК! ВЧК!

Нашей воли глаза и рука.

ВЧК! ВЧК! ВЧК!

Рука

Большевика.

Ф. Э. Дзержинский, Я. Х. Петерс. 1918–1919. Москва.

РГАФД. Ед. хр. 4–17860

Товарищу Якову Петерсу — заместителю председателя ВЧК — посвятил стихотворение «В. Ч. К.» редактор владикавказской газеты «Коммунист» Георгий Астахов:

В тиши ночной среди Лубянки

Через туман издалека

Кровавым светом блещут склянки,

Алеют буквы: В. Ч. К.

В них сила сдавленного гнева,

В них мощь озлобленной души,

В них жуть сурового напева:

«К борьбе все средства хороши!»

Чарует взор немая сила,

Что льют три алых огонька,

Что массы в битву вдохновила,

Уем власть Советская крепка.

К чему сомненья и тревога,

К чему унынье и тоска,

Когда горит спокойно, строго

Кровавый вензель: В. Ч. К.

(Астахов Г. А. Алая нефть. М., 1918)

Пока ещё можно было пошутить по поводу вездесущего присутствия чекистов: «Коко. Чудеснейшая вещь коммунизм. <…> если бы не Че-ка.

Восточный человек. Только Че-Ка? А не хотите ли: Ве-Че-Ка, M-Че-Ка, Губ-че-ка, У-То-Че-Ка.

Коко. Целая великая держава Вечекия». (Майская Т. Россия № 2)

Инженер Вольский, герой пьесы А. В. Шестакова «Спецы», заключает: «Все под Богом и под Чекой Ивановной ходим» (Шестаков А. В. Кружок драматургов. «Рев. Сценопись». № 2).

Вскоре юмор сменился сарказмом, а затем и постоянным ощущением липкого страха перед обыском, арестом или административной высылкой, нередко вполне законной. Так, Иван Васильевич Страхов — персонаж комедии В. В. Шкваркина «Вокруг света на самом себе» — сообщал зрителю: «Я дома контрреволюцию совершил. Такие слова произнёс, что за каждую букву высшая мера полагается».

Надо признаться, что из многих драматургов опасные пассажи, как например, диалог арестантов, содержащихся в тюрьме, из пьесы «Вредный элемент» могли себе позволить буквально единицы, например признанный «король» комедии Василий Шкваркин:

«Администратор. Какую же статью к нам могут применить?

Столбик. „Статью? Кодекс? Законы?“… Судья смотрит на вас и говорит: „10 лет!“ Смотрит на вас: „5 лет!“ А если у вас совершенно честное лицо, ну тогда всего на 3 года».

Герои комедии попадают в милицейскую облаву в казино, и их высылают из Москвы как «социально вредный элемент»:

«[Аферист] Столбик. В Нарымский край!.. Ведь там всякая география кончается!

[Нэпман] Наважин. Соловки… конечно, Россия — страна неограниченных возможностей, но такого свинства я даже от неё не ожидал.

Крупье. <… > а что хуже: Нарым или Соловки?

Столбик. Я вас информирую… Что такое Нарым? Большая неприятность и перемена климата. Но если у вас есть средства, Нарым — это золотое дно: вы поворачиваетесь лицом к деревне и скупаете меха; затем поворачиваетесь лицом к городу и отправляете меха в Москву.

Наважин. А Соловки?

Столбик. Соловки? Там не то что коммерсант, там даже солнце не делает никаких оборотов!»

В пьесе В. Ардова и Л. Никулина с говорящим названием «Статья 114-я Уголовного кодекса»[90] нэпман по фамилии Магазаник выслан из столицы. О причине его принудительного удаления из Москвы в тексте ничего не говорится, но зрителю и так всё понятно. Сама же административная ссылка принимается и героем, и окружающими его персонажами как данность.

В комедии Дмитрия Чижевского «Сусанна Борисовна» действует некий персонаж, которому другая героиня отказывает во взаимности. В отместку он грозит перестать платить за комнату, в которой она живёт. Женщина пугается:

«Я же погибну. Разве вы этого не понимаете? Всё раскроется, и я могу в Гепеу попасть, в чёрный автомобиль…»

Неизменным элементом сценической фабулы становятся бдительные граждане.

Персонаж пьесы Майской «Случай, законом не предвиденный», интеллигентный коммерсант Дмитрий, возмущался: «Родственники — домашнее ГПУ (…) Что, подслушивают? Я — легальный человек. Говорю с легальным человеком. Делаю легальное дело. Пусть подслушивают». По сюжету драмы брат предпринимателя Павел отправляется на Лубянку, но, обнаружив за собой слежку, возвращается домой. Его дочь, комсомолка Тата, пытается дозвониться в ГПУ, но номер «горячей линии» постоянно занят — не одна она такая сознательная.

Герой пьесы А. Копкова «Слон» деревенский парень Митя в разговоре с отцом тревожился: «С тобой, папаша, наверняка в Соловки засыплешься». Его беспокойство связано с тем, что тот, по сюжету пьесы, благодаря вещему сну нашёл фигуру золотого слона в старом колодце.

Персонаж комедии А. Воиновой (Сант-Элли) «Золотое дно», ухаживая за дамой, признается: «Конкретно, так сказать, я стою на советской платформе, а вот мысленно <…> иной раз так далеко залетаешь, даже самому страшно становится! Ну что ж, над мыслями не волен человек!»

В пьесе Ю. Олеши «Список благодеяний», посвящённой жизни русских эмигрантов во Франции, по мнению драматурга — исключительно неустроенной и бестолковой, активно действуют сотрудники ИНО ОГПУ с одинаковой, судя по всему для конспирации, фамилией Федотов.

По её ходу одна из героинь — актриса Лёля Гончарова — собирается в заграничную поездку, но её сосед по коммунальной квартире Баронский посчитал, что таких, как она, выпускать из СССР не следует:

«Баронский. Вы никуда не уедете. Я всё расскажу, и вас не выпустят. <…> Нужно наказывать таких, как вы. <…> Я говорю, что я Гепеу вызываю…».

Другой персонаж — сотрудник советского полпредства в Париже Лахтин — терпеливо объясняет всё той же Гончаровой (она всё-таки уехала), в чём её вина перед советской властью: «Я верю, что дневник у вас украли и без вашего ведома напечатали. Но если [бы] его не было, то его нельзя было бы украсть. Ваше преступление в том, что вы тайно ненавидели нас…» (Ю. Олеша. Пьеса. Список благодеяний)

В поздней редакции произведения оставшаяся в Париже Лёля унижена и оскорблена, и, естественно, погибает.

После премьеры А. П. Селивановский на страницах «Литературной газеты», где он был главным редактором, клеймит драматурга изо всех сил в «Открытом письме Ю. Олеше», задаёт ему риторический вопрос: «С кем же вы, Олеша?», который мог довести автора до вполне конкретного срока.

Примерно через месяц после премьеры «Списка благодеяний» на сцене театра Мейерхольда, 8 июля 1931 года, появляется рецензия на пьесу популярного критика Эммануила Бескина, в которой тот писал: «Олеша завершает в социально-эпигонствующих, хоть и ярких по выразительности формах исторический путь оскудевающего интеллигента после народнического периода. Самым характерным для этой интеллигенции была ее раздвоенность, гамлетизм. Проклятое „быть или не быть“ — куда, с кем. С одной стороны, традиционно-либеральный „бунт“ против древнерусской силы, гнетущей „свободу“ и „разум“, с другой — боязнь оскала классовых зубов пролетариата, всякий раз, когда он выступал как историческая сила и ломал рационалистически-розовые схемы этой самой интеллигенции» (Бескин Эм. О флейте Олеши и нетленных мощах Гамлета // Советское искусство. 1931. 8 июля. № 35 (107). С. 3). С критиком не согласиться трудно — пьеса вскоре была запрещена.

Об арестах или высылке в СЛОН в драматических произведениях говорили как бы между прочим. Часто оставалось до конца неясным, за что, собственно, был репрессирован тот или иной сценический персонаж. Так, попадает под арест Георгий Богородский из пьесы К. А. Тренёва «Жена», которого, правда, вскоре выпускают из СИЗО. Сослан на Соловки кулак-расхититель из трагифарса А. Афиногенова «Гляди в оба!», изобличённый бдительным пионером.

В пьесе Бориса Ромашова «Бойцы» по доносу военспеца Ленчицкого арестовывают его дальнего родственника и бывшего сослуживца Базаева, прибывшего в СССР из-за границы для преподавательской работы. Жена Базаева, Елена Андреевна, приходит за помощью и объяснением причин ареста к командиру корпуса Гулину, своему старинному другу, некогда в неё влюбленному:

«Гулин: Ваш муж, мне передавали, рискованными поручениями занимался или хотел заняться. <…> Советую и вам, голубушка, в это дело не мешаться».

Арест становится рядовым явлением повседневной жизни для абсолютного большинства людей вне зависимости от их места во властной иерархии.

В той же пьесе А. Афиногенова «Ложь» одна из героинь утешает своего брата: «Ты, Витя, не горюй… Вон одного нашего инженера на десять лет сослали, а три года прошло — встретила его в трамвае, выпустили за хорошее поведение. Потому что у нас своё государство: сами сажаем — сами выпускаем… Ты ещё молодой…»

В 1924 году Николай Эрдман сочинил свою первую большую сатиру «Мандат» для театра В. Э. Мейерхольда. По ходу действия её герой — советский обыватель Гулячкин (его играл Эраст Гарин) — выписал себе мандат с такими исключительными полномочиями, что стал бояться сам себя. После чего заявил, что с таким документом он «всю Россию перестреляет!»

Комедия шла в ГосТиМе в течение пяти лет с ошеломляющим успехом: только за первый год постановки зрители увидели её 100 раз. Э. Гарин вспоминал о разительных изменениях в восприятии публики отдельных сцен, особенно когда его персонаж произносил в зал ставшую афористичной реплику: «Мамаша, если нас даже арестовывать не хотят, то чем же нам жить, мамаша? Чем же нам жить?»

При этом надо сказать, что повседневная деятельность чекистов была не менее насыщена, чем её такое активное сценическое воплощение.

Генеральный комиссар госбезопасности Г. Г. Ягода сказал участникам одного из совещаний афористичную фразу: «Разведчиком надо родиться, как поэтом».

Общество пока ещё без истерического восторга, вполне адекватно, но с глубоким пониманием воспринимало практически ежедневную информацию в газетах о приговорах по резонансным делам вредителей, шпионов и саботажников. Огромный пропагандистский эффект имели открытые судебные процессы Трудовой крестьянской партии, Промышленной партии, меньшевистского «Союзного бюро», по Шахтинскому делу и др.

Судебный процесс по обвинению 49 вредителей, которые в Шахтинском районе Донецка организовали террористическую организацию, тоже проходил в Москве 18 мая — 5 июля 1928 года и тоже был феерически масштабным. На следующий день после оглашения обвинительного приговора во всех центральных газетах, в том числе в «Комсомольской правде», было напечатано стихотворение Владимира Маяковского «Вредитель»:

Прислушайтесь,

на заводы придите,

в ушах —

навязнет

страшное слово —

«вредитель» —

навязнут

названия шахт.

Пускай

статьи

определяет суд.

Виновного

хотя б

возьмут мишенью тира…

Меня

презрение

и ненависть несут

под крыши

инженеровых квартирок.

Мы отдавали

им

последнее тепло,

жилища

отдавали, вылощив,

чтоб на стене

орлом сиял диплом

им-пе-раторского училища.

В голодный

волжский мор

работникам таким

седобородые,

доверясь по-девически,

им

отдавали

лучшие пайки:

простой,

усиленный,

академический!

Мы звали:

«Помогите!»

И одни,

сменив

на блузу

щёгольскую тройку,

по-честному отдали

мозг и дни

и держат

на плечах

тяжёлую постройку.

Другие…

жалование переслюнив,

в бумажник

сунувши червонцы,

задумались…

«Нельзя ли получить

и с них…

доллары

в золоте

с приятным,

нежным звонцем?»[91]

(Маяковский В. В. Вредитель)

В 1924 году в секретном циркуляре ОГПУ выделялись три основные категории подозреваемых и критерии, по которым следовало их устанавливать:

1. Политические партии и организации:

— все бывшие члены дореволюционных политических партий;

— все бывшие члены монархических союзов и организаций;

— все бывшие представители старой аристократии и дворянства;

— все бывшие члены молодёжных организаций (бойскауты и др.);

— все националисты любых оттенков.

2. Сотрудники царских учреждений:

— все сотрудники бывшего МВД, секретные агенты охранки и полиции, все чины пограничной стражи и т. д.;

— все сотрудники бывшего Минюста, все члены окружных и уездных судов, судьи, прокуроры всех рангов, мировые судьи, судебные следователи и исполнители;

— все без исключения офицеры и унтер-офицеры царских армии и флота.

3. Тайные враги Советской власти:

— все офицеры, унтер-офицеры и рядовые Белой Армии, других белогвардейских формирований, различных повстанческих отрядов и банд, в том числе и амнистированные Советской властью;

— все гражданские сотрудники центральных и местных органов белогвардейских правительств;

— все религиозные деятели;

— все бывшие купцы, владельцы магазинов и лавок, а также «нэпманы»;

— все бывшие землевладельцы, крупные арендаторы, богатые крестьяне, использовавшие в прошлом наёмный труд;

— все бывшие владельцы промышленных предприятий и мастерских;

— все лица, чьи близкие родственники находятся на нелегальном положении или продолжают вооружённую борьбу в рядах антисоветских банд;

— все иностранцы независимо от национальности;

— все лица, имеющие родственников или знакомых за границей[92];

— все члены религиозных сект и общин;

— все учёные и специалисты старой школы, особенно те, чья политическая ориентация не выяснена до сего Дня;

— все лица, ранее подозреваемые или осуждённые за контрабанду, шпионаж и т. д.

Понятно, что такой творческий подход не мог не спровоцировать массовых обвинений представителей научной и культурной интеллигенции в контрреволюционной деятельности. Только по одному делу Трудовой крестьянской партии было арестовано 1296 человек, включая выдающихся учёных-экономистов: Н. Д. Кондратьева, возглавлявшего Конъюнктурный институт Наркомата финансов (когда-то он был заместителем министра продовольствия во Временном правительстве), профессоров Н. П. Макарова, А. В. Чаянова[93], всемирно известного генетика Николая Ивановича Вавилова. Подозреваемым по этому делу проходил М. И. Калинин. Ему повезло больше остальных, однако протоколы с показаниями обвиняемых против «всесоюзного старосты» по распоряжению И. В. Сталина разосланы всем членам ЦК и ЦИК «для сведения».

Когда 10 марта 1928 года газета «Правда» вышла с передовицей «Об экономической контрреволюции в угольной промышленности», в этом же номере было опубликовано заявление прокурора Верховного суда СССР «О раскрытии контрреволюционного экономического заговора». Так начинается первый инсценированный процесс по делу об экономической контрреволюции в Донбассе. За день до этого председатель Совета народных комиссаров СССР и одновременно — Совета по труду и обороне СССР А. И. Рыков выступает с речью «Хозяйственное положение СССР» на пленуме Московского совета, в которой обвиняет в саботаже и вредительстве большую группу руководителей угольной отрасли Украины. Расследование дела осложняется тем, что незадолго до процесса в посёлке Шахты местные шахтёры устроили манифестацию, её 10 000 участников выдвигали не только экономические, но и политические требования. После митинга перед зданием местного ОГПУ начиналась забастовка. Расследование происшествия вёл секретный отдел Харьковского ОГПУ, который возглавлял В. М. Горожанин. Прокуратура РСФСР посчитает работу харьковских чекистов недостаточно эффективной — этот эпизод Горожанину вспомнят при его аресте в 1938 году. Следователь по важнейшим делам при прокуроре РСФСР Эммануил Левентон, который ведёт предварительное следствие, написал специальный рапорт по этому поводу. 82 человека, которые проходили по делу, были осуждены во внесудебном порядке, 53 обвиняемых участвовали в публичном процессе, который впервые проходил в Колонном зале Дома Союзов.

Твердь, твердь за вихры зыбим,

Святость хлещем свистящей нагайкой

И хилое тело Христа на дыбе

Вздыбливаем в Чрезвычайке[94].

(Мариенгоф А. Б.)

Надо сказать, что политические кампании и судебные процессы, в качестве их апофеоза, представляли собой полноценный классический спектакль с его «назидательностью, патетикой, сюжетной последовательностью, языковым каноном и строгим распределением ролей».

Сценарному замыслу судебного процесса по делу контрреволюционной организации Союза инженерных организаций («Промышленной партии») мог бы позавидовать любой гениальный театральный режиссёр XX века. Алгоритм проведения этой масштабной политической акции (к правосудию она никакого отношения не имела) был просчитан и включал в себя не только широкое PR-co-провождение, в центре которого сам факт признания подсудимыми своей вины, участие в судебных заседаниях знаменитых адвокатов, в том числе иностранных, но и абсолютную вовлечённость первых лиц государства в правовое конструирование приговора и его аргументацию. В этой связи приведу два документа. Первый — это письмо тов. И. В. Сталина председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому по поводу прочитанных им показаний «вредителей»:

«Тов. Менжинский!

Письмо от 2/Х и материалы получил. Показания Рамзина очень интересны. По-моему, самое интересное в его показаниях — это вопрос об интервенции вообще и особенно вопрос о сроке интервенции. Выходит, что предполагали интервенцию в 1930 г., но отложили на 1931 или даже на 1932 г. Это очень вероятно и важно. Это тем более важно, что исходит от первоисточника, т. е. от группы Рябушинского, Гукасова, Денисова, Нобеля, представляющей самую сильную социально-экономическую группу из всех существующих в СССР и эмиграции группировок, самую сильную как в смысле капитала, так и в смысле связей с французским и английским правительствами. Может показаться, что ТКП (Трудовая крестьянская партия. — Ред.) или „Промпартия“ или „партия“ Милюкова представляют главную силу. Но это неверно. Главная сила — группа Рябушинского — Денисова — Нобеля и т. п., т. е. „Торгпром“. ТКП, „Промпартия“, „партия“ Милюкова — мальчики на побегушках у „Торгпрома“. Тем более интересны сведения о сроке интервенции, исходящие от „Торгпрома“. А вопрос об интервенции вообще, о сроке интервенции в особенности представляет, как известно, для нас первостепенный интерес.

Отсюда мои предложения.

а) Сделать одним из самых важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки ТКП, „Промпартии“ и особенно Рамзина вопрос об интервенции и сроке интервенции (1. Почему отложили интервенцию в 1930 г. 2) Не потому ли, что Польша ещё не готова? 3) Может быть, потому, что Румыния не готова? 4) Может быть, потому, что лимитрофы ещё не сомкнулись с Польшей? 5) Почему отложили интервенцию на 1931 г.? 6) Почему „могут“ отложить на 1932 г.? 7) И т. д. и т. п.).

б) Привлечь к делу Ларичева и других членов „ЦК Промпартии“ и допросить их строжайше о том же, дав им прочесть показания Рамзина.

в) Строжайше допросить Громана, который, по показанию Рамзина, заявил как-то в „Объединённом центре“, что „интервенция отложена на 1932 г“

г) Провести сквозь строй гг. Кондратьева, Юровского, Чаянова и т. д., хитро увиливающих от „тенденции к интервенции“, но являющихся (бесспорно!) интервенционистами, и строжайше допросить их о сроках интервенции (Кондратьев, Юровский и Чаянов должны знать об этом так же, как знает об этом Милюков, к которому они ездили на „беседу“).

Если показания Рамзина получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых (Громан, Ларичев, Кондратьев и К° и т. д.), то это будет серьёзным успехом ОГПУ Так как полученный таким образом материал мы сделаем в той или иной форме достоянием секций КИ и рабочих всех стран, проведём широчайшую кампанию против интервенционистов и добьёмся того, что парализуем, подорвём попытки интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно. Понятно?

Привет! И. Сталин».

Второй — обращение прокурора Верховного Суда СССР П. А. Красикова тоже к И. В. Сталину, и касалось оно не только определения подсудности, но и просьбы прокуратуры определить партийный орган, который будет осуществлять непосредственное руководство процессом:

«30 октября 1930 г. Совершенно секретно

Лично Генеральному Секретарю Ц. К. ВКП(б)

Уважаемый Иосиф Виссарионович!

По информации ТАСС от 27/Х-с. г. дело Рамзина и др.[>] имеющее исключительное значение, передаётся Верховному Суду без точного указания, какому Верховному Суду поручено будет это дело слушать. Как по существу — дело это по своей значимости для широких кругов С. С. С. Р. и за границей, так и формально — по Конституции, необходимо подразумевать Верховный Суд С. С. С.Р, независимо от вопроса о составе присутствия и государств [енного] обвинения] на процессе, подобно тому, как это было на Шахтинском процессе.

Если находите моё мнение правильным, прошу сделать распоряжение выслать мне относящиеся к этому вопросу необходимые для ориентации Прокуратуры материалы и постановления Ц. К., а также найти целесообразным установить мою постоянную связь, поскольку это требуется интересами дела, с тем политическим органом, который будет руководить процессом.

С коммунистическим приветом П. Красиков»

(Д. 354. Л. 189. Машинописный подлинник на бланке Прокурора Верховного Суда СССР, подпись-автограф. Слова «Сов. секретно» «Лично» написаны вверху рукой Красикова. Дата «30/Х1930 г.» и номер «№ 00720517» документа — также от руки в графах бланка. На поле слева рукописная помета «Дать по составлении ответ <…>» (неразборчиво)).

Вы можете вполне резонно поинтересоваться, какую роль в судебной системе СССР Конституция страны отвела Генеральному Секретарю ЦК ВКП(б). Ответ нам с вами хорошо известен, но если император Всероссийский, в силу существовавшего закона, действительно мог пересмотреть постановленный приговор в сторону его смягчения, что происходило повсеместно, то высший партийный руководитель СССР в 1930 году действовал заметно скромнее — с фирменной улыбкой на усталом лице, попыхивая курительной трубкой, он просто по-товарищески советовал председателю Верховного Суда хорошо подумать о политических последствиях того или иного решения.

Практически сразу же за публикацией стенограммы судебного заседания по обвинению членов Промышленной партии в саботаже и диверсиях, завершившегося 13 декабря 1930 года, «Правда» опубликовала фельетон Бориса Пильняка «Слушайте поступь истории»: «Процесс закончен. Мертвецы сказали свои последние слова, когда их слушали — именно мертвецы, а не смертники. И надо сказать, как слушали эти последние слова мертвецов те полторы тысячи людей, которые были в зале суда в этот час последних слов. Мертвецы, убитые не пулей, но приговором истории, всё же были живыми, у них двигались руки, на глазах у них были слёзы, они говорили в смертной тоске. Каждый в зале, конечно, не мог не подумать о смерти. Лица слушавших были внимательны, только ощущения смерти не было в зале — иль было ощущение освобождения от тысяч, от миллионов смертей, которые стояли за спинами этих мертвецов. Зал слушал так, как слушают лекции, где требуется не ощущать, но понимать. Мертвецы клали себя на все, которые возможны, лопатки пощады».

Пожалуй, один из самых знаменитых советских диссидентов А. Д. Синявский (Абрам Терц) вполне серьёзно обсуждал влияние классицизма на развитие принципа социалистического реализма в советской литературе: «Начиная с 30-х гг. окончательно берёт верх пристрастие к высокому слогу, и в моду входит напыщенная простота стиля, которая свойственна классицизму. (…) Многие слова стали писаться с большой буквы, аллегорические фигуры, олицетворявшие абстракции, сошли в литературу, и мы заговорили с медлительной важностью и величественной жестикуляцией». Действо, которое разворачивалось на суде в Колонном зале Дома Союзов, и спектакль на сцене МХАТа, совсем рядом, мало чем отличались друг от друга. «Весь мир — театр, все люди в нём актёры…»

Во время показательных судебных процессов профессиональная игра на публику периодически дополнялась самодеятельными выступлениями политических назначенцев, затем уже перформанс воспроизводился на массовых митингах и собраниях, конференциях и партхозактивах. В зависимости от замысла «режиссёров-постановщиков» суда варьировались как формы публичности, так и количество участников и их состав. Постепенное превращение судебного процесса в политическое шоу способствовало развитию этого жанра: участники в ряде случаев могли смело отходить от написанных заранее текстов, позволяли себе импровизацию, демонстрировали высокое актёрское мастерство.

Прокурор РСФСР Н. В. Крыленко в заключение своей программной статьи «Классовая борьба путём вредительства» в феврале 1930 года подчеркнул: «Для буржуазной Европы и для широких кругов либеральствующей интеллигенции может показаться чудовищным, что советская власть не всегда расправляется с вредителями в порядке судебного процесса. Но всякий сознательный рабочий и крестьянин согласится с тем, что советская власть поступает правильно». [2.9]

Довольно скоро показательные судебные процессы в отношении «врагов народа» стали неотъемлемой частью советской системы правосудия. Будет исправлена и досадная «ошибка», допущенная в отношении самого товарища Н. В. Крыленко. По иронии судьбы старого большевика, наркома юстиции, доктора права и автора более 100 научных работ осудят за участие во вредительской организации с 1930 года. Во время предварительного следствия он содержался в Бутырской тюрьме в одной камере вместе с уголовниками, сокамерники определили бывшему прокурору место под нарами. Как «троцкист и вредитель» Николай Крыленко был приговорён к высшей мере наказания. Приговор в его отношении привёл в исполнение лично председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР армвоенюрист В. В. Ульрих.

В качестве эпиграфа к своему роману «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков выбрал цитату из «Фауста» Гёте, в собственном переводе: «Так кто ж ты, наконец? — Я — часть силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Впрочем, есть на эту тему ещё одно, правда, не буквальное высказывание Николая Асеева в новелле «Охота на гиен»: «Желудок — их главный орган, ему они подчиняют все желания и стремления. Однако в удовлетворении его требований они вовсе не мирятся на простой пище. Их требования велики, и в душе они считают себя князьями мира, обойдёнными славой и властью лишь по воле несправедливой судьбы. (…) Их желудок разнежен и сладострастен, как скрипка, хотя в то же время приспособлен и к самой грубой еде. Но венцом их вкусовых ощущений остаётся всё-таки падаль, тронутая тлением. Это и утверждает их в необычайности их вкуса, в отличие его от простых аппетитов. Они считают это отличием, оставленным на них забывшей их судьбой. И они льстят этой судьбе, глотая придорожную пыль, ища горькое сладострастие в собственном унижении, пресмыкаясь так судорожно, что в самом пресмыкательстве этом видна вся острота их самовлюблённости, их высокой оценки самих себя, безудержного обожания каждого своего движения, которое они доводят до эпилептической напряжённости, до сведённости одержимого.

Они проходят среди обычных людских фигур почти что серыми тенями, стараясь не отличаться от окружающего, не выделяться из него, чтобы не заметил никто их щипцами стиснутых челюстей с клокочущей слюною сладострастия. Они опасны (…) вся их сложная, страшная и с виду такая безопасная структура, таящая острые зубы мелкого хищника, ворующего без риска, вредящего с оглядкой, осмотрительно, но тем более гнусно и подло». (Асеев Н. Н. Собр. соч. в 5 томах. Т. 5. М.: Художественная литература, 1964).

Пожалуй, эти слова как нельзя точно характеризовали деятельность правоохранителей в то лихое время.

Осип Брик как-то поделился с друзьями воспоминаниями о совещании в ВЧК с участием Ф. Э. Дзержинского. «Железный Феликс» говорил об опасностях разлагающей бесконтрольности в органах и о том, что каждого чекиста через год работы можно отдавать под суд, где он и должен доказывать свою невиновность. В подтверждение его позиции 16 сентября 1919 года вся Москва с интересом читала очередной номер газеты «Вечерние Известия Московского совета рабочих и красноармейских депутатов», где были опубликованы стенограммы заседаний Московского Революционного Трибунала: слушалось дело 27 сотрудников уголовного розыска, которые во главе с начальником Центррозыска К. В. Розенталем, начальником управления уголовного розыска И. В. Потаповским — бывшим сотрудником охранного отделения, — с участием агентов Берёзкина, Земского, Рогова и др. организовали работу нелегального игрового притона «Треф» в центре города, где промышляли продажей самогона, обчищали проворовавшихся служащих, которые проигрывали казённые деньги, и т. д. Народные милиционеры объясняли наличие игорного дома сложившейся оперативной необходимостью, а присвоение сотен тысяч рублей — расходами на содержание осведомителей. «Они рисуют в целом довольно яркую картину той явно нездоровой обстановки в отделении уголовного розыска, в которой ткалась паутина преступлений, в конце запутавшая громадное число ответственных работников уголовного розыска», — писала газета «Вечерние новости» в 1919 году.

В итоге по приговору трибунала В. Дмитриев, В. Филиппов и Ф. Тюрин были расстреляны, их подельник И. Потаповский был приговорён к 20 годам лишения свободы с конфискацией его капиталов, «в чём бы они ни выражались». Трибунал также постановил, что на основании экспертизы, установившей психическую ненормальность начальника угро Розенталя, «дело о нём прекратить; дела по обвинению Васильева и Генрихсона, находящихся на испытании в психиатрической лечебнице, отложить до выяснения их психического состояния, а дело Шеварнадзе отложить до его розыска». Остальные «оборотни» получили различные сроки наказания: от 1 года до 10 лет лишения свободы. Показательным в приговоре был индивидуальный подход к каждому сидевшему на скамье подсудимых (все приговоры были разные), а также то, что осуждённым на срок 1–2 года предлагалось выбрать между лагерем и высылкой за переделы Советской России. Для кассации был определён срок 48 часов.

В декабре 1922 года Военная коллегия Верховного Трибунала слушала дело по обвинению бывших коменданта трибунала Петроградского военного округа Тарабукина, начальника комендантской команды Боровкова, следователя трибунала Мейселя, красноармейца комендантской команды Ефимова и граждан Нарета и Шустера, ранее служивших в ВЧК и занимавших в трибунале ответственные должности, «в производстве незаконных обысков в квартире гражданина Арнольда и в убийстве, с целью ограбления, московского ювелира В. Гитмана». Защитниками по делу выступали Коммодов, Бобрищев-Пушкин, Кац и Михайлов.

Как установило предварительное следствие, организованная группа сотрудников трибунала сфальсифицировала документы, на основании которых в квартире гр. Арнольда неоднократно производились обыски.

Часть ценностей, которые хранились в трибунале в качестве вещественных доказательств, комендант Тарабукин заложил в ломбарде. Однако неожиданная ревизия ТПВО заставила его реализовать очередной преступный план по завладению имуществом и денежными средствами, принадлежавшими гражданину Гитману, для чего его вызвали в Петроград якобы для проведения следственных действий. Ювелира под конвоем «для проведения очной ставки» доставили на квартиру Шустера, где Тарабукин застрелил задержанного из служебного револьвера. Деньги и драгоценности на сумму 20 000 000 000 дореформенных рублей, обнаруженные у Гитмана, были поделены между участниками банды. Труп убитого сбросили в Неву.

После трёхчасового совещания трибунал приговорил Тарабукина, Шустера, Мейселя и Боровкова к ВМН — расстрелу, — при этом было решено не применять к подсудимым амнистию, объявленную ВЦИК к пятой годовщине Октябрьской революции.

М. П. Шрейдер в своих мемуарах вспоминал о том, как расходование сумм по так называемому 9-му параграфу (на содержание агентуры) приобрело фактически бесконтрольный характер. «Доступ к средствам на секретно-оперативные нужды имели как руководители региональных органов ОГПУ-НКВД, так и начальники отделов этих подразделений, причем, „по существующему положению [полпред ОГПУ] ни перед кем не отчитывался… документы о расходах таких средств ежемесячно сжигались спецкомиссией по выбору самого полномочного представителя ГПУ, а в отделах — по выбору начальников отделов, о чём составлялся соответствующий акт“. Такая система, разумеется, открывала пути для всевозможных финансовых злоупотреблений. Видные чекисты полпредства ОГПУ по Московской области, не довольствуясь отпуском средств по секретным статьям, без стеснений вымогали у православных священников крупные суммы на организацию постоянных попоек. [1.283]

Получается, что состояние „чистоты рук“ у „солдат Дзержинского“ и тогда было „головной болью“.

Легендарная эсерка Екатерина Олицкая, проведшая в лагерях и ссылках половину жизни, в своих воспоминаниях приводила слова популярной в 1922 году песни про чекистов, неизвестного автора:

Прямо в окно от фонарика

Падают света пучки.

Жду я свово комиссарика

Из спецотдела Чеки.

Вышел на обыск он ночию

К очень богатым людям.

Пара мильончиков нонче,

Верно, отчислится нам.

Все спекулянты окрестные

Очень ко мне хороши,

Носят подарочки лестные,

Просят принять от души.

Пишут записочки: „Милая,

Что-то не сплю по ночам,

Мне Рабинович фамилия,

Нету ли ордера там?“

Не для меня трудповинности,

Мне ли работать… Пардон…

Тот, кто лишает невинности,

Тот содержать и должен.

Владимир Маяковский, помимо действительно тесной дружбы с начальником секретного отдела ОГПУ Яковом Аграновым и начальником секретного отдела ОГПУ Украины Владимиром Горожаниным, близко общался со старшим майором госбезопасности Михаилом Горбом (Моисеем Ройзманом) — заместителем начальника ИНО ГПУ, в ведении которого находились берлинская и парижская резидентуры, Захаром (Зорёй) Воловичем (он же Владимир Янович. — Авт.) — руководителем парижского отдела ОГПУ, и его женой Фаиной[95], отвечавшей за совершенно секретные картотеку и шифры.

В. М. Горожанин.

Фото из следственных материалов НКВД

Хорошими знакомыми, если не сказать друзьями поэта были ответственные сотрудники внешней разведки: начальник ИНО ОГПУ Станислав Мессинг, секретно-политического отдела Ефим Евдокимов, 1 — го отделения ИНО ОГПУ — Лев Эльберт (Эльберейн).

В числе довольно близких товарищей Маяковского были и советские кадровые разведчики, работавшие в зарубежных учреждениях СССР под различными „легендами“. Среди них — первый секретарь Полпредства СССР в Мексике Л. Я. Хайкис, Я. М. Магалиф — сотрудник Полпредства в Берлине и другие. Такое специфическое общение было явлением далеко не уникальным ни тогда, ни сейчас. Традиция беззаветно влюбляться в „силу и простоту“, „водить дружбу“ с чекистами у творческой интеллигенции родилась не сегодня.

Исаак Бабель, сам бывший сотрудник одесской ЧК, тоже тесно общался с руководителями спецслужбы различного ранга, поддерживал дружеские отношения с женой наркома Н. Ежова Евгенией Фейгенберг, по совету которой даже начал писать роман о „чрезвычайке“.

Владислав Ходасевич вспоминал: „Все известные поэты в те годы имели непосредственное отношение к ЧК“.

В своё время Сергей Есенин приглашал друзей поприсутствовать на расстреле врагов революции, квест обещал организовать Яша Блюмкин.

— Старуха, повернись назад.

— Даём в лоб, что ли,

Белому господину?

— Моему сыну?

— Рубаху снимай, она другому пригодится,

В могилу можно голяком.

И барышень в могиле нет.

Штаны долой

И всё долой! И поворачивайся, не спи —

Заснуть успеешь. Сейчас заснёшь, не просыпаясь!

— Прощай, мама,

Потуши свечу у меня на столе.

— Годок, унеси барахло. Готовься! Раз! Два!

— Прощай, дурак! Спасибо

За твой выстрел.

— А так!.. За народное благо,

Трах-тах-тах!

Трах!

(Хлебников В. Ночной обыск. Поэма. 1921)

Правда, совершенно непонятно, как он это планировал сделать. Процедура исполнения высшей меры наказания была строго регламентирована и не предусматривала участия в ней посторонних лиц, включая врачей и прокуроров. Если приговоры губернских и уездных ЧК часто исполнялись немедленно и без всяких апелляций, то военная юстиция оставляла осуждённому хоть какой-то минимум времени для подачи апелляции. В конце 1920 года вышел совместный приказ РВС Республики и НКВД № 2611, подписанный Ф. Э. Дзержинским и К. Х. Данишевским — председателем Революционного Военного Трибунала Республики, — который гласил, что вынесенный трибуналами приговор должен быть исполнен через 48 часов со времени отсылки ревтрибуналом округа уведомления о приговоре в вышестоящий орган — РВТ РСФСР.

Да и само исполнение смертного приговора в 1922–1924 годах осуществлялось на основании циркуляра Верховного трибунала РСФСР от 14 октября 1922 года, который, правда, на практике действительно постоянно нарушался.

Обобщение имевшейся „расстрельной практики“ вынудило руководство ОГПУ напоминать низовым подразделениям об их обязанности неукоснительно следовать установленному законом порядку. В начале 1924 года прокурорам, председателям трибуналов и губернских судов было разослано распоряжение НКЮ СССР „о порядке расстрелов“, из содержания которого были видны „типовые“ нарушения, которые допускались при казнях. В частности, Сибирская прокуратура 5 февраля 1924 года получила строгое предписание „не допускать публичности исполнения“, абсолютную недопустимость мучительного для осуждённого способа исполнения приговора, „а равно и снятия с тела одежды, обуви и т. п.“. Также существовавший регламент не допускал кому-либо выдачи тела казнённого, а хоронить его надлежало „без всякого ритуала и с тем, чтобы не оставалось следов могилы“. [1.242]

Да и сам порядок приведения ВМН в исполнение был секретным. В СМИ такая информация если и появлялась, то только исходя из постоянно менявшейся политической обстановки. Например, в период Гражданской войны „расстрельные“ списки печатали регулярно, со вполне определённой целью устрашения, позднее стали объявлять о казнях после приговоров на открытых процессах, в том числе не только по политическим, но и по уголовным делам.

Акт об исполнении приговора (при его наличии) составлялся в произвольной форме, что позволило, например, старшему судье Прапорщикову из города Бийска описывать в отчётах о состоявшихся казнях во всех их подробностях и деталях. Например, по поводу гражданина Е. М. Чурилина, расстрелянного 27 марта 1933 года за хищение социалистической собственности, „приговор в 23 часа 25 минут приведён в исполнение посредством произведения четырёх выстрелов из нагана в область затылочной части головы…“ или осуждённого по указу от 7 августа 1932 года А. М. Киреева, которого казнили 7 апреля 1933 года „через посредство выстрела двух пуль из нагана в голову“. То, что в исполнении смертных приговоров непосредственное участие принимали сами народные судьи, тоже никого не удивляло. В частности, в акте о приведении в исполнение приговора от 15 октября 1935 года указывалось: „Я, судья города Барнаула Веселовская, в присутствии п/прокурора Савельева и п/нач. тюрьмы Дементьева… привела в исполнение приговор от 28 июля 1935 года о расстреле Фролова Ивана Кондратьевича“. Старшая народная судья Кемеровского городского суда Т. К. Калашникова вместе с двумя сотрудниками ОГПУ и исполняющим обязанности прокурора города 28 мая 1935 года участвовала в расстреле двух уголовников, а 12 августа 1935 года — одного».

Из собственного любопытства ухитрился отметиться в «кровавом деле» пролетарский поэт Демьян Бедный (Ефим Придворов), который по своей инициативе присутствовал на казни Фанни Каплан и ликвидации улик внесудебной расправы над ней. Подозреваемая в покушении на вождя мирового пролетариата Фейга Ройтблат (Каплан) в своё время получила тяжёлое осколочное ранение головы после случайного подрыва СВУ в киевской гостинице «Купеческая», где, тяжело контуженная, была задержана полицией. Сохранилась её характеристика, написанная полицейскими: «Еврейка, 16 лет, без определённых занятий, личной собственности не имеет, при себе денег один рубль». Смертный приговор эсерке был заменён на бессрочную каторгу по причине её несовершеннолетия, но в Акатуйской каторжной тюрьме, где осуждённые за умышленное убийство пока ещё мирно уживались с политическими з/к и куда она была этапирована, выяснилось, что взрыв повредил здоровью эсерки гораздо сильнее, чем первоначально казалось обследовавшим её врачам. Тем не менее девушка, страдавшая глухотой и суставным ревматизмом, чудом сохранившая зрение, практически потерянное после 10-летней каторги, была лично застрелена бывшим балтийским матросом, комендантом Кремлевской комендатуры П. Д. Мальковым. Процедура была произведена за 9-м корпусом Кремля под шум автомобильных двигателей, без суда. Смерть террористка приняла через несколько часов после своего участия в очной ставке с главой специальной британской миссии при СНК РСФСР Робертом Брюсом Локкартом, обвинённым ВЧК в попытке государственного переворота.

Здесь необходимо сделать некоторое отступление.

Сотрудник британской секретной службы лейтенант Сидней Райли (он же уроженец Херсонской губернии Соломон Розенблюм) решил осуществить вербовочные мероприятия в отношении командира 1-го лёгкого артдивизиона Латышской стрелковой советской дивизии Эдуарда Берзина. На квартире у Р. Локкарта красному офицеру были обещаны 5–6 миллионов рублей для организации восстания латышских стрелков, при этом 1 200 000 рублей были переданы ему в качестве аванса. Мятеж планировался массовым и, по замыслу организаторов, должен был опираться на подпольные боевые группы эсеров и предусматривал физическое устранение высших партийных и советских руководителей республики, включая В. И. Ленина. Однако уже с первых шагов операция, казавшаяся на начальном этапе просто блестящей, находилась под контролем чекистов, непосредственное сопровождение контрразведывательных мероприятий осуществлял заместитель председателя ВЧК Яков Петерс[96].

Имея все доказательства, подтверждающие участие английских дипломатов в заговоре, руководство ВЧК приняло решение об аресте его главных фигурантов, не обращая внимания на их формальный дипломатический статус. Лейтенант Райли не стал дожидаться оперативников и скрылся, а вот Роберту Локкарту не повезло. Правительство Её Величества, как водится, ответило симметрично: в Лондоне был задержан уполномоченный НКИД РСФСР в Великобритании М. М. Литвинов. Поэтому английского представителя пришлось освободить, после чего он должен был быть депортирован из РСФСР, но тут в Кремле появилась перспективная идея представить всему миру доказательства подрывной деятельности иностранных дипломатических миссий против молодой Советской республики. В течение нескольких месяцев был организован судебный процесс по обвинению группы граждан в государственной измене. Следствие вела председатель следственного комитета Верховного трибунала (Ревтрибунала) при ВЦИК Е. Ф. Розмирович[97].

Председательствовал на заседаниях Верховного трибунала (он обычно проходил в здании Судебных Установлений в Кремле) О. Я. Карклин[98] — заместитель председателя Ревтрибунала, — государственным обвинителем выступал его председатель Н. В. Крыленко. Защита осуществлялась 15-ю правозаступниками, которые по новому закону теперь являлись государственными служащими, не имеющими права на частную практику. В числе защитников знаменитый петербургский адвокат Николай Константинович Муравьёв — бывший председатель Чрезвычайной следственной комиссии при Временном правительстве.

Судя по протоколам, судебные заседания по «делу Локкарта» можно смело назвать генеральной репетицией процессов по обвинению лидеров право-троцкистской оппозиции, «вредителей» по делу «Промпартии» или «заговору маршалов».

Правда, к высшей мере наказания были приговорены только двое: коммерсант К. Д. Каламатиано (ВМН заменена на 20 лет тюремного заключения, затем он был амнистирован в 1921 году и выслан в Эстонию) и бывший подполковник 3-го Гренадерского полка А. В. Фриде. Семь подсудимых по делу были оправданы. По воспоминаниям С. Кобякова из его книги «Красный суд» (Впечатления защитника в революционных трибуналах): «Крыленко негодовал. Вместо двух десятков смертей — всего только две, притом одна проблематичная. И он постарался „уничтожить“ хотя бы одного обвиняемого. Никакие просьбы, никакие хлопоты спасти жизнь Фриде не помогли. Чувствовалась кровавая рука „генерал-прокурора“. Мне рассказывали, что из Кремля Фриде повезли на автомобиле расстреливать в Петровский парк. После расстрела его тело должно было быть привезено обратно в город. Пожалели ли палачи бензин, или не захотели зря тратить времени, но Фриде был умерщвлён револьверными рукоятками на Кремлёвском мосту» [1.56]

Основные обвиняемые: Р. Локкарт, французский генеральный консул в Москве Ф. Гренар, а также С. Райли[99] и Г. Вартамон, которые были заочно объявлены «врагами трудящихся, стоящими вне закона РСФСР».

По всей видимости, устное распоряжение о расстреле Ф. Каплан было отдано председателем ВЦИК республики Я. М. Свердловым, он же предложил обойтись без её захоронения, поэтому труп эсерки, предварительно облив керосином, сожгли в бочке прямо в Александровском саду. Демьян Бедный от увиденной картины лишился чувств.

Безусловно, организаторы покушения знали, что В. И. Ленин, как правило, перемещается без охраны, а личный пистолет системы Браунинга хранит в ящике рабочего стола, а когда однажды взял его с собой — оружие оказалось реквизированным вместе с шикарным автомобилем Rolls-Royce во время бандитского налёта Я. Кузнецова, он же Яшка Кошельков с погонялом Король[100], который, вообще-то, по масти относился к хитровским карманникам, но в этот раз решился на «гоп-стоп», да ещё и отнял у Ильича «балалайку».

Для боевиков-эсеров это была не первая попытка покушения на председателя СНК: 1 января 1918 года автомобиль В. И. Ленина был обстрелян террористами.

Поэтому тот факт, что безопасность главы советского правительства, в том числе во время массовых мероприятий, осуществляет либо один прикреплённый сотрудник ЧК, либо его личный водитель — беспартийный поляк, бывший сотрудник Императорского гаража Станислав (Степан) Гиль, — был достаточно хорошо известен. «Сочувствующего коммунистам» Гиля допрашивал председатель Московского революционного трибунала А. М. Дьяконов, он же провёл и первый допрос задержанной террористки. Но в данном случае речь может идти не о мотивации эсерки — духу у неё хватило бы, — а о физических возможностях выполнить поставленную перед ней задачу. До сих пор не ясно, как тяжелобольная женщина смогла решиться на теракт в отношении вождя мирового пролетариата.

На самом деле покушение готовилось боевой группой правых эсеров, которой руководили Григорий Семёнов и Лидия Коноплёва[101], помимо них, в неё входили боевики Козлов и Усов. После своего ареста они заявили, что переосмыслили прошлое и поняли правоту большевиков, после чего начали не просто давать показания, а получили возможность публиковать в СМИ покаянные статьи, разоблачавшие преступления бывших однопартийцев. На процессе в 1922 году эсеры давали обстоятельные показания и откровенно «топили» и собственную партию, и её ЦК. Суд был показательным, подсудимые были разделены трибуналом на группы: № 1 — «непримиримые», то есть не раскаивавшиеся, и № 2 — активно сотрудничавшие со следствием, которые утверждали, что ЦК ПСР дал санкцию на проведение диверсий и акции индивидуального террора. Неудивительно, что все теракты, которые тогда произошли, они взяли на себя, причём признали не только покушение на В. Ленина, но и ликвидацию В. Володарского (Гольдштейна) и М. Урицкого.

Член ЦК ПСР и один из членов «руководящей пятёрки» 1-й группы подсудимых Абрам Гоц полтора десятка лет спустя написал об этом в «исторической части» своих показаний: «И если по всем пунктам обвинения мы выступали открыто, оспаривая не фактическую основу событий, а лишь их политическое освещение, истолкование и оценку, то по одному вопросу мы чувствовали невозможность выступить так же открыто — именно по вопросу о терроре. После очень длительного обсуждения мы пришли к выводу, что нельзя в интересах партии, перед лицом всей страны и общественного мнения трудящихся России и Запада вскрыть все разногласия, которые имелись в партии в те годы по вопросу о терроре, рассказать о той внутренней борьбе, которая имела место в рядах партии по этому вопросу и которая приводила к таким некрасивым морально-политическим последствиям, как опубликование Ц. К. П. С. Р. о своей непричастности к теракту против Володарского. Не желая демонстрировать разброд в рядах Ц. К. П. С. Р., руководящая пятёрка обязала всех участников процесса стоять в вопросе о позиции партии в терроре на точке зрения большинства Ц. К. и категорически отрицать прикосновенность партии к теракту против Володарского и покушению Фани Каплан». [1.180]

У Владимира Маяковского какие-либо сомнения в необходимости отмщения политическим противникам большевиков за их «вероломные преступления» в принципе отсутствуют:

Теперь

не промахнёмся мимо.

Мы знаем кого — мети!

Ноги знают,

чьими

трупами

им идти.

Нет места сомненьям и воям.

Долой улитье — «подождём»!

Руки знают,

кого им

крыть смертельным дождём.

(Маяковский В. В. Владимир Ильич)

Как и у Константина Бальмонта, который тоже дерзко, правда, находясь в парижской эмиграции, откликнулся на происходящие события следующими строчками:

Люба мне буква «Ка»,

Вокруг неё сияет бисер.

Пусть вечно светит свет венца

Бойцам Каплан и Каннегисер.

И да запомнят все, в ком есть

Любовь к родимой, честь во взгляде,

Отмстили попранную честь

Борцы Коверда и Кондрата. [1.18].

Все персонажи стихотворения, — это правые эсеры-террористы, ставшие знаменитыми на всю Европу:

Леонид Каннегисер — член партии народных социалистов, бывший юнкер Михайловского артиллерийского училища, талантливый поэт и близкий друг С. А. Есенина. 30 августа 1918 года он застрелил председателя Петроградской ВЧК Моисея Урицкого. Уголовное дело убийцы, на собственную беду оказавшегося сыном еврейского миллионера, мгновенно обросло самыми разными подробностями, прежде всего связанными с тем, что резонансные покушения на председателя СНК В. И. Ленина на заводе Михельсона и на главного чекиста Северной коммуны М. Урицкого происходили в один день, это во-первых.

Во-вторых, покушение в Петрограде связывали с расследованием ВЧК дела И. П. Мануса — агента крупнейших немецких банков, входившего в ближний круг влиятельного народного целителя старца Григория Распутина. Следователи ЧК Эдуард Отто и Александр Рикс в ходе расследования убийства сразу же обнаружили сионистский след.

Комиссар Семён Геллер[102] установил связи террориста с 467 лицами[103], по его мнению, причастными к покушению, которые были немедленно арестованы; он же выяснил, что Каннегисер являлся членом подпольной террористической группы Максимилиана Филоненко, ставившей своей целью уничтожение советских и партийных руководителей, в качестве подозреваемых в деле также фигурировали два английских подданных — Гарольд Иванович Рейнер и Джефри Гарри Тернер, — задержанных пограничной стражей при нелегальном переходе границы с Финляндией, что подтвердило основную версию следствия об участии иностранных спецслужб в террористическом акте.

В тюремной камере, в ночь перед расстрелом Леонид Каннегисер написал:

Что в вашем голосе суровом?

Одна пустая болтовня.

Иль мните вы казённым словом

И вправду испугать меня?

Холодный чай, осьмушка хлеба.

Час одиночества и тьмы.

Но синее сиянье неба

Одело свод моей тюрьмы.

И сладко, сладко в келье тесной

Узреть в смирении страстей,

Как ясно блещет свет небесный

Души воспрянувшей моей.

Напевы Божьи слух мой ловит,

Душа спешит покинуть плоть,

И радость вечную готовит

Мне на руках своих Господь.

Затем он написал письмо незнакомому ему хозяину квартиры, в которую случайно попал, когда уходил от погони после совершённого теракта:

«Уважаемый гражданин!

30 августа, после совершённого мной террористического акта, стараясь скрыться от настигавшей меня погони, я вбежал во двор какого-то дома по Миллионной ул., подле которого я упал на мостовую, неудачно повернув велосипед. Во дворе я заметил направо открытый вход на чёрную лестницу и побежал по ней вверх, наугад звоня у дверей, с намерением зайти в какую-нибудь квартиру и этим сбить с пути моих преследователей. Дверь одной из квартир оказалась отпертой. Я вошёл в квартиру, несмотря на сопротивление встретившей меня женщины. Увидев в руке моей револьвер, она принуждена была отступить. В это время с лестницы я услышал голоса уже настигавших меня людей. Я бросился в одну из комнат квартиры, снял с гвоздя пальто и думал выйти неузнаваемым. Углубившись в квартиру, я увидел дверь, открыв которую оказался на парадной лестнице.

На допросе я узнал, что хозяин квартиры, в которой я был, арестован. Этим письмом я обращаюсь к Вам, хозяину этой квартиры, ни имени, ни фамилии Вашей не зная до сих пор, с горячей просьбой простить то преступное легкомыслие, с которым я бросился в Вашу квартиру. Откровенно признаюсь, что в эту минуту я действовал под влиянием скверного чувства самосохранения, и поэтому мысль об опасности, возникающей из-за меня для совершенно незнакомых мне людей, каким-то чудом не пришла мне в голову.

Воспоминание об этом заставляет меня краснеть и угнетает меня. В оправдание свое не скажу ни одного слова и только бесконечно прошу Вас простить меня! Л. Каннегисер».

Получилось изысканно, вполне в духе Серебряного века. Осталось только выяснить, как сложилась судьба этого человека и его близких в 1930-х, не припомнил ли какой-нибудь бдительный сосед этой семьи тот случайный эпизод.

Менее двух часов после убийства Моисея Урицкого президиум Петроградского Совета разослал всем районным Советам, красноармейским штабам и комендатурам Комитета революционной охраны Петрограда «экстренное» сообщение о задержании убийцы — «правого эсера» Каннегисера — и о причастности к террористическому акту иностранных агентов. В директиве предписывалось немедленно произвести максимально возможные обыски и аресты представителей буржуазии, царского офицерства, подозрительных элементов среди студентов, служащих, а также граждан, имевших английское и французское подданство.

Сама же инициатива по развёртыванию в Петрограде полномасштабного «красного террора», включая массовые расстрелы контрреволюционеров, исходила от Петербургского комитета РКП(б). Сразу же после получения известия о гибели Урицкого «революционный диктатор Петрограда» Г. Е. Зиновьев созвал совместное совещание партийного руководства с сотрудниками ЧК, которое состоялось 30 августа в гостинице «Астория». О нём рассказывала в своих воспоминаниях секретарь бюро ЦК РКП (б) Елена Дмитриевна Стасова. В самом начале Г. Зиновьев, напомнив собравшимся о «сдержанной» позиции партии после убийства В. Володарского, потребовал, чтобы на этот раз «соответственные меры» были приняты безотлагательно. В числе первоочередных мероприятий он предлагал «разрешить всем рабочим расправляться с интеллигенцией по-своему, прямо на улице», для чего партийный руководитель предложил их вооружить.

«В эту эпоху мы должны быть террористами! — говорил на заседании Григорий Зиновьев. — Да здравствует красный террор!»

Манифестация «Да здравствует красный террор!»

Идея о всеобщем вооружении рабочих не нашла понимания у только что назначенного руководителем ЧК Н. К. Антипова, поэтому на своей должности он продержался всего 15 дней.

В конце концов было принято решение о создании в районах специальных троек для выявления «контрреволюционных элементов». Прочие меры, согласованные на этом совещании или сразу после него, включали немедленную ликвидацию значительного числа политических заложников по упрощённой процедуре. Секретарь Петроградского комитета РКП(б) Е. Д. Стасова, имевшая в партии огромный авторитет и влияние, была делегирована в президиум Петроградской ЧК для проверки законности включения в списки лиц, подлежащих расстрелу.

Принятые на совещании лозунги (без них было никак нельзя) уже на следующий день появились на первых полосах всех большевистских газет: «На белый террор контрреволюции мы ответим красным террором революции!» и «Белогвардейцы слишком долго оставались безнаказанными — настал час расплаты!».

Владимир Маяковский:

Белогвардейца

найдёте — и к стенке…

Практически через неделю после резонансных терактов СНК РСФСР, по предложению Ф. Э. Дзержинского 5 сентября 1918 года принял Декрет «О красном терроре»: «Необходимо обезопасить Советскую Республику от классовых врагов путём изолирования их в концентрационных лагерях… Подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам…»

Нарком внутренних дел РСФСР, бывший депутат Государственной Думы IV созыва И. П. Петровский в циркулярной телеграмме региональным управлениям предписывал немедленно произвести аресты правых эсеров, представителей крупной буржуазии, офицерства и держать их в качестве заложников. Указано, что при попытке скрыться или контрреволюционных вылазках должен применяться «массовый расстрел, немедленно и безоговорочно… Ни малейшего колебания при применении массового террора!»

Не замеченный ранее в кровожадности Анатолий Мариенгоф теперь солирует в общем хоре требующих кровавого возмездия:

Кровью плюём зазорно

Богу в юродивый взор.

Вот на красном чёрным:

— Массовый террор.

Мётлами ветру будет

Говядину чью подместь

В этой черепов груде

Наша красная месть.

По тысяче голов сразу

С плахи к пречистой тайне.

Боженька, сам Ты за пазухой

Выносил Каина,

Сам пригрел периной

Мужицкий топор. —

Молимся Тебе матерщиной

За рабьих годов позор.

(Мариенгоф А. Б. 1918).

При этом как-то подзабылось, что председатель ВЦИК и секретарь ЦК РКП(б) Я. М. Свердлов, выступая на V Всероссийском съезде Советов с отчётом съезду 5 июля 1918 года, стал первым советским чиновником высшего ранга, который призывал к «красному террору» против контрреволюции и врагов Советской власти, при этом выражал твёрдую уверенность, «что вся трудовая Россия отнесётся с полным одобрением к такой мере, как расстрел контрреволюционных генералов и других врагов трудящихся».

Однако надо было иметь в виду, что аппарат ЧК на местах пока ещё не был готов к таким массовым акциям. Петроградская Чрезвычайная комиссия за период с 1 марта по 6 июня 1918 года рассмотрела всего 196 дел, из которых только 18 были возбуждены по политическим мотивам, остальные были связаны с обвинениями в бандитизме или спекуляции. Да и особой необходимости в этом не было, первоначально большевики действительно вели себя опрометчиво либерально: выпускали из тюрем заключённых, определённых туда «кровавым» Временным правительством, освобождали своих явных врагов «под честное слово» и т. д. Так на свободу вышел бывший начальник Петербургского охранного отделения, куратор Е. Азефа, генерал-лейтенант полиции А. В. Герасимов, «черносотенец» В. М. Пуришкевич получил четыре года общественных работ при тюрьме, но вскоре вообще был прощён новой властью — освобождён после личного вмешательства Ф. Э. Дзержинского и Н. Н. Крестинского, а 1 мая 1918 года декретом Петросовета был амнистирован, под честное слово были выпущены на свободу генерал-лейтенант П. Н. Краснов — будущий группенфюрер ваффен-СС, в конце апреля 1918 года были отпущены из тюрьмы казачий атаман А. Г. Шкуро, арестованный как организатор антибольшевистского партизанского отряда, саботажники-генералы В. Болдырев и В. Марушевский, бывшие министры Временного правительства Н. Гвоздев, А. Никитин и С. Маслов, генерал-квартирмейстер Северного фронта В. Барановский, бывший военный министр Временного правительства, один из лидеров антисоветского «Союза возрождения России» А. Верховский, бывший обер-прокурор Святейшего синода и крупный помещик А. Самарин, председатель «Союза Союзов» А. Кондратьев, организовавший забастовку госслужащих в Петрограде, председатель «Комитета общественной безопасности» В. Руднев, а также десятки других граждан, которых можно было подозревать в чём угодно, только не в симпатиях к советской власти.

28 ноября 1917 года Петроградской ЧК была арестована одна из руководителей партии кадетов графиня С. В. Панина, в распоряжении которой находились фонды министерства народного просвещения Временного правительства. Денежные средства графиня ухитрилась разместить в иностранных банках с условием, что они должны быть выданы только «представителям законного режима». 10 декабря 1917 года состоялось заседание Революционного трибунала, который, учитывая её заслуги перед освободительным движением и «её человеческие достоинства», ограничился вынесением ей общественного порицания, обязав Панину внести в кассу Наркомпроса изъятую ранее сумму.

В. И. Ленин, выступая на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов 4 ноября 1917 года, то есть сразу после свершившегося переворота, озвучил позицию большевиков по отношению к своим противникам: «Нас упрекают, что мы арестовываем. Да, мы арестовываем… Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять, так как за нами сила. Когда мы арестовывали, мы говорили, что мы вас отпустим, если вы дадите подписку в том, что вы не будете саботировать» (Ленин В. И. ПСС. Т. 35. С. 63).

При этом только по официальным сводкам ВЧК в РСФСР за первые девять месяцев 1918 года контрреволюционерами было убито 15 000 человек, в том числе 7309 участников продотрядов. Только за июль того года жертвами различных террористических проявлений стали 4110 советских работников.

В «Руководящих началах» по уголовному праву РСФСР народного комиссариата юстиции (НКЮ) говорилось, что первое время «без особых правил, без кодексов вооружённый народ справлялся со своими угнетателями… в интересах экономии сил пролетариат должен выработать правила обуздания своих классовых врагов, создать метод борьбы со своими классовыми врагами и научиться им владеть» (СУ, 1919 № 66. С. 590).

Поэтому вполне логично, что 30 ноября 1918 года применение либеральных дореволюционных законов было запрещено (Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства, 1918 г. № 85, ст. 899).

При этом ещё в первом декрете 24 ноября 1917 года «О народном суде» в ст. 5 содержалось следующее постановление: «Местные суды… руководятся в своих решениях и приговорах законами свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию. Отменёнными читаются все законы, противоречащие декретам ЦИК. Совет Р. С. и Кр. Деп. и рабоче-крестьянского правительства, а также программам-минимум р.с.д.р. партии и партии с.-р.» Такой подход придавал хоть какую-то видимость законности дальнейшим действиям большевиков, которые они сами иначе как красным террором не называли. В тот далёкий ноябрьский день российское уголовное право навсегда превратилось в железную машину, правила эксплуатации которой находились в исключительной зависимости от политических обстоятельств.

Я. Х. Петерс — член коллегии ВЧК и помощник (заместитель) её председателя — был предельно откровенен в своём интервью меньшевистской газете «Утро Москвы»: «Что же касается расстрелов, то я должен сказать, что, вопреки распространённому мнению, я вовсе не так кровожаден, как думают. Напротив, если хотите знать, я первый поднял вопль против красного террора в том виде, как он проявился в Петербурге».

Немецкий профессор права Липпман, исследовавший уголовное право РСФСР в первые послереволюционные годы, отмечал, что «не будучи связана никакой нормой ни в материальной, ни в процессуальной своей части, не отделяя правовых путей от политических максим, система эта является карикатурой на право и суд… Никакая фантазия не в состоянии придумать такой сатиры на уничтожение идеи правового государства, какая здесь воплощена в жизнь» (Уголовная репрессия в первые годы революции. ЕСЮ. 1922 г. № 3).

Несмотря на принятые экстраординарные меры, террор в отношении представителей советской власти и не думал прекращаться:

— 20 июня 1918 года членом боевой организации эсеров Никитой Сергеевым был убит комиссар по делам печати и пропаганды Моисей Володарский (Гольдштейн) — редактор «Красной газеты».

Уже на следующий день после теракта в приёмную товарища ГЕ. Зиновьева в Смольном прибыли делегации рабочих петроградских предприятий с требованием беспощадного ответа на убийство. Без принятия жёстких мер «наших вождей поодиночке перебьют» — объясняли свою позицию пролетарии.

Газеты призывали: «Не нужно ни судов, ни трибуналов. Пусть бушует месть рабочих, пусть льётся кровь правых эсеров и белогвардейцев, уничтожайте врагов физически!» «Нет больше милости, нет пощады!» «Через трупы бойцов — вперёд к коммунизму!» На многолюдных митингах самый популярный лозунг, написанный на чёрных знамёнах коммунаров: «Пуля в лоб тому, кто против революции!»

Партийная пресса была буквально завалена письмами с мест — рабочие обращались к недобитым классовым врагам через СМИ. Популярная «Красная коммуна» угрожала: «Вас, жирных, за ваши преступления и саботаж надо бы препроводить на утилизационный завод и переварить на мыло, которым пользовались бы труженики, чтобы знать, что их кровь и пот, что вы из них высосали, не пропали даром».

— 10 мая 1923 года бывший капитан-дроздовец, герой Гражданской войны Морис Конради в ресторане отеля «Сесиль» выстрелом из револьвера убил члена советской делегации на Лозаннской конференции Вацлава Воровского и тяжело ранил двух его помощников Ивана Аренса и Максима Дивилковского, после чего спокойно отдал револьвер метрдотелю и сдался прибывшему наряду полиции со словами: «Я сделал доброе дело — большевики погубили всю Европу».

В газете «Правда» за 13 мая 1923 года вместе с гневной отповедью буржуазному правосудию, которое не увидело в преступлении политического контекста, были опубликованы стихи Петра Орешкина «Убийцам тов. Воровского»:

…за власть Советскую, за красного героя.

Убитого бандитскою рукой,

Ответите пред силой мировой,

Своей тупой, преступной головой!

На суде швейцарского кантона Во подсудимый Конради заявил, что совершил убийство не как гражданин Швейцарии, а как русский патриот. На скамье подсудимых вместе с ним находился ещё один эмигрант — Аркадий Полунин. Мотив преступления был основным вопросом, на котором было сосредоточено внимание присяжных. Защита вызвала в суд десятки свидетелей, в том числе майора американской армии С. Греффа — офицера военной миссии при Колчаке, — депутата итальянского парламента Маффи, врача Монтадона, который был сотрудником Международного Красного Креста в Сибири в Гражданскую, журналиста Круазье, проработавшего 20 лет в Санкт-Петербурге, и др.

17 ноября 1923 года берлинская газета «Дни» написала: «Присяжные ответили утвердительно на вопрос об убийстве Конради Воровского и о содействии ему со стороны Полунина. Пять присяжных ответили утвердительно на вопрос о виновности обоих подсудимых, и четыре отрицательно, ввиду чего на основании процессуальных законов Ваатского кантона, требующего двух третей для обвинения, суд признал Конради и Полунина оправданными. Такое же соотношение голосов получилось и по вопросу о виновности Конради в нанесении ран чинам советской миссии Аренсу и Девильковскому. Судебные издержки возложены на обвиняемых. Перед удалением присяжных в совещательную комнату прокурор вновь потребовал вынесения обвинительного вердикта, заявив, что судить большевизм не входит в компетенцию присяжных заседателей и что обвинительный материал против большевизма, представленный на суде защитой, односторонен и не представляется бесспорным».

Конради и его сообщник Полунин были оправданы швейцарским судом. По этому поводу почему-то Витебская губернская коллегия защитников выступила с заявлением:

«В связи с вынесением в Лозанне оправдательного приговора убийцам Воровского Витебская губернская коллегия защитников сочла своим долгом высказать согласный со всеми трудящимися и честными гражданами Советской России протест против швейцарской комедии суда над убийцами т. Воровского. „Оправдание, говорилось в нём, — Конради и Полунина — рыцарей погибшего мира, способных за мзду посягнуть из-за угла на чужую жизнь, — свидетельствует лишний раз о том, что все слова буржуазных юристов о внеклассовом характере суда есть пустой звук, что буржуазия международна и в слепом озлоблении своем готова расписаться под какою угодно гнусностью“» (Вестник советской юстиции № 50).

— Борис Коверда 7 июня 1927 года на центральном вокзале в Варшаве смертельно ранил полномочного представителя СССР в Польской республике Петра Лазаревича Войкова[104]. С погибшим дипломатом В. Маяковский неоднократно встречался в польской столице.

На смерть Петра Войкова, прах которого по решению СНК захоронили в Кремлёвской стене, Владимир Маяковский написал стихотворение «Голос Красной площади»:

В радио

белой Европы

лезьте,

топот и ропот:

это

грозит Москва

мстить

за товарища вам.

Слушайте

Голос Рыкова —

народ его голос выковал —

стомиллионный народ

вам

«Берегись!»

орёт.

Буши

наймита и барина

лезьте, слова Бухарина.

Это

мильон партийцев

слился,

чтоб вам противиться.

Крой,

чтоб корона гудела,

рабоче-крестьянская двойка.

Закончим,

доделаем дело,

за которое

пал Войков.

(Маяковский В. В. Голос Красной площади).

Пожалуй, «продолжение дела» одного из ликвидаторов царской семьи и участника террористических актов в составе боевой дружины РСДРП Петра Войкова — это одно, а вот упоминание Николая Бухарина и Алексея Рыкова, стремительно терявших позиции в руководстве партии и страны, — совсем другое, и выглядело всё это как очередная отчаянная и совсем ненужная попытка поэта двигаться «против течения».

ОГПУ активно внедрялось в среду белогвардейской эмиграции, число советских агентов в ней достаточно большое, и работают они очень активно. Такие как Татьяна Яковлева, Эльза Триоле, Надежда Плевицкая или Ольга Чехова, у внешней разведки на особом счету — эти шикарные дамы были вхожи в самые аристократические круги Франции и Германии, имели контакты практически на любом уровне государственной иерархии.

Сотрудничество с ИНО популярнейшей русской певицы Надежды Плевицкой началось задолго до её выезда из СССР во Францию в 1930 году, собственно, благодаря ему она и смогла эмигрировать. Как известно, при её непосредственном участии удалось похитить и вывезти в Москву председателя РОВС генерал-лейтенанта Е. К. Миллера, за что певица была арестована и осуждена Парижским уголовным судом на 20 лет тюрьмы, в которой и умерла в 1940 году. Примечательно, что адвокатом певицы выступал всё тот же Максимилиан Филоненко — руководитель террористической ячейки, обвинявшийся в СССР в организации убийства М. Урицкого, теперь эмигрант.

Сам же выезд за границу для советских граждан был сопряжён с целым рядом трудно преодолимых формальностей. Для того, чтобы получить заграничный паспорт, необходимо было получить специальное разрешение НКИД и справку ОГПУ которая свидетельствовала об отсутствии законных препятствий для выезда и выдавалась при наличии шести документов, в том числе поручительства двух граждан РСФСР, не состоявших ранее под судом и не находившихся под следствием, справки с места работы об отсутствии возражений к отъезду и т. д. Получение разрешения не требовалось только членам ВЦИК, наркомам и их заместителям, руководящим работникам губисполкомов. Маяковский ни к одной из перечисленных категорий, как известно, не относится, а так как советский загранпаспорт был действителен только в течение шести месяцев, без хороших отношений с чекистами даже такому знаменитому поэту покинуть страну было в принципе невозможно.

Ситуация не отличалась уникальностью: с аналогичными проблемами сталкивались В. Мейерхольд и его жена 3. Райх, которые начиная с 1926 года, несмотря на существовавшие препоны, неоднократно выезжали во Францию по служебным делам и на лечение. В фонде Государственного управления национальной безопасности Франции сохранились сведения, связанные с большими гастролями труппы Государственного театра имени Мейерхольда (ГосТИМ) в 1930 году, в том числе касающиеся самого режиссёра и его супруги, целей их визита, сведениями об их контактах во Франции, адресах проживания в Париже, Виши или Ницце и пр. Сбор такой информации французской полицией только подтверждал персональный интерес иностранных спецслужб к «главному режиссёру советских театров». Например, их интересовали контакты В. Мейерхольда-Райха с левым «Французским союзом Всемирного театрального общества».

В частности, в собранном досье имелось мнение «русских коммунистических кругов» в Париже о том, что приезд знаменитого режиссёра являлся следствием позиции наркома народного образования СССР А. В. Луначарского об изменениях методов пропаганды во Франции и о назревшей необходимости создания там «нового театра», который бы пропагандировал превосходство социалистических идей над буржуазными. [1.245]

В. Мейерхольд, 3. Райх

Думаю, что досье на Владимира Маяковского во французском полицейском департаменте потолще будет… Тем более что его имя упоминалось во многих секретных донесениях, а негласное наблюдение за поэтом уже осуществлялось постоянно: как на родине, так и за рубежом.

ОГПУ-НКВД особенно интересовалось возможным желанием советского поэта стать невозвращенцем, что было бы сравнимо с политической катастрофой, особенно с учётом того, что главный пролетарский писатель Максим Горький, несмотря на настойчивые просьбы из Кремля вернуться в Москву, по-прежнему продолжал жить на юге Италии и пока ещё не планировал своего переезда на Родину.

Число советских сотрудников, которые «выбрали свободу», становилось неприлично большим. Только за период с октября 1928 по август 1930 года не вернулись из заграничных командировок:

90 — в Германии;

31 — во Франции;

21 — в Персии;

14 — в Великобритании;

6 — в Турции;

6 — в Китае;

5 — в Латвии;

4 — в Италии;

3 — в США;

3 — в Финляндии;

2 — в Польше.

И здесь риски для Якова Агранова и его подчинённых были смертельные, и это даже несмотря на то, что советская нелегальная разведка чувствовала себя в той же Франции как дома и с ней активно сотрудничали сотни агентов из числа эмигрантов и местных «левых»: кто ради идеи, а кто и за кусок хлеба, в прямом смысле этого слова.

Одним из таких был поэт Александр Кусиков[105] (Кусикян) — участник группы имажинистов. В начале 1922 году при непосредственном содействии Луначарского он выехал в Ревель, оттуда по поручению Наркомпроса в командировку в Берлин, с 1925 года постоянно проживал в Париже, практически отойдя от литературной деятельности и сосредоточившись на для него более доходной — осведомительской.

В воспоминаниях современников сохранилась эпиграмма В. Маяковского, посвящённая коллеге, — он её написал, когда подарил ему книгу своих стихов:

Есть люди разных вкусов и вкусиков:

Одним нравлюсь я, а другим — Кусиков.

Александр Кусиков неоднократно встречался с Сергеем Есениным в Берлине и Париже. В последние годы жизни отношения между ними испортились. Поэт-эмигрант писал об этом в письме к М. Д. Ройзману из Парижа в марте 1924 года, не особо скрывая свою связь с ИНО: «О Есенине я не говорю только потому, что он слишком много говорит обо мне невероятного, небывалого и до ногтей предательски лукавого. Проще говоря, этот озлобленный человек делает специфически есенинские штучки. Мне обо многом писали друзья — я же просил всех и прошу опять: ни одному слову этого человека не верить. (…) Ты же знаешь, что я не тот, который даст себя обидеть. Время моё подходит. Посмотрим, мало осталось. Теперь о себе. Живу я сейчас в Париже. Официально „по государственным делам“. Надо же послужить на пользу социалистического отечества. В нашу эпоху нельзя быть „беспартейщиком“» (РГАЛИ. Ф. 2809, on. 1, ед. хр. 127).

После признания СССР официальным Парижем и восстановления дипотношений в полном объёме ситуация для Иностранного отдела становится просто комфортной.

При непосредственном участии ОГПУ с большой помпой обставлено прибытие в Париж полномочного представителя СССР Леонида Борисовича Красина. На перроне Северного вокзала и у здания полпредства на улице Гринель его ожидала толпа корреспондентов вместе с официальными представителями Французской республики, эмигрантских кругов, деятелями культуры.

В числе встречающих и сам Владимир Маяковский — его тоже попросил поучаствовать в церемонии организатор торжественного мероприятия некий товарищ Волин. Поднявшись по лестнице, ведущей к входу в полпредство, советский дипломат Л. Красин обратился к собравшимся: «Милостивые государыни и милостивые государи! С моим приездом во Францию здесь водворяется социальная революция!» А вы говорите: «М. Захарова»…

Кроме того, не будем забывать и о том, что Маяковский поддерживал отношения со многими известными деятелями западной культуры: с Диего Риверой, Теодором Драйзером, Луи Арагоном, Пабло Пикассо, Жаном Кокто, которые не скрывали своих симпатий к СССР; он много общается с Сергеем Рахманиновым и Игорем Стравинским, Константином Коровиным — с ним они знакомы ещё по 1917 году, когда вместе участвовали в качестве представителей художников в Петроградском союзе деятелей искусств, — с Юрием Анненковым, Марком Шагалом и др.

В марте 1930[106] года Яков Агранов неожиданно попросил Маяковского о том, чтобы Лев Эльберт погостил несколько дней в его квартире на Гендриковом переулке, тем более что Брики, по случайному совпадению, в это же время уехали за границу.

Своим друзьям Сноб (это прозвище Эльберту придумал сам Маяковский) был известен своими периодическими исчезновениями из Москвы, иногда на 2–3 года, по возвращении из командировок он всегда навещал поэта, так что в этой товарищеской просьбе ничего необычного не было.

В этой связи не могу не привести цитату из показаний журналиста Михаила Кольцова, арестованного в декабре 1938 года, где тот даёт собственную характеристику выдающемуся советскому разведчику: «Эльберт Лев Гилярович, литературный работник, член ВКП(б). До 1930 года работал за границей. Затем в Москве, в „Правде“, в ТАСС, в „Огоньке“ (в прошлом — работник ЧК). Человек ленивый и бездеятельный, и из-за своего лодырничества постоянно увольняемый из разных учреждений. Любитель всякого рода слухов, сплетен, которые иногда сам создаёт и распускает. Отличается крайней лживостью, из-за чего имел столкновения на работе. Был дружен с Маяковским и сохранил связи с семьёй Бриков. Был также дружен с Фанни Волович» (Материалы уголовного дела № 21620).

В тюремной камере, особенно если тебя допрашивают в течение 14 месяцев, и не такого наговоришь, но по всей видимости, знаменитый советский журналист-международник, в отличие от Владимира Маяковского, был не особо в курсе основной деятельности Сноба.

Первое знакомство Эльберта с Маяковским состоялось, когда будущий разведчик ещё в качестве сотрудника Главполитпути заказывал агитационные плакаты для Дорпрофсоюза. Для чего профессиональный и очень талантливый «нелегал» с огромным опытом вербовки живёт в доме у поэта и проводит с ним время в многочасовых беседах, неизвестно до сих пор. Владимир Владимирович, который тщательно фиксировал для себя важные разговоры, для чего делал заметки в многочисленных записных книжках, в этот раз содержание дружеского общения обошёл стороной.

Хотя сам Сноб всё-таки оставил несколько строк об этих днях в собственных воспоминаниях: «Маяковский круто водит горячим и зорким глазом. Глаз занимает видное место в крохотной, светлой и неустойчивой комнатке. Место над переносьем безостановочно работает. Маяковский стеснён обстановкой геометрически. Огромный радиус его жестов задевает разные предметы:

— Учиться у классиков? Тратить валюту на Пушкина? Вы ж Сноб, идеалист сороковых годов. Молодые в массе ничего не извлекут из него, кроме любви к Большому театру. Строить социализм по Пушкину? Его строят по Пенину, по чертежам и окружающим условиям…»

Агранов иногда по-товарищески подсказывал Маяковскому правильные, с его точки зрения, поступки в различных жизненных ситуациях. Например, посоветовал написать и опубликовать открытое письмо об окончательном разрыве с Левым фронтом искусств после необдуманного принятия его членами антипартийной декларации. Поэт этими дружескими пожеланиями опрометчиво пренебрёг, правда, из ЛЕФ вышел и в РАПП вступил.

Знал ли Владимир Владимирович о роли «Агранчика» в деле Николая Гумилёва? Этот странный вопрос почему-то терзает многих исследователей. Думаю, что имел о ней представление, но в самых общих чертах. Только хочу ещё раз напомнить, что для ВЧК-ОГПУ офицер русской военной разведки Николай Гумилёв, который не скрывал своего отношения к большевикам и собственного участия в подпольной военной офицерской организации, был прежде всего классовым врагом — идейным и потому особо опасным, а не только популярным поэтом Серебряного века.

«Стальная женщина» — бывший комиссар разведотряда штаба 5-й армии, а позднее талантливый публицист Лариса Рейснер — уже после гибели Гумилёва сказала: «Если бы перед смертью его видела, — всё ему простила бы, сказала бы правду, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта, Гафиза, урода и мерзавца. Вот и всё».

Стоит ли удивляться тому, что написанная Маяковским в этом же году поэма «Хорошо» прозвучала как панегирик ВЧК:

А потом

топырили

глаза-тарелины

в длинную

фамилий

и званий тропу.

Ветер

сдирает

списки расстрелянных[107],

рвёт,

закручивает

и пускает в трубу.

Лапа

класса

лежит на хищнике —

Лубянская

лапа

Че-ка.

— Замрите, враги!

Отойдите, лишненькие!

Обыватели!

Смирно!

У очага!

И ещё одна цитата:

Юноше,

обдумывающему

житьё,

решающему,

сделать бы жизнь с кого, скажу

не задумываясь:

«Делай её

с товарища

Дзержинского».

Конечно, это не какие-то бездарные вiрши некой Ю. А. Липиной:

На груди чекиста — с правой стороны

видим знак заслуги. В нём отражены

доблесть и геройство, мужество и честь,

в нём его работа, бдительность и месть т

ем, кто в волчьей злобе подлости творил,

кто взрывал заводы, предавал, вредил.

Зоркий глаз чекиста всюду проникал,

маску диверсанта он распознавал…

Там дальше ещё было про овчарку с именем Пурга, что «навострялаушки в поисках врага»…

Но было же у Маяковского написанное в 1928 году стихотворение «Дачный случай»:

Обфренчились

формы

костюма ладного,

яркие,

прямо зря,

все

достают

из кармана

из заднего

браунинги

и маузера.

Ушедшие

подымались года,

и бровь

по-прежнему сжалась,

когда

разлетался пень

и когда

за пулей

пуля сажалась.

Поляна —

и ливень пуль на неё,

огонь

отзвенел и замер,

лишь

вздрагивало

газеты рваньё, как белое

рваное знамя.

Компания

дальше в кашках пошла,

револьвер

остыл давно,

пошла

беседа,

в меру пошла.

Но —

знаю:

революция

ещё не седа,

в быту

не ослепнет кротово, —

революция

всегда,

всегда

молода и готова. [1.49]

Литераторы и чекисты на даче В. В. Маяковского в подмосковном Пушкино

Рядовая ситуация для отдыхающих в летнем доме на Акуловой горе представителей творческой интеллигенции и сотрудников ОГПУ — потренироваться в меткости стрельбы из «благожелательных браунингов» на дачном участке. Правда, обычно для таких соревнований Маяковский использовал духовую винтовку. На одной из общих фотографий, сделанных на даче, с ней как-то позировал Агранов.

Согласитесь, что вывод о молодости Революции, которая ещё не умерла, а по-прежнему молода, сделанный на основе факта хулиганской стрельбы из табельного оружия, был довольно неожиданным.

Есть у Владимира Владимировича похожее, но более раннее стихотворение «Строители коммуны»:

…а чекист

стоит,

работой завален,

смотреть,

чтоб Коммуну

изнутри не взорвали…

и позднее — «Неразбериха», об уставшем «как вол» сотруднике ЧК, которого испугались мальчишки — продавцы папирос и марафета на Лубянской площади.

Владимир Маяковский — один из многих советских поэтов, кто искренне считает насилие осознанной необходимостью, объективной реальностью беспощадной борьбы с классовым врагом. Таких строчек, как:

Пули, погуще!

По оробелым!

В гущу бегущим,

грянь парабеллум!

Самое это!

С донышка душ!

Жаром,

жженьем,

железом,

светом,

жарь,

жги,

режь,

рушь!

(Маяковский В. В. 150 000 000. Поэма)

или:

Плюнем в лицо

той белой слякоти,

сюсюкающей

о жертвах Чека!

(Маяковский В. В. Владимир Ильич Ленин. Поэма)

…сдайся, враг!

замри

и ляг!

там же, есть ещё совсем позднее:

Если глаз твой

врага не видит,

пыл твой выпили

нэп и торг,

если ты

отвык ненавидеть, —

приезжай

сюда,

в Нью-Йорк,

не у каждого советского поэта в ту сумеречную эпоху найдёшь.

Даже в прекрасно-лирическом «Письме товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» можно прочитать:

Чтоб подымать,

и вести,

и влечь,

которые глазом ослабли,

Чтоб вражьи

головы

спиливать с плеч

хвостатой

сияющей саблей…

У Владимира Маяковского это выглядит уже не как показное позёрство молодого футуриста: «окровавленные туши», «окровавленный сердца лоскут», «жевал невкусных людей», «душу окровавленную», «сочными клочьями человеческого мяса», написанных исключительно на публику… Это прямо Редьярд Киплинг какой-то… Да и с литературной точки зрения приведённые строфы как-то не очень соотносились с реальным дарованием поэта.

Впрочем, персональное отношение к «солдатам Дзержинского» у него по-прежнему искреннее и восторженно-позитивное, тем более что встречи с рядовыми сотрудниками ОГПУ на различных поэтических и не очень вечерах были достаточно регулярными — поэт и аудитория друг другу очевидно симпатизировали.

В доме у Маяковского Яков Агранов — в числе самых близких друзей и частых гостей. Его настоящее имя Янкель, фамилия — Шевелёв-Шмаев, друзья зовут его Яней или Агранычем, Лили Брик — милым Янечкой. Янкель — сын бакалейщика из еврейского местечка Чечерск Могилёвской губернии (точнее, лавка принадлежала его матери), успешно окончил четыре класса городского училища, в 1912 году вступил в члены партии социалистов-революционеров (эсеров). Призыва, объявленного с началом Первой мировой войны, ему счастливо удалось избежать по причине слабого здоровья. Впоследствии его, судя по всему, удалось существенно укрепить. С 1915-го Агранов переходит от эсеров в РСДРП, затем был арестован за проведение марксистской пропаганды среди солдат и сослан в Туруханский край Енисейской губернии. Иногда некоторые случайные моменты в жизни позволяют существенно её изменить. Кому-то для этого достаточно оказаться на некоторое время в не самом высоком кабинете администрации одного северного города, для Агранова звёздный час оказался связан со случайным знакомством в месте отбывания наказания с Иосифом Джугашвили и Львом Каменевым. Вместе с «Кобой» в течение месяца возвращался из Ачинска в Петроград, а уже начиная с 1919 года сделает стремительную карьеру в секретариате Совнаркома РСФСР у В. И. Ленина, совмещая эту деятельность с работой в ВЧК. Как особоуполномоченный по важнейшим делам при начальнике секретно-оперативного управления (должность особоуполномоченного имели только руководители спецслужбы В. Р. Менжинский, А. Х. Артузов, В. Д. Фельдман и К. И. Ландер), Агранов был активным участником расследования обстоятельств Кронштадтского мятежа, Антоновского крестьянского восстания в Тамбовской губернии, дела «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева», позднее — «злодейского» убийства С. М. Кирова.

При проведении допросов профессора Таганцева (ПБР) он взял на себя личные (письменные) обязательства, что в случае признания вины учёным тому будет сохранена жизнь. Наивный интеллигент поверил следователю, который таких полномочий, конечно же, не имел.

В практическом пособии по проведению допросов для следователей НКВД специально указывалось, что «прежде всего не следует при допросах прибегать ко лжи и обману (напр., к прочтению несуществующего показания или документа, к показу одной только подписи под протоколом без предъявления его целиком), к заведомо неправильным утверждениям, к лицемерию и хитрости, утверждать о неизвестном как об известном и доказанном, вызывать на спор в надежде, что допрашиваемый проговорится. Это всё старые „сыскные“ приёмы, свойственные скорее инквизиционному процессу, нежели современному допросу» (Якимов И. Н., Михеев П. П. Допрос. Практическое пособие для допрашивающих. Изд. 2-е. Изд. НКВД. М. 1930).

Авторами этого пособия были ведущие специалисты «старой школы» — профессор Московского университета И. Н. Якимов и П. П. Михеев, написавший самый популярный учебник по криминалистике, — где им было до «стахановцев» с Лубянки!

В ответ на обвинения в безнравственности подобных методов Агранов возражал: «Морально то, что полезно в данный момент международному пролетариату, то есть большевикам».

Протоколы допросов В. Н. Таганцева В. Р. Менжинский направил для ознакомления В. И. Ленину, в сопроводительном письме обращал особое внимание Председателя СНК на показания арестованного профессора в отношении А. М. Горького. При этом за политическим обвинением профессора и его единомышленников несколько потерялась их экономическая деятельность. Одним из близких соратников арестованного считался князь Д. Н. Шаховской — старший брат последнего царского министра торговли и промышленности, подполковник, директор Торгово-промышленного банка. Князь неоднократно задерживался ВЧК, но каждый раз избегал ареста.

Два его сына были взяты чекистами в заложники, после чего старший из них в 1920 году был расстрелян.

Вместе с В. Н. Таганцевым Д. Н. Шаховской организовал сеть подпольных банковских контор в Петрограде и Москве для сбыта валюты и драгоценностей с целью финансирования борьбы против большевистского режима, которые почему-то обанкротились. Сам банкир попал под наблюдение после неочевидной по конечному коммерческому результату операции по нелегальному приобретению крупной партии шведских крон, а летом 1920 года был арестован Петроградской Губ. ЧК за попытку дать крупную взятку следователю, но был освобождён. Находясь в эмиграции во Франции, постоянно поддерживал связь со своим деловым партнёром.

Сама «Петроградская боевая организация» исключительно благодаря внутрикамерной разработке, когда провокатор Э. О. Опперпут был использован ЧК в качестве подсадного в камере В. Н. Таганцева, да ещё нескольким случайным арестам, была разгромлена.

Основной обвиняемый — профессор В. Н. Таганцев — был расстрелян 29 августа 1921 года, вместе с ним к ВМН были приговорены ещё 87 человек, в том числе бывший министр юстиции, генерал-прокурор империи С. С. Манухин, геолог В. М. Козловский, основоположник российской урологии профессор С. П. Фёдоров, известный учёный-химик М. М. Тихвинский. В числе арестованных и осуждённых оказалось немало людей, совершенно не причастных к какой бы то ни было контрреволюционной деятельности.

В связи с чем Президент Российской АН академик А. П. Карпинский 21 сентября направил В. И. Ленину возмущённое письмо: «Расстрел учёных граждан, которыми слишком бедна наша страна, например проф. Лазаревского или проф. Тихвинского, по удостоверению его товарищей по профессуре, совершенно не причастного к активной политической деятельности, наносит непоправимый удар не только близким ему лицам, но и многочисленным настоящим и бывшим его ученикам и тем неизбежно создаёт враждебное отношение к современному порядку, при котором безответственная перед высшею властью группа лиц решает судьбу многих очень нужных, необходимых государству граждан без соблюдения элементарных гарантий справедливости приговоров». В знак протеста А. П. Карпинский подал в отставку, но С. Ф. Ольденбург уговорил его остаться на посту президента АН СССР. Яков Агранов впоследствии объяснял жестокость расправы со случайными людьми: «В 1921 году 70 % петроградской интеллигенции были одной ногой в стане врага. Мы должны были эту ногу ожечь».

Иногда «железный следователь» совершенно неожиданным образом вступался за своих «клиентов», добиваясь смягчения их участи. Одним из арестованных по делу был консультант производственного отдела ВСНХ РСФСР инженер М. К. Названов. Председатель СНК В. И. Ленин по его поводу направил записку В. М. Молотову: «Со своей стороны предлагаю: отменить приговор Петрогубчека и применить приговор, предложенный Аграновым (есть в деле здесь), т. е. 2 года с допущением условного освобождения». То есть Президиум Петроградской губернской комиссии 03.10.1921 приговорил основного специалиста в производстве сахара технолога Михаила Названова к расстрелу, и только благодаря настойчивости Я. Агранова, для этого обратившегося к Ленину, смертный приговор заменили на два года лишения свободы условно.

Эпизод, конечно, не характерный.

Проверенную тактику «лепить горбатого» Я. Агранов выбрал и по отношению к содержавшемуся под стражей в Бутырке бывшему генералу от инфантерии В. Н. Клем-бовскому, который с мая 1920 года являлся членом Особого совещания при Главкоме РККА под председательством своего бывшего командира А. А. Брусилова, а 30 июня 1920 года был арестован в Ростове-на-Дону сотрудниками ВЧК по обвинению в связях с контрреволюционными организациями за рубежом. Содержался в Бутырской тюрьме.

«В одиночной камере Особ [ого] отд [ела] ВЧК содержался 5У1 месяцев, затем переведён в общую камеру, а 10 марта в Бутырск[ую] тюрьму. Первый допрос сделан 26 окт[ября], причём судебный следователь тов. Агранов, объявив мне, что я был в сношениях с заграничными военными организациями, предложил, чтобы я изложил их сущность, обещав значительное смягчение участи, до выпуска на волю включительно и пригрозив, обратно, тяжким наказанием, если я не сознаюсь», — писал арестованный в жалобе на условия содержания.

Жалоба бывшего командующего армией фронта, признанного авторитета в военной разведке, генерала от инфантерии, георгиевского кавалера В. Н. Клембовского рассмотрена не была — после 14-дневной голодовки он умер в общей камере Бутырской тюрьмы.

В 1922 году Верховный трибунал при ВЦИК по делу главного инспектора военно-учебных заведений РСФСР, бывшего эсера и военного министра Временного правительства, комбрига А. И. Верховского вынес специальное определение в отношении следователя ОГПУ Я. С. Агранова «за явную неправильность в деле допроса свидетелей».

Несмотря на явные пробелы в образовании, этот безусловно одарённый чекист считался признанным специалистом по работе с творческой интеллигенцией. Его ключевая роль в расследовании контрреволюционной деятельности Николая Гумилёва, в результате которого поэт был расстрелян, а также в организации высылки из РСФСР выдающихся философов, экономистов и литераторов по поручению В. И. Ленина и Ф. Э. Дзержинского, была широко известна. В московских творческих кругах Агранова («за глаза», естественно) называли «продавцом билетов на философский пароход».

Маяковский периодически вспоминал собственную строфу, специально переделанную в честь «искусствоведа с Лубянки»:

Я знаю: город будет,

Я знаю: саду цвесть,

Пока в стране Советской

Агранов Янкель есть!

«Милый Яня» близко общался не только с Владимиром Маяковским, Бриками, Есениным, Булгаковым, но и с руководителем РАПП Леопольдом Авербахом, председателем Всероссийского союза писателей Борисом Пильняком, Юрием Олешей, Осипом Мандельштамом, Всеволодом Мейерхольдом, курировал секретаря и новую гражданскую жену А. М. Горького Муру Закревскую-Бенкендорф, перспективную и очень одарённую сотрудницу секретного отдела ОГПУ

Секретная агентурная картотека ОГПУ

Обычно при агентурной разработке интеллигентов Агранов любил представляться профессором психологии, лично допрашивал патриарха Московского Тихона, позднее признанного Русской православной церковью новомучеником и исповедником, дочь Льва Толстого Александру Львовну, многих других известных людей, оказавшихся на Лубянке. Дела такой категории были на особом контроле Политбюро ЦК РКП(б). Об этом, в частности, свидетельствовало Постановление ЦК РКП(б) № 10 от 15 мая 1920 года «Об аресте дочери писателя Л. Н. Толстого А. Л. Толстой»:

№ 10. п. 26 — Об аресте А. Л. Толстой.

Поручить т. Агранову закончить дело А. Л. Толстой не позже недельного срока и о результатах доложить в Оргбюро (РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 78. Л. 4. Копия на правах подлинника. Машинопись).

Таким образом, именно высший партийный орган не только осуществлял надзор за ходом следствия, но и определял процессуальные сроки, а также утверждал меру наказания.

Аграновым был разработан свой, «авторский» метод проведения допросов, который заключался не в популярном среди его коллег «выбивании» показаний в прямом и переносном смысле, а в «сталкивании» позиций подозреваемых в процессе следствия, противопоставлении их показаний друг на друга, использовании в них противоречий для доказывания участия в совершённых или только планировавшихся преступлениях. На допросах с участием Якова Сауловича арестованных если и били, то редко, в основном старались убеждать.

Знатный чекист мог блеснуть в интеллектуальной среде остроумным афоризмом или парадоксальным суждением, как, например, удивившее его коллег:«…мы обязаны противопоставить чёрной и белой, а проще говоря, белогвардейской магии — нашу красную магию».

3 февраля 1935 года на оперативном совещании руководящего состава НКВД «стахановец» Агранов поделился передовым опытом расследования «Ленинградского дела»: «Наша тактика сокрушения врага заключалась в том, чтобы столкнуть лбами всех этих негодяев и их перессорить. А задача была трудная. Перессорить их необходимо было потому, что все эти предатели были тесно спаяны между собой десятилетней борьбой с нашей партией… В ходе следствия нам удалось добиться того, что Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Сафаров, Горшенин и другие действительно столкнулись лбами». «Убеждение врагов народа» — дело, конечно, муторное, зато полученные в результате показания не «рассыпались» в судебном заседании.

Эти, зарекомендовавшие себя как эффективные методы дознания до сих пор на вооружении и по-прежнему присутствуют в качестве примеров во всех методических пособиях и учебниках современной полиции, нечто подобное есть и в рассекреченных методиках ЦРУ — KUBARK Counterintelligence Interrogation.

Супруги Аграновы присутствовали практически на всех заседаниях ЛЕФа, как и на собраниях художественного совета Театра Мейерхольда (ГосТиМе), членом которого являлся комиссар государственной безопасности, в том числе и на том, где сам Владимир Маяковский читал «в лицах» свою комедию «Баня». Очевидцы вспоминали, что хохот в зале стоял гомерический. Яков Саулович громко смеялся вместе со всеми, при этом никогда не позволял себе вмешиваться в дискуссию, а просто сидел и внимательно слушал. Выводы из услышанного им делались позднее в резолюциях, оперативных справках или постановлениях на аресты.

С Валентиной Кухаревой, роскошной и невероятно обаятельной брюнеткой, Агранов познакомится, что было для людей его профессии совсем не удивительно, во время её допроса в качестве свидетеля по делу одного из коррупционеров — сотрудника треста «Цветметзолото», в котором она работала. 27-летняя девушка была в то время женой заместителя наркома земледелия, вскоре стала супругой всесильного чекиста и ближайшей подругой Л. Ю. Брик. Лили Юрьевна, в свою очередь, возьмёт на себя опеку над Норой — дочерью Агранова от первого брака.

После ареста высокопоставленного чекиста в одиночной камере внутренней тюрьмы на Лубянке никто психологически не обрабатывал, следователи не выстраивали сложных сценариев вербальных игр по его же оригинальной методике.

На первом же допросе бывшего 1-го заместителя наркома НКВД СССР избили до полусмерти, выбили ему передние зубы, после чего он дал признательные показания не только о собственном участии в троцкистском заговоре, но и о сотрудничестве с царской «охранкой» в период своего недолгого членства в партии социалистов-революционеров.

Комиссара государственной безопасности 1 ранга Я. С. Агранова расстреляли по приговору Военной Коллегии Верховного Суда (ВКВС) СССР 1 августа 1938 года, а 26 августа этого же года на специальном объекте «Коммунарка», расположенном рядом со служебной дачей Г. Ягоды, будет казнена его жена — шикарная Валентина Агранова.

Очевидно, что богемный салон Лили Брик, организованный в отдельной квартире Владимира Маяковского, впрочем, как и аналогичные пятничные, правда, куда более шикарные, собрания у Зинаиды Райх и Всеволода Мейерхольда в двух специально объединённых для этого в одну квартирах на Брюсовом переулке, используются органами для сбора сведений о настроениях интеллигенции. Литературный салон для избранных, но с теми же прикладными задачами, был организован в кремлёвской квартире председателя ЦИК СССР Льва Каменева его женой Ольгой Бронштейн — родной сестрой Л. Д. Троцкого, как и актрисой Малого театра Натальей Розенель в большой квартире её мужа наркома А. В. Луначарского на Денежном переулке.

Жена наркома Н. И. Ежова Евгения Файгенберг (Хаютина) организовывала литературные вечера и светские приёмы в своей московской квартире и на служебной даче мужа. Кто-то из многочисленных «друзей» семьи вспоминал о ней: «Наконец-то она соизволила повернуться к нему лицом: короткая молодящаяся причёска, с чувственным блеском выпуклые глаза, яркая помадная улыбка. Как и Диля Брик, любезная сердцу московского изысканного бомонда, где ещё недавно задавал тон Бухарин, Евгения, прозванная между „своими“ Суламифью, была из тех избалованных манерных женщин, которые считали, что им позволено всё. Завзятые волокиты из театральной и литературной элиты находили, что эти женщины, изображающие аристократок, неотразимо прелестны, хотя, по правде говоря, они не отличались красотой, но зато у них не отнять было шарма, соблазнительности, опыта и умения привлекать деланной непринуждённостью, выставлять достоинства и скрывать пороки. Им привычно было завышать себе цену. Презирая на словах мещанство, они искали комфорта и, будучи полностью эмансипированными, заводили семью, совершенно не стыдясь демонстрировать свободную любовь. Двуличие стало у них образом жизни». [L47]

Фанни Волович — легенда ИНО, участница похищения в Париже генерала А. П. Кутепова — после побега из французской тюрьмы и возвращения в Москву, судя по всему, также предоставила по поручению коллег свою квартиру для светского времяпровождения московских знаменитостей.

Кстати, после замужества с комкором В. Примаковым Лили Брик салонную жизнь и не думала прекращать. В её окружении теперь появились новые действующие лица — соратники «червонного казака», легендарные герои Гражданской войны Тухачевский, Егоров, Уборевич, Якир… Она вспоминала, как встречала новый 1937 год в большой весёлой компании — для гостей хозяйка организовала маскарад, где Тухачевский стал бродячим музыкантом, естественно играющим на скрипке, Примаков — мушкетёром, Якир выступал королём треф. Сама Лили Юрьевна с распущенными рыжими волосами, в ночной рубашке, украшенной бумажными рыбками, изображала русалку. Подвыпившая компания не особо стеснялась в разговорах о безграмотных Ворошилове и Будённом, необоснованных претензиях «хозяина», вспоминала добрым словом времена Льва Троцкого. Для большинства участников костюмированного вечера он стал последним в их насыщенной событиями жизни. Полученная оперативным путём информация использовалась чекистами для составления ежегодного доклада «О положении в стране», который совершенно секретным порядком направлялся членам Политбюро, в Секретариат ЦК и руководителям ОГПУ.

В аналогичном документе секретно-политического отдела (СПО) ОГПУ об антисоветской деятельности интеллигенции в 1931 году (доклады были ежегодными) особое внимание уделялось наличию в этой специфической среде религиозно-мистических настроений. Благодаря информатору в Москве была вскрыта нелегальная организация антропософов, состоявшая из педагогов средней и низшей школы, идейным вдохновителем которой являлся писатель-мистик А. Белый. В записках Белого чекисты обнаруживают странные тексты: «Переутомление, злость, страх и недоверие друг к другу таят эти серые, измождённые и отчасти уже деформированные, зверовидные какие-то лица. Лица дрессированных зверей, а не людей. Ближе к друзьям, страдающим, горюющим, современным. Огромный ноготь раздавливает нас как клопов, с наслаждением щёлкая нашими жизнями, с тем различием, что мы не клопы. Мы — действительная соль земли, без которой народ — не народ…»

По докладам, поступившим из ленинградского управления ОГПУ в центральный аппарат, в городе была выявлена антисоветская группа детских писателей, «под прикрытием „зауми“ проводившая мистическо-идеалистические установки». Поэт Александр Труфанов[108], называвший себя не иначе как «Председатель Земного Шара Зауми», показал на допросе: «Поэтическая заумь использовалась мною как форма, при помощи которой я излагал свои к. р. националистические идеи».

Секретно-политический отдел ОГПУ информировал ЦК о том, что передовые в техническом отношении отрасли кинопроизводства и издательства находятся в полной зависимости от импорта оборудования и киноплёнки: «В результате построены громадные ателье в Москве, Киеве, Тифлисе и полное пренебрежение к вопросам производства плёнки, полная зависимость от импорта». Можно, конечно, по-разному воспринимать сведения, изложенные в документе, там очевиден обвинительный характер формулировок, есть неуёмная фантазия сотрудников спецслужбы, куда же без неё, но в то же время до сведения руководства страны в очередной раз доводится информация о тотальном желании культурной элиты выдать требуемое «на-гора». При этом публично восхваляя советскую власть, эти же люди в кулуарных беседах рассуждали о «несвободе творчества», границах дозволенного, работе исключительно для получения «внешнего благополучия» и пр.

Оперативный сотрудник докладывал рапортом о том, что режиссёр Вайншток, работавший на кинофабрике «Белкино», в частной беседе неосторожно поделился своими мыслями: «все делают постановки. Практически „на ура“ (как это получается — не знаю, всё вокруг не радует), ГРК доволен. Публика не ходит. Я работаю для ГРК. Смены и сроки в порядке, при этом я — первый ударник и общественник — вот весело».

Режиссёр Кресин: «Вообще, хорошо бы бежать от этого всего, но быть режиссёром не так плохо. Делать культур-фильмы, чтобы было много лозунгов, и чтобы кричали: „Ура, да здравствует“. Это я смогу не хуже других. Таким образом, будут и овцы целы, и волки сыты. Я буду революционным режиссёром и не буду иметь тех неприятностей, какие имел. Мой вам совет — переходить в режиссёры, сейчас это чудное, тёплое дело» (№ 51017. ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 518. Л. 1–25. Ротапринт. Архив А. Н. Яковлева).

Ф. Э. Дзержинский на заседании Президиума ВЧК

Похоже на то, что талантливая Лили Брик в этой среде, очевидно враждебной советской власти, является довольно ценным секретным сотрудником с большим оперативным опытом, принимая во внимание, что тесное сотрудничество с ней началось ещё в 1919 году. Так что попытка объяснить наличие у неё служебного чекистского удостоверения возможностью, с её слов, упростить получение разрешения на выезд за границу, предпринятое Лили Юрьевной уже в более спокойное время, не выдерживает никакой критики. Более того, используя свои связи в эмигрантских кругах и великолепное знание французского и немецкого языков, Лили Юрьевна довольно тесно контактирует с сотрудниками резидентур ИНО ОГПУ-НКВД в Берлине и Париже, принимает участие (правда, не всегда удачное) в вербовке потенциальных агентов из числа русских эмигрантов.

Теперь уже не кажется случайным тот факт, что после того, как Брик на принадлежащем Маяковскому автомобиле Renault[109] совершит наезд на 8-летнюю девочку по дороге на дачу, районный народный суд неожиданно её оправдает.

«Девочка, — как рассказывала Лили своим знакомым, — даже не ушиблась, но все мы страшно перепугались, а её мать заголосила, как по покойнице». До судебного разбирательства она успела «подружиться» с пострадавшей, приглашала в гости, дарила подарки. Возможно, поэтому народный судья и установил, что ребёнок, оказывается, переходил просёлочную дорогу в неположенном месте.

В протоколах допросов бывшего наркома внутренних дел СССР, генерального комиссара государственной безопасности Генриха Ягоды им неоднократно упоминались имена Лили Брик и её мужа комкора Виталия Примакова в качестве активных участников антисоветской троцкистско-фашистской организации:

«Вопрос следователя: Вы поручили Воловичу, немецкому шпиону, подслушивание правительственных разговоров не только потому, что эти разговоры интересовали вас, но и потому, что этого требовала немецкая разведка. Вы признаёте это?

Ответ Г. Г. Ягоды: Я давал задание Воловичу прослушивать правительственные разговоры только по мотивам, о которых я говорил выше. Но несомненно, что Волович передал содержание этих переговоров и в германскую разведку.

Вопрос: По вашему поручению?

Ответ: Нет, по собственной инициативе.

Вопрос: Какие ещё задания вы давали Воловичу?

Ответ: В конце 1935 или в начале 1936 года Волович сообщил мне, что познакомился с Примаковым. Насколько я помню, это знакомство произошло через Лилю Брик, которая вместе с Примаковым пришла к Воловичу домой. Знакомство Воловича с Примаковым заинтересовало меня в плане возможности установления с ним организационной связи и привлечения его к заговору (я уже показывал, что искал связи среди военных).

Потом я поручил Воловичу попробовать сблизиться с Примаковым, прощупать возможности его вербовки.

Вопрос: Вы знали, что Примаков является участником троцкистской организации и одним из руководителей военной группы этой организации?

Ответ: Давая задание Воловичу, я знал только, что Примаков — участник троцкистской организации. О его принадлежности к военной группе я тогда ещё не знал. Но об этом мне докладывал вскоре Волович[110].

Вопрос: Что именно он вам говорил?

Ответ: Волович сообщил мне, что, выполняя моё поручение, он несколько раз встречался с Примаковым. Говорил с ним более или менее откровенно по общеполитическим вопросам, и в результате всего этого Примаков сообщил о своей связи с группой военных-троцкистов» (Протокол от 13 мая 1937 года. ЦА ФСБ, ф. Н-13614. Т. 2. Л. 117–145).

Кстати, впервые информация об аресте наркома была публично озвучена ответственным сотрудником НКИД, писателем Д. Г. Штерном (Георгием Борном)… на маскараде в резиденции посла США Спаса-Хаус, который его дочь Эмлен Найт-Дэвис организовала для столичного бомонда. Гостей вечеринки — дипломатическую и артистическую элиту Москвы — попросили «одеться тем, кем вам хотелось и не удалось быть в жизни».

38-летний заместитель командующего Ленинградским военным округом В. М. Примаков был арестован на служебной даче под Ленинградом 14 августа 1936 года и этапирован на Лубянку. В основе предъявленного комкору обвинения была агентурная информация о его регулярных контактах с политическим ссыльным Л. Д. Троцким в Алма-Ате, в ходе которых, как утверждало следствие, они готовили военный переворот.

Следователем по делу назначен А. А. Авсеевич, курировал расследование начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР Израиль Леплевский, позднее к ним был прикомандирован «красный латыш» Вильсен, с которым Примаков дружил много лет, подругой его жены Аглаи Вильсен была и его первая жена Оксана Коцюбинская.

При допросе применялись специальные методы, о чём свидетельствовали протоколы допросов бывших сотрудников НКВД В. И. Бударева, Н. Н. Селивановского и др.

Что же касается законности применения особых способов убеждения обвиняемых в совершении тяжких государственных преступлений, то какие-либо правовые акты либо должностные инструкции по этому поводу отсутствуют, в следственных органах НКВД даже попытались начать дискуссию по поводу пределов использования физического воздействия на арестованных, но она была оперативно прекращена партийным руководством.

Секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин высказался по этому вопросу вполне определённо, направив 10 января 1939 года шифрованную телеграмму секретарям обкомов, крайкомов, в ЦК компартий союзных республик, наркомам внутренних дел, начальникам Управлений НКВД, в которой говорилось: «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)… Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников? ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».

На этот документ неоднократно ссылался 1-й секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущёв в качестве доказательства «кровавости» сталинского режима, но особого доверия к такому упырю, как Никита Сергеевич, у нас, конечно же, быть не может.

Однако факты применения пыток в процессе дознания следователями НКВД доказаны многочисленными постановлениями Верховного Суда СССР и РФ по вопросам о реабилитации незаконно осуждённых и казнённых лиц — участников политических процессов.

После смерти И. В. Сталина, в период обострения внутрипартийной борьбы на заседании Президиума ЦК КПСС возникали вопросы по поводу секретной директивы ЦК, направленной руководителям республиканских и областных комитетов партии: «физическое воздействие допускается как исключение, и притом, в отношении лишь таких врагов народа, которые, используя гуманный метод допроса, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний, стараются затормозить разоблачение оставшихся на воле заговорщиков, следовательно, продолжают борьбу с Советской властью также и в тюрьме». Не уверен, что этот кондовый документ действительно существовал, а вот приказ министра внутренних дел СССР маршала Советского Союза

Л. П. Берии от 4 апреля 1953 года № 0068 «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия» действительно есть в архивах. Выводы напрашиваются сами собой.

В заявлении на имя наркома внутренних дел Н. И. Ежова арестованный В. М. Примаков писал: «В течение девяти месяцев я запирался перед следствием по делу о троцкистской контрреволюционной организации и в этом запирательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро перед т. Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину. Тов. Сталин правильно сказал, что „Примаков — трус, запираться в таком деле — это трусость“. Действительно, с моей стороны это была трусость и ложный стыд за обман. Настоящим заявляю, что, вернувшись из Японии в 1930 году, я связался с Дрейцером и Шмидтом, а через Дрейцера с Путна и Мрачковским и начал троцкистскую работу, о которой дам следствию полное показание — о деятельности троцкистской контрреволюционной организации и о всех известных мне троцкистах армии».

29 августа 1936 года он обратился с письмом к Я. С. Агранову: «Очень прошу вас лично вызвать меня на допрос по делу о троцкистской организации. Меня всё больше запутывают, а я некоторых вещей вообще не могу понять сам и разъяснить следователю. Очень прошу вызвать меня, так как я совершенно в этих обвинениях не виновен. У меня ежедневно бывают сердечные приступы». На это очередное заявление «врага народа» 1-й заместитель руководителя НКВД внимания не обратил. Писал комкор и лично тов. И. В. Сталину: «Я не троцкист и не знал о существовании военной контрреволюционной организации троцкистов. Но я виновен в том, что, отойдя от троцкизма в 1928 году, я не до конца порвал личные связи с троцкистами — бывшими моими товарищами по Гражданской войне — и при встречах с ними (с Кузьмичёвыми, Дрейцером, Шмидтом, Зюком) вплоть до 1932 года враждебно высказывался о тт. Будённом и Ворошилове. Личные отношения с бывшими троцкистами после моего отхода от троцкистской оппозиции прервались, и со многими я совершенно перестал встречаться… Заявление об отходе от троцкизма я написал в 1928 году в Кабуле, в полной изоляции от троцкистов — написал честно, без двурушничества, без обмана (…) Я не троцкист и не контрреволюционер, я — преданный боец и буду счастлив, если мне дадут возможность на деле, работой доказать это».

В своих показаниях В. М. Примаков утверждал, что помимо него самого, в троцкистскую группу входил И. Э. Якир, заговорщики считали его самым подходящим кандидатом на пост наркома обороны вместо К. Е. Ворошилова, а во главе военного заговора стоял М. Н. Тухачевский, который, в свою очередь, был непосредственно связан с Л. Д. Троцким, в числе соучастников им также были названы Я. Б. Гамарник, П. Е. Дыбенко, С. С. Каменев, Б. М. Шапошников, С. П. Урицкий и многие другие.

После получения таких признательных показаний началась «чистка» среди высшего комсостава РККА, с увольнениями и арестами.

11 июня 1937 года в закрытом заседании Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР было рассмотрено дело по обвинению Маршала Советского Союза М. Тухачевского, командармов 1-го ранга И. Уборевича и И. Якира, командарма 2-го ранга А. Корка, комкоров Б. Фельдмана, Р. Эйдемана, В. Примакова и В. Путны в шпионаже, измене Родине и подготовке террористических актов. Обвинение строилось исключительно на признательных показаниях самих арестованных, каких-либо иных доказательств их преступной деятельности в уголовном деле не было. Все подсудимые, за исключением И. Уборевича, отказавшегося от данных им на следствии показаний, признали свою вину. В «последнем слове» почти все они заявили о своей преданности делу революции, Красной Армии, лично товарищу И. В. Сталину, раскаивались в содеянном и просили о снисхождении.

В. М. Примаков, безоговорочно признавший свою вину, выступил на суде с «покаянным словом»: «Я должен сказать последнюю правду о нашем заговоре: ни в истории нашей революции, ни в истории других революций не было такого заговора, как наш, ни по целям, ни по составу, ни по тем средствам, которые заговор для себя выбрал. Из кого состоит заговор? Кого объединило фашистское знамя Троцкого? Оно объединило все контрреволюционные элементы, всё, что было контрреволюционного в Красной Армии, собралось в одно место, под одно знамя, под фашистское знамя в руках Троцкого. Какие средства выбрал себе этот заговор? Все средства: измена, предательство, поражение своей страны, вредительство, шпионаж, террор. Для какой цели? Для восстановления капитализма. Путь один — ломать диктатуру пролетариата и заменять фашистской диктатурой. Какие же силы собрал заговор для того, чтобы выполнить этот план? Я назвал следствию более 70 человек — заговорщиков, которых я завербовал сам или знал по ходу заговора…»

Расстрел маршалов и генералов состоялся уже следующей ночью в подвале дома № II[111] по улице Большая Лубянка.

Мне неизвестно, писала ли письма тов. И. В. Сталину Лили Брик с просьбой освободить мужа из внутренней тюрьмы на Лубянке по причине его абсолютной невиновности… В. В. Катанян вспоминал, что она хранила опись изъятого у неё при обыске ленинградской квартиры имущества, где в числе прочего был указан портсигар из жёлтого металла для тонких «египетских» папирос, который ей когда-то подарил Виталий Маркович. Комкор получил его в награду за галицийский поход с памятной надписью «Бесстрашному рейдисту, командиру Червоноказачьего корпуса тов. Примакову на память о 13 рейдах от командарма Уборевича». По слухам, на этом на самом деле золотом портсигаре была ещё одна, более ранняя гравировка: «Самому дорогому любимому существу. Николаша». Жаль, конечно, что Примакова звали не Николай… Похоже, что когда-то этот элегантный предмет был подарен императором Николаем II Матильде Кшесинской, а потом был изъят у неё при обыске сотрудниками ВЧК. История повторилась дважды…

Николай Бухарин на допросе 26 августа 1937 года поделился со следователем сокровенным — известными ему сведениями о любовной связи Лили Юрьевны Брик с разоблачённым врагом народа Юсупом Абдрахмановым[112] — председателем СНК Киргизской АССР, членом ЦИК СССР и Средазбюро ЦК ВКП(б).

И снова никакой реакции — Лили Брик, впрочем, как и Осип Меерович, не привлекаются по этим делам даже в качестве свидетелей, хотя и проживали длительное время в ленинградской квартире «врага народа». Следователь просто обязан был их допросить, так как они упоминались в протоколах допросов других обвиняемых. Тем более что В. М. Примаков вообще дал исчерпывающие показания об исключительной роли своей жены в троцкистском подполье. Тысячи родственников «врагов народа»[113] отбывали сроки в А. Л. Ж. И. Р. и в других лагерях за меньшие «прегрешения».

Почему Лили Юрьевна не повторила судьбу, например, своей близкой подруги, выпускницы Литературного института, блестящей красавицы Нины Уборевич, сказать сложно. После ареста только что назначенного командующим Среднеазиатским военным округом командарма 1 ранга П. П. Уборевича Нина Владимировна содержалась в Бутырке более трёх лет. Каким-то образом она упросила следователя дать ей возможность обратиться к наркому НКВД с жалобой на условия содержания в тюрьме. Секретариат Л. П. Берии в конце января 1941 года зарегистрировал её заявление:

«Заявление

Народному Комиссару Внутренних Дел СССР, Генеральному Комиссару Государственной Безопасности Л. П. Берии

от Уборевич Н. В. 29 января 1941 г.

Крайне тяжелые личные обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам с таким, в сущности малозначащим и мелким делом.

Несколько месяцев назад здоровье моё и хозяйство пришли в совершенный упадок. Скудная одежда моя обветшала, нет возможности не только чинить её, но и просто выстирать, т. к. стирка платная. У меня давно нет ни мыла, ни зубного порошка. Попытка чистить зубы мелом, который выдают для чистки параши, кончилась воспалением слизистой оболочки рта.

На почве острого малокровия я ослепла. Лечат меня хорошо, но огромное количество лекарств, которые я ежедневно поглощаю, не может утолить того мучительного чувства голода, которое пересиливает даже снотворные средства.

Всё вместе взятое заставляет меня, г. Народный Комиссар, обратиться к Вам: не найдёте ли Вы возможным предоставить мне какую-нибудь часть изъятых у меня без приговора денег.

Если Вы найдёте конфискацию моих и девочкиных вещей без приговора суда неправильной, то ввиду острой нужды в этом прошу Вашего распоряжения в выдаче мне 1 юбки (не имею никакой), 1 фуфайки или вязаной жакетки (не имею кофты), немного белья и тёплый платок или шапку».

Как правило, такие жалобы просто подшивали к материалам уголовного дела, но в этот раз ответ на обращение арестованной был получен:

«4 июня 1941 г.

Секретно

Нач. Бутырской тюрьмы НКВД СССР майору Госбезопасности тов. Пустынскому.

Просим объявить арестованной Уборевич Нине Владимировне на её заявление… что её вещи сданы в доход государства как конфискованные и возврату не подлежат.

Зам. нач. 2 отдела НКГБ СССР Калинин

Зам. нач. 2 отдела капитан Госбезопасности Матвеев».

Об участии Л. Брик в организации контактов с представителями японской разведки дал показания драматург, соавтор В. Мейерхольда и С. Эйзенштейна Сергей Третьяков — в его случае общение с сотрудниками спецслужб Японии в период его работы во Владивостоке и в Китае действительно было.

Из протокола допроса от 21 августа 1937 год Третьякова С. М.: 1892 г. рождения, уроженец г. Москвы, русский, гр-н СССР, беспартийный, с 1917 по 1921 год состоял в партии правых эсеров, писатель:

«Вопрос: Вы признались в своей принадлежности к японской разведке. Дайте показания, с какого времени вы начали заниматься шпионской деятельностью?

Ответ: Я связался с японской разведкой в 1924 году в гор. Харбине.

Вопрос: Кем вы были завербованы?

Ответ: Японцем Мори.

Вопрос: Кто такой японец Мори?

Ответ: В 1924 году Мори являлся председателем русско-японского общества в Харбине. До этого он был секретарём виконта Гото — министра внутренних дел Японии (…)

Вопрос: А кого вы знаете из лиц, проживающих в Советском Союзе, ведущих работу в пользу японской разведки?

Ответ: Я могу указать лишь лиц, о тесной связи с японцами которых мне точно известно. Я не могу утверждать, что эти люди являются агентами японской разведки, но их близость к японцам, в том числе известным мне японским разведчикам, дозволяет думать, что они так же, как и я, могли быть использованы японцами для определённых целей.

Из числа этих лиц мне известны следующие:

1. Борис Пильняк — писатель. Два раза был в Японии: до 1930 года и после 1931 года. Среди японцев имел широкие связи. В последний свой приезд из Японии привёз с собой японку Фумико-сан, которая продолжительное время жила у него на квартире.

2. Шеншев — работник ИноТАСС. В бытность его в Пекине в 1925 году он имел широкое общение с японцами, знал ряд японских разведчиков, как, например, Курода, Фусе и других.

3. Брик Л. — жена Маяковского[114]. В настоящее время работает по организации Музея Маяковского. Она меня однажды спросила, знаю ли я (вместо зачёркнутого „Хорошо знакома с японским разведчиком“; ред.) Курода, и на мой ответ, что знаю, сказала, что Курода (вместо зачёркнутого „спрашивала меня о его местонахождении“; ред.) желает с ним повидаться».

Военная Коллегия Верховного Суда СССР, руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР, приговорила Третьякова Сергея Михайловича к высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества.

Гражданка Л. Ю. Брик по данному уголовному делу не привлекалась и не допрашивалась (ЦА ФСБ РФ. Архивно-следственное дело № Р-4530. 108 листов. Документы № 6, 8).

Арестованный за антисоветскую троцкистскую деятельность журналист и писатель Михаил Кольцов на допросах изобличил как врагов советской власти почти 70 человек из числа своих знакомых, в том числе жену наркома НКВД Н. Ежова Евгению Хаютину, которая к тому моменту успела неожиданно скончаться от передозировки снотворного в специализированной психиатрической клинике, и, конечно же, не забыл упомянуть Л. и О. Бриков. Исходя из документов, обвинение против «товарища Мигеля»[115] готовилось НКВД давно и тщательно.

5 декабря 1937 года завотделом печати и издательств ЦК ВКП(б) Лев Мехлис направил секретарям ЦК ВКП(б) И.В Сталину, Л. М. Кагановичу, Андрееву, А. А. Жданову и Н. Ежову меморандум по результатам ревизии, проведённой в Государственном журнально-газетном объединении при наркомпросе — «Жургазе», — в которое входили 34 различные редакции и издательства, а председателем его редакционного Совета был М. Е. Кольцов — академик и депутат Верховного Совета СССР.

Одним из основных недостатков, установленных комиссией, были довольно спорные схемы использования бюджетных денежных средств, в том числе банальные приписки: «Финансовая дисциплина отсутствует. Сметы всех газет и журналов и штаты раздуты. Расходование гонорара в большинстве редакций преступное. Во многих изданиях гонорар размечается штатным сотрудникам даже в тех случаях, когда они не пишут статей», — указывалось в акте.

Проверяющие обнаружили в государственной редакции настоящее гнездо «контрреволюционеров» различных мастей. Было установлено, что из 250 штатных сотрудников 32 являются выходцами из дворян, фабрикантов, торговцев;

— 6 бывших членов мелкобуржуазных партий;

— 9 были ранее исключены из ВКП(б);

— 12 коммунистов имели неснятые партийные взыскания;

— 23 имели репрессированных родственников;

— 18 имели родственников за границей;

— 10 человек ранее работали в буржуазной и белогвардейской печати.

Прямо «Новая газета» какая-то… Отдел кадров в редакции возглавляла Нина Уборевич, до своего ареста, естественно, там же трудился близкий друг Льва Седова (сына Льва Троцкого) — некий гражданин Гуревич. Далее, высокая комиссия установила вопиющие факты политической близорукости самого Михаила Кольцова в кадровом вопросе:

— редактором журнала «Советское искусство» оказался бывший эсер Альтман;

— его заместитель Деев ранее дважды привлекался к партийной ответственности за политические ошибки в период работы в газете «Соцсвязь» и газете окружной железной дороги. Его сестра и брат были исключены из партии, а муж сестры арестован;

— в журнале «За рубежом» старший рецензент Сапир в период Гражданской войны был сотрудником колчаковских газет;

— заведующий редакцией журнала «Архитектура СССР» Горин-Хаст имел два партийных взыскания от КПК ВКП(б) за сокрытие троцкистских взглядов и т. д.

При таком положении дел арест самого титулованного советского журналиста, орденоносца и академика был только делом времени. Последней каплей, по всей видимости, послужило личное обращение к И. В. Сталину политкомиссара Коминтерна Андре Марти, который руководил деятельностью интербригад в Испании, где был более известен под прозвищем «мясник Альбасене». Отличавшийся личной храбростью в сочетании с удивительной жестокостью комиссар писал в ЦК ВКП(б): «Мне приходилось и раньше, товарищ Сталин, обращать Ваше внимание на те сферы деятельности Кольцова, которые вовсе не являются прерогативой корреспондента, но самочинно узурпированы им. Его вмешательство в военные дела, использование своего положения как представителя Москвы сами по себе достойны осуждения.

На данный момент я хотел бы обратить Ваше внимание на более серьёзные обстоятельства, которые, надеюсь, и Вы, товарищ Сталин, расцените как граничащие с преступлением:

1. Кольцов вместе со своим неизменным спутником Мальро вошёл в контакт с местной троцкистской организацией ПОУМ. Если учесть давние симпатии Кольцова к Троцкому, эти контакты носят не случайный характер.

2. Так называемая „гражданская жена“ Кольцова Мария Остен является (у меня лично в этом нет никаких сомнений) засекреченным агентом германской разведки. Убеждён, что многие провалы в военном противоборстве — следствие её шпионской деятельности».

По всей видимости, французский коммунист пытался найти оправдание тотальному провалу собственной специальной военной миссии, и тем не менее…

Из протокола допроса Михаила Кольцова от 31 мая 1939 года:

«Брик Лили Юрьевна, являлась с 1918 года фактической женой В. Маяковского и руководительницей литературной группы „Леф“. Состоящий при ней её формальный муж Брик Осип Максимович — лицо политически сомнительное, в прошлом, кажется, буржуазный адвокат, ныне занимается мелкими литературными работами. Л. и О. Брики влияли на Маяковского и других литераторов-лефовцев в сторону обособления от остальной литературной среды и усиления элемента формализма в искусстве (живописи, театре, кино, литературе). После смерти Маяковского в 1930 году группа лефовцев, уже ранее расколовшаяся, окончательно распалась. Супруги Брик приложили большие усилия к тому, чтобы закрепить за собой редакторство сочинений Маяковского, и удерживали его в течение восьми лет. Хотя выпуск сочинений затормозился, но Брики предпочитали не привлекать посторонней помощи, так как это повредило бы их материальным интересам и литературному влиянию. Брики крайне презрительно относились к современной советской литературе и всегда её яростно критиковали. В отношении Маяковского Л. Ю. и О. М. Брики около двадцати лет (при жизни и после смерти его) являлись паразитами, полностью базируя на нём своё материальное и социальное положение. Триоле Эльза Юрьевна, сестра Л. Ю. Брик, — человек аполитичный, занятый своей лично-семейной жизнью. Лет двадцать пять тому назад переселилась с матерью за границу. Последние лет 10 — замужем за французским поэтом Арагоном, коммунистом. Ведёт чисто домашний образ жизни, изредка занимается переводами. Волович Фанни — жена работника НКВД Воловича. Вела „великосветский“ образ жизни, стремясь устроить в своём доме „салон“ ответственных работников и популярных лиц, щеголяла туалетами, богатой обстановкой, заграничными вещами. В гостях у Волович бывали Киршон, Фадеев, Поскрёбышев, Межлаук, Стаханов, Макс Гельц. Она очень кичилась своими связями и подчёркивала, что дом её относится к числу тех, где бывают избранные и ценные советские люди. На самом же деле она и её дом пользовались репутацией чванства и разложения, присущего верхушке НКВД периода Ягоды. Вайскопф Франц, немецкий писатель, коммунист. Жил во Франции и Чехословакии. Приезжая в Москву, посещал дома Лили Брик и Фанни Волович, с которыми он, по его словам, состоял в дружбе».

Об этих показаниях человека, которого Лили Юрьевна считала если не другом, то хорошим приятелем точно, она даже не узнала. Позднее как-то обронила в разговоре: «Ужасно то, что я одно время верила, что заговор действительно был, что была какая-то высокая интрига и Виталий к этому причастен. Ведь я постоянно слышала: „Этот безграмотный Ворошилов“ или „Этот дурак Будённый ничего не понимает!“ До меня доходили разговоры о Сталине и Кирове, о том, насколько Киров выше, и я подумала, вдруг и вправду что-то затевается, но в разговор не вмешивалась. Я была в обиде на Виталия, что он скрыл это от меня, — ведь никто из моих мужчин ничего от меня никогда не скрывал. И я часто потом плакала, что была несправедлива и могла его в чём-то подозревать». [1.96]

Сотрудники Государственного музея В. В. Маяковского рассказывали мне о том, что когда И. В. Сталину доложили о содержании протоколов допросов В. М. Примакова, в которых он разоблачал свою жену как агента троцкистского центра и немецкую шпионку, вождь высказался по этому поводу вполне определённым образом: «Не будем трогать жену Владимира Маяковского!»

Как известно, время от времени Иосиф Виссарионович любил сам определять, кто кому жена, а кто кому муж. Так, состоящая в законном браке Брик стала «женой Маяковского»; актриса Андреева — женой Горького, находившегося в это время в другом, официальном браке; Надежда Константиновна Крупская, сама того не желая, чуть было не развелась с В. И. Лениным по причине своего участия в партийной оппозиции — о таком возможном варианте развития событий товарищ И. В. Сталин предупредил её однажды в телефонном разговоре.

Особое мнение вождя о необходимости бережного отношения к «жене Маяковского» в очередной раз спасло Лили Брик жизнь, когда в 1938 году украинские чекисты раскрыли заговор английской разведки с непосредственным участием известных советских граждан, имевших широкие связи в столице. Следствие определило центральными фигурами шпионской ячейки саму Брик и её хорошего знакомого ещё с 1920-х — сотрудника Всероссийского кооперативного акционерного общества (АКРОС[116]) Льва Герцмана, который был срочно отозван на Родину, переведён на хозяйственную работу в Украину, после чего был арестован в Киеве сотрудниками НКВД.

АКРОС действительно оказался вовлечённым в шпионский скандал, когда в результате провокации полиции в лондонском офисе фирмы был проведён обыск с целью обнаружения компрометирующих документов. В качестве ответной меры в мае 1927 года НКИД объявил о разрыве дипломатических отношений с Великобританией.

Докладная записка, подписанная наркомом внутренних дел Украинской ССР комиссаром госбезопасности 3-го ранга А. И. Успенским, сохранилась в следственном деле и. о. заместителя начальника особого отдела НКВД КОВО старшего лейтенанта госбезопасности В. Р. Грабаря. Но поскольку речь шла о людях известных, обладающих впечатляющим кругом знакомств, секретное сообщение с показаниями Л. И. Герцмана было отправлено в Москву непосредственно наркому внутренних дел Н. И. Ежову:

«Докладная записка наркома внутренних дел УССР А. И. Успенского наркому внутренних дел СССР Н. И. Ежову и первому заместителю НКВД СССР М. П. Фриновскому от 3 августа 1938 года (Копия).

Передана 3.VIII-38 г.

1 час. 40 мин.

Записка по проводу HP 4511 Москва НКВД СССР

Тов. Ежову Н. И.

Тов. Фриновскому

Тов. Морозову

13-го июля с. г. в Киеве арестован штатный резидент английской разведки Герцман Лев Игнатьевич.

Герцман — спортсмен-теннисист, бывший офицер морского флота, сын петербургского юриста-миллионера.

В 1918 году Герцман бежал за кордон, проживая вне подданства в Финляндии, Англии, Франции и Германии, откуда английской разведкой в 1923 году был направлен в СССР со шпионскими заданиями.

В последнее время Герцман работал помощником прораба на „Коксохимкомбинате“ в гор. Запорожье.

Герцман даёт показания, что является штатным резидентом постоянной английской службы и, по её заданию, до момента ареста проводил шпионскую и вербовочную работу на территории СССР.

Для шпионской работы в пользу английской разведки Герцман был завербован в 1922 году в Лондоне резидентом „Интеллидженс-Сервис“ по европейским странам — майором генерального штаба Сигримом. <…>

В Лондоне Герцман, по наводке Сигрима, познакомился с советской гражданкой некой БРИК Лилией Юрьевной, женой литератора Брика.

Брик, постоянно проживающая в Москве, имела большие связи среди работников ИНО ОГПУ, ответственных хозяйственных работников и располагала большими связями за границей. Под видом туристки Брик ежегодно ездила за границу — в Лондон, Париж и Берлин, где проживают её родственники.

В мае 1923 года Герцман, заручившись согласием Брик на оказание ему помощи в выезде в СССР, выехал в Берлин.

В октябре того же года, при содействии Брик, проживавшей в то время в советской колонии в Берлине, через Крестинского, которого Герцман знал ещё до революции, как работавшего у его отца в Ленинграде, он был восстановлен в советском подданстве и выехал в СССР.

Устройство Герцмана в Москве было обусловлено Брик с Кушнером Борисом Анисимовичем, заместителем председателя правления Льноцентра, в Берлине, где Кушнер находился в командировке. Поселился Герцман в Москве у Брик и был назначен Кушнером секретарём правления Льноцентра.

Свой московский адрес и место службы Герцман из Берлина сообщил Сигриму.

В январе 1924 года в Москве к Герцману явился некий Беренс Борис, человек без определённых занятий, и по обусловленному паролю „АОТФРЕД“ передал ему явку к Лаврентьевой Евгении Васильевне, постоянно проживающей в Москве.

Этой явкой Герцман пользовался до 1927 года. Через Лаврентьеву он передавал материалы английской разведке и получал деньги на шпионскую работу. <…> На протяжении 1923–1927 годов Герцман, работая в Москве, в Льноцентре, в иностранном отделе ВСНХ СССР и комитете Стандартизации при СТО СНК СССР, для шпионской работы привлёк:

1. Букшпана Якова Марковича — профессора-экономиста, бывшего заведующего бюро мирового хозяйства иностранного отдела ВСНХ СССР;

2. Розеноера Александра Михайловича, экономиста, работника всесоюзной западной торговой палаты;

3. Гринкруга Льва Александровича, по образованию юриста, проживающего сейчас в Ленинграде, работает заместителем директора „Союзкинохроники“;

4. Беляева Афанасия Николаевича, журналиста-экономиста, бывшего работника НК РКП;

5. Гетье Александра Фёдоровича, главного тренера по боксу сборной команды СССР.

От этих лиц Герцман получил и передал английской разведке на протяжении 1924–1927 годов следующие шпионские материалы:

а), перечень основных заводов того времени Союза ССР, с указанием местонахождения, данные по оборудованию, мощности, характеру продукции и заданиях этих предприятий на военное время, каковые материалы Герцман получил от завербованного им Букшпана. <…>

В мае 1927 года в Москву под видом торгового деятеля приехал из Англии капитан Ионас Лид, который по обусловленному паролю связался с Герцманом. Лид поставил перед ним задачу — внедриться на строительство „Днепростроя“, где создать шпионскую сеть и одновременно вести наблюдение за американскими специалистами, работающими на „Днепрострое“. Через несколько дней после этой встречи Ионас Лид встретился с Герцманом на теннисном корте стадиона „Динамо“ и дал ему новую явку — Ульянова Бориса Алексеевича, тренера по тен[н] ису в иностранных посольствах в Москве, с которым его лично связал. <…> С 1927 года и до дня ареста Герцман работал в Запорожской промышленности на разных должностях и связь с английской разведкой осуществлял через Ульянова, от которого получал указания и деньги на шпионскую работу. <…> За время своей шпионской деятельности Герцман на содержание созданной им шпионской сети получил от английской разведки до 60 000 рублей советскими деньгами и до 1000 фунтов стерлингов.

Герцман также показывает, что в июне месяце 1927 года он был завербован для шпионской работы в пользу Японии атташе японского посольства в Москве Миура, с которым познакомился при совместной игре в теннис. Герцман с Миурой поддерживал связь через Ульянова.

Японской разведке Герцман передал часть тех материалов, которые им передавались английской разведке. Проходящие по показаниям Герцмана лица устанавливаются.

Прошу санкционировать арест инженера Дункель-Веллинга Александра Ильича.

Успенский.

2 августа 1938 года

6 отдел НКВД УССР № — 107059

Верно: Нехорошко»

(Д. 43626. Архивно-следственное дело на В. Р. Грабаря. Т. 3. Л. 251–262. Цит. по А. Г. Тепляков, Д. М. Шиловский. Маяковский, Брики и чекисты).

Руководители НКВД Украины, конечно же, знали, по какой такой причине Л. Ю. Брик постоянно избегала ареста, хотя и являлась женой разоблачённого троцкиста, и самое главное — благодаря кому это произошло, но, несмотря на известные обстоятельства, старательно представляли её в качестве главной фигуры в деле, обещавшем стать резонансным. Однако в этом непростом вопросе А. И. Успенский явно переоценил свои силы — адресованная Н. И. Ежову депеша не возымела должного эффекта, но, в отличие от Брик, также упомянутые в донесении профессор-экономист Я. М. Букшпан и знаменитый тренер по боксу А. Ф. Гетье были арестованы, а затем расстреляны как иностранные шпионы.

Я. Блюмкин.

Фото из материалов следственного дела

Осенью 1929 года в центре Москвы был арестован Яков Блюмкин. Легендарный диверсант и не менее результативный сотрудник разведки до последних дней находился в добывающем подразделении Иностранного отдела ОГПУ на Ближнем Востоке. Девять лет назад, 6 июля 1918 года, Я. Блюмкин и его сообщник — эсер Николай Андреев — убили посла Германии графа Вильгельма фон Мирбаха-Харфа. Теракт послужил сигналом для начала вооружённого восстания левых социалистов-революционеров против большевистской власти. Практически все ближайшие сотрудники Ф. Э. Дзержинского оказались связаны с левыми эсерами, во время мятежа он сам был арестован, содержался под стражей, но вскоре был отпущен на свободу.

Здесь важно напомнить, что уже в канун Октябрьской революции, к лету 1917 года в партии социалистов-революционеров только официально состояло около 1 миллиона (!) членов[117], объединенных в 436 первичных организаций в 62 губерниях, а также на флотах и в действующей армии. Тираж партийной газеты «Дело народа» превышал 300 тысяч экземпляров. Эсеры располагали большинством в местных советах в Москве и Петрограде, при этом никто уже давно не вспоминал о том, что и Председатель Временного правительства адвокат Александр Керенский тоже был членом партии СР.

У Аркадия Гайдара в повести «Школа» по этому поводу есть примечательный эпизод: «Большинство в городе сразу примкнуло к эсерам. Немало этому способствовало то, что во время проповеди после многолетия Временному правительству соборный священник отец Павел объявил, что Иисус Христос тоже был и социалистом, и революционером. А так как в городе у нас проживали люди благочестивые, преимущественно купцы, ремесленники, монахи и божьи странники, то, услышав такую интересную новость про Иисуса, они сразу же прониклись сочувствием к эсерам, тем более что эсеры насчёт религии не особенно распространялись, а говорили больше про свободу и про необходимость с новыми силами продолжать войну». [1.51]

Для финансирования мятежа французский военный атташе передал боевикам партии социалистов-революционеров 4 миллиона рублей. Эту информацию сообщит на допросе в ОГПУ Борис Савинков, арестованный в Минске в рамках операции «Синдикат-2»[118].

За участие в убийстве немецкого посла Яков Блюмкин приговорён Революционным военным трибуналом к смертной казни, но после оглашения приговора он был вызван для личной встречи с председателем коллегии ВЧК Ф. Э. Дзержинским. После состоявшегося разговора 16 мая 1919 года Президиум ВЦИК на основании доклада Особой следственной комиссии и «ввиду добровольной явки» Блюмкина его амнистировал. 9 июля решением Оргбюро ЦК РКП(б) он был откомандирован в распоряжение Политуправления (ПУР) РККА, вместе с О. Д. Каменевой-Троцкой посетил с инспекционной поездкой Ярославский и Московский военные округа, затем осенью 1919 года в порядке партийной мобилизации от Союза максималистов направлен для работы в РВС Южного фронта, где занял должность уполномоченного Особого отдела по борьбе со шпионажем 13-й армии.

В свою очередь товарищи по боевой организации ПСР посчитают большевистское помилование убийцы результатом его предательства и теперь уже сами приговорили бывшего однопартийца к казни.

Вадим Шершеневич вспоминал Якова Блюмкина в период, когда тот спасался от своих бывших товарищей в Москве: «Он озирался и пугливо сторожил уши на каждый шум. Если кто-нибудь сзади резко вставал, человек немедленно вскакивал и опускал руку в карман, где топорщился наган. Успокаивался, только сев в свой угол». Его безопасность обеспечивали два друга — Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф. Поэты-имажинисты являлись полноценными телохранителями страдавшего буйными припадками и алкогольными запоями чекиста.

Главный редактор государственного издательства художественной литературы М. Я. Презент 28 августа 1929 года в своём дневнике записал историю, которая произошла в ресторане, где одновременно с ним обедали В. В. Маяковский и Я. Г. Блюмкин. Пьяный Яков прикидывался, что не знает Маяковского, на что поэт отвечал, намекая на его службу в охране у Троцкого: «— Когда вы были секретарём у одного большого человека, вы прекрасно знали мою фамилию.

— Я был не секретарём, а состоящим для особо важных поручений при Троцком и надеюсь им же быть при нём же. Троцкизм мой достаточно известен».

Лев Троцкий называл своего начальника охраны «молодым любовником революции». Это не метафора — чекист с горящими глазами, с «маузером», надетым поверх

кожанки, или в элегантном коричневом костюме и шикарных рыжих штиблетах просто магнетически воздействовал на женщин.

По сведениям из оперативного дела, на Блюмкина было совершено несколько покушений, в результате одного из них в киевском кафе на Крещатике он был ранен в голову, два других нападения были организованы эсеркой Лидой Соркиной, называвшей себя его невестой и которая таким образом пыталась отмстить ему за предательство товарищей по партии.

В январе 1920 года легендарный террорист обратился с открытым письмом «Ко всем советским партиям революционного социализма»: «В июне 1919 года в продолжение двух недель (с 6-го по 20-е, в Киеве) несколькими членами и партийными работниками Украинской партии Л. С. Р. интернац. на меня было совершено без всякого обвинения меня в чём-либо три покушения с целью убийства.

Сами по себе, при исключении их политического предназначения, эти покушения отличались резким уголовным характером, всеми аксессуарами убийства из-за угла, всеми особенностями бандитского самосуда. И я не реагировал бы на эти факты политически, если бы они могли быть отнесены только в область уголовной квалификации.

Случилось иначе. Покушениям на меня совершавшие их лица, в качестве официальных представителей партии Укр. Л. С. Р. интернац., старались придать глубокий, моральный партийный и политический смысл.

Укр. Л. С. Р. (интернац.) уже после упомянутых покушений обвинили меня в предательстве, и это обвинение официально и усиленно муссировали как внутри партийных организаций, так и среди тех трудящихся, которые за ними стоят или стояли.

К глубокому трагизму для меня, как личности и политического работника, момент покушений совпал с напряжённым моментом поражения Украинской революции, а это значит, и с моментом ухода всех Советских партий в подполье, — и благодаря этому я также из-за болезненного состояния, вызванного ранением при втором покушении, не имел возможности своевременно и надлежащим способом вскрыть перед лицом революционно-социалистических партий всю вопиющую сущность политического и морального преступления, совершённого Украинскими Л. С. Р., в форме покушений на меня и обвинений в предательстве.

В продолжение четырёх с лишним лет я служу идее революционного социализма, сначала в рядах партии С. Р., а с Октября 1917 года — Л. С. Р.

В моём недолгом, но совершенно честном и жертвенном революционном стаже (мною совместно с Николаем Андреевым был совершён акт над графом Мирбахом, в июле 1918 года в Москве) нет ни одного факта или поступка, на которых могли быть построены не только конкретное обвинение в предательстве или уверенность в моей нравственной порочности, но даже и интуитивное психологическое подозрение в таких кошмарных способностях.

Тем темнее, тем непостижимее кажется мне происшедшее, и тем трагичнее было для меня переживать, в продолжение последнего периода реакции на Украине, существование неразоблачённой клеветы о моём выдуманном провокаторстве.

Все внутрипартийные попытки, сделанные в этом направлении мной (письмо к Ц. К. Укр. Л. С. Р. с требованием суда и предъявлением обвинения), Киевской организации Союза максималистов на Украине (обращение к Укр. Л. С. Р.), опубликование протеста в газ. „Борьба“ от 21 июня 1919 года, а в России Центральным Бюро Союза максималистов (обращение к Ц. К. Рос. Л. С. Р.) — все эти попытки остались безуспешными и неудовлетворёнными.

Теперь снова победившая на Украине Революция вернула к легальному существованию, к нормальным функциям революционно-социалистические партии. Как член одной из них и на основании изложенного, я требую их широкого политического вмешательства в действия считающей себя также революционно-социалистической партией партии Укр. Л. С. Р. интернац.

Я требую с полным формальным, а тем более нравственным, основанием широкого политического отклика на действия украинских активистов и такого же рассмотрения их.

Находясь под защитою своей партийной организации Союза максималистов, я ставлю себя ещё под защиту революционно-социалистических партий, идее которых служу и буду служить.

Бывший член Рос. и Укр. Партии Левых С. Р., бывший член Боевой Организации этих партий, член Союза максималистов Яков Блюмкин.

2 января 1920 года, Москва». [3.16]

До конца непонятно, благодаря или вопреки этому пафосному обращению, но в тот раз для Якова Блюмкина всё обошлось относительно хорошо.

Несмотря на тесную дружбу с сотрудниками ЧК, отношения с карающими органами у Сергея Есенина складывались довольно нервно. Имажинист на удивление был далёк от идеалов революции, что проявлялось не только в его творческой манере, но и в характерных для богемного образа жизни пьяных загулах.

Позаимствовав у футуристов их же методы публичного позиционирования, имажинисты проводят ряд шумных и скандальных «акций». Под покровом ночи «переименовываются» несколько центральных московских улиц — им даются имена самих имажинистов. В конце мая 1920 года после очередной посиделки в «Стойле Пегаса» Сергей Есенин в большой компании вместе с Вадимом Шершеневичем, Анатолием Мариенгофом, художником Дид-Ладо, Николаем Эрдманом, Грузиновым, Кусиковым и ответственным работником Всероссийской эвакуационной комиссии и НКПС Григорием Колобовым, вооружившись стремянкой, кистями на длинных палках и вёдрами с краской пришли к воротам Сретенского монастыря на Большой Лубянке. В. Шершеневич подошёл к милиционеру, показал ему удостоверение председателя Московского отделения Всероссийского союза поэтов и сказал, что художникам поручено написать на стене монастыря антирелигиозные лозунги. Милиционер в подробности перформанса решил не вникать, тем более что и раньше (особенно в первую и вторую годовщины Октября) активисты-безбожники уже разрисовывали монастырские стены вместе с деревянными ларьками на Охотном ряду, впрочем, как и фасады соседних домов, лозунгами типа «Нетрудящийся да не ест!» или классическим «Религия — опиум для народа!..»

Дид-Ладо, стоя на деревянной лестнице перед выбранным местом монастырской стены, быстро вывел большими буквами пошлейшее четверостишие:

Вот они, толстые ляжки

Этой похабной стены.

Здесь по ночам монашки

Снимали с Христа штаны.

Все остальные участники акции встали полукругом, чтобы никто не смог подойти и прочитать, что пишут.

Собралась толпа зевак. Колобов схватил другую кисть, окунул её в ведро с краской и сбоку вывел свой псевдоним «Мих. Молабух», под которым печатал свои стихи в какой-то провинциальной газете.

Через несколько минут вся компания вернулась в кабаре, где «Дид-Ладо уже поглощал один стакан кофе за другим, когда кто-то из официанток сказал, что пошёл сильный дождь. Есенин заволновался: не смоет ли со стены надпись? Дид-Ладо ответил: пусть поливают из брандспойта, всё будет цело!

Рано утром я пошёл на Страстную площадь, чтобы досмотреть, уцелела ли надпись». На площади всё ещё было полно народу, прохожие рассматривали горящие на тёмно-розовой стене монастыря белые крупные буквы похабного стихотворения, автором которого был Сергей Есенин. [1.217]

Осенью 1923 года во время товарищеского ужина в компании Алексея Ганина, Петра Орешкина и Сергея Клычкова в популярном на улице Мясницкой трактире «Яма» — местном клубе для душевного общения — Сергей Есенин со товарищи позволил себе антисемитские высказывания, по традиции обвиняя жидов во всех бедах современной России. Радикальная, но не утратившая своей популярности со временем точка зрения на такие очевидные причины временных неурядиц молодой республики никого не удивляла. Надо сказать, что сюда периодически наведывался Николай Бердяев — среди местной публики он пытался отыскать «народных философов».

Присутствовавший в питейном заведении мелкий профсоюзный деятель Марк Родкин ухитрился сквозь шум застольных разговоров и громкую музыку оркестра услышать, как молодые люди обзывали «жидами» вождей революции товарищей Троцкого и Каменева, а потому заторопился в 47-е отделение милиции, где написал заявление, после которого сотрудник ОМ И. Ф. Абрамович арестовал четырёх литераторов, препроводив их в «резервную комнату», т. е. в «обезьянник». Дальше, как было принято говорить в определённых кругах, вечер переставал быть томным. Бдительный милиционер попытался раскрутить поэтов на признание в контрреволюционном замысле. Есенин, пообещав ему дать признательные показания, уговорил дежурного комиссара позвонить Демьяну Бедному на кремлёвскую квартиру. «Мужик вредный», узнав от милиционера, в чём, собственно, дело, довольно грубо отказался помочь. Такое поведение «кремлёвского квартиранта» было объяснимо: в отношении «крестьянского» поэта до этого задержания уже было возбуждено 13 уголовных дел: одно, правда, ещё до Октябрьской революции.

19 октября 1920 года сотрудники Московской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем арестовали его на квартире имажиниста Александра Кусикова по подозрению в укрывательстве белогвардейцев. Поводом послужил донос дирижёра и композитора Владимира Бакалейникова[119], по какой-то причине ненавидевшего Есенина.

Ведение дела поручено следователю МЧК Матвееву. Поэт А. Кусиков вспоминал: «Привели на ночью в Чеку. Ввиду того, что наш арест совпал с каким-то белогвардейским заговором и, значит, было не до нас, мы просидели больше, чем полагается. Недели три. Будучи привычно уверенными, что нас отпустят дня через три, Есенин начинал волноваться, и с каждым днем всё беспокойнее и беспокойнее. „Слушай, а не могут нас в этой неразберихе кокнуть?“ — „А вдруг ему скажут, выводи Бенина (там с нами сидел какой-то бандит Бенин или Есин), а он впопыхах меня. Бенин, Есенин, тут знаешь, похоже“. И каждый раз на вечерней перекличке он подходил к надзирателю в волнении, растолковывая ему, что фамилия его Есенин». Сергея Александровича отпустили раньше его подельников — уже 25-го он вышел на свободу, и в этот раз капитан госбезопасности пришёл на помощь своему бывшему телохранителю. Появление в отделении милиции Якова Блюмкина, скорее всего, было связано с поступившим докладом одного из сотрудников наружного наблюдения, которые уже давно вели как самого Есенина, так и его окружение.

Проблема этого, казалось бы, обычного бытового хулиганства заключалась в том, что в СССР всё ещё действовал декрет СНК РСФСР от 12 апреля 1918 года «О борьбе с антисемитизмом и еврейскими погромами»:

«По поступающим в Совет Народных Комиссаров сведениям, контрреволюционеры во многих городах, особенно в прифронтовой полосе, ведут погромную агитацию, последствием которой были местами эксцессы против трудового еврейского населения. Буржуазная контрреволюция берёт в свои руки то оружие, которое выпало из рук царя.

Самодержавное правительство каждый раз, когда ему нужно было отвести от себя гнев народный, направляло его на евреев, указывая тёмным массам, будто все их беды от евреев. При этом еврейские богачи всегда находили себе защиту, а страдала и гибла от травли и насилий еврейская беднота.

Теперь контрреволюционеры возобновили травлю против евреев, пользуясь голодом, усталостью, а также неразвитостью наиболее отсталых масс и остатками вражды к евреям, которая была привита народу самодержавием.

В Российской Советской Федеративной Республике, где провозглашён принцип самоопределения трудовых масс всех народов, нет места национальному угнетению. Еврейский буржуа нам враг не как еврей, а как буржуа. Еврейский рабочий нам брат.

Всякая травля какой бы то ни было нации недопустима, преступна и позорна.

Совет Народных Комиссаров объявляет антисемитское движение и погромы евреев гибелью для дела рабочей и крестьянской революции и призывает трудовой народ Социалистической России всеми средствами бороться с этим злом.

Национальная вражда ослабляет наши революционные ряды, разъединяет единый, без различия национальностей, трудовой фронт и на руку лишь нашим врагам.

Совнарком предписывает всем Совдепам принять решительные меры к пресечению в корне антисемитского движения. Погромщиков и ведущих погромную агитацию предписывается ставить вне закона».

Есенин, Ганин, Орешкин и Клычков, как уличённые в антисемитской пропаганде, подлежали уголовному преследованию, и возможностей Блюмкина для его прекращения очевидно недостаточно, поэтому поэт ищет защиты у Льва Троцкого, обращается в нему с личным письмом:

«Дорогой Лев Давидович! Мне очень больно за всю историю, которую подняли из мелкого литературного (зачёркнуто и неразборчиво) карьеризма т. Сосновский и Демьян Бедный.

Никаких оправданий у меня нет у самого. Лично я знаю, что этим только хотят подвести других „попутчиков“

О подсиживании знают давно, и потому никто не застрахован от какого-нибудь мушиного промаха. Чтоб из него потом сделали слона.

Существо моё возмущено до глубины той клеветой, которую воздвигли на моих товарищей и на меня (с Демьяном мы так не разговаривали).

Форма Сосновского (без) (кружит голову) и приёмы их борьбы отвратительны. Из всей этой истории нам больно только то, что ударили по той струне, чтоб перервать её (и) которая служила Вашим вниманием к нам. Никаких антисемитских речей я и мои товарищи не вели. Всё было иначе. Во время ссоры Орешина с Ганиным я заметил нахально подсевшего к нам типа, выставившего своё ухо, и бросил (громко) фразу: „Дай ему в ухо пивом (в ухо)“. Тип обиделся и назвал меня мужицким хамом, а я обозвал его жидовской мордой. Не знаю, кому нужно было и зачем делать из этого скандал общественного характера. Мир для меня делится исключительно только на глупых и умных подлых и честных. В быту перебранки и прозвища существуют, (но) так же как (и) у школьников, и многие знают, что так ругается сам Демьян.

Простите за то, (неразборчиво) (дост(авил) если обеспокоил всей этой историей Ваши нервы, которые дороги нам как защита и благосостояние.

Любящий Вас С. Есенин». [1.120].

Дебоширы были освобождены, но материалы их дела были переданы по подсудности для рассмотрения товарищеским судом, первое заседание которого состоялось 10 декабря 1923 года, а само обсуждение вопроса продолжалось почти 10 дней. Впрочем, доказать, что высказывания «крестьянского поэта» были антисемитскими, так и не удалось. Вскоре Сергей Есенин написал довольно странную драматическую поэму с не менее странным названием «Страна негодяев» о чекистах, образы которых у него мало чем отличались от уличных бандитов:

Послушай, я тебе скажу:

Коль я хочу,

Так, значит, надо.

Ведь я башкой моей не дорожу

И за грабёж не требую награды.

Всё, что возьму, —

Я всё отдам другим.

Мне нравится игра,

Ни слава и ни злато.

Приятно мне под небом голубым

Утешить бедного и вшивого собрата.

Аналогичное дело и тоже по обвинению в антисемитизме, хулиганстве и пьянстве рассматривалось в отношении поэта и журналиста Павла Васильева: тот как-то опрометчиво поссорился со своим коллегой Д. Алтаузеном.

В товарищеский суд подано заявление: «Павел Васильев устроил отвратительный дебош в писательском доме, где он избил поэта Алтаузена, сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками и угрозами расправы по адресу советских поэтов. Этот факт подтверждает, что Васильев уже давно прошёл расстояние, отделяющее хулиганство от фашизма…» В числе подписантов были Александр Безыменский и ещё 20 пролетарских поэтов-комсомольцев. Возможно, на банальную «бытовуху» никто бы не обратил особого внимания, но буквально перед конфликтом в «Правде» вышла статья А. М. Горького «О литературных забавах», посвящённая некоторым произведениям и их авторам, в которой упоминался и бытовой антисемит Васильев: «Жалуются, что поэт Павел Васильев хулиганит хуже, чем хулиганил Сергей Есенин. Но в то время как одни порицают хулигана, другие восхищаются его даровитостью, „широтой натуры“, его „кондовой мужицкой силищей“ и т. д. Но порицающие ничего не делают для того, чтоб обеззаразить свою среду от присутствия в ней хулигана, хотя ясно, что, если он действительно является заразным началом, его следует как-то изолировать. А те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтоб перевоспитать его. Вывод отсюда ясен: и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно „взирают“ на порчу литературных нравов, на отравление молодёжи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние „короче воробьиного носа“». [3.14]

Поэт Павел Васильев близко дружил с поэтом Ярославом Смеляковым, и похоже, их взгляды относительно врагов Советской власти тоже были общими. Дважды репрессированный Смеляков, правда, не в 1923-м, а в оттепельном 1963 году написал своё программное стихотворение «Жидовка»:

Прокламация и забастовка,

Пересылки огромной страны.

В девятнадцатом стала жидовка

Комиссаркой гражданской войны.

Ни стирать, ни рожать не умела,

Никакая не мать, не жена —

Лишь одной революции дело

Понимала и знала она.

Брызжет кляксы чекистская ручка,

Светит месяц в морозном окне,

И молчит огнестрельная штучка

На оттянутом сбоку ремне.

Неопрятна, как истинный гений,

И бледна, как пророк взаперти, —

Никому никаких снисхождений

Никогда у неё не найти…

Несмотря на принципиальную позицию высшего партийного руководства, изжить бытовой антисемитизм не удалось, более того, нетерпимое отношение к евреям становится обыденным явлением в рабочей среде. По мнению исследователей проблемы, основной причиной тому стало наличие большого количества сезонных рабочих, которые приезжали из глубинки на заработки в промышленные центры и по-прежнему традиционно ненавидели еврейское население за смертельные муки Спасителя.

В сводке МГПС № 33 за февраль 1929 года отмечалось: «Антисемитские настроения среди рабочих распространяются главным образом среди отсталой части рабочего класса, связанной с крестьянством, среди женщин. Отмечается значительное развитие антисемитских настроений среди сезонных рабочих. Разжигание антисемитизма проводится на молитвенных собраниях, в печатных и подпольных изданиях религиозников. Кулацкие слои также являются застрельщиками. Наиболее злостные случаи травли евреев на предприятиях являются делом небольших кучек. Среди отсталых, особенно сезонников, выходки антисемитов иногда находят сочувствие и не встречают отпора. Часто рабочие, замеченные в антисемитских выражениях, недостаточно уясняют себе его контрреволюционное значение».

В некоторых национальных республиках ситуация с притеснением евреев становилась просто угрожающей. Старший инструктор НК РКП Дагестана тов. Галилов докладывал в центральный аппарат о следующем:

— в центре горско-еврейской оседлости, в Дербентском округу, где по самому городу эта народность составляет около 27 % населения, упорно продолжается прежняя практика притеснения горско-еврейской массы, чинимая советскими органами, и отсутствие возможности применить к советскому строительству активность трудящихся;

— репрессии (арест и судебное дело, окончившееся оправданием) в отношении уполномоченного восьми горско-еврейских аулов крестьянина Атнилова, который своими разоблачениями неприятен властям Дагестана и т. д.

Руководящий обследованием НК РКИ в Дагестане в мае 1928 года член президиума ЦКК тов. Караваев сообщал о том, что изгнанные из родных аулов евреи заняли район Магал, где вырыли землянки, в которых вместе с детьми живут несколько лет. Отдельные из них организовали партизанские отряды и с оружием в руках пытались бороться с несправедливостью.

Несмотря на то что в соответствии со статистическими отчётами в органах юстиции и милиции работает достаточно большое количество евреев:

партийные органы отмечали повсеместную лояльность низовых судов к подобным преступлениям.

В 1929 году «Комсомольская правда» в одном из своих номеров писала по поводу приговора народного суда 14-го участка Краснопресненского района г. Москвы, постановленного в отношении граждан Красиных — отца и сына, совершивших антисемитский погром в квартире семьи Фридман, за который погромщикам было назначено наказание в виде принудительных работ сроком на 6 месяцев. Апелляционная инстанция приговор отменила и направила дело на новое рассмотрение в ином составе суда. Однако народный суд 12-го участка посчитал назначенное ранее наказание справедливым и оставил предыдущее решение без изменений.

Для последовательного интернационалиста Владимира Маяковского любые попытки выпячивания национального абсолютно неприемлемы, для него это и есть контрреволюционные проявления:

… Чёрт вас возьми,

вас,

тех,

кто, видя

безобразие

обоими глазами,

пишет

о прелестях

лирических утех.

Если стих

не поспевает

за былью плестись —

сырыми

фразами

бей, публицист!

Сегодня

шкафом

на сердце лежит

тяжёлое слово —

«жид».

Это слово

над сёлами

вороном машет.

По трактирам

забилось

водке в графин.

Это слово —

пароль

для попов,

для монашек

из недодавленных графинь.

Это слово

шипело

над вузовцем Райхелем,

царских

дней

подымая пыльцу,

когда

«христиане»-вузовцы

ахали

грязной галошей

«жида»

по лицу.

Это слово

слесарню

набило до ве́рха

в день,

когда деловито и чинно

чуть не на́смерть

«жидёнка» Бейраха

загоняла

пьяная мастеровщина.

Поэт

в пивной

кого-то «жидом»

честит

под бутылочный звон

за то, что

ругала

бездарный том

фамилия

с окончанием

«зон».

Это слово

слюнявит

коммунист недочищенный

губами,

будто скользкие

миски,

разгоняя

тучи

начальственной

тощищи

последним

еврейским

анекдотом подхалимским.

И начнёт

громить

христианская паства,

только

лозунг

подходящий выставь:

жидов победнее,

да каждого очкастого,

а потом

подряд

всех «сицилистов».

Шепоток в очередях:

«топчись и жди,

расстрелян

русский витязь-то…

везде…

жиды…

одни жиды…

спекулянты,

советчики,

правительство».

Выдернем

за шиворот —

одного,

паршивого.

Рапортуй

громогласно,

где он,

«валютчик»?!

Как бы ни были

они

ловки́ —

за плотную

ограду

штыков колючих,

без различия

наций

посланы в Соловки…

(Маяковский В. В. Жид)

Максим Горький публикует в «Правде» программную статью «Пролетарский гуманизм» с на редкость актуальными высказываниями, в которых есть всё как мы любим: и фашисты, и гомосексуалисты: «Не десятки, а сотни фактов говорят о разрушительном, разлагающем влиянии фашизма на молодёжь Европы. Перечислять факты — противно, да и память отказывается загружаться грязью, которую всё более усердно и обильно фабрикует буржуазия. Укажу, однако, что в стране, где мужественно и успешно хозяйствует пролетариат, гомосексуализм, развращающий молодёжь, признан социально преступным и наказуемым, а в „культурной“ стране великих философов, учёных, музыкантов он действует свободно и безнаказанно. Уже сложилась саркастическая поговорка: „Уничтожьте гомосексуалистов — фашизм исчезнет“. Следует указать на то, что семиты, люди расы, которая могла бы — если это нужно — похвастаться своей чистотой, люди, которые дали человечеству так много действительно великих мастеров культуры, и величайшего из них, подлинного Мессию пролетариата Карла Маркса, — эти люди изгоняются фашистской буржуазией Германии, а фашисты Англии, где немало семитов бывало „у руля власти“ и многие включены в аристократию страны, — фашисты Англии тоже начинают проповедовать постыдный антисемитизм». По словам самого Алексея Максимовича, «эту статейку очень одобрил товарищ Сталин».

М. Горький и Г. Ягода на параде физкультурников на Красной площади

В 30-х обвинение в фашизме — пока ещё не смертный, но уже приговор. Написать бы Павлу Васильеву хоть что-нибудь яркое, патриотически-пафосное, но вместо этого он опубликовал стихотворение «Лагерь» о бойцах Первой Конной армии:

… на сеновале под тулупом

Харчевник с пулей в глотке спит,

В его харчевне пар над супом

Тяжёлым облаком висит.

И вот солдаты с котелками

В харчевню валятся, как снег,

И пьют весёлыми глотками

Похлёбку эту у телег.

Войне гражданской не обуза —

И лошадь мёртвая в траве,

И рыхлое мясцо арбуза,

И кровь на рваном рукаве.

И кто-то уж пошёл шататься

По улицам и под хмельком,

Успела девка пошептаться

Под бричкой с рослым латышом.

И гармонист из сил последних

Поёт во весь зубастый рот,

И двух в пальто в овраг соседний

Конвой расстреливать ведёт.

Такой «примитивный» взгляд на героические будни будённовцев вместе с крайне неосмотрительным бытовым поведением неизбежно привели его к катастрофе в 1937 году как участника очередной попытки покушения на тов. Сталина.

* * *

Когда-то капитан ГБ Я. Блюмкин организовал Сергею Есенину служебную командировку в Азербайджан и Иран. В мае 1920 года Волжско-Каспийская военная флотилия под командованием Фёдора Раскольникова и Серго Орджоникидзе была направлена в персидский порт Энзели для возвращения кораблей, которые увели туда отступавшие белогвардейцы. В результате локальных боевых действий «белые» вместе с английскими частями город оставили. Воспользовавшись ситуацией, революционные отряды дженгалийцев Мирзы Кучек-хана в начале июня сумели захватить центр остана Гилян-Решт, после чего здесь была провозглашена Гилянская Советская Республика. После таких впечатляющих, хоть и локальных, побед мало кто сомневался в практической реализации предложений товарища Л. Д. Троцкого, который ещё 5 августа 1919 года в секретной записке в Политбюро ЦК РКП(б) предлагал организовать поход Красной армии через Афганистан, Пенджаб и Бенгалию в Индию.

В начале июня того же года по поручению НКИД Яков Блюмкин вместе со своей женой военврачом Татьяной Файнерман выехал в командировку в Персию. Надо сказать, что в тот период дипломатическое ведомство по тем задачам, которые перед ним ставились СНК, мало чем отличалось от внешней разведки. Сразу после революции поддержание общепринятых контактов с империалистами казалось не то что ненужным, а совершенно несуразным. Ироничное отношение Л. Д. Троцкого к принципам и правилам международных отношений хорошо известно, что, впрочем, никак не мешало ему занимать должность народного комиссара по иностранным делам республики. Как-то он с иронией сообщил подчинённым: «Вот издам несколько революционных прокламаций к народам и закрою лавочку».

Когда в 1918 году В. И. Ленин лично инструктировал Яна Берзина перед тем, как тот занял должность постпреда РСФСР в Швейцарии, то прежде всего обращал внимание новоиспечённого дипломата на важность информационной и нелегальной работы: «На официальщину начхать: минимум внимания». По предложению председателя СНК полпред создал «Русское информационное бюро», издавал ежедневный бюллетень на немецком, французском и итальянском языках, где публиковал сообщения о положении в Советской России, декреты Советской власти и другие материалы.

Руководителем Бюро и первым секретарём миссии был назначен товарищ Владимира Ильича и Надежды Константиновны по эмиграции Г. В. Шкловский. Понятно по какой причине советская миссия во главе со «старым большевиком» продержалась в Берне чуть больше шести месяцев — затем её «прикрыли» за ведение революционной пропаганды и подрыв внутренней стабильности конфедерации.

Автор исследования о персидской революции В. Л. Генис в связи с этим приводит выдержку из следующего документа: «Согласно просьбе тов. Раскольникова, переданной им от тов. Кучек-Хана о командировании ему опытных революционеров в качестве советников по различным отраслям социалистического строительства, — говорилось в письме из НКИД от 17 июня 1921 года, — командируем тов. Блюмкина и его жену (медичку), заслуживающих полного доверия».

В ходе секретной миссии Я. Блюмкин организовывал свержение Кучек-хана и способствовал приходу к власти хана Эхсануллы, которого поддерживали местные «левые» и коммунисты, а уже после переворота помогал создавать на базе социал-демократической партии «Адалят» Иранскую коммунистическую партию, после чего даже стал членом её ЦК под именем Якубза-де. Когда на пост главнокомандующего Красной армии Гилянской советской республики (ГСР) был выдвинут генерал-майор, выпускник Николаевской академии Генерального штаба Василий Дмитриевич Каргалетели, Яков Блюмкин получил от него мандат комиссара штаба армии, но помимо военных задач ему была поручена подготовка Первого Съезда народов Востока, который созывался в Баку.

Наши братья — индусы,

китайцы, — наступая по пятам,

нам с тобой помогут сосчитаться,

белозобый капитал.

(Н. Асеев. Винтовочка. 1931)

Рядом с комиссаром был его боевой товарищ и помощник Яков Серебрянский — начальник Особого отдела армии. По совпадению, в политотделе Красной армии ГСР проходил службу в качестве лектора Велимир Хлебников. Впечатления от этой командировки Сергей Александрович Есенин оставил в одном из лучших своих стихотворных циклов «Персидские мотивы»:

Персия! Тебя ли покидаю?

Навсегда ль с тобою расстаюсь

Из любви к родимому мне краю?

Мне пора обратно ехать в Русь.

Велимир Хлебников — в стихотворении «Ночь в Персии»:

Морской берег.

Небо. Звёзды. Я спокоен. Я лежу.

А подушка не камень, не перья —

Дырявый сапог моряка.

В них Самородов в красные дни

На море поднял восстанье

И белых суда увёл в Красноводск,

В красные воды.

Темнеет. Темно.

«Товарищ, иди, помогай!» —

Иранец зовет, чёрный, чугунный,

Подымая хворост с земли…

Помимо очевидного таланта к перевоплощениям, сын одесского ростовщика Яша Блюмкин блестяще знает иврит, свободно говорит на арабском, фарси и монгольском. Ему поручали совершенно секретные миссии в Палестине, Афганистане, Монголии, Китае и Индии, где он готовил кадры для разведки и диверсионные группы для организованного сопротивления английским колониальным администрациям и вражеским агентам. При этом надо принять во внимание, что монгольское бюро ОГПУ выполняло функции центра советской агентурной активности в Китае и Японии, вместе с Блюмкиным там работал ещё один выдающийся специалист по тайным операциям Сергей Михайлович Шпигельглас («Дуглас»).

Собранные в восточных экспедициях материалы, помимо прочего, побудили ОГПУ обратить особый интерес к различным нетрадиционным способам воздействия на человеческое сознание, которые оставались востребованными в течение многих десятилетий, тем более что в СССР имелись широкие возможности апробации имеющихся методик, научных и альтернативных гипотез непосредственно на «живом материале».

Л. Д. Троцкий в своей книге «Литература и революция» написал по этому поводу: «Человек примется, наконец, всерьёз гармонизировать себя самого. Он поставит себе задачей ввести в движение своих собственных органов — при труде, при ходьбе, при игре — высшую отчётливость, целесообразность, экономию и тем самым красоту. Он захочет овладеть полубессознательными, а затем и бессознательными процессами в собственном организме: дыханием, кровообращением, пищеварением, оплодотворением — и, в необходимых пределах, подчинит их контролю разума и воли. Жизнь, даже чисто физиологическая, станет коллективно-экспериментальной. Человеческий род, застывший homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку и станет — под собственными пальцами — объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки. Это целиком лежит на линии развития» (Троцкий Л. Д. Литература и революция. Красная новь, 1924. 2-е изд., доп.)

Его позиция в этом вопросе в основном строилась на близких ему идеях Ф. Ницше, которые разделяли и «новые люди» — футуристы, для которых собственно футуризм воспринимался как гимн сверхчеловеку, стремящемуся раздвинуть рамки своего бытия. Сам Ницше повторял: «В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель». Велимир Хлебников, в свою очередь, предлагал «углубиться в искусство сочетания племён и выводки новых для нужд земного шара».

«Футуризм не школа, — утверждал Давид Бурлюк, — это новое мироощущение». Поэтому для них, впрочем, как и для большевиков, «новый человек» — это не только искусственно сконструированный зримый образ их теорий, но и новый человеческий тип, культивировавшийся в самом «стиле» его действий или поведения.

В отличие от представителей «креативного класса», постоянно рефлексировавших на несовершенство окружающего их мира, чекисты привыкли решать исключительно прикладные задачи: по предложению В. М. Бехтерева в 1928 году для изучения архитектоники человеческого мозга был создан «Пантеон СССР» — совершенно секретный институт мозга. Он существует и сегодня в старом кирпичном здании в центре Москвы.

Туда же был передан мозг В. И. Ленина для «изучения материальных основ его гениальности». Перед кремацией тела В. В. Маяковского его мозг также поступает в лабораторию для исследований, и учёные устанавливают, что он весит аж 1700 граммов, то есть на 360 граммов больше веса мозга вождя мировой революции. Такое неожиданное обстоятельство сильно смутило советских учёных, которым пришлось срочно изменить досадное соотношение, оперативно добавив по документам «Ильичу» дополнительные 60 грамм.

… черепа шкатулку вскройте —

свернёт

драгоценный ум…

В коллекции института также оказались мозг Андрея Белого, Максима Горького, Константина Циолковского, Анатолия Луначарского, Сергея Кирова, Надежды Крупской, Иосифа Сталина, Льва Ландау и др.

Активность секретной службы подстёгивали очевидные научные достижения Нобелевского лауреата академика И. П. Павлова и «русского» ученика ещё одного «нобелевца» и последовательного евгениста Алексиса Карреля — С. А. Воронова[120]. Как известно, оба проверяли свои научные гипотезы на «пациентах»: Иван Петрович — на питерских беспризорниках, Самуил Абрамович — на французских и американских миллионерах.

И здесь одарённый сверх всякой меры, неутомимый авантюрист Яков Блюмкин пришёлся как никогда кстати: его внедрили в петроградскую организацию оккультистов и медиумов «Братство истинного служения»[121], где он всерьёз изучал гипноз и возможности телепатии.

Увлечение потусторонними мирами вообще было в моде у литературной элиты, которая в этом смысле представляла из себя нечто похожее на выгребную яму… Самый петроградский из всех детских писателей и поэтов Даниил Хармс (Ювачёв) после знакомства с книгами Густава Майринка[122] — писателя и по совместительству, крупного австрийского банкира — тоже активно заинтересовался мистикой, каббалой и религиозными практиками.

По какой-то причине особенностью ленинградских мистиков, помимо профессиональной страсти к столоверчению и общению с духами, была плохо скрываемая ненависть к советской власти. Поэтому и судили их не как мошенников и последователей различных культов, а как контрреволюционеров.

Оригинальное увлечение Хармса было использовано ОГПУ против него же в 1931 году, когда поэт вместе с А. Введенским, И. Бахтеревым, И. Андрониковым и др. был впервые арестован за участие в «антисоветской нелегальной группировке писателей». Согласно «постановлению о производстве обыска и задержании подозреваемого» (уголовное дело № 4246), в квартире Калашникова, а затем в комнате самого Хармса оперативники обнаружили «рукописи, различную переписку и 10 мистико-оккультных книг». Над рабочим столом детского писателя висела картинка, изображающая дом с устрашающей надписью «Здесь убивают детей». 31 января 1932 года обвинительное заключение по этому делу утвердил заместитель начальника УНКВД по Ленинградской области И. В. Запорожец (Гарькавый)[123].

Детскому поэту вменялось в вину следующее: «Хармс (Ювачёв) Даниил Иванович — будучи врагом Советской власти и монархистом по убеждению:

а) являлся идеологом и организатором антисоветской группы литераторов;

б) сочинял и протаскивал в детскую литературу политически враждебные идеи и установки, используя для этих целей детский сектор ЛЕНОТГИЗ’а;

в) культивировал и распространял особую поэтическую форму „зауми“ как способ зашифровки антисоветской агитации;

г) сочинял и нелегально распространял антисоветские литературные произведения.

Виновным себя признал — пр<еступление> пр<едусмотренное> ст<атьёй> 58–10 УК.». Примерно так же сформулировано обвинительное заключение в отношении других обвиняемых:

Петру Калашникову вменялось в вину «предоставление своей библиотеки, состоящей из оккультно-мистических и монархических старых изданий, в пользование антисоветски настроенным лицам».

Туфанов обвинялся в том, что он сотрудничал с редакциями белоэмигрантских газет, Бахтерев «являлся активным членом антисоветской группы литераторов».

Всем арестованным инкриминировался п. 10 ст. 58 УК РСФСР (1926): «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. 58–2-58–9 настоящего Кодекса), а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания влекут за собой лишение свободы на срок не ниже шести месяцев. Те же действия при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении, влекут за собой меры социальной защиты, указанные в ст. 58–2 настоящего Кодекса».

В ст. 22 «Основных начал уголовного законодательства СССР» (1924) органам ОГПУ предоставлялось право на внесудебное разбирательство «в случае, если по делу не собрано достаточных доказательств, устанавливающих предъявленное данному лицу обвинение, но личность его представляется, безусловно, социально опасной, то дело подлежит не ведению суда, а рассматривается во внесудебном порядке коллегией ОГПУ».

21 марта Коллегия ОГПУ постановила: «Бахтерева Игоря Владимировича из-под стражи освободить, лишив права проживания в Московской, Ленинградской обл. и погранокрутах сроком на ТРИ года, считая срок с 14/XII.31 г.

Введенского Ал-дра Ивановича из-под стражи ОСВОБОДИТЬ, лишив права проживания в Московской, Ленинградской обл., Харьковском, Киевском, Одесском окр., СКК, Дагестане, Казани, Чите, Иркутске, Хабаровске, Ташкенте, Тифлисе, Омске, Омском р-не, на Урале и погранокругах, сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г. (На обороте документа — помета о снятии судимости решением Президиума ЦИК СССР от 27.5.1936 года.)

Воронина Николая Михайловича (Павловича) выслать в Казахстан сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.

Калашникова Петра Петровича заключить в концлагерь сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г. Библиотеку конфисковать. (На обороте документа пометка: „Конфискована библиотека в 5429 томов. Отбывал срок в Свирских концлагерях“.)

Ювачёва (Хармс) Даниила Ивановича заключить в концлагерь сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г. (на обороте пометка: „Заседание Коллегии ОГПУ от 23.05.1932 г. постановило: Хармса досрочно освободить, лишив права проживания в 12 п. Уральской области на оставшийся срок“).

Туфанова Ал-дра Васильевича заключить в концлагерь сроком на ПЯТЬ лет, считая срок с 10/ХП-31 г.» [3.17]

28 января 1921 года при ВЧК был образован Специальный отдел для координации и контроля ведомственных шифровальных служб и централизованной организации секретного делопроизводства в государственных учреждениях, который возглавил член Коллегии ВЧК Г. И. Бокий, перешедший в центральный аппарат с должности полпреда ВЧК при СНК РСФСР в Туркестане.

К декабрю 1922 года Спецотдел ГПУ представлял из себя самое современное по тем временам подразделение, в основном занимавшееся защитой информации, шифрованием, радиоперехватом, соблюдением режима секретности и г. д. После знакомства с писателем-мистиком А. В. Варченко Г. И. Бокий решил использовать возможности ведомства для профессионального изучения различных паранормальных явлений.

30 января 1920 года на заседании учёной конференции института по представлению самого В. И. Бехтерева учёный-консультант «Пантеона» Александр Варченко был избран членом Ученой конференции на Мурмане и командирован в Лапландию для исследования загадочного заболевания «мерячения» местных жителей района Ловозера, ранее известного как арктическая истерия, проявлявшаяся у народов Восточной Сибири.

В своё время известный советский историк, профессор С. И. Мицкевич, начинавший свою научную карьеру как психиатр, во время отбывания ссылки за революционную деятельность в Колымском крае начал изучать особенности психологического состояния коренных народов. Учёный столкнулся с явлением, названным арктической лихорадкой, симптомы которого он описал следующим образом: «Сознание делается спутанным, появляются устрашающие галлюцинации: больная видит чёрта, страшного человека или что-нибудь подобное; начинает кричать, петь, ритмично биться головой об стену или мотать ею из стороны в сторону, рвать на себе волосы».

Думаю, что совсем не случайно его брошюра «Мэнэрик и эмиряченье. Формы истерии в Колымском крае» впервые увидела свет в академическом издании в 1929 году, хотя все исследования были проведены учёным ещё в 1903-м.

В 1922 году академик В. И. Бехтерев получил письмо от некоего Григорьева, проживавшего в районе Ловозера на Кольском полуострове. Бывший ссыльный Григорьев, имевший медицинское образование, в течение нескольких лет собирал сведения о вспышках неизученной болезни, делал записи и пытался найти какую-то систему в появлении внезапных приступов у аборигенов. Как ни странно, но её максимальная активность приходилась на периоды появления полярного сияния. Учитывая это, исследователь сделал вывод, что северное безумие связано прежде всего с природными явлениями. При содействии академика им была организована экспедиция на Кольский полуостров. Вот её и возглавил эзотерик А. Варченко, назначенный заместителем Г. И. Бокия по научной части (помимо всего прочего, в сфере его научных интересов были передача мыслей на расстоянии, массовый гипноз и т. д.).

Однако изучение массовых психозов не было основной целью экспедиции. Как следует из архивных материалов, главной задачей учёных-чекистов был поиск… следов исчезнувшей гиперборейской цивилизации, тем более что по слухам, курировал эту операцию лично председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский.

Арестованный в мае 1937 года по стандартному обвинению в контрреволюционной деятельности комиссар государственной безопасности 3 ранга Г. И. Бокий на допросе показал: «Дискуссию с Троцким 1923–24-го годов я воспринял уже по-партийному и, хотя не разделял взглядов Троцкого, но был против той, на мой взгляд, излишней страстности, которая применялась в полемике против него. Решающее влияние в дальнейшем имела смерть Ленина. Я видел в ней гибель Революции. Завещание Ленина, которое мне стало известно, не помню от кого, мешало мне воспринять Сталина как вождя партии, и я, не видя перспектив для Революции, ушёл в мистику. К 1927–27 годам я уже отошёл от партии настолько далеко, что развернувшаяся в это время борьба с троцкистами и зиновьевцами прошла мимо меня, и я в ней никакого участия не принял. Углубляясь под влиянием Варченко всё более и более в мистику, я в конце концов организовал с ним масонское сообщество и вступил на путь прямой контрреволюционной деятельности.

Следователь: Кто такой Варченко, откуда вы его знаете и каким образом он вовлёк вас в масонскую организацию?

Бокий: Варченко А. В. — биолог, в настоящее время сотрудник ВИЭМ, куда я устроил его в 1935 году. Познакомили меня с Варченко в 1924 году приезжавшие из Ленинграда бывш. сотрудники Ленинградской ЧК Лейсмейер-Шварц и Владимиров. Явившись ко мне в спецотдел ОГПУ в сопровождении Варченко, они рекомендовали мне его как талантливого исследователя, сделавшего имеющее чрезвычайно важное политическое значение открытие, и просили меня свести его с руководством ОГПУ с тем чтобы реализовать его идею. Варченко выдвигал теорию о том, что в доисторические времена существовало высокоразвитое в культурном отношении общество, которое затем погибло в результате геологических катаклизмов. Общество это было коммунистическим и находилось на более высокой стадии социального (коммунистического) и материально-технического развития, чем наше. Остатки этого высшего Общества, по словам Варченко, до сих пор существуют в неприступных горных районах, расположенных на стыках Индии, Тибета, Кашгара и Афганистана, и обладают всеми научно-техническими знаниями, которые были известны древнему обществу так называемой Древней Науки, представляющей собой синтез всех научных знаний. Существование и Древней Науки, и самих остатков этого общества является тайной, тщательно оберегаемой его членами. Это стремление сохранить своё существование в тайне объяснял Варченко антагонизмом древнего общества с римским Папой. Римские Папы на протяжении всей истории преследовали остатки древнего общества, сохранившиеся в других местах, и в конце концов полностью их уничтожили. Себя Варченко называл последователем древнего общества, заявляя, что был посвящён во всё это тайными посланцами его религиозно-политического центра, с которыми ему удалось однажды вступить в связь.

Следователь: Какие же это посланцы?

Бокий: Варченко называл имена монголо-тибетских мудрецов Нага-Навана и Хаяна Хирва. Мудрецы эти входили в состав приезжавшей в 1918 году в Ленинград и Москву Монголо-Тибетской делегации, с тем чтобы установить связь с Советами. Советским правительством делегаты приняты не были и, оскорбившись, уехали назад. Варченко, однако, во время их пребывания в Ленинграде имел возможность встречаться с ними, и они посвятили его в свои планы. Занимаясь сам в период встречи с познанием абсолютной истины (абсолютного понятия добра и зла), я заинтересовался его рассказом о существовании синтеза абсолютных научных знаний и пытался организовать Варченко в том же 1925 году поездку в Афганистан, с тем чтобы войти оттуда в контакт с хранителями этой Древней Науки. Предприятие наше, однако, сорвалось, т. к. против него запротестовал Чичерин.

Независимо от срыва моего предприятия, я, не отказываясь от намерения войти в контакт с хранителями Древней Науки, организовал из числа сотрудников спецотдела кружок по изучению этого мистического учения. Кружок этот работал под руководством посвящённого в его тайны Варченко. Входили в кружок сотрудники Спецотдела ВЧК/ОГПУ Гусев, Цибизов, Клеменко, Филиппов, Леонов, Гопиус, Плужницов. Вскоре после организации мною кружка, однако, выяснилось, что привлечённые мною в него лица из числа сотрудников Спецотдела не подготовлены к восприятию тайн Древней Науки. В связи с этим кружок распался и я привлёк для изучения мистического учения Варченко новых лиц из числа своих старых товарищей по Горному институту. Эти лица впоследствии и составили наше масонствующее сообщество». (Установить первоисточник данного документа мне, к сожалению, не удалось. Поэтому за его подлинность ручаться не могу. — Авт.)

Хочу обратить внимание читателя на то, что допрашивался не матрос-анархист или недоучившийся студент, которых было достаточно среди сотрудников ВЧК. В отличие от многих своих сослуживцев, Глеб Иванович успел получить достойное образование, учился в лучшем в империи Горном институте им. императрицы Екатерины II, был выходцем из древнего дворянского рода выдающихся учёных, да и дружба с В. И. Лениным со времён «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» что-то да значила.

Если же кто-то решил, что в XXI веке интерес спецслужб к подобным явлениям пропал, могу порекомендовать пытливым читателям книгу без авторства «Проект Россия», ещё несколько лет назад занимавшую важное место во многих начальственных кабинетах как на Старой, так и на Лубянской площадях.

В конце 20-х годов прошлого века «тайные знания» — это не такая уж ересь. Создавая новую мировую религию, большевики довольно серьёзно относились к сверхъестественным способностям человека, особенно к формированию условий, при которых они проявляются.

Я думал, Ты всесильный Божище,

А Ты недоучка, крохотный божик.

Видишь, я нагибаюсь,

из-за голенища

достаю сапожный ножик.

Крылатые прохвосты,

жмитесь в раю,

Ерошьте волосы в испуганной тряске

Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою

Отсюда до Аляски.

Пустите, меня не остановите

Вру я, вправе ли

Но я не могу быть спокойней…

(Маяковский В. В. Тринадцатый апостол)

Этим принципиальным интересом объясняется и то, что именно Я. Блюмкин в 1926–1928 годах при непосредственном участии Г. В. Чичерина организовывал секретные экспедиции с целью найти мифическую Шамбалу. Формально исследователями руководил теософ и художник Николай Рерих[124], но если основной целью «недоброго колдуна с длиной седой бородой», как называл его А. В. Луначарский, были всё-таки научные изыскания, о чём свидетельствуют его обширные дневники, то основной задачей старшего уполномоченного иностранного отдела ОГПУ Я. Блюмкина, периодически выступавшего в образе благочестивого монгольского монаха, было ни много ни мало — свержение Далай-ламы XIII. Этим же, по всей видимости, и был вызван пристальный интерес к необычной экспедиции английского полковника Фредерика М. Бейли, занимавшего должность political officer в Сиккиме. Всё-таки умели действовать масштабно большевики!

Несмотря на то что Яков Блюмкин никогда не скрывал своей близости к Льву Троцкому, а порой откровенно бравировал ею, что на самом деле соответствовало действительности, именно ему было поручено руководство советской агентурой на Ближнем Востоке. Л. Д. Троцкий, в секретариате которого чекист работал после окончания военной академии РККА, писал о нём: «Я взял его к себе, в свой военный секретариат, и всегда, когда я нуждался в храбром человеке, Блюмкин был в моём распоряжении».

Перед своей оказавшейся последней командировкой Яков написал завещание, которое по своему замыслу было очень похожим на предсмертное письмо Владимира Маяковского. Чекист просил установить персональную пенсию своей жене и сыну: «Мне грустно думать, что сын мой будет так же бессильно мало знать о своём отце, как я о своём», попросил, чтобы его единственному сыну Мартину дали воспитание, которое «должно быть обязательно коллективистское, трудовое, коммунистическое с пропорциональным физическим уклоном». Не забыл Блюмкин упомянуть в завещании и своих других родственников: «В том случае, если помощь, оказываемая Соввластью, будет составлять не ниже 50 % моего месячного заработка (225 р.), я надеюсь, что она будет больше, то соответствующие суммы выдавать на содержание и воспитание племянниц моих Флоры и Шелли Блюмкиных, дочерей моей сестры Розалии Григорьевны и т. Исаака Рая, беззаветно преданного коммуниста, погибшего смертью на Украинском фронте в рядах 3-й армии (б. Румфронта) весной 1918 года».

Конечно, невольно возникает вопрос: «О чём вообще думали такие отчаянные люди, как капитан Блюмкин?» Возможно, что были какие-то исключительные примеры заботы спецслужбы о семьях своих геройски погибших товарищей, раз на неё так рассчитывал легендарный террорист. Как известно, вдова Ф. Э. Дзержинского жила в его кремлёвской квартире до 1961 года и, как мы понимаем, ни в чём особо не нуждалась…

Когда Яков Григорьевич перешёл на нелегальную работу, то сначала действовал под именем еврея-ортодокса Яффо Гурфинкеля, владевшего небольшой прачечной, а затем азербайджанского тата Якоба (Якуба) Султанова. Для финансирования собственной клиентелы он, по согласованию с закордонным отделом ВЧК, с помощью своего агента — антиквара Я. Эрлиха — открыл в самом центре Константинополя букинистический магазин, коммерческая деятельность которого осуществлялась благодаря положениям декрета СНК РСФСР от 20.04.1920 № 187, в соответствии с которым были национализированы «запасы книг и иных печатных произведений». Все книжные собрания, включая частные библиотеки, были объявлены собственностью государства. Правда, некоторые из раритетов, когда-то реквизированные царскими сатрапами, были, наоборот, возвращены первоначальным владельцам, в частности религиозным общинам. Так, 9 декабря 1917 года Совнарком удовлетворил просьбу краевого мусульманского съезда Петроградского национального округа о возвращении мусульманам Священного Корана Османа, который был трофеем русских войск в качестве после взятия Самарканда в 1868 году и с тех пор хранился в Императорской публичной библиотеке Санкт-Петербурга[125].

В числе прочих были изъяты из синагог, библиотек и частных владений издания на древнееврейском, арамейском и прочих «мёртвых» языках. Некоторые из редчайших фолиантов, практически не имевших цены, и оказались в руках у предприимчивого разведчика, который организовал их вывоз из СССР в Турцию для последующей продажи[126].

Руководству ОГПУ стало известно, что после встречи со Львом Троцким на острове Biiyuk Ada (Принкипо) под Константинополем, где опальный политик жил на большой вилле, ранее принадлежавшей российскому посольству, чекист начал создавать в спецслужбе собственную сеть тайных сторонников. Более того, он пообещал Троцкому предоставить 5 000 000 рублей на первоочередные нужды мировой революции, а также способствовать оперативному получению им секретных сведений, касающихся планов советской разведки как в отношении него, так и его ближайших соратников.

Блюмкин предлагал простой и понятный ему способ получения необходимых средств — «экс» банковской кассы или сговор с симпатизирующим троцкистам советским служащим с целью крупного хищения бюджетных средств. Как любил в таких случаях повторять один литературный герой: «Конгениально, Киса!»

Информация о состоявшихся несанкционированных контактах ближневосточного резидента с главным советским оппозиционером немедленно поступила в Москву от сотрудницы ИНО Елизаветы Горской (Зарубиной) — «Эрны», она осуществляла негласный надзор за Блюмкиным в Турции и по совместительству была его любовницей. Вдобавок ко всему Якову Григорьевичу так и не удалось выполнить приказ Центра о немедленной ликвидации бывшего помощника И. В. Сталина по делам Политбюро и секретаря Политбюро ВКП (б) Б. Г. Бажанова, нелегально выехавшего из СССР и начавшего активно сотрудничать с британской MI-6.

Решая специальные задачи в британской Палестине, Блюмкин при всей своей креативности также ухитрился «проспать» очередной кровавый конфликт между еврейской и палестинской общинами, произошедший в августе 1929 года, в результате которого погибли 133 еврея и 116 арабов. Запоздалая реакция резидента на неординарные события на стратегически важном участке обострила в Москве вопрос о его соответствии занимаемой должности. В совокупности с данными о его несанкционированных контактах, решение принято однозначное: немедленный отзыв на родину. Перед убытием чекист, несмотря на все риски своего положения, взял с собой две книги, полученные им непосредственно от Льва Давидовича, на страницах которых тот химическими чернилами написал своим сторонникам в СССР некое послание. На «беспокойном хозяйстве» в Константинополе оставался особоуполномоченный Закордонной части ИНО Яков Серебрянский, позднее назначенный на ключевую должность резидента в Париже[127].

В ноябре 1929 года Я. Блюмкин был арестован в Москве, как активный участник троцкистского заговора. Перед этим он, зная о возможном аресте, некоторое время скрывался на квартире, принадлежавшей вчерашней эмигрантке Раисе Идельсон (вместе со своим мужем художником Робертом Фальком она жила на Мясницкой улице, в двух шагах от Лубянки), довольно опрометчиво встречался со своей подругой Е. Горской («Эрной»), попытался выехать из столицы в Ростов. В ходе задержания, которое было произведено, по всей видимости, после доклада «Эрны» по команде, оказал отчаянное вооружённое сопротивление, попытавшись скрыться от опергруппы на автомобиле. Однако арест опытного и хорошо обученного разведчика был проведён некачественно, со стрельбой и погоней в самом центре Москвы. Как выяснилось позднее, в центральном аппарате не смогли найти достаточного числа подготовленных оперативников для такого ответственного задания. Среди изъятых при обыске вещей у Блюмкина были обнаружены книга Владимира Маяковского с дарственной надписью «Товарищу Блюмочке», наградной «браунинг», пара сотен рублей. Его коллеги немедленно распространили фантастический слух о том, что при обыске следователем был изъят «чемодан, полный долларов и рублей».

После интенсивных допросов, 20 октября 1929 года Блюмкин дал следователю признательные показания:

«16 апреля у меня было первое и единственное свидание с Троцким. Оно произошло в его квартире на улице Исет-паша и продолжалось свыше четырёх часов. При тех чувствах, которые меня охватили, я в первый раз за многие годы своей работы в органах ОГПУ потерял чувство чекистской дисциплины. Вместе с тем другая, чисто деловая, сторона этой дисциплины заставила меня идти на свидание с Троцким, соблюсти конспиративные гарантии, чтобы не создать опасности для моей непосредственной работы.

Очень большая часть нашей беседы была посвящена вещам, политического интереса не представляющим. Троцкий рассказывал подробности своей высылки, своего жития в Алма-Ате, предавался ещё некоторым более отдалённым воспоминаниям, делился своими взглядами на визы в Европу, своими впечатлениями от Турции и т. поинтересовался моей жизнью и работой за весь период до моего отъезда за границу. Когда эта личная часть беседы была окончена, Троцкий направил нашу беседу на политические рельсы. Он не занимался сколько-нибудь полным изложением своего политического настроения, очевидно, полагая, что я достаточно о сём осведомлён. Прежде всего я услышал от него совершенно явную точку зрения на возможность падения советского режима, не как отдельную перспективу, а как на возможность ближайших месяцев. Помню его дословное выражение: „Раньше волна шла вверх, а теперь она идёт вниз, стремительно вниз“. При этом Троцкий не мотивировал, в результате каких катастрофических процессов он высказывает убеждение о падении Советской власти чуть ли не в ближайшие месяцы. Помню твёрдо, говоря о своих взаимоотношениях с представителями ГПУ в консульстве, он сказал мне: „Я этому товарищу Минскому сказал, что, может быть, Вы меня через 3–4 месяца позовёте доклад прочесть на тему `Что делать?`, но тогда уже будет поздно“. Впечатление у меня было такое, что Троцкий свою высылку рассматривает чуть ли не в качестве одного из признаков возможности падения советского режима в ближайшие месяцы. Ограничившись этой фразой, он сразу перешёл к тому, что в связи с такой перспективой фактически должна делать оппозиция. Он сказал, что, так как Советская власть может в ближайшее время погибнуть, то задача состоит в том, чтобы среди элементов коммунистической партии найти такие кадры, которые, при смене советского режима какой-нибудь другой системой, образуют левую часть пролетариата в условиях этой новой системы, когда теперешняя компартия будет непоправимо скомпрометирована в глазах пролетариата, и что нужно строить нелегальную организацию не только для сегодняшнего, но и для завтрашнего дня…» И далее: «Всей специфичности частной проблемы высылки Троцкого я тогда не понял. Высылка меня страшно взволновала также в эмоциональном смысле. Я был несколько дней в состоянии нервного заболевания. Факт высылки Троцкого за границу воспринимался мною под углом грозящей ему физической опасности. Для меня не было ни малейшего сомнения в том, что он будет в ближайшие дни убит террористическими элементами монархической эмиграции. Я считал, что при всех его политических заблуждениях партия не должна была ставить его перед этой опасностью. Я считал также, что партия не должна была, высылая его за границу, лишать его возможности вернуться к ней. Фракционная узость мешала мне причину этого видеть не в самом Троцком, а в партии. Моя первая реакция была немедленно выехать в Константинополь, но интересы дела взяли верх, и я провёл в Европе столько времени, сколько нужно было для успешного совершения всех моих операций».

Уже в тюремной камере, опираясь на собственный практический опыт, Яков Блюмкин подготовил для коллег методическое пособие «О поведении в кругу литературных друзей», затем изложил собственную биографию на 10 листах (непонятно зачем и для кого): «Мои колебания всегда шли справа налево, всегда в пределах советского максимализма, — уверял он. — Они никогда не шли направо. На фоне моей жизни это показательно.

Имею 4 огнестрельных и два холодных ранения. Имею три боевые награды. Состою почетным курсантом Тифлисской Окружной Пограничной школы ОГПУ и почётным красноармейцем 8-го полка Войск ОГПУ (в Тифлисе)».

Уже 3 ноября 1929 года специальная коллегия ОГПУ в составе Менжинского, Ягоды и Трилиссера, во внесудебном порядке[128], на основании Постановления Президиума ВЦИК от 5/у-1927 года «за контрреволюционную деятельность, повторную измену делу пролетарской революции и советской власти, за измену революционной чекистской армии и шпионаж в пользу германской военной разведки» приговорит бывшего боевика к расстрелу, с конфискацией всего имущества[129].

Впрочем, в процессе обсуждения приговора мнения членов коллегии ОГПУ разделились: за расстрел высказались Ягода, Агранов, Паукер, Молчанов и др. Против — Трилиссер, Артузов, Берзин. Сам председатель ОГПУ Менжинский на заседании присутствовать не смог — был болен.

5 ноября 1929 года Политбюро ЦК ВКП (б) приняло постановление № 106 «О Блюмкине»:

«а) Поставить на вид ОГПУ, что оно не сумело в своё время открыть и ликвидировать изменческую антисоветскую работу Блюмкина.

б) Блюмкина расстрелять.

в) Поручить ОГПУ установить точно характер поведения Горской».

По рассказам Я. Агранова, присутствовавшего при казни, бывший капитан ГБ и орденоносец Яков Блюмкин сам командовал расстрельным отделением красноармейцев: «По революции, пли!», перед смертью успел крикнуть: «Да здравствует товарищ Троцкий!», охрипшим голосом запел «Интернационал».

Так что совсем не зря имажинист Вадим Шершеневич когда-то посвятил лихому другу стихотворение «Сердце частушка молитв»:

Я. Блюмкину

Другим надо славы, серебряных ложечек,

Другим стоит много слёз,

А мне бы только любви немножечко

Да десятка два папирос.

А мне бы только любви вот столечко,

Без истерик, без клятв, без тревог,

Чтоб мог как-то просто какую-то Олечку

Обсосать с головы до ног.

И, право, не надо злополучных бессмертий,

Блестяще разрешаю мировой вопрос.

Если верю во что — в шерстяные материи,

Если знаю — не больше, чем знал и Христос.

И вот за душою, почти несуразною,

Широколинейно и как-то в упор,

Май идёт краснощёкий, превесело празднуя

Воробьиною сплетней распёртый простор.

Коль о чём я молюсь, так чтоб скромно мне в дым уйти,

Не оставить сирот — ни стихов, ни детей;

А умру — моё тело плечистое вымойте

В сладкой воде фельетонных статей.

Моё имя попробуйте, в Библию всуньте-ка:

Жил, мол, эдакий комик святой,

И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика,

Называя любовью покой.

И смешной, кто у Данта влюблённость наследовал,

Весь грустящий от пят до ушей,

У весёлых девчонок по ночам исповедовал

Своё тело за восемь рублей.

На висках у него вместо жилок — по лилии,

Когда плакал — платок был в крови,

Был последним в уже вымиравшей фамилии

Агасферов единой любви.

Но пока я не умер, простудясь у окошечка,

Всёсмотря: не пройдёт ли по Арбату Христос, —

Мне бы только любви немножечко

Да десятка два папирос. [1.279]

Официальных сведений о казни легенды ВЧК-ОГПУ в центральных советских газетах не было. Слухи распространялись в Москве, какие-то литовки с информацией о расстреле появлялись в Ереване[130].

Ещё один высокопоставленный сотрудник ЧК — свидетель расстрела «врага народа» — народного артиста РСФСР, члена РКП(б) Всеволода Мейерхольда-Райха, рассказывал о том, как измученный допросами режиссёр прокричал перед смертью: «Да здравствует революция!»

Такое близкое общение с сотрудниками ОГПУ, обладавшими исключительными возможностями и казавшимися богеме всесильными, по всей видимости, давало многим деятелям культуры и искусства, как и самому Владимиру Маяковскому, обманчивое ощущение собственной защищённости.

Впервые со времён Ивана IV (Грозного) в структуре российской государственной власти появились профессиональные люди с неограниченными полномочиями и практически узаконенным правом на безнаказанное убийство политических оппонентов режима. Не вызывает сомнений, что друзья-силовики делились с поэтом своими соображениями по поводу событий, которые в это время происходили в стране.

В 1924–1925 годах все силы ОГПУ были брошены на локализацию крестьянских волнений, в большинстве своём вызванных чрезмерно высокой налоговой нагрузкой на крестьянские хозяйства. По самым скромным подсчётам, в них участвовали около 800 000 человек. Прежде всего крестьяне были озлоблены применяемыми методами сбора налогов, так как в случае образования недоимки неминуемо следовала практически немедленная конфискация домашнего скота и сельхозинвентаря.

Как известно, Уголовный кодекс РСФСР (в редакции 1922 года) относил неуплату налогов к контрреволюционным преступлениям (Гл. 1 Государственные преступления). Ст. 62 предусматривала ответственность за «участие в организации, действующей в целях, означенных в 57 статье Угол, код., путём возбуждения населения к массовым волнениям, неплатежу налогов и невыполнению повинностей, или всяким иным путём в явный ущерб диктатуре рабочего класса и пролетарской революции» в виде высшей меры наказания с конфискацией всего имущества.

В августе 1924 года началось восстание на родине Владимира Маяковского — в Западной Грузии, в Гурии, где, в соответствии со сводками Политуправления, волнения не утихали в течение ряда лет.

В 1928 году забастовки рабочих отмечены по всей стране: в Московской, Ленинградской областях, на Урале и в Сибири. Начался массовый голод на Украине, где план хлебозаготовок удалось выполнить только с помощью повальных арестов и обысков среди крестьянского населения. В Среднем Поволжье под суд отдано более 17 тысяч крестьян по стандартному обвинению в утаивании хлебных излишков.

Только одна,

осипшим голосом,

сумасшедшие проклятия метелями мел

рек,

дорог снеговые волосы

ветром рвя, рыдает земля.

Хлеба!

Хлебушка!

Хлебца!

Сам смотрящий смерть воочию,

еле едящий,

только б не сдох, —

тянет город руку рабочую

горстью сухих крох.

(Маяковский В. В. Сволочи)

Сам Маяковский не мог не видеть очередей за основными продуктами питания в Москве, как и тысяч беженцев из вконец оголодавших губерний, готовых на любую работу в столице. В это время у Владимира Владимировича появляется любимая поговорка: «У вас хорошее настроение? Значит, у вас плохая информация».

Ежедневно

Как вол жуя,

Стараясь за строчки драть, —

Я

не стану писать про Поволжье:

про ЭТО — страшно врать.

(Маяковский В. В. Два не совсем обычных случая)

Очевидно, что поэт не мог не обсуждать с более чем осведомлёнными друзьями-чекистами катастрофическую экономическую и социальную ситуацию в стране и вряд ли следовал примеру Лили Брик, которая, в отличие от него, любила порассуждать о том, что на самом деле ничего страшного не происходит и во всём виноваты коварный внутренний враг и ползучая контрреволюция. Это обманчивое чувство причастности к «касте неприкасаемых» оставалось у Владимира Владимировича даже после получения им трагического известия о расстреле футуриста и «лефовца» Владимира Силлова, который был членом сибирской футур-группы «Творчество» и подготовил библиографию его произведений для первого тома собрания сочинений. 28-летний литератор был обвинён в шпионаже и контрреволюционной пропаганде, а затем казнён через три дня после объявления ему приговора.

«А ведь для нас чекисты были — святые люди!» — сказала Лили Юрьевна после того, как услышала историю о мытарствах в тюрьме и во время лагерного этапа известной московской актрисы — бывшей заключённой.

В 1936 году Михаил Пришвин написал в дневнике: «Столько убийств! И всё-таки кровь в самое короткое время исчезает, как роса. И всё потому, что человек этот прост, целен и совершает убийства не за себя, а по вере своей в лучшее общество. Пётр I ведь тоже казнил много, и все такие казнят, и у всех сошла кровь, как роса, кроме Робеспьера. Видно, чтобы кровь обращалась в росу, кроме веры в лучшее, ещё нужна и удача. Неудачливые госдеятели становятся злодеями». Конечно же, напрашиваются аналогии, но мы о них благоразумно умолчим…

3.1. Да здравствует советский суд — самый гуманный суд в мире!

Лишь, злобно забившись под своды законов,

живут унылые судьи…

Маяковский В. В. Гимн судье

В первые постперестроечные годы в сотнях публикаций в самых популярных изданиях того времени — «Московских новостях», «Огоньке», «МК», «Собеседнике», — выходивших миллионными тиражами, было принято обвинять правоохранительные органы СССР периода «большого террора» в абсолютном пренебрежении к принципам социалистической законности. Наконец-то получившие свободу журналисты буквально смаковали неизвестные ранее детали судебных процессов над врагами народа, рассказывая об изощрённых методах допросов следователей НКВД, неожиданно ставших знаменитее своих жертв, и т. д.

Несмотря на то что ещё в 1918 году начальник отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК Мартин Лацис высказывал в издаваемом чекистами журнале «Красный террор» вполне определённую позицию в отношении пролетарского правосудия: «Мы не ведём войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который мы должны предложить, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора», в большинстве случаев действия сотрудников ВЧК-ОГПУ-НКВД, надзорных органов, суда практически полностью соответствовали действующему на тот момент времени советскому законодательству.

Например, для того чтобы получить право на досудебный приговор в отношении обвиняемого в государственном преступлении, следствию необходимо было не только иметь его личное признание в его совершении, но и соблюсти чётко определённую процедуру — как минимум выйти с ходатайством в Президиум ВЦИК СССР.

25 мая 1922 года был введён в действие Уголовно-процессуальный кодекс, ознаменовавший собой новый период в развитии советского судопроизводства. Кодификация уголовно-процессуального законодательства должна была означать положительные изменения, особенно заметные на фоне периода «революционной законности», но в данном случае мы имеем очевидный пример упрощённого правосудия, основной задачей которого была максимальная примитивизация как самого судебного процесса, так и процедуры постановки приговора.

Новый УПК до крайности развивал государственные функции и всячески подавлял инициативу суда, если она, конечно, была:

— народный суд рассматривал дела в составе народного судьи и а) шести народных заседателей по особо важным уголовным делам и б) двух заседателей по остальным уголовным делам и всем гражданским, избирался районными или городскими советами или УИК с последующим утверждением ГИК.

Обязательным условием избрания были обладание избирательным правом, опыт работы в пролетарских организациях, техническая и практическая подготовка. Как мы понимаем, право на избрание судьи означало и право его отзыва, реализовать которое исполкомы могли в случае необходимости на ближайшей сессии.

Специальная инструкция № 100 1920 года предписывала местным органам привлекать в народные заседатели в первую очередь «наиболее передовые элементы», при составлении списков должны были быть приняты во внимание указания местного комитета РКП.

При этом в силу ст. 97 суд в своей деятельности не был стеснён никакими формальными обязательствами. На основании ст. 257 председательствующий в судебном заседании должен был направлять судебное следствие в сторону, «наиболее благоприятствующую раскрытию истины». Однако запредельно низкий профессиональный уровень судей и их партийная односторонность делали судебный процесс заведомо обвинительным и предрешённым, что нередко приводило к «приговору, покоящемуся не на фактах, выясненных в процессе судоговорения, а на предрешающей его, исходящей от властного центра директиве» (Право Советской России. Сборник статей, составленных профессорами русского юридического факультета. Выпуск второй. Прага, 1925).

В силу ст. 381 участие как стороны защиты, так и стороны обвинения в процессе не являлось обязательным, и «разрешается каждый раз в зависимости от сложности дела, доказанности преступления или особого политического или общественного интереса дел; но и принимающие участие в заседании стороны могут быть не допущены к прениям, если суд признает дело достаточно выясненным (ст. 397 УПК)» и т. д. (там же. — Авт.).

Однажды Владимир Владимирович достаточно резко отреагировал на публикацию в «Листке Рабоче-Крестьянской инспекции» о гражданине Мещерине, который Тамбовским губернским судом сначала был осуждён за контрреволюционную деятельность к 10 годам лишения свободы, а затем, через два с половиной года, обвинительный приговор, постановленный в его отношении, был отменён губисполкомом (?), и, как выяснилось, совершенно незаконно:

Твёрд

пролетарский суд.

Он

не похож на вату.

Бывает —

и головы не снесут

те,

которые виноваты.

Это

ясно для любого,

кроме…

города Тамбова.

Дядя

есть

в губисполкоме.

Перед дядей

шапку ломят.

Он,

наверное, брюнет —

у брюнетов

жуткий взор.

Раз —

мигнёт —

суда и нет!

Фокусник-гипнотизёр.

Некто

сел «за белизну».

Некто

с дядею знаком.

Дядя

десять лет слизнул —

как корова языком.

(Маяковский В. В. Каждый сам себе ВЦИК, 1928)

В газетах такие новости не редкость — в областных судах и не такое бывало, особенно при рассмотрении гражданских тяжб.

В 1927 году в Тамбовский губернский суд поступила кассационная жалоба М. В. Фомина: его отцовство было признано вопреки отсутствию в материалах гражданского дела каких-либо доказательств. Кроме того, на одном из заседаний в качестве судебного заседателя была привлечена гражданка Севастьянова, которая не состояла в списках заседателей. Здесь же народный суд одного из судебных участков признал отцовство гражданина Филатова и взыскание с него алиментов по иску гражданки Шуваловой на основании «установления сходства глазами» с ответчиком её дочери, которой к тому времени было уже 17 лет.

В марте 1928 года в газете «Орловская правда» была опубликована заметка «Шемякин суд», подписанная инициалами «Н. Б.», в которой приводился оправдательный приговор, постановленный судьёй Степановым братьям Павловым, подозреваемым в краже семян конопли и ржи из амбаров Россошевского пункта «Хлебопродукта». Несмотря на то что при обыске у подсудимых были обнаружены колхозные конопля и рожь, судья мотивировал своё решение тем, что «кража была осуществлена через забор трёхметровой высоты и для этого нужна лестница, а у Павловых есть только короткая лестница с тремя порожками и по ней невозможно подниматься и спускаться смешком конопли». [1.111]

В 1929 году было издано постановление об изменении «Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик», включавших в себя ряд новых признаков, которые влекли за собой усиление наказания за совершённые преступления. Одновременно предусматривалось смягчение наказания ниже низшего предела или неприменение наказания вообще в том случае, если обвиняемый перестал представлять опасность для общества, но увы, эти счастливые обстоятельства целиком и полностью зависели от состояния революционного правосознания судей.

Закон предусматривал два вида лишения свободы: в исправительно-трудовой лагере сроком от 3 до 10 лет и в общих местах заключения сроком до 3 лет (современные общий и строгий режимы содержания в местах заключения).

В этом же 1929 году в советском уголовном праве появилось понятие «невозвращенцы», которыми признавались «граждане, которые перебежали в лагерь врагов рабочего класса и находятся в данный момент за границей, объявляются вне закона и подлежат расстрелу в течение 24 часов со дня их обнаружения и вынесения приговора».

Попыткам модернизации законодательства объективно препятствовало качество как судебного процесса, так и предварительного следствия. На 46-м Пленуме Верховного суда СССР в марте 1934 года А. Я. Вышинский выступил с докладом, в котором подверг разгромной критике состояние следствия в стране, его некомпетентность и безграмотность, особенно на предварительной стадии. По мнению заместителя прокурора СССР, суды поверхностно выносят приговоры по уголовным делам, часто перегружены и рассматривают свыше 10 дел в день.

Сразу же были предложены новеллы:

— отказ от письменного доклада и переход исключительно к устным прениям сторон в судебном процессе. Докладчик с письменным заключением мог быть привлечён только по «сложнейшим делам» («Члены суда должны в известной степени сами „специализироваться“, привыкнуть сами читать дела, готовить краткий устный доклад и писать соответственное краткое решение», — писал «Ежедневник советской юстиции» № 19).

— для судей установить норму, «не превышающую силы человека (…) не более 2, в худшем случае 3 раз в неделю в заседании; прочие дни на подготовку докладов» и т. д.

Думаю, что у большинства федеральных судей эти цифры вызовут саркастическую улыбку. Несмотря на то что по современной статистике уголовные дела составляют только 4 % от общего числа дел, рассматриваемых судами, существующая нагрузка на судей в разы выше.

Уже 1 декабря 1934 года (по случайному совпадению — в день убийства С. М. Кирова) ЦИК принял Постановление о внесении изменений в главу XXIII УПК РСФСР 1923 года, которая устанавливала специальный порядок ведения дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти. Теперь по делам этой категории следствие надлежало заканчивать в течение 10 дней, ознакомление с обвинительным заключением осуществлять за сутки до даты рассмотрения дела в суде, само рассмотрение дел осуществляется без участия сторон, не допускается кассационное обжалование вынесенных приговоров и рассмотрение просьб о помиловании. В соответствии со специальным уголовным законом приговор о применении высшей меры социальной защиты — смертной казни — должен приводиться в исполнение незамедлительно после его провозглашения.

Появление в советской юриспруденции дефиниции относительно того, что признание обвиняемого в уголовном процессе есть «царица» доказательств (regina probationurn), по какой-то причине связывается с именем бывшего меньшевика и командира боевой рабочей дружины в период революции А. Я. Вышинского[131].

Высокопрофессиональный юрист А. Я. Вышинский, тем более занимавший пост прокурора СССР, такого никогда не утверждал. Нечто подобное действительно говорил прокурор РСФСР Н. В. Крыленко — «свирепый якобинец Октября» — в обвинительной речи на процессе Промышленной партии: «Высшей уликой при всех обстоятельствах является всё же сознание подсудимых».

Сам же Андрей Януарьевич в своих работах доказывал обратное, считая признание обвиняемых «ошибочным принципом средневекового процессуального права», так как «переоценка значения признаний подсудимого или обвиняемого доходили до такой степени, что признание себя виновным считалось за непреложную, не подлежащую сомнению истину, хотя бы это признание было вырвано у него пыткой».

Выступая на первом съезде советских писателей, Алексей Максимович Горький тоже позволил себе некое откровение на эту щекотливую тему, когда отметил в докладе: «Были другие мастера и художники кровопийства, люди страшного морального облика, сладострастники и эстеты мучительства». Эти слова, вообще-то, относились к некоторым писателям XIX века, но как точно они охарактеризовали т. н. «новых дворян»! Вот уж кто воистину — «эстеты мучительства»!

С высоты дня сегодняшнего мысль о том, что страшный выбор Владимира Маяковского 14 апреля 1930 года был единственно верным, по-прежнему не даёт покоя. Уже через несколько лет многие поэты и писатели, причём из числа самых известных, только за одно подозрение в общении с троцкистами становились обвиняемыми по уголовным делам, возбуждённым по самым невероятным основаниям.

В 1936 году был расстрелян литературный критик Ричард Пикель, в марте 1937 года — поэт, сотрудник газеты «Правда» Иван Филипченко, а так называемым «новокрестьянским поэтам» было предъявлено обвинение «в творческой близости к кулацкому поэту» Есенину. В мае — июне этого же года к высшей мере наказания приговорены Юрий Островский, поэт-футурист Борис Кушнер (тот самый, который упрекал Давида Бурлюка, Василия Каменского и Владимира Маяковского «в недостаточной политической активности»), был осуждён и расстрелян Симон Виталин. 16 июня в Лефортовской тюрьме были казнены входившие в антисоветскую «Сибирскую бригаду» Иван Васильев, Михаил Герасимов, Михаил Карпов, Иван Макаров, Павел Васильев, Тимофей Мещеряков, Владимир Кириллов как члены террористической группы, готовившие покушение на товарища И. В. Сталина.

При обыске у поэта Павла Васильева нашли стихотворение, написанное им гекзаметром:

Ныне, о муза, воспой Джугашвили, сукина сына.

Упорство осла и хитрость лисы совместил он умело.

Нарезавши тысячи тысяч петель,

насилием к власти пробрался.

Ну что ж ты наделал, куда ты залез,

расскажи мне, семинарист неразумный!

Во внутренней тюрьме на Лубянке в одной камере с ним сидел его коллега — писатель, критик, историк литературы Р. В. Иванов-Разумник, которому посчастливилось остаться в живых. В своих мемуарах он вспоминал:

«Нам суждено было стать свидетелями, а многим — и страдательными участниками ряда ничем не прикрытых пыток: ими, по приказу свыше, ознаменовал себя „ежовский набор“ следователей.

Впрочем, должен сразу оговориться: пыток в буквальном смысле — в средневековом смысле — не было. Были главным образом „простые избиения“. Где, однако, провести грань между „простым избиением“ и пыткой? Если человека бьют в течение ряда часов (с перерывами) резиновыми палками и потом замертво приносят в камеру — пытка это или нет?! Если после этого у него целую неделю вместо мочи идёт кровь — подвергался он пытке или нет?! Если человека с переломленными рёбрами уносят от следователя прямо в лазарет — был он подвергнут пытке?! Если на таком допросе ему переламывают ноги и он приходит впоследствии из лазарета в камеру на костылях — пытали его или нет?! Если в результате избиения повреждён позвоночник так, что человек не в состоянии больше ходить, — можно ли назвать это пыткой?! Ведь всё это — результаты только „простых избиений“! А если допрашивают человека „конвейером“, не дают ему спать в течение 7 суток подряд (отравляют его же собственными токсинами!) — какая же это „пытка“, раз его даже и пальцем никто не тронул! Или вот ещё более утончённые приёмы, своего рода „моральные воздействия“, человека валят на пол и вжимают его голову в захарканную плевательницу — где же здесь пытка? А не то — следователь велит допрашиваемому открыть рот и смачно харкает в него, как в плевательницу: здесь нет ни пытки, ни даже простого избиения!.. Я рассказываю здесь о таких только случаях, которые прошли перед моими глазами…» [1.59]

29 июля того же 1937-го был расстрелян Пётр Парфёнов, 3 августа — Линард Лайцене и Фатых Сайфи, 13 августа — поэты Борис Губер, Николай Зарудин и Иван Приблудный, редактор журнала «Красная новь» Александр Воронский (ему Сергей Есенин в своё время посвятил поэму «Анна Снегина»), в тот же день погибли сын Сергея Александровича Юрий Изряднов, 22-летний техник-конструктор Военно-воздушной академии им. Жуковского, и писатель Артём Весёлый — автор романа «Россия, кровью умытая».

Из 597 писателей, избранных делегатами на I съезд Союза писателей СССР, 182 были казнены за контрреволюционную деятельность, ещё 38 из них были репрессированы, отбывали длительные тюремные сроки. При этом литераторы не были каким-то особым объектом репрессий, возможно, более заметными, но в сложившихся условиях шансы остаться живым и невредимым у Владимира Маяковского практически отсутствовали. Завистливые коллеги разной степени популярности и так чуть ли не ежедневно строчили на него доносы, поступали многочисленные сигналы, связанные с зафиксированными откровениями поэта на десятках встреч с читателями, которые обобщались в секретно-оперативном отделе ОГПУ

Существенной проблемой, не позволявшей надеяться на законный порядок расследования уголовного дела, как уже говорилось, была тотальная зависимость советского суда от мнения партийных органов и спецслужб, а также «классовый характер карательной политики».

В Москве были созданы народные окружные суды, за основу при их организации были взяты суды дореволюционного периода — собственно, других вариантов особо не было. В них начали поступать, в буквальном смысле, все дела — от спекуляции до умышленных убийств. Состав суда состоял из председателя и двенадцати заседателей, в обязательном порядке — большевиков. Судебные постановления обсуждались гласно, публично, совещательная комната не была предусмотрена в принципе — председатель, и заседатели сидели за одним большим столом.

По мнению руководителей советской юстиции, такой порядок, который правоведы «старой школы» справедливо посчитали «громадным шагом» назад по сравнению с судом присяжных заседателей, так как у «новых» заседателей их самостоятельность при обсуждении дел попросту отсутствовала, абсолютно отвечал интересам общества победившего пролетариата: «Наши товарищи коммунисты судят на основании революционной совести, и никакой председатель, даже если он буржуй, не сможет сбить их с толка».

Я. Н. Бранденбурский — член Народного комиссариата юстиции РСФСР — на губернском съезде сотрудников органов юстиции в Ленинграде говорил: «Классовая политика заключается не в том, что, когда перед вами рабочий, то дать ему во что бы то ни стало меньше, а когда перед вами нэпман, то дать ему во что бы то ни стало, а чтобы при решении вопроса вы считались с тем, какое решение является наиболее правильным, наиболее выгодным и наиболее целесообразным с точки зрения класса в целом».

С. Кобяков в своей книге «Красный суд. Впечатления защитника в революционных трибуналах» упоминал характерный эпизод, когда в окружном суде рассматривалось уголовное дело красноармейца, незадолго до того вернувшегося из плена, по обвинению его в умышленном убийстве милиционера. Сотрудник милиции, который нёс службу на рынке у Сухаревской башни, чем-то обидел товарища подсудимого. «Последний прибежал в Спасские казармы и рассказал об обиде. Обвиняемый выскочил на улицу с ружьём, разыскал обидчика и выстрелом в упор убил его наповал. Когда обвиняемый на суде стал рассказывать о своих боевых ранах, о том, как он страдал в немецком плену, заседатели плакали. Приговор был таков: красноармейца признать виновным в убийстве милиционера и вынести ему „общественное порицание“».

Свобода правосудия в революционных трибуналах реализовывалась в виде публичного предания суду. На заседание допускались не только официальные представители сторон, но «каждый из публики мог взять на себя роль защитника или обвинителя и сообразно своим взглядам или доказывать необходимость прекратить дело или требовать предания суду». То же самое сначала допускалось во время судебного следствия.

Видимая демократия очень быстро закончилась — по всей видимости, такой порядок «смущал» заседателей.

Таким образом, советская юстиция вернулась к старому порядку, до крайности исказив его. Вместо сословия присяжных поверенных была создана коллегия правозаступников. Коллегия была автономна и имела свой выборный совет из 12 членов, который принимал желающих в члены коллегии и мог не объяснять мотивы отказа соискателю. При этом, согласно декрету, для поступления в члены коллегии не требовалось никакого образования, тем более юридического. «Совет стали осаждать прошениями о приёме люди, не имеющие никакого отношения к адвокатуре, бывшие приказчики, торговцы, прекратившие торговлю, и так называемые „аблакаты“ из-под Иверской[132]».

Вдобавок ко всему уголовный процессуальный закон в редакции 1925 года «сузил до крайности» участие защитников в судебных процессах в губернских судах, и без того формальное. На основании ст. 381 УПК суд вообще мог не допустить адвокатов к процессу, как и любое уполномоченное на то лицо, «если признавал его несоответствующим для выступления по данному делу и зависимости от его особого характера (ст. 382) или вообще не допустить прений сторон, а следовательно, выступления защитника» (ст. 397) и пр. И дело было не только в существующем порядке расследования совершённых преступлений или методах сбора доказательств — судебная система, начиная с декретов СНК 1917–1918 годов, практически полностью утратила такие основополагающие принципы, как презумпция невиновности, независимость, равенство сторон в процессе, состязательность, в конце концов — справедливость.

Болезнь, к сожалению, оказалась хронической и проявлялась на всех уровнях судебной системы.

В период с 1938 по 1948 год должность председателя Верховного суда СССР занимал товарищ И. Т. Голяков. Его подпись стояла на смертных приговорах, постановленных Военной коллегией Верховного Суда СССР в отношении И. Э. Бабеля, И. И. Катаева, Б. А. Пильняка, Б. Ясенского, М. Кольцова и др. Покинул свой высокий пост Иван Терентьевич не по доброй воле — в 1948 году в Комиссию по партийному контролю при ЦК ВКП(б) стали поступать сигналы с мест о том, что на всех уровнях судебной системы страны процветает коррупция. Проверка, проведённая по поручению Политбюро ЦК, факты подтвердила: «Верховным судом СССР допущены необоснованные снижения мер наказания, особенно по делам об измене Родине и хищениях, что ослабляет борьбу с этими преступлениями. При рассмотрении гражданских дел имеют место формализм и волокита, отсутствует проверка материалов, что приводит к судебным ошибкам и вызывает справедливое недовольство трудящихся».

В деятельности Верховного суда укоренилась вредная практика рассмотрения судебных дел, продвигаемых ловкими адвокатами, минуя Верховные суды союзных республик. Так, в 1947 году судебная коллегия по уголовным делам рассмотрела 5596 дел, из которых 2925 дел не рассматривались в Верховных судах союзных республик. Значительное количество дел, рассматриваемых пленумом Верховного суда, не имеет принципиального значения и вносится на рассмотрение для снижения мер наказания. Результаты рассмотрения судебных дел не обобщаются, члены Верховного суда в судебной работе предоставлены сами себе. Это приводит к тому, что разными судебными составами одной и той же коллегии нередко выносятся различные решения по аналогичным делам. Члены Верховного суда СССР не воспитываются в духе строгой ответственности за порученное дело, виновные в нарушениях законов остаются безнаказанными.

В Верховном суде СССР нарушаются требования закона о порядке рассмотрения судебных дел: часть его членов до недавнего времени работала над судебными делами в неслужебных помещениях, решения по судебным делам принимаются в присутствии прокурора, определения по судебным делам, как правило, оформляются и подписываются составом суда спустя длительное время.

При рассмотрении жалоб существует волокита. Только в судебной коллегии по уголовным делам имеется свыше тысячи нерассмотренных жалоб, поступивших ещё в 1947 году. Разрешение жалоб фактически передоверено второстепенным работникам.

Проверкой вскрыты позорные факты злоупотребления служебным положением некоторыми членами Верховного суда СССР и работниками его аппарата, которые за взятки снижали меры наказания и освобождали преступников. Состав консультантов засорён лицами, не внушающими политического доверия, в аппарате имеет место семейственность.

Заместитель председателя Верховного суда СССР т. Ульрих утратил чувство партийной ответственности за порученное дело, допустил серьёзные политические ошибки в работе Военной коллегии и совершил проступки, порочащие его как коммуниста и председателя Военной коллегии. Члены Верховного суда СССР тт. Каравайков, Орлов и Добровольский допустили политические ошибки при рассмотрении дел об измене Родине и других контрреволюционных преступлений. Ряд членов Верховного суда — тт. Гусев, Машков, Юргенев — не справляются со своими обязанностями [1.83].

Думаю, что вам тоже трудно себе представить, что в 40-х годах прошлого века высшая судебная инстанция страны представляла из себя полукриминальную организацию с полностью потерявшими реальность сотрудниками…

Следом за разбирательством КПК последовало секретное постановление Политбюро ЦК ВКП (б) «О порядке рассмотрения дел разоблачённых нескольких организованных групп взяточников, орудовавших в Верховном Суде СССР, Верховном Суде РСФСР, Московском городском суде и в ряде народных судов города Москвы»; в результате реализации партийных указаний семь (!) судей Верховного Суда СССР во главе с его председателем за «факты злоупотреблений служебным положением» были освобождены от работы[133]. И. Т. Голяков продолжил свою профессиональную деятельность в качестве директора Всесоюзного института юридических наук, был автором более 70 научных монографий. По всей видимости, единственным достойным итогом «тесной работы» судьи с советскими писателями стала его книга «Суд и законность в художественной литературе» — кстати, толково написанная.

Список иллюстраций

1. В. В. Маяковский, 1929 г. автор А. А. Темерин. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

2. Рабочий кабинет В. Маяковского — «комната-лодочка» (Лубянский проезд 3/6, стр. 4). Фото из материалов следственного дела № 02–29. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

3. Татьяна Яковлева с мужем Бертраном дю Плесси. Фото из открытых источников.

4. Вероника Полонская в роли Ирины в кинофильме «Три товарища», 1935 г. Неизвестный фотограф. Источник: www.museum-online.moscow.ru.

5. Удостоверение В. В. Маяковского на право хранения и ношения огнестрельного оружия. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

6. П. Милюков во время выступления в Государственной Думе, 1915. Фото К. О. Буллы. Источник: www.prib.ru.

7. С. В. Таборицкий. Фото из Центрального государственного архива Берлина (Земельный архив).

8. П. Н. Щабельский-Борк. Фото из Центрального государственного архива Берлина (Земельный архив).

9. С. Шварцбард на скамье подсудимых. Фото из открытых источников.

10. Судебное заседание по делу П. Горгулова, приведение свидетеля к присяге. Источник: www.gallica.bnf.fr.

11. На выставке «20 лет работы». Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

12. Некролог В. В. Маяковскому.

13. Похороны В. В. Маяковского. У гроба поэта его мать и сестра ⁄ фото С. О. Фридлянда. Москва, 16.04.1930. Источник: фотоархив журнала «Огонек».

14. Похоронная процессия, впереди — грузовик с гробом В. В. Маяковского. Фото из фонда Государственного музея В. В. Маяковского.

15. Траурный митинг во дворе Дома Писателей на улице Воровского /фото И. Ильф.

16. «Железному поэту — железный венок». Автор В. Татлин.

17. Г. Гапон и градоначальник Санкт-Петербурга генерал-адъютант И. А. Фуллон на открытии Коломенского отдела «Собрания Русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга». Осень 1904 года. Фото из фонда ЦГА СПб.

18. Священник Григорий Гапон. Почтовая карточка.

19. Евно Азеф. Фото из агентурной картотеки полицейского департамента.

20. Разгром полицейского архива в Петрограде (Екатерининский канал, 103) в дни Февральской революции. Фото из фонда ЦГА СПб.

21. Бутырский казённый дом. Фото из открытых источников.

22. Регистрационная карточка В. В. Маяковского из архива охранного отделения. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского

23. Портрет И. И. Морчадзе. Автор В. В. Маяковский. 1908. Бумага, карандаш. 32,5 × 23. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

24. Осужденная Наталья Климова. Фото из розыскного дела департамента полиции.

25. Заключённые Таганской тюрьмы возвращаются с утреннего представления в Большом театре, которое они посещали в качестве поощрения. 1902. Фото из открытых источников.

26. Первый сборник стихотворений В. В. Маяковского «Я». Источник — www.test-dev.gazetargub.ru.

27. Архимандрит о. Алексий (Кабалюк) 31.12.1945. www. pravoslavie.ru.

28. Война объявлена. Почтовая карточка, 1914.

29. К. С. Малевич. «У союзников-французов…» Бумага, литографский оттиск, тушь, акварель. 1914. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

30. В. Маяковский. «Хвастал кайзер на параде…» Бумага, тушь, перо, акварель, карандаш. По низу лубка стихотворная подпись рукой В. В. Маяковского. 1914. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

31. Мобилизация 1914 года. Фото из открытых источников.

32. В. Маяковский — ратник 2-го разряда. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

33. Владимир Маяковский, Давид Бурлюк, Василий Каменский, Григорий Городецкий во время прогулки по Тифлису, 1914. Фонд ГИМ.

34. В. В. Маяковский во время футуристического турне в Казани, 1914. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

35. Афиша «первых в мире 4-х постановок футуристов в театре».

36. Награды, изготовленные из драгоценных металлов, которые были переданы георгиевскими кавалерами в государственный фонд. Фото из открытых источников.

37. Питирим Сорокин. Фото из фонда Центра «Наследие» им. Питирима Сорокина.

38. Обложка брошюры М. Шагинян «Новый быт и искусство».

39. Пролетарский маскарад «Даёшь новый быт!». Фото из открытых источников.

40. С. Есенин и А. Дункан на пароходе «Paris» 1 октября 1922 г. фото А. Ветлугина.

41. Поэт Андрей Соболь. Фото из открытых источников.

42. Афиша фильма «Третья Мещанская» (Любовь втроём). 1927. Режиссёр А. Роом, худ. С. Юткевич.

43. А. М. Коллонтай. Фото из архивного фонда РИА «Новости».

44. Нудистский пляж на Пречистенской набережной в районе Кремля. 1925 г. Фонд Музея Москвы.

45. Подсудимые на судебном процессе по обвинению «чубаровцев». Кадр из фильма «Суд должен продолжаться». Режиссёры Е. Дзиган, Б. Шрейбер. Оператор Н. Наумов-Страж. Белгоскино. 1930.

46. Анатолий Луначарский на «Октябринах» в одном из рабочих клубов (январь 1924). Неизвестный автор. Источник: собрание С. Бураковского.

47. Женотдел при ЦК ВКП (б). М. Н. Менжинская, А. М. Коллонтай. 1920. Фото из открытых источников.

48. Ф. Э. Дзержинский, Я. Х. Петерс. 1918–1919. Москва. РГАФД. Ед. хр. 4–17860.

49. В. М. Горожанин. Фото из следственных материалов НКВД.

50. Манифестация «Да здравствует красный террор!» Фото из открытых источников.

51. В. Мейерхольд, 3. Райх. Источник: www.24smi.org.

52. Литераторы и чекисты на даче В. В. Маяковского в подмосковном Пушкино. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского.

53. Секретная агентурная картотека ОГПУ Фото из открытых источников.

54. Ф. Э. Дзержинский на заседании Президиума ВЧК. РГАФД. Ед. хр. 4–16291.

55. Я. Блюмкин. Фото из материалов следственного дела.

56. М. Горький и Г. Ягода на параде физкультурников на Красной площади. 1935. Фото М. Марков-Гринберг. Источник: МАММ/МДФ.

Опубликованные иллюстрации находятся в общественном достоянии.

Том II

Вокруг Владимира Маяковского. Советское авторское право в 1917–1930-х годах. «Честный» плагиат. Прецеденты

… только деньги как будто дают личности некоторую возможность чувствовать себя свободной и сильной, только деньги могут иногда сохранить личность от произвола всесильного чудовища — государства.

А. М. Горький. Заметки о мещанстве. 1905 г.

В. В. Маяковский

Фото на обложке:

Траурная процессия похорон В. В. Маяковского на улице Воровского. Москва. 17 апреля 1930 года. Автор — Морозов. Фонд Государственного музея В. В. Маяковского

Издано в авторской редакции

Глава IV

Тёмный просветитель

Бесспорно, Л. Троцкий стоит во всех отношениях многими головами выше других большевиков, если не считать Ленина. Ленин, конечно, крупнее и сильнее, он глава революции, но Троцкий более талантлив и блестящ.

Н. А. Бердяев

В 13-м томе академического собрания сочинений Владимира Маяковского 1961 года было опубликовано (без указания конечного адресата) письмо «О футуризме», написанное поэтом 1 сентября 1922 года. На самом деле это принципиальное для него послание было направлено к формально далёкому от художественных экспериментов наркомвоенмору Льву Давыдовичу Троцкому в ответ на его письмо от 30 августа 1922 года:

«П-т № 3417

Тов. Маяковскому

Уважаемый товарищ,

Я с большим вниманием ознакомился со всеми материалами, которые Вы мне так любезно передали. К

сожапению, я нигде не нашёл определения футуризма вообще или только русского футуризма. Был ли у футуристов какой-либо манифест? Есть ли основные документы школы? Есть ли капитальная критическая статья, в которой выясняются основные поэтические черты футуризма? Не могли ли бы Вы сами, в нескольких словах, если не охарактеризовать, то просто перечислить основные черты футуризма?

Есть ли у футуристов проза? Если нет, то чем вы это объясните?!

С товарищеским приветом, Троцкий».

(РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 504. Л. 1. Машинописный текст. Архив А. Н. Яковлева.)

К 1922 году Л. Троцкий уже практически проиграл И. Сталину, Л. Каменеву и Г. Зиновьеву сражение за основные руководящие позиции в партии, в том числе за пост Генерального секретаря ЦК ВКП (6), но всё ещё сохранял своё влияние, по-прежнему находясь на ключевой должности председателя Революционного военного совета (РВС) республики, народного комиссара по военным и народного комиссара по морским делам РСФСР (СССР). Так что даже такой серьёзный, но пока ещё только тактический проигрыш, с учётом значительного влияния Троцкого на международное коммунистическое движение, по-прежнему оставлял его в числе ключевых фигур в руководстве страной. В официальной пропаганде имя Льва Давидовича неизменно упоминается в контексте того, что он — один из непосредственных организаторов Октябрьского вооруженного восстания 1917 года и «архитектор» Красной армии. По мнению многих авторитетных партийных функционеров, он вполне мог бы стать политическим преемником В. И. Ленина, впрочем, как и Григорий Зиновьев.

Л. Д. Троцкий — народный комиссар по военным и морским делам, председатель РВС РСФСР

Писатель и драматург Эдвард Радзинский в своих популярных программах, посвящённых этому периоду, часто цитирует четверостишье неизвестного автора:

А вместо Спаса в спаленке

Висит их генерал,

Каким художник Анненков

Его нарисовал…

Действительно, пока ещё невозможно было представить себе рабочий кабинет командира РККА без портрета легендарного вождя на стене.

Красноармейцы с воодушевлением исполняли знаменитый марш «Красная армия всех сильней», написанный композитором Самуилом Покрассом на стихи Павла Григорьева (Горнштейна), с припевом в его первоначальной редакции:

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой,

С отрядом флотских

Товарищ Троцкий

Нас поведёт на смертный бой!

В отличие от «товарища Троцкого», обладавшего реальным влиянием в партийной и советской иерархии, Григорий Зиновьев такового практически не имел, так как «всего лишь» возглавлял партийную организацию Северной Коммуны, хотя и считался ближайшим соратником Владимира Ленина со времён их совместного «сидения в Разливе». При этом большевики «города трёх русских революций» были для него не столько опорой во внутрипартийной борьбе, сколько, наоборот, обузой. Тов. Зиновьев ухитрился в сжатые сроки полностью развалить городское хозяйство, расплодить коррупцию и кумовство, назначив на «хлебные» места своих родственников или близких друзей. Время было ещё демократичное, поэтому по поводу его запоминающихся инициатив, звучавших с трибуны партийных и рабочих собраний, питерские пролетарии, не стесняясь, высказывались открыто и по существу. В итоге большой партийный руководитель принял единственно верное, как ему показалось, решение — вообще перестал бывать в первичных организациях и на массовых мероприятиях, отдавая предпочтение работе на выезде — в центральном аппарате в Москве, тем более что с мая 1922 года он временно исполнял обязанности главы правительства, бессменно председательствовал на заседаниях Политбюро и Совнаркома, выступал с основными политическими отчётами ЦК перед XII и XIII партийными съездами.

6 марта 1923 года у В. И. Ленина произошёл очередной инсульт, от катастрофических последствий которого, в частности практически полной потери речи, он так и не оправился до конца своих дней. Возникшая ситуация со здоровьем председателя СНК естественным образом обострила «подковёрную» борьбу за лидерство в партии. К апрелю 1923 года внутри Политбюро ЦК, в состав которого входили, помимо Владимира Ильича, И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий, Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев, А. И. Рыков, М. П. Томский и три кандидата в члены — Н. И. Бухарин, В. М. Молотов и М. И. Калинин, — был создан так называемый «триумвират»: И. В. Сталин, Л. Б. Каменев и ЕЕ. Зиновьев, который и взял на себя все полномочия по руководству текущей работой партийного и государственного аппарата. Конечной целью создания такого неформального центра принятия основных решений была необходимость противодействовать любым инициативам Л. Д. Троцкого для его постепенной изоляции внутри Политбюро ЦК.

В преддверии предстоящего партийного съезда Карл Радек, как оказалось очень не кстати, опубликовал свою книгу «Товарищ Троцкий — создатель Красной Армии, организатор наших побед», где председатель РВС был представлен как гениальный руководитель, буквально в одиночку обеспечивший победу большевиков в Гражданской войне, — это была ирония!.. которая дала старт массовой PR-кампании в поддержку Льва Давидовича в центральной партийной и советской печати, организованной оппозицией.

Затем, на очередном XII съезде РКП(б), созванном в апреле 1923 года, Л. Д. Троцкий выступил со своей экономической программой, которая хоть и считалась новой, но в основном содержала проверенные идеи об усилении плановых начал и ускорении темпов индустриализации страны. И хотя в заключительной резолюции форума его предложения получили своё формальное закрепление, их практическая реализация не предполагалась по понятным политическим и бюрократическим причинам.

Буквально через несколько месяцев, в июле, по предложению ЕЕ. Зиновьева в одном из гротов, находившемся недалеко от Кисловодского санатория, состоялось более чем странное мероприятие, вошедшее в историю как «пещерное совещание», в котором, помимо самого Григория Евсеевича, участвовали «авторитетные» члены ЦК Н. И. Бухарин, К. Е. Ворошилов, М. В. Фрунзе, Г. К. Орджоникидзе, А. И. Микоян и М. М. Лашевич. В центре состоявшегося неформального общения было обсуждение вопроса об организации действительного коллективного руководства и чёткого распределения обязанностей внутри Политбюро ЦК. В частности, для ограничения всё возрастающих властных полномочий Генерального секретаря Н. И. Бухарин предложил ввести в состав Секретариата ЦК двух-трёх членов Политбюро ЦК. Правда, от этой идеи решили благоразумно отказаться, ограничившись включением в состав Оргбюро ЦК Г. Е. Зиновьева, Л. Д. Троцкого и самого Николая Ивановича.

В том, что предложенный сценарий был признан неудачным, был виноват и сам Г. Е. Зиновьев, который через Л. П. Серебрякова опрометчиво предложил Л. Д. Троцкому превратить «триумвират» в «пятёрку» за счёт участия в ней самого Льва Давидовича и Бухарина. Троцкий не согласился.

Но главная интрига сентября 1923 года состояла в том, что на Пленуме ЦК «триумвират» предпринял попытку поставить под жёсткий контроль основную вотчину троцкистов — Наркомат по военным и морским делам и Реввоенсовет СССР, введя в его состав новых членов: И. В. Сталина, К. Е. Ворошилова, Г. К. Орджоникидзе и М. М. Лашевича. В ответ Л. Д. Троцкий направил в ЦК и ЦКК записку, в которой угрожал отставкой и, вполне справедливо, обвинял партийное руководство в зажиме внутрипартийной демократии на фоне сильно возросшей бюрократизации партийно-государственного аппарата, а также в бессистемной политике в вопросах хозяйственного строительства и перспективного планирования развития основных отраслей промышленного производства.

Уже 15 октября основные положения записки Л. Д. Троцкого были поддержаны в «Заявлении 46-ти», подписанном Г. Л. Пятаковым, Х. Г. Раковским, К. Б. Радеком, А. С. Бубновым, В. А. Антоновым-Овсеенко, Е. А. Преображенским, Н. И. Мураловым, Л. П. Серебряковым, В. В. Косиором, Н. В. Осинским и др. В этом «троцкистском манифесте» все подписанты в достаточно резкой форме выступили против «секретарской иерархии» и потребовали отменить ленинскую резолюцию X съезда РКП(б) «О единстве партии», запрещавшую любую оппозиционную деятельность.

Вполне логично, что на октябрьском Пленуме ЦК РКП(б) 1923 года Л. Д. Троцкого и его активных сторонников не только обвинили в необоснованных нападках на Политбюро, но и усмотрели в их активности прямую угрозу единству партии. В частности, в «Ответе членов Политбюро на письмо тов. Троцкого» было прямо заявлено, что глава РВС «приступил к созданию фракции, направленной против ЦК». Резкая критика на Пленуме ЦК никак не повлияла на позицию Л. Д. Троцкого по ключевым проблемам политического и экономического развития страны. 8 декабря 1923 года в своей очередной работе «Новый курс» («Письмо к партийным совещаниям») он в ещё более резких выражениях заявил о необходимости не только подчинить партийный аппарат всех уровней выборным партийным органам и восстановить принцип «демократического централизма» в партии, но и отменить резолюцию X съезда РКП(б) «О единстве партии», а также незамедлительно восстановить практику политических дискуссий в первичных организациях и на партийных форумах.

Становилось очевидным, что Лев Троцкий явно переоценил своё влияние на основные — в Москве и Петрограде — партийные организации.

11 декабря 1923 года газета «Правда» опубликовала редакционную статью Н. И. Бухарина «Наша партия и оппортунизм», в которой он открыто назвал «Новый курс» Троцкого антипартийной платформой, сознательно срывающей выполнение компромиссной резолюции «О партстроительстве», принятой на совместном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК в начале декабря 1923 года. На обвинение во фракционности тот ответил целой серией новых публикаций «Группировки и фракционные образования», «Вопрос о партийных поколениях», «Общественный состав партии» и «Традиция и революционная политика», которые дали новый импульс острейшей дискуссии, как результат — на XIII конференции РКП(б) наркомвоенмор и его ближайшие соратники были прямо обвинены в попытке «меньшевистской ревизии большевизма».

И тем не менее Лев Давидович — по-прежнему самый ненавидимый врагами республики и самый обожаемый своими сторонниками по всему миру советский лидер.

Довольно показательна его речь, произнесённая перед слушателями Военной академии Генштаба РККА: «Люди, непривычные к революции и её психологии (…) могли с известным ужасом (…) глядеть на тот разгул и произвол анархии, который наблюдался на поверхности революционных событий. Но в этом разгуле, в явлениях самых отрицательных, когда вчерашний раб — солдат, попавший в вагон первого класса, — срывал бархатную обшивку себе на портянки, в этом вандальском проявлении всё же было пробуждение личности.

Этот загнанный, затравленный русский крестьянин, которого били по физиономии, которого ругали самыми последними словами, попал в первый раз, может быть, в вагон первого класса, увидел бархат, а у него в сапогах были вонючие онучи, портянки — он сорвал бархат и сказал, что и он имеет право на кусок хорошего сукна или бархата.

На второй, на третий день, месяц или год, нет, месяц, он понял безобразие расхищения народного достояния, но пробуждённая личность, индивидуальность… в нём уже остались навсегда. Задача — ввести её в рамки коллектива, заставить её почувствовать себя не номером, не рабом, как раньше, и не только Ивановым и Петровым, но Ивановым-личностью».

Уже в первые послереволюционные годы председатель Реввоенсовета, пожалуй, одним из первых понял важность поиска новых форм пропаганды в виде эффектных мероприятий или массовых зрелищ для «пробуждения личности».

В частности, в его планах было проведение открытого суда над низложенным в результате военного переворота командующих фронтами императором Всероссийским Николаем II. Лев Давидович замышлял полномасштабный судебный процесс над самодержавием, о чём писал в своих дневниках: «Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования… по радио ход процесса должен был передаваться по всей стране; в волостях отчёты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если бы было осуществимо. Но… времени может не хватить» [2.23], что позволило бы, с большой долей вероятности, сохранить жизнь членам царской семьи.

Увы, но времени для реализации такой вдохновляющей идеи действительно не хватило — за несколько дней до взятия Екатеринбурга войсками адмирала А. В. Колчака предполагавшийся подсудимый был зверски убит вместе со всеми своими домочадцами.

Затем по инициативе Льва Троцкого и при его непосредственном руководстве в Петрограде на бывшей Дворцовой, а ныне площади имени застреленного эсерами чекиста М. Урицкого, незамедлительно возведённого большевиками в ранг мученика, было организовано посвященное 3-й годовщине революции грандиозное театральное шоу «Взятие Зимнего дворца». В спектакле, если можно было так назвать это представление, участвовали от 8 до 10 тысяч статистов, использовались 150 прожекторов, боевые орудия и пулемёты, специально для участия в празднике у Дворцовой набережной пришвартован крейсер «Аврора», который по сценарию должен был произвести символический выстрел из носовой башни, послуживший сигналом к началу восстания.

Не навмахия, но, по свидетельству очевидцев, тоже смотрелось эпохально!

Крейсер 1-го ранга из-за неожиданной накладки палил из артиллерийского орудия в течение пяти минут, приведя зрителей в не предусмотренный сценарием ужас [1.5]. На площади перед дворцом били пулемёты, гремели взрывы, ехали танки, солдаты — белые и красные — находились на огромных деревянных платформах, которые сходились в последнем сражении. Режиссером действия, которого ещё не знала современная история, был Николай Евреинов, автором декораций, костюмов и сценического оформления — Юрий Анненков, будущий номинант на премию Американской киноакадемии «Оскар».

До этого перед зданием Фондовой биржи была с большим успехом разыграна «Мистерия освобождённого труда», в которой участвовали около 4000 молодых рабочих и красноармейцев. Теперь же задачей постановщиков была масштабная реконструкция недавнего, но уже исторического события, для чего участники представления были разбиты на отряды, во главе каждого из них назначен командир, а управление «подразделениями» осуществлялось специальными курьерами и по телефону, некоторые распоряжения печатались в оперштабе в виде листовок. Одним из организаторов действа был сотрудник Политуправления Петроградского военного округа Дмитрий Тёмкин[134], который для достижения максимального визуального эффекта предложил снести 20–30 домов, расположенных на Гороховой улице, чтобы открыть визуальную перспективу на Адмиралтейство, специально подсвеченное мощными прожекторами со стороны Детскосельского (Витебского) вокзала. Идея понравилась и была горячо поддержана, но, как всегда, поджимали сроки — провести работы по сносу зданий и уборке строительного мусора не успевали к назначенной дате премьеры.

Выставка трофеев РККА 1920 г.

В качестве благодарности Петроградский совет наградил каждого из создателей шоу специальным пайком, состоящим из 100 папирос и двух килограммов яблок. Главного режиссёра Н. Евреинова премировали лисьей шубой, реквизированной у какого-то из буржуев.

Грандиозный спектакль в стране, ещё не остывшей от Гражданской войны, где даже в Петрограде был голод, а скудные пайки давно уже стали исключительной привилегией только для работающих и социально близких, выглядел по меньшей мере несвоевременным. Поэтому для всех сомневавшихся в целесообразности такого способа использования бюджетных средств вышел специальный декрет: «Всякое нарушение приказа будет рассматриваться как злостное желание сорвать инсценировку с контрреволюционной целью и караться по всей строгости революционного закона преданием суду Ревтрибунала».

Опыт петроградских товарищей нашёл своё практическое, существенно более скромное воплощение в Москве, где на месте будущего Мавзолея в 1920 году по инициативе всё того же Л. Д. Троцкого преподавателями и курсантами Высшей школы военной маскировки РККА был сооружён Курган Победы, который являлся частью выставки трофеев Гражданской войны и был приурочен к открытию II Конгресса Коминтерна. Для руководителей СНК, ВЦИК и делегатов Конгресса, принимавших парад красноармейских частей, построили специальный помост в виде наблюдательного пункта (НП), украшенный цветами и красными лентами. Сам холм довольно натурально представлял из себя взятую в результате ожесточённого боя высоту.

Один из пионеров советской авиации, героический ас Первой мировой войны Н. Д. Анощенко писал в своей книге «Полёты белгородца. Воспоминания первого красного пилота-воздухоплавателя»: «27 июля с. г. (1920 г.) во время парада в честь II Конгресса III Интернационала в г. Москве… Вдоль кремлёвской стены на (Красной) площади раскинулись белые ажурные павильоны „Выставки трофеев Красной Армии“, часть которых находилась под открытым небом. (…) и орудия всех калибров, прихотливо закамуфлированные зелёными, коричневыми и жёлтыми пятнами-зигзагами (…) и первый трофейный английский танк, и французские бронемашины „Рено“, и один из многих захваченных у белых аэропланов — английский „Беи“, и многое другое… Сейчас всё это чинно разместилось на площади вдоль братских могил и кремлёвской стены, начиная от Спасской башни и до красивого искусственного зелёного кургана, на склонах которого разбросаны разбитые орудия, обрывки проволочных заграждений, ружья, снаряжение и т. п.»

Владимир Маяковский был свидетелем грандиозных представлений, организованных в Петрограде и в Москве, как и многие, был восхищён их масштабами и, конечно же, использовал некоторые идеи и драматургические приёмы Николая Евреинова при постановке новой версии своей революционной пьесы «Мистерия-Буфф» в 1921 году.

Ещё совсем недавно футуристы в манифесте «Пощёчина общественному вкусу» требовали «вымыть руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных бесчисленными Леонидами Андреевыми», теперь они диктовали революционную моду во всех сферах культуры и массовые зрелища — здесь не были исключением [1.210].

В 1923 году знаменитым на всю страну стало ещё одно военно-революционное произведение, названное «Земля дыбом», написанное Сергеем Третьяковым по мотивам стихотворений из сборника «Проклятые годы» французского поэта Марселя Мартине. Драматург не забыл упомянуть Троцкого в тексте пьесы, где ему были посвящены отдельные строки:

Земля российская, земля неистовая,

Страна людей голодающих и мёрзнущих,

Страна кнута, и тюрьмы, и ссылки,

Расстреливаемых детей, и молчания, и мученичества,

Жертв и палачества, —

— О Россия мятежная, Россия восставшая,

Вот ты зовёшь своих сыновей…

Революционная пьеса, посвящённая РККА, была представлена Всеволодом Мейерхольдом в виде патетической эстрады, где сатира чередовалась с агитацией и использовались подлинные автомобили, мотоциклы, велосипеды, пулемёты, полевые телефоны, походная кухня и даже жатвенная машина. Во время представления на киноэкране демонстрировалась военная хроника. Как вспоминал известный театральный критик П. А. Марков, «через зрительный зал на сцену, шумя и треща, вкатываются мотоциклы и автомобили», которые заглушали траурную музыку. Это производило невероятно сильное впечатление. Эм. Бесков восхищался тем, что спектакль «буквально ставит дыбом театр. Пропорции взяты живые, инженерные, технические… Рядом с актёром подлинная вещь. Мотоцикл. Автомобиль. Посредине театра — широкая дорога, ведущая отлогим помостом на сцену. По ней мчатся велосипеды, пыхтя, влетают мотоциклы и даже автомобили…» [1. 174]

С просьбой о предоставлении военной техники и имущества для постановки В. Мейерхольду пришлось обратиться лично к наркомвоенмору. Режиссёр просит Л. Троцкого подтвердить приказ о предоставлении техники для театра, «никем, кроме Вас, не поддерживаемого».

В архивных документах Министерства обороны РФ имеются несколько записок Мейерхольда в наркомат и самого председателя РВС начальнику Главного управления снабжения РККА М. М. Аржанову с просьбой об оказании помощи театру им. Мейерхольда:

«№ 905 29 октября 1923 г.

Глубокоуважаемый Лев Давыдович.

Ввиду того, что спектакль „Земля дыбом“ и в этом сезоне собирает большое количество рабочих, красноармейцев и комсомольцев, и так как снятие названной пьесы с репертуара поставит наш театр в крайне затруднительное положение (у нас в репертуаре всего 3 пьесы), просим Вас, Лев Давыдович, подтвердить прежние приказы Ваши о снабжении нашего театра, никем, кроме Вас, не поддерживаемого, всем необходимым для спектакля „Земля дыбом“.

Нам необходимы: 1) Три мотоцикла с лодочками (раза 3 в неделю): 2 на полтора часа (с 8 до 9 ½ ч. вечера; один на 2 ½ часа (с 8 до 10 ½. ч. вечера).

2) Автомобиль легковой, как в прошлом сезоне.

Приношу извинение за беспокойство. От лица всего коллектива приношу Вам глубочайшую благодарность.

С коммунистическим приветом Всеволод Мейерхольд

Приложение: Отношение авто-отдела ГВИУ за № 53650 от 27/X — 23 г.»

Для придания сценическому действию большего эффекта, помимо техники, к участию в нём привлекались десятки военнослужащих. Так, в спектакле «Д. Е.» («Даешь Европу!») это была инсценировка, осуществлённая М. Подгаецким по произведениям И. Эренбурга и Б. Келлермана, участвовали красноармейцы и военные моряки. Такое нецелевое использование личного состава воинских частей категорически не понравилось В. В. Маяковскому, который с обычной для себя категоричностью заявил: «Ввод красноармейцев и матросов на сцену — дикость» и добавил: «Это какой-то институт театральных денщиков».

И тем не менее, при оформлении главного зала павильона РСФСР на Венецианской бьеннале 1924 года центральное место в экспозиции было отведено портрету Льва Троцкого работы Юрия Анненкова, циклопического размера — 3,3 на 2,5 метра[135]. Председатель РВС РСФСР (по словам Луначарского, «угрожающ. Анненков придал т. Троцкому люциферские черты» (думаю, что для него это был тонкий комплимент. — Авт.) в специально пошитой для наркома униформе: непромокаемая шинель с карманом на груди, как у зимней шинели русских офицеров, перчатки-краги на манер шофёрских, фуражка с автомобильными очками, командирский планшет, наградной «Маузер» от ВЦИК РСФСР с деревянной кобурой-прикладом. И никаких знаков отличия — Троцкий выше званий, нашивок и петлиц — они для простых смертных, он же для большинства — идеал, «демон Революции».

Правда, одна история, связанная с награждением наркомвоенмора орденом «Красное знамя», всё-таки была, и она тоже имела отношение к пока ещё тлеющему конфликту между ним и Иосифом Сталиным. У Льва Троцкого в книге «Моя жизнь», изданной в 1930 году в эмиграции, был описан этот показательный эпизод: «Сейчас трудно воспроизвести, да даже и припомнить тот взрыв восторга, какой вызвала победа под Петроградом. Она совпала к тому же с началом решающих успехов на Южном фронте. Революция снова высоко поднимала голову.

В глазах Ленина победа над Юденичем получила тем большее значение, что в середине октября он считал её почти невозможной. В Политбюро решено было дать мне за защиту Петрограда орден Красного Знамени. Меня это решение поставило в очень затруднительное положение. На введение революционного ордена я решился не без колебаний: ещё только недавно мы успели отменить ордена старого режима. Вводя орден, я имел в виду дополнительный стимул для тех, для кого недостаточно внутреннего сознания революционного долга. Ленин поддержал меня. Орден привился. Его давали, по крайней мере в те годы, за непосредственные боевые заслуги под огнём. Теперь орден был присуждён мне. Я не мог отказаться, не дисквалифицируя знака отличия, который сам я столько раз раздавал. Мне ничего не оставалось, как подчиниться условности.

С этим связан эпизод, который лишь позже осветился в моих глазах настоящим светом. В конце заседания Политбюро Каменев, не без смущения, внёс предложение о награждении орденом Сталина. „За что? — спросил Калинин тоном самого искреннего возмущения. — За что Сталину, не могу понять?“ Его утихомирили шуткой и решили вопрос утвердительно. Бухарин в перерыве накинулся на Калинина: „Как же ты не понимаешь? Это Ильич придумал: Сталин не может жить, если у него нет чего-нибудь, что есть у другого. Он этого не простит“. Я вполне понимал Ленина и мысленно одобрял его. Награждение производилось при архиторжественной обстановке, в Большом театре, где я читал доклад о военном положении на объединённом заседании руководящих советских учреждений. Когда председатель назвал под конец имя Сталина, я попробовал аплодировать. Меня поддержали два-три неуверенных хлопка. По залу прошел холодок недоумения, особенно явственный после предшествующих оваций. Сам Сталин благоразумно отсутствовал»[136] [2. 27].

Вскоре после «венецианского» триумфа по светлому образу Троцкого был нанесён сокрушительный удар. Если бы история с «делом Истмена» происходила сегодня, конспирологи посчитали бы её результатом неутомимой борьбы между собой различных башен Кремля. Она, действительно, оказалась весьма чувствительной для его репутации и дала повод его некоторым сторонникам считать, что их лидер признал себя побеждённым и «на брюхе подполз к партии». Началось с того, что в 1925 году в США вышла книга редактора левых изданий «The Masses» и «The Liberator», позднее — известного критика коммунизма и автора работ по политической истории СССР, Макса Истмена «С тех пор как умер Ленин» («Since Lenin Died»). Известный журналист приехал в Москву в начале 1920-х годов для сбора документов и материалов для книги. Вскоре он познакомился с рядом высокопоставленных партийных чиновников и даже подружился с Л. Д. Троцким. Тесное общение с наркомом дало возможность журналисту собрать документы, касавшиеся юности Льва Давидовича, получить непосредственный доступ к материалам периода вооружённого восстания 1917 года и т. д. Хорошее знание русского языка позволило Истмену быть непосредственным свидетелем дискуссий и собраний коммунистов по поводу борьбы с внутрипартийной оппозицией. При этом, по его словам, единственной целью, которую он перед собой ставил, было служение «реальной стратегии революции». Рукопись удалось опубликовать только после того, как американский коммунист чудом покинул «гостеприимный» СССР: Макс Истмен буквально за несколько часов до своего отъезда женился на младшей сестре председателя Революционного трибунала РСФСР Н. В. Крыленко Елене, которая служила секретарём у заместителя наркома иностранных дел М. М. Литвинова. Они познакомились в 1922 году, когда Елена Крыленко работала в составе советской делегации на Международной конференции в Генуе, но вот когда влюблённые решили вместе уехать из СССР, то невесте было отказано в выдаче загранпаспорта. Помочь в решении проблемы взялся сам Литвинов, который снова оформил своего секретаря в качестве участника делегации, уезжающей на международную конференцию в Лондон, для чего и пришлось товарищу Истмену в срочном порядке оформить официальные отношения со своей гражданской женой. Оказавшись за рубежом, он попытался представить читателям борьбу за власть в ВКП(б), исходя из собственного допущения, что наибольшими правами на «большевистский престол» обладает Лев Троцкий, при этом он ссылался на «политическое завещание» В. И. Ленина, которого, правда, сам никогда не видел и не читал, поэтому текст ленинского «Письма к съезду» излагался им со слов Льва Давидовича. Журналист цитировал документ довольно неточно, ссылаясь, в частности, на то, что нарком потребовал от него рассматривать письмо как «абсолютную тайну». При этом его характеристики председателя РВС были полярными: от восторженных — «гордый человек», ему свойственна «бескорыстная, безбоязненная и святая преданность революции», это «красочная и захватывающая личность», «вождь от природы» и даже «просто великий человек» до достаточно критических: «не знает, как собрать вокруг себя людей», временами он ведёт себя «с глупой самонадеянностью ребёнка» и т. д. По его мнению, «было бы чудом, если бы молодой человек угнетённой расы, поднявшись на высоту в возрасте 26 лет, остался бы свободным от чувства гордости и стремления выражать собственное мнение». На Западе книга становится сенсацией, многие газеты откликнулись на неё восторженными рецензиями. К Льву Троцкому обратились руководители компартий нескольких стран за комментариями относительно достоверности сведений, изложенных американским писателем, о его травле соратниками, несмотря на его статус одного из основных организаторов Октябрьской революции. Лев Давидович от развёрнутых ответов благоразумно уклонился, отделавшись общими фразами. В контексте внутривидовой борьбы в Политбюро этот сюжет небезосновательно показался перспективным тов. И. Сталину, потребовавшему от коллеги внятных пояснений. В ответ на повсеместную критику в своём письме от 19 мая 1925 года в ЦК ВКП(б) Троцкий попытался оправдаться тем, что не встречался с американским журналистом более полутора лет и о его намерении написать книгу ему ничего не было известно. В свою очередь, 17 июня Иосиф Виссарионович проинформировал всех членов и кандидатов в члены Политбюро ЦК о том, что публикация, скорее всего, была согласована с Троцким и «имеет целью дискредитировать правительство СССР и ЦК РКП(б)», тем самым она нанесла непоправимый ущерб мировому революционному движению. Кроме того, поскольку её автор «допускает целый ряд клевет и искажений» и подтверждает их ссылками не только на неопубликованные партийные документы, но и на свои беседы с Троцким, последний «не может пройти молчанием книгу Истмена». Сталин напомнил соратникам, что «есть некоторый минимум обязанностей члена партии и морального долга члена ЦК и члена Политбюро», и потребовал, чтобы Л. Д. Троцкий публично заявил о том, что ЦК РКП(б) в период внутрипартийных дискуссий не препятствовал изданию его работ и что утверждения писателя, будто руководители партии скрывали последние статьи и записки Ленина, «являются смехотворной нелепицей», а также признать то, что все ленинские указания по руководству партией оказались в точности выполненными, а в выходившем за границей «Социалистическом вестнике» было напечатано не «Завещание Ленина», а его вольное изложение, далёкое от оригинала [1. 187]. «Меня больше всего интересует то, — писал членам Политбюро секретарь ЦК, — чтобы определить отношение Троцкого к делу о брошюре Истмена и поставить вопрос об открытом отмежевании Троцкого от Истмена и его „труда“. Я думаю, что брошюра написана с ведома (а может быть, даже по директиве Троцкого»).

Для купирования сложившейся ситуации в глазах лидеров левых партий за рубежом пришлось задействовать беспроигрышный вариант — подключить к делу Надежду Константиновну Крупскую, которую директивно обязали написать письмо, объявляющее книгу Истмена набором банальных слухов и сплетен. Н. Крупская подтверждала подлинность своего письма к Л. Троцкому о тёплых чувствах Ленина к нему, но отмежёвывалась от политических взглядов последнего, особенно в связи со статьёй «Уроки Октября». 7 июля 1925 года она написала: «Уважаемые товарищи! „Рабочая партия“ Англии издала книжку некоего Макса Истмена „С тех пор, как Ленин умер“. Эта книжка трактует о положении дел в Р. К. П. (б). Так как в книжке имеются ссылки на меня и г. Истмен делает попытку изобразить меня ярой противницей ЦК, безрезультатно пытающейся протестовать против его действий, я вынуждена выступить перед английскими рабочими, читающими книжки Истмена, с выяснением дела.

[…] Враги РКП(б) стараются использовать „завещание“ в целях дискредитирования теперешних руководителей партии, в целях дискредитирования самой партии. Усердно хлопочет об этом и М. Истмен, который прямо клевещет на ЦК, крича, будто завещание было скрыто, старается разжечь нездоровое любопытство, извращая истинный смысл письма. […] Лично я не была согласна с позицией Троцкого во время предшествовавшей дискуссии. […] В вопросах, обсуждавшихся в связи с „Уроками Октября“, я согласна с точкой зрения ЦК. Таким образом, и тут Истмен искажает истину, как во всём остальном».

В итоге партийное руководство приняло резолюцию по докладу представителя финской компартии Отто Куусинена о предоставлении исполкому Коминтерна всех материалов, касающихся книги Истмена, и ответам Троцкого «для осведомления ЦК важнейших компартий». Все названные материалы, а также её русский перевод были направлены «для сведения» губкомам партии, членам ЦК и ЦКК ВКП(б) на правах закрытого письма.

В своём обращении к И. В. Сталину от 10 октября 1925 года «главный эксперт по писателям» Демьян Бедный не стеснялся эпитетов: «Ухмылялсяя, читая переписку по Истменскому делу. Я бы мог уподобиться дурашливому мальцу и болтнуть: „а я сто-то знаю, это дядя Лёва в касу насцал“. Даже в переводе видел знакомый стиль. А вы хотите, чтоб дядя Лёва сам эту кашу ел! Дело ясное. И для характеристики дяди — убийственное. А характерец еще приведёт. ДБ». (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 701. Л. 32–32об. Машинописный подлинник. Архив А. Н. Яковлева.)

Он же опубликовал 7 октября 1926 года в «Правде» стихи, которые назывались «Всему бывает конец»:

Троцкий — скорей помещайте портрет в «Огоньке».

Усладите всех его лицезрением!

Троцкий гарцует на старом коньке,

Блистая измятым оперением,

Скачет этаким краснопёрым Мюратом

Со всем своим «аппаратом»,

С оппозиционными генералами

И тезисо-моралами —

Штаб такой, хоть покоряй всю планету!

А войска-то и нету!

Ни одной пролетарской роты!

Нет у рабочих охоты —

Идти за таким штабом на убой,

Жертвуя партией и собой.

Довольно партии нашей служить

Мишенью политиканству отпетому!

Пора, наконец, предел положить

Безобразию этому!

Примитивное по форме и сомнительное по качеству стихотворение понравилось товарищу И. В. Сталину своей доходчивостью: «Наши речи против Троцкого прочитает меньшее количество людей, чем эти стихи». Пришлось Льву Давидовичу, хоть и не сразу, но капитулировать, написав заявление, удовлетворившее генсека. По понятным причинам практически весь 1926 год Лев Давидович внешне пытался продемонстрировать формальное подчинение партийной дисциплине, однако это у него не всегда получалось.

Очередной инцидент произошёл с написанием краткой биографии В. И. Ленина, которая была ему заказана редакцией Британской энциклопедии в том же 1925 году. Лев Давидович, с согласия Политбюро, быстро выполнил работу, для чего ему был предоставлен 17 февраля 1926 года отпуск на восемь дней («исключая заседания Политбюро», на которых он обязан был присутствовать). Согласно заведённому порядку, Троцкий передал рукопись на рассмотрение в Политбюро ЦК ВКП(б). Свой экземпляр Иосиф Сталин буквально исчеркал карандашными пометками, а затем 20 марта вновь обвинил автора в том, что тот не подчеркнул роль Ленина как теоретика, практически ничего не сказав о ленинском учении о партии, строительстве социализма и пр.

1 апреля на очередном заседании статья Троцкого была обсуждена, но не получила одобрения; впрочем, в прениях прямой запрет на её публикацию тоже не прозвучал. Несмотря на такую нехарактерную двойственность в позиции коллег, Лев Троцкий всё-таки решил направить рукопись заказчику, публикация которой в Британской энциклопедии ожидаемо стала очевидным поводом для новых нападок на наркома на очередном апрельском пленуме ЦК 1926 года [1. 254.] И это вам плохо, и то — не хорошо.

Кстати, как и любые другие авторы из числа не попавших под национализацию, Лев Троцкий должен был получать авторское вознаграждение за свои труды, но в соответствии с существовавшими негласными правилами партийные чиновники денег за свои статьи, особенно написанные по актуальным политическим вопросам, как правило, не получали. 13 января 1921 года Лев Давидович обратился в Политбюро с просьбой разрешить ему получение гонораров за свои публикации:

«В политбюро.

Литературную работу я веду через свой военный секретариат, который при очень скромной плате завален работой. Не встретило бы Политбюро возражений, если я за статьи и книжки буду брать гонорар в пользу своих стенографов и переписчиков?

Троцкий».

(РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 235. Л. 10. Подлинник на бланке председателя РВСР и НКВиВМдел. Пометка Молотова: «Опросить 13/1». Архив А. Н. Яковлева.)

Член Национальной фашистской партии Италии, писатель Курцио Малапарте, посетивший Москву буквально через несколько месяцев после высылки Льва Троцкого в «солнечный» Казахстан[137], писал в первоначальных набросках к своему роману «Бал в Кремле»: «Я вспоминал, что за два года до этого, когда борьба между Сталиным и Троцким приняла драматический оборот, прошёл слух, будто Троцкий намерен завладеть забальзамированным трупом Ленина и призвать народ восстать против Сталина, размахивая этой мумией, словно флагом. Быть может, это не совсем легенда. Согласно мемуарам Анненкова, Троцкий жаждал единения („смычки“) революции и искусства, утверждал, что французская революция, к сожалению, не получила должного отражения в искусстве — не считать же таковым „романтический анекдот Делакруа“»[138] и далее: «Русский народ чувствовал, что правящий класс его предал. Разложение этого революционного класса было очевидно. Когда жена Луначарского в дорогой шубе и украшениях выходила из автомобиля перед Большим театром, народ чувствовал, видел за сиянием драгоценностей блеск предательства. Я чувствовал, что весь этот прогнивший, разложившийся класс, сборище дорогих шлюх, педерастов, актёров, актрис, жуиров, спекулянтов, нэпманов, кулаков, торговцев с чёрного рынка, советских чиновников, которые одевались в Лондоне и Париже и подражали нью-йоркским и берлинским манерам (в моду входили толстые сигары — такие же, какие держат в пухлых ртах капиталисты в Гамбурге, на Уолл-стрит, на карикатурах Гросса), обречён» [1. 179].

На фоне очередного обострения борьбы за партийное лидерство Л. Троцкий готовил свой программный труд «Литература и революция». Несмотря на то что эта книга представляла из себя сборник статей и работ, написанных начиная с 1907 года, то есть почти за 20 лет, по своей структуре, это было цельное, логически выстроенное произведение. Его основной, если позволите — прикладной, задачей была очередная попытка привлечь на свою сторону наиболее талантливых представителей советского как официального, пролетарского так и неофициального, «попутного» искусства: «Если мировая буржуазия колеблется вкладывать капитал в советские концессии, то она ни на минуту не поколебалась бы вложить средства в газеты и издательства во всех концах революционной страны. Вот этого революция не может допустить. И у нас есть цензура, и очень жестокая, она направлена против союза капитала с предрассудком. В тот день, когда пролетариат прочно победит в наиболее могущественных странах Запада, цензура революции исчезнет за ненадобностью» [2. 26].

Список литераторов, чьи имена упоминал в книге народный комиссар, довольно обширен и разнообразен: О. Мандельштам, А. Ахматова, А. Блок, В. Розанов, С. Есенин, Н. Тихонов, Д. Мережковский, 3. Гиппиус, М. Кузьмин, М. Горький, «Серапионовы братья»[139] и др.

Самой значительной фигурой в этой связи Лев Троцкий посчитал Леонида Николаевича Андреева. Возможно, потому, что в своё время его просто воодушевил сюжет андреевского неоконченного романа «Дневник сатаны», герой которого — человек современный — оказывается беспощаднее и хитрее дьявола, которого в результате и обводит вокруг пальца…Извините за такую вольную интерпретацию сюжета.

«Ах, Вандергуд, как вы упорно не хотите расстаться с таблицей умножения! Ведь ваша республика есть простая таблица, а король — вы чувствуете, — а король чудо! Что проще, глупее и безнадежнее, как миллион бородатых людей, управляющих собою, — и как удивительно, как чудесно, когда этим миллионом бородачей управляет цыплёнок! Это чудо! И какие возможности открываются при этом! Мне было смешно, когда вы, даже с чувством, упомянули закон, эту мечту дьявола. Король необходим как раз для того, чтобы нарушать закон, чтобы была воля, стоящая выше закона!

— Но законы меняются, Магнус.

— Менять значит подчиняться только необходимости и новому закону, которого раньше вы не знали. Только нарушая закон, вы ставите волю выше. Докажите, что Бог сам подчинён своим законам, то есть, попросту говоря, не может свершить чуда, — и завтра ваша бритая обезьяна останется в одиночестве, а церкви пойдут под манежи. Чудо, Вандергуд, чудо — вот что ещё держит людей на этой проклятой земле!» [1. 7]. (В январе 1905 года, после прочтения повести Л. Андреева «Красный смех», Александр Блок написал в письме С. М. Соловьёву: «Захотелось пойти к нему [Андрееву] и спросить, когда всех нас перережут»).

В 1918 году Осип Мандельштам после длительной поездки по разорённой Гражданской войной стране сумел добиться личной встречи со Львом Троцким, в приватном разговоре называл его своим кумиром, после чего написал нелепое по смыслу и дурное по качеству стихотворение «Сумерки свободы»:

Прославим, братья, сумерки свободы,

Великий сумеречный год!

В кипящие ночные воды

Опущен грузный лес тенёт.

Восходишь ты в глухие годы —

О солнце, судия, народ.

Прославим роковое бремя,

Которое в слезах народный вождь берёт.

Прославим власти сумрачное бремя,

Её невыносимый гнёт.

В ком сердце есть — тот должен слышать, время,

Как твой корабль ко дну идёт.

Мы в легионы боевые

Связали ласточек — и вот

Не видно солнца, вся стихия

Щебечет, движется, живёт;

Сквозь сети — сумерки густые —

Не видно солнца, и земля плывёт.

Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,

Скрипучий поворот руля.

Земля плывёт. Мужайтесь, мужи,

Как плугом, океан деля.

Мы будем помнить и в летейской стуже,

Что десяти небес нам стоила земля.

О литературных достоинствах этого произведения судить не будем — не об этом разговор, но эпитеты типа «народный вождь в слезах» (судя по всему, имеется в виду всё-таки Лев Бронштейн) — это, согласитесь, на века…

Позиция Троцкого, несмотря на очевидную личностную рефлексию при отборе материалов для программной публикации, имела своей целью не только определить место «мастеров культуры» в процессе революционного созидания, но и понять, на какой, собственно, базе будет строиться их предполагающееся сотрудничество с советской властью. Допуская известную терпимость в отношении современного искусства, нарком в то же время оправдывал «революционную цензуру» и партийное вмешательство в художественный процесс, считая, что «в области искусства партия не может ни на один день придерживаться либерального принципа laisser faire, laisser passer[140]. Критерий наш, пишет Троцкий, „отчётливо политический, повелительный и нетерпимый“. Да и сам он в оценках творчества многих деятелей литературы и искусства очень часто исходил из их чисто политических характеристик („кадетство“, „присоединившиеся“, „попутчики“, „мужиковствующие“ и т. д.)».

Такой вульгарный классовый подход к творчеству как процессу у Троцкого был особенно очевиден в главе «Внеоктябрьская литература», которую автор посвятил творческой интеллигенции в «дооктябрьский» период, при этом он абсолютно не принимал её позицию периода между революциями, когда большинство интеллигентов, по его мнению, потерпели историческую неудачу вместе с крахом империи. И здесь Лев Давидович не смог отказать себе в удовольствии использовать в тексте типичные для публицистических произведений лидеров большевиков язвительные эпитеты, скабрезные шутки и прямые оскорбления оппонентов типа: «отгородившиеся», «неистовствующие», «островитяне», «пенкосниматели» и т. д. «Несомненнейшими островитянами», по мнению Троцкого, например, являлась группа Художественного театра: «Они не знают, куда девать свою высокую технику и себя самих. То, что совершается вокруг, им враждебно и уж во всяком случае чуждо. Подумать только: люди до сих пор живут в настроениях чеховского театра. „Три сестры“ и „Дядя Ваня“ в 1922 году! Благородная, вымирающая каста ювелирного театра… Не сюда ли относится и даровитейшая Ахматова?» [2.25]. (Вам бы, уважаемый Лев Давидович, сходить на премьеру спектакля «Новая оптимистическая», поставленного К. Богомоловым по пьесе В. Вишневского «Оптимистическая трагедия» в МХТ им. А. П. Чехова. Там теперь, что не герой, то… «несомненнейший островитянин».)

На самом деле с Львом Давидовичем в его категорических характеристиках буржуазной интеллигенции с её пронзительной по своей искренности ненавистью к собственному народу трудно не согласиться. Однако основные его высказывания касались прежде всего существовавших проблем пролетарского искусства и культуры, находившихся в центре дискуссии адептов пролеткультовского движения со своими оппонентами. По мнению своих противников, Троцкий допускал абсолютно крамольную мысль, считая невозможным создание новой культуры и искусства в переходный к социализму период. Он был действительно убеждён, что основной задачей Пролеткульта прежде всего являлась борьба за повышение культурного уровня рабочего класса, в кропотливом и критическом усвоении отсталыми массами элементов уже существовавшей до революции культуры. Сегодня такое очевидное мнение, как правило, не вызывает сомнений. Однако сам факт наличия великой русской литературы в данном контексте создаёт в казалось бы стройной идеологеме Льва Давидовича существенные противоречия. Как известно, произведения Льва Толстого, Фёдора Достоевского, Леонида Андреева и отчасти Николая Лескова формировали «мораль и нравственность» террористической среды из народовольцев, нигилистов, а затем социалистов-революционеров, анархистов и пр. Призывая к «непротивлению злу насилием», спасению бессмертной человеческой души, умиляясь невинным детским слезам, они, каким-то непостижимым образом, превратили идеи, взятые из гениальных произведений корифеев русской литературы, в питательный бульон для взращивания самых диких представлений о вседозволенности или праве на насилие, обусловленном исключительно личными симпатиями или антипатиями палача, при этом исполнитель приговора не только сам определял свою жертву, но и выступал в роли судьи и прокурора.

Принятие «футуризма» в качестве предтечи нового искусства никак не вяжется у Л. Троцкого с принципиальными задачами достижения всеобщей грамотности народа, переходного периода в строительстве пролетарской культуры и т. д. Применение радикальных идей культурстроительства для реализации масштабного проекта «Перманентная революция» ещё было возможно, хоть и с определёнными допущениями, где футуризм был просто идеален в качестве эффективного инструмента разрушения традиционной европейской (буржуазной) культуры.

В декабре 1918 года впервые был избран Исполнительный совет берлинских и рабочих и солдатских советов, 19 января 1919 года состоялось первое заседание Веймарского учредительного собрания, принята конституция, которая, кстати, никак не помешала национал-социалистам прийти к власти, а затем уже создать на её основе абсолютную тоталитарную диктатуру. На фоне растущей активности левых партий и прогрессивных общественных движений в Европе многим казалось, что мировая революция действительно не за горами, вот-вот европейский пролетариат восстанет против буржуазного господства и возьмёт власть в свои руки с помощью Рабоче-крестьянской Красной конницы и т. д.

В приказе Революционного Совета Республики к пятилетию Красной армии от 5 февраля 1923 года, текст которого был написан самим Л. Д. Троцким, говорилось:

«Мировая коммунистическая партия задачей своей имеет перестроить весь мир, независимо от наций, расы и цвета кожи. Советская Россия — крепость мировой революции. Красная армия — щит угнетённых и меч восставших! Красная армия нужна нынче мировой революции. Молодые воины!.. Учитесь на прошлом, готовьтесь к будущему…» [2. 55]

… коммуна, наш вождь,

велит нам: напролом!

Разольём пуль дождь,

Разгромим орудий гром.

Если вождь зовёт,

рука, на винтовку ляг!

Вперёд, за взводом взвод!

Громче печать — шаг!

(Маяковский В. В. Барабанная песня)

Тем не менее футуризм как никакое другое течение в культуре соответствовал глобальным задачам надвигавшейся перманентной революции.

20 февраля 1909 года на первой полосе парижской газеты «Фигаро» опубликован «Манифест футуризма», автором которого был поэт Филиппо Томмазо Маринетти — человек талантливый и страстный, мистик и спортсмен. Именно он стал основным теоретиком, главным вдохновителем и вождем нового авангардистского течения, которое вскоре с восторгом приняли в России. При этом последующее внимание большевистских идеологов именно к футуризму не было случайным.

Помимо прочих своих талантов, футурист Ф. Маринетти считался одним из ключевых пропагандистов итальянского фашизма[141], а большевики в то неспокойное время с большим вниманием и интересом наблюдали за динамикой развития идеологических конструкций в Италии, поэтому и оценки в центральных СМИ довольно миролюбивые: так, в передовой статье «На переломе» (она была опубликована в первом номере газеты от 19 декабря 1924 года) ежедневной газеты РККА «Красная звезда» говорилось: «Нам хорошо известна бурная ненависть к коммунизму и Советской республике вождя итальянских фашистов Муссолини. Но он решительно вступил на путь признания Советской республики, ибо это необходимо было итальянскому капитализму для собственного развития».

Филиппо Томмазо Маринетти

Говорили, что на создание манифеста Маринетти вдохновил произошедший с ним несчастный случай: объезжая двух велосипедистов на своей гоночной машине, поэт не справился с управлением и оказался в кювете. Через некоторое время, наблюдая за тем, как автомеханик разбирает его машину, в его сознании произошёл переворот, и в порыве вдохновения, оказавшись за письменным столом, он взял и создал «Манифест футуризма», а затем сумел опубликовать его в столице либеральной Европы — Париже.

«С самой вершины мы бросаем вызов звёздам!» — это воззвание (потом их будет великое множество, более 80) стало эмоциональным обращением к молодым итальянским деятелям искусства. Несмотря на то что на момент публикации её автору исполнилось 33 года, он призывал новое поколение «выбросить в корзину для мусора» тех, кто старше тридцати: «Молодые и бодрые, идите к нам!» Манифест отрицал духовно-культурные, художественные и этические ценности прошлого и призывал «плевать на алтарь искусства», разрушать библиотеки и музеи: «А ну-ка, где там славные поджигатели с обожжёнными руками? Давайте-ка сюда! Тащите огня к библиотечным полкам! Направьте воду каналов в музейные склепы и затопите их! И пусть течение уносит древние полотна! Хватайте кирки и лопаты! Крушите древние города! (…) — Ну, друзья, — сказал я, — вперёд! Мифология, мистика — всё это уже позади! На наших глазах рождается новый кентавр — человек на мотоцикле, — а первые ангелы взмывают в небо на крыльях аэропланов! Давайте-ка саданём хорошенько по вратам жизни — пусть повылетают напрочь все крючки и засовы!.. Вперёд! Вот уже над землёй занимается новая заря!.. Впервые своим алым мечом она пронзает вековечную тьму, и нет ничего прекраснее этого огненного блеска!» [1. 177]

Своим памфлетом Маринетти привёл культуртрегеров в настоящий эстетический экстаз. Вокруг него начали объединяться не только поэты и художники Умберто Боччони, Джакомо Балла, Джино Северини, Карло Карра и Луиджи Руссоло, но и профессиональные авантюристы различной политической ориентации. 8 марта 1910 они провозглашают свой «Манифест футуристической живописи», где объявляют: «Новое искусство может быть только насилием, жестокостью».

В идеологии футуристов отчётливо просматривалось влияние культовой работы Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» и сформулированного им культа Ubermensch, при этом саму эстетику удалого буйства новаторы позаимствовали у анархистов. Футуристы слагали гимны героизму и силе, прославляли отвагу и бунт, но презирали романтическую любовь, сентиментальность и жалость, поскольку «теплота куска железа или дерева волнует нас больше, чем улыбка и слёзы женщины». Да и сам «сверхчеловек» в их представлении — это всемогущий, бездушный, жестокий и циничный индивид.

В конце 1909 года в парижском издательстве «Е. Sansot & Cie» увидел свет единственный у Т. Маринетти роман-брандер «Футурист Мафарка», который был посвящён приключениям и военным победам африканского короля Мафарке-эль-Баре, который заканчивался описанием магического рождения у него сына Газурмаха: «Мафарка-эль-Бар раздул свои ноздри, ещё засыпанные красным песком битвы, стараясь выдохнуть этот фосфорический дух, который напоминал о несчётном количестве чёрных трупов, усеявших долины и поджаривавшихся на солнце, совсем близко от города» (Маринетти Т. Футурист Мафарка. Африканский роман. Пер. В. Шершеневича. Правообладатель Кн. магазин «Циолковский»).

Книга была издана на французском и итальянском языках и сразу же стала скандально известной. Наивный обыватель посчитал себя оскорблённым в лучших чувствах, а автор был немедленно обвинён в «оскорблении добрых нравов», чего он, собственно, и добивался. Поэтому никого не удивил последовавший за публикацией судебный процесс.

Впрочем, для автора этот скандал стал всего лишь поводом для рекламы футуризма. Сам итальянец, не страдая от ложной скромности, в предисловии к роману так характеризовал своё полупорнографическое творение: «Мой роман шумит под ветром славы, как штандарт бессмертия, на высочайшей вершине человеческой мысли». Такой шумный фон, безусловно, стал основой становившейся традиционной для футуристических манифестов воинственной риторики, мифологизации насилия и «разрушительных жестов анархистов». На определённом этапе он даже был близок к анархо-синдикализму и искал поддержки своим идеям не только среди парижских или итальянских интеллектуалов, но и в радикальных рабочих объединениях. Не случайно первое публичное обращение футуриста № 1 вслед за парижской Le Figaro перепечатывает журнал La Demolizione («Разрушение»), издававшийся анархо-коммунистом Оттавио Динале. Какое-то время Т. Маринетти числился одним из основных сотрудников этого издания. Многие его выступления проходили при непосредственной поддержке и участии радикальных «левых» — так, «Союз революционной социалистической молодёжи» организовал выступление знаменитого литератора с его лекцией «Красота и необходимость насилия» в Camera del Lavoro в Неаполе, а затем в Милане.

Героизация уличного насилия, перманентные диверсии, взрывы СВУ в публичных местах с первых шагов формировали в массовом сознании облик футуризма скорее как террористического, а не культурного движения. Позднее сам Маринетти подчёркивал, что демонстративная агрессивность первых манифестаций, метафоры взрывов и кулачных боёв опосредованно вводила в искусство тему войны, точнее таким образом достигалась желаемая ассоциация: искусство = военные сражения.

В «Манифесте к студентам», опубликованном сразу же после начала войны, он подчёркивал: «Футуризм, динамичный и агрессивный, сегодня сполна реализуется в великой мировой войне, которую он — единственный — предвидел и прославлял, прежде чем она вспыхнула. Нынешняя война — это самая прекрасная футуристическая поэма».

Владимир Маяковский повстречался с воинствующим итальянцем во время его визита в Россию в 1914 году, до этого писатель несколько лет назад уже был в Петрограде. По всей видимости, несмотря на языковой барьер, футуристы понравились друг другу. Владимир Владимирович довольно одобрительно говорил о политической деятельности итальянских коллег, при этом настаивал на том, что футуристическое движение в России будет развиваться собственным путём. Ф. Маринетти на память оставил в записной книжке Маяковского пожелание: «Дорогому Маяковскому и великой России — энергичной и оптимистической». Хотя сам поэт впоследствии будет утверждать, что говорить со знаменитым писателем было не о чем и они только из вежливости перекинулись парой фраз [1. 295].

Как писал поэт Бенедикт Лившиц, русские футуристы решили дать итальянскому гуру «решительный отпор: мы не только не считали себя ответвлением западного футуризма, но и не без оснований полагали, что во многом опередили наших итальянских собратьев». 14 февраля 1914 года газета «Голос Москвы» написала о состоявшемся обсуждении доклада С. С. Глаголя[142] «Новейшие течения в современной живописи (опыт психологического анализа)», в котором вместе с Д. Бурлюком принимал участие В. Маяковский: «Я бы рад, — говорил он, — протянуть руку такому человеку, как Маринетти, потому что в Италии он был оплёван и освистан за искусство, так же, как мы в России. Но у нас принято преклоняться перед иностранными мастерами и травить своё талантливое и даровитое. — Вы ещё не раз услышите трест футуристических пощёчин! — закончил свою речь Маяковский». [1.123]

Для более полного понимания глубины проблемы необходимо обратиться к первоисточнику — вот некоторые выдержки из «Манифеста о футуризме»: «Лица наши залиты потом, перепачканы в заводской грязи вперемешку с металлической стружкой и копотью из устремлённых в небо заводских труб. Переломанные руки забинтованы. И вот так, под всхлипывания умудрённых жизнью рыбаков с удочками и вконец раскисших друзей природы, мы впервые объявили всем живущим на земле свою волю:

1. Мы намерены воспеть любовь к опасности, привычку к энергии и бесстрашию.

2. Мужество, отвага и бунт будут основными чертами нашей поэзии.

3. До сих пор литература восхваляла задумчивую неподвижность, экстаз и сон. Мы намерены воспеть агрессивное действие, лихорадочную бессонницу, бег гонщика, смертельный прыжок, удар кулаком и пощёчину.

4. Мы утверждаем, что великолепие мира обогатилось новой красотой — красотой скорости. Гоночная машина, капот которой, как огнедышащие змеи, украшают большие трубы; ревущая машина, мотор которой работает как на крупной картечи, — она прекраснее, чем статуя Ники Самофракийской.

5. Мы хотим воспеть человека у руля машины, который метает копьё своего духа над Землёй, по её орбите.

6. Поэт должен тратить себя без остатка, с блеском и щедростью, чтобы наполнить восторженную страсть первобытных стихий.

7. Красота может быть только в борьбе. Никакое произведение, лишённое агрессивного характера, не может быть шедевром. Поэзию надо рассматривать как яростную атаку против неведомых сил, чтобы покорить их и заставить склониться перед человеком.

8. Мы стоим на последнем рубеже столетий!.. Зачем оглядываться назад, если мы хотим сокрушить таинственные двери Невозможного? Время и Пространство умерли вчера. Мы уже живём в абсолюте, потому что мы создали вечную, вездесущую скорость.

9. Мы будем восхвалять войну — единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушительные действия освободителей, прекрасные идеи, за которые не жалко умереть, и презрение к женщине.

10. Мы разрушим музеи, библиотеки, учебные заведения всех типов, мы будем бороться против морализма, феминизма, против всякой оппортунистической или утилитарной трусости.

11. Мы будем воспевать огромные толпы, возбуждённые работой, удовольствием и бунтом; мы будем воспевать многоцветные, многозвучные приливы революции в современных столицах; мы будем воспевать дрожь и ночной жар арсеналов и верфей, освещённых электрическими лунами; жадные железнодорожные вокзалы, поглощающие змей, разодетых в перья из дыма; фабрики, подвешенные к облакам кривыми струями дыма; мосты, подобно гигантским гимнастам, оседлавшие реки и сверкающие на солнце блеском ножей; пытливые пароходы, пытающиеся проникнуть за горизонт; неутомимые паровозы, чьи колёса стучат по рельсам, словно подковы огромных стальных лошадей, обузданных трубами; и стройное звено самолётов, чьи пропеллеры, словно транспаранты, шелестят на ветру и, как восторженные зрители, шумом выражают своё одобрение. Не откуда-либо ещё, а именно из Италии мы провозглашаем всему миру этот наш яростный, разрушительный, зажигающий манифест. Этим манифестом мы учреждаем сегодня Футуризм, потому что хотим освободить нашу землю от зловонной гангрены профессоров, археологов, краснобаев и антикваров. Слишком долго Италия была страной старьёвщиков. Мы намереваемся освободить её от бесчисленных музеев, которые, словно множество кладбищ, покрывают её…

Искусство, по существу, не может быть не чем иным, кроме как насилием, жестокостью и несправедливостью» (цит. по Манифесты итальянского футуризма. Собрание манифестов. Пер. В. Шершеневича Типография Русского товарищества. М., 1914. — Авт.).

Лев Давидович Троцкий, казалось бы, должен был подписаться под каждой процитированной фразой, как это сделал в своё время Максим Горький. По всей видимости, в вопросах культурного строительства вождь оказался не настолько продвинут — сам футуризм, как и все прочие «измы», был для него лишь «товаром на экспорт», той незаменимой конструкцией, предназначенной исключительно для уничтожения старой европейской культуры при поступательном движении революционных масс, сражающихся за всемирное государство рабочих и крестьян.

Тем не менее зимой 1926 года Николай Асеев, Борис Пастернак, Илья Сельвинский и Осип Брик, к тому времени успевший перейти в партийную оппозицию, были приняты Львом Троцким. Владимир Маяковский на встрече не присутствовал, но в своём письме, адресованном Льву Давидовичу, довольно обстоятельно изложил собственное видение литературных задач футуристического движения, в том числе в вопросе реформы языка. Поэт считал, что необходимо:

«1. Утвердить словестное искусство как мастерство слова, но не как эстетскую стилизацию, а как умение в слове решить любую задачу.

2. Ответить на любую задачу, поставленную современностью, для чего:

а), произвести работу над словарём (словоновшества, звуковая инструментовка и т. д.);

б), заменить условную метрику ямбов и хореев полиритмией самого языка;

в), революционизировать синтаксис (упрощение форм словосочетания, ударность необычных словоупотреблений и т. д.);

г), обновить семантику слов и словосочетаний;

д). создать образцы интригующих сюжетных построений;

е). выявить плакатность слова и т. д.

Решение перечисленных словестных задач даст возможность удовлетворить нужду в самых различных областях словестного оформления (форма: статья, телеграмма, стихотворение, фельетон, вывеска, воззвание, реклама и пр.) (…), и только в последнее время перед футуристами встала задача дать образцы современного эпоса: но не протокольно-описательного, а действительно-тенденциозного или даже фантастически-утопического, делающего быт не таким, как он есть, а каким он непременно будет и быть должен» (Маяковский В. В. Полн. собр. соч. Т. 13. АН СССР. Госиздательство Художественной литературы. М., 1961. С. 56–58).

Позднее Лев Троцкий напишет в своей отдельной работе, посвящённой футуристическому течению, которая была опубликована вместе со статьями Алана Вудса и Антонио Грамши в одном сборнике: «У нас нет основания сомневаться в том, что группа Леф искренне стремится работать в интересах социализма, глубоко интересуется вопросами искусства и хочет руководствоваться марксистским критерием. Почему же начинать с разрыва, а не с попытки воздействия и ассимиляции? Вопрос вовсе не стоит на острие ножа. Для проверки, внимательного воздействия и отбора у партии достаточно времени. Или у нас так много квалифицированных сил, что мы можем с лёгким сердцем швыряться ими? Но центр тяжести всё-таки не в теоретической проработке вопросов нового искусства, а в поэтическом творчестве. Как же обстоит дело с футуристической художественной практикой, с её исканиями и достижениями? Тут у нас ещё меньше оснований для торопливой нетерпимости. Вряд ли теперь возможно начисто отрицать футуристические достижения в области искусства, особенно поэзии. Влияние Маяковского на ряд пролетарских поэтов совершенно неоспоримо». [2.29]

Несмотря на наличие некоторого скепсиса, Троцкий всё-таки относился к актуальному течению с определённым интересом — судя по всему, не в последнюю очередь, благодаря переписке с Владимиром Маяковским и личному общению с его единомышленниками. Шутки ради Лев Давидович дважды упоминул в тексте знаменитую «жёлтую кофту» поэта. По его мнению, футуристы — не только бунтующие литераторы, но и активные участники социальных революций: «В Италии интервенционалистами (сторонниками вмешательства в войну) были именно революционеры: республиканцы, масоны, социал-шовинисты, футуристы. Наконец, разве итальянский фашизм не пришёл к власти „революционными методами“, приведя в движение массы, толпы, миллионы, закалив и вооружив их? Не случайно, не по недоразумению итальянский футуризм влился в поток фашизма, а вполне закономерно». [2.29]

Программная статья А. Грамши, посвящённая футуристическому течению, которая была помещена в книгу Л. Троцкого, тоже не случайна — теоретические работы итальянского албанца вызывали исключительно серьёзный интерес в РКП(б), особенно когда его полемика с ведущим партийный теоретиком Николаем Бухариным закончилась фатальным поражением «Бухарчика». Грамши последовательно и очень профессионально разгромил, в буквальном смысле слова, идеи «наивного марксизма» Николая Ивановича, которые, признаться, действительно не имели под собой серьёзной теоретической базы. Бухарин старательно забалтывал многие принципиальные вопросы марксистской теории, связанные с предсказуемостью (!?) исторических событий, форм и методов научного познания, практических методов организации борьбы за власть и т. д. Грамши критиковал его и за позитивистскую экстраполяцию метода естественных наук в сферу философской проблематики, справедливо утверждая, что метод каждой области исследований развивается и разрабатывается вместе с эволюцией той или иной научной теории, осуждал его позицию по отношению к философским системам прошлого, которые рассматривались им как «бред и безумие», как «уродства мысли», как нечто «чудовищное» и «неразумное», то есть антиисторически, вместо того чтобы оценивать их конкретно-исторически, диалектически и т. д. В этом смысле марксизм, согласно точке зрения Грамши, содержит в себе все основные элементы для построения целостного мировоззрения, целостной естественнонаучной концепции. По его мнению, именно в таком виде и в таком содержании и форме «философия практики начинает выступать в роли гегемона по отношению к традиционной культуре».

Нам остаётся только удивляться, как Н. И. Бухарин, который считался видным учёным-марксистом и при этом исповедовал столь примитивные «научные» взгляды, не только в своё время возглавлял редакцию газеты «Правда», но и претендовал на роль главного партийного идеолога.

После длительной встречи и обстоятельного разговора с «видными» футуристами Л. Д. Троцкий созвал совещание ведущих деятелей культуры по вопросу поддержки молодых новаторов в искусстве. При этом он не просто высказывал искреннюю симпатию новаторам от творчества, но и вёл себя как их явный адепт — именно футуризм нарком называет настоящим проявлением нового пролетарского искусства.

В итоге Госиздат немедленно заключает договор на издание журнала «Новый ЛЕФ» с немалым для такого «нишевого» издания тиражом 1500 экземпляров. В его первом номере, сразу же за передовицей, опубликовано стихотворение «Письмо писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому», которое правительственные «Известия ВЦИК» категорически отказались печатать.

Позиция Владимира Маяковского по целому ряду принципиальных вопросов пока не существенно, но отличается от троцкистской. Поэт абсолютно убеждён, что футуризм, как и его апологеты, необходимы революции. Об этом его «Приказ по армии искусств»:

Канителят стариков бригады

канитель одну и ту ж.

Товарищи!

На баррикады! —

баррикады сердец и душ.

Только тот коммунист истый,

кто мосты к отступлению сжёг.

Довольно шагать, футуристы,

В будущее прыжок!

Паровоз построить мало —

накрутил колёс и утёк.

Если песнь не громит вокзала,

то к чему переменный ток?

Громоздите за звуком звук вы

и вперёд,

поя и свища.

Есть ещё хорошие буквы:

Эр,

Ша,

Ща.

Это мало — построить парами,

распушить по штанине канты.

Все совдепы не сдвинут армий,

если марш не дадут музыканты.

На улицу тащите рояли,

барабан из окна багром!

Барабан,

рояль раскроя ли,

но чтоб грохот был,

чтоб гром.

Это что — корпеть на заводах,

перемазать рожу в копоть

и на роскошь чужую

в отдых

осоловелыми глазками хлопать.

Довольно грошовых истин.

Из сердца старое вытри.

Улицы — наши кисти.

Площади — наши палитры.

Книгой времён

тысячелистой

революции дни не воспеты.

На улицы, футуристы,

барабанщики и поэты!

Или стихотворение «Той стороне»:

Мы

не вопль гениальничанья —

«всё дозволено»,

мы

не призыв к ножовой расправе,

мы

просто

не ждём фельдфебельского

«вольно!»,

чтоб спину искусства размять,

расправить.

Гарцуют скелеты всемирного Рима

на спинах наших.

В могилах мало́ им.

Так что ж удивляться,

что непримиримо

мы

мир обложили сплошным «долоем».

Характер различен.

За целость Венеры вы

готовы щадить веков камарилью.

Вселенский пожар размочалил нервы.

Орете:

«Пожарных!

Горит Мурильо!»

А мы —

не Корнеля с каким-то Расином —

отца, —

предложи на старьё меняться, —

мы

и его

обольём керосином

и в улицы пустим —

для иллюминаций.

Бабушка с дедушкой.

Папа да мама.

Чинопочитанья проклятого тина.

Лачуги рушим.

Возносим дома мы.

А вы нас —

«ловить арканом картинок?!»

Мы

не подносим —

«Готово!

На блюде!

Хлебайте сладкое с чайной ложицы!»

Клич футуриста:

были б люди —

искусство приложится.

В рядах футуристов пусто.

Футуристов возраст — призыв.

Изрубленные, как капуста,

мы войн,

революций призы.

Но мы

не зовём обывателей гроба.

У пьяной,

в кровавом пунше,

земли —

смотрите! —

взбухает утроба.

Рядами выходят юноши.

Идите!

Под ноги —

топчите ими —

мы

бросим

себя и свои творенья.

Мы смерть зовём рожденья во имя.

Во имя бега,

паренья,

реянья.

Когда ж

прорвёмся сквозь заставы

и праздник будет за болью боя, —

мы

все украшенья

расставить заставим —

любите любое!

Несмотря на традиционный для профессионального революционера радикализм, которым Л. Троцкий, собственно, и отличался, эффектный подход «разрушить до основания, а затем…» в данном контексте для него оказался неприемлем, так как неизбежно приводил к насильственному насаждению «искусственной и беспомощной новой классово-полноценной культуры». Он утверждал, что наша эпоха «не есть ещё эпоха новой культуры, а только преддверие к ней», что «в первую голову нужно государственно овладеть важнейшими элементами старой культуры, хотя бы в такой степени, чтобы проложить дорогу новой», напоминая при этом о необходимости реализации «национального проекта» введения всеобщей грамотности к 10-летию Советской власти.

Публичная конфронтация групп влияния в литературе и искусстве особенно обострилась в результате «экономической» фрустрации общества, прежде всего вызванного НЭП. Это обстоятельство в конечном счёте побудило партию обозначить свою политическую позицию более чётко, повсеместно выступая против возрастающего влияния мелкобуржуазной идеологии. При этом сам Троцкий высказывался в том смысле, что не следует форсировать создание пролетарской литературы. Впрочем, если прочитать его работы того периода внимательно, то становится заметным отсутствие в его теоретических изысканиях каких-либо противоречий со взглядами самого В. И. Ленина как на саму пролетарскую культуру, так и на деятельность Пролеткульта, с критикой которого Владимир Ильич неоднократно выступал.

В своей статье «Лучше меньше, да лучше», опубликованной в мартовском номере «Правды» за 1923 год, Ленин, в частности, резко отзывался о тех, кто «слишком много и слишком легко разглагольствует… о „пролетарской культуре“». В этих вопросах «торопливость и размашистость вреднее всего. Это многим из наших юных литераторов и коммунистов следовало бы намотать себе хорошенько на ус». Принципиальные различия в восприятии новейшего искусства — а оно безусловно требовало определённых усилий, — которые существовали между В. И. Лениным и Л. Д. Троцким, основывались прежде всего на том, что Владимир Ильич в этом отношении был, в общем-то, человеком патриархальным, очевидно не понимавшим и не принимавшим порой откровенно диких проявлений творческой инициативы некоторых революционных креаторов. Лев Троцкий в этом смысле был — с некоторыми оговорками, конечно же, — более всеяден. Тем более странными будут выглядеть обвинения ему в капитулянтстве и даже в ревизии ленинских взглядов на социалистическое искусство, прозвучавшие позднее.

Тот самый пролеткультовский снобизм, выражавшийся в «сектантском» отношении к творческой интеллигенции, который народный комиссар А. В. Луначарский называл «чистоплюйством», тогда вообще никого не смущал.

Многих поэтов, писателей, художников и актёров, как принявших революцию, так и находившихся к ней в оппозиции, Лев Давидович знал лично, с некоторыми часто встречался, с отдельными состоял в переписке. Начальником его охраны и личным адъютантом долгое время был легендарный Яков Блюмкин, который, как известно, тесно общался с Владимиром Маяковским, Вадимом Шершневичем, Осипом Мандельштамом, Николаем Гумилёвым, по-настоящему близко дружил с Сергеем Есениным и Анатолием Мариенгофом. Благодаря его протекции многие литераторы имели возможность личной аудиенции у наркомвоенмора, для абсолютного большинства из них память о таком тесном общении будет стоить или жизни, или свободы в самом недалёком будущем. Сам Я. Г. Блюмкин находил время и для собственных литературных занятий: им был подготовлен к изданию один из томов собрания сочинений Л. Д. Троцкого и собран обширный архивный материал о боевом пути бронепоезда председателя Реввоенсовета в годы Гражданской войны.

30 июня 1922 года Лев Троцкий направил записку в Политбюро ЦК РКП(б) «О молодых писателях и художниках», в которой указывал на недопустимость отсутствия партийного внимания к идеологическим кадрам: «В материальном смысле мы даже наиболее даровитых и революционных толкаем к буржуазным или враждебным нам издательствам, где эти молодые поэты вынуждены равняться по фронту, т. е. скрывать свои симпатии к нам». Предложения Льва Давидовича оказались выдержаны в строгой стилистике III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии:

1. «Вести серьёзный и внимательный учёт поэтам, писателям, художникам и пр. Учёт этот сосредоточить при Главном цензурном Управлении в Москве и Петрограде. Каждый поэт должен иметь своё досье, где собраны биографические сведения о нём, его нынешние связи, литературные, политические и др. Данные должны быть таковы, чтобы:

а) они могли ориентировать цензуру при пропуске надлежащих произведений;

б) они могли помочь ориентировке партийных критиков в направлении соответствующих поисков, и

в) чтобы на основании этих данных можно было принимать те или другие меры материальной поддержки молодых писателей и пр.

2. Уже сейчас выделить небольшой список несомненно даровитых и несомненно сочувствующих нам писателей, которые борьбой за заработок толкаются в сторону буржуазии и могут завтра оказаться во враждебном или полувраждебном нам лагере, подобно Пильняку <…>

3. Дать редакциям важнейших партийных изданий (газет, журналов) указание в том смысле, чтобы отзывы об этих молодых писателях писались более „утилитарно“, т. е. с целью добиться определённого воздействия на данного молодого литератора. С этой целью критик должен предварительно ознакомиться со всеми данными о писателе, дабы яснее представлять линию его развития. <…>

4. Цензура наша также должна иметь указанный выше педагогический уклон. Можно и должно проявлять строгость по отношению к изданиям со вполне оформившимися буржуазными художественными тенденциями литераторов. Необходимо проявлять беспощадность по отношению к таким художественно-литературным группировкам, которые являются фактическим центром сосредоточения меньшевистско-эсеровских элементов. Необходимо в то же время внимательное, осторожное и мягкое отношение к таким произведениям и авторам, которые, хотя и несут в себе бездну всяких предрассудков, но явно развиваются в революционном направлении.

Поскольку дело идёт о произведениях третьей категории, запрещать их печатание надлежит лишь в самом крайнем случае. Предварительно же нужно попытаться свести автора с товарищем, который действительно компетентно и убедительно сможет разъяснить ему реакционные элементы произведения, с тем, что если автор не убедится, то его произведение печатается (если нет серьёзных доводов против напечатания), но в то же время появляется под педагогическим углом зрения написанная критическая статья.

1. Вопрос о форме поддержки молодых поэтов подлежит особому рассмотрению. Лучше всего, разумеется, если бы эта поддержка выражалась в форме гонорара (индивидуализированного), но для этого нужно, чтобы молодым авторам было где печататься. „Красная новь“ ввиду её чисто партийного характера — недостаточное для них поле деятельности. Может быть, придётся создать непартийный чисто художественный журнал под общим твердым руководством, но с достаточным простором для индивидуальных „уклонений“.

2. Во всяком случае на это придётся, очевидно, ассигновать некоторую сумму денег.

3. Те же меры нужно перенести и на молодых художников. Но здесь нужно особо обсудить вопрос о том, при каком учреждении завести указанные выше досье и на кого персонально возложить работу».

В этом вопросе Секретарь ЦК тов. И. В. Сталин полностью поддержал своего неутомимого оппонента: «Возбуждённый тов. Троцким вопрос о завоевании близких к нам молодых поэтов путём материальной и моральной их поддержки является, на мой взгляд, вполне своевременным. Я думаю, что формирование советской культуры (в узком смысле слова), о которой так много писали и говорили одно время некоторые „пролетарские идеологи“ (Богданов и другие), теперь только началось. Культура эта, по-видимому, должна вырасти в ходе борьбы тяготеющих к Советам молодых поэтов и литераторов с многообразными контрреволюционными течениями и группами на новом поприще. Сплотить советски настроенных поэтов в одно ядро и всячески поддерживать их в этой борьбе — в этом задача… Материальная поддержка вплоть до субсидий, облечённых в ту или иную приемлемую форму, абсолютно необходима».

Действительно, когда люди творческие обращались к Л. Д. Троцкому за защитой или помощью, он, за крайне редким исключением, старался им не отказывать.

В 1922 году М. М. Пришвин заканчивает автобиографическую повесть «Мирская чаша», которую категорически отказываются печатать. Михаил Михайлович симпатизировал правым эсерам, поэтому на определённом этапе с советской властью у него складываются довольно напряжённые отношения. Популярный писатель вынуждено обратился лично к Льву Давидовичу за содействием, но народный комиссар в этом случае в помощи отказал: «Признаю за вещью крупные художественные достоинства, но с политической точки зрения она сплошь контрреволюционна».

Борису Пильняку, имя которого упоминается в записке, в этом смысле повезло больше. В 1922 году, когда был напечатан его сборник «Смертельное манит», ОГПХ посчитав один из входивших в него рассказов контрреволюционным, арестовало весь тираж. За писателя вступился Лев Троцкий, для чего обратился к И. В. Сталину и Л. Б. Каменеву с просьбой о пересмотре неоднозначного решения. Лев Борисович согласился, Иосиф Виссарионович, через паузу, в конечном итоге тоже. Книга вскоре вышла, но такая поддержка впоследствии только осложнила и без того непростую судьбу литературного функционера.

Возможно, по этим причинам мнение Льва Троцкого о творчестве А. Блока, А. Белого, Д. Мережковского, 3. Гиппиус, В. Розанова, С. Есенина, В. Маяковского, М. Кузмина, Е. Замятина, Н. Тихонова, И. Бунина, Н. Котляревского, И. Зайцева и др. вполне профессионально, хоть и не всегда лапидарно:

— о религиозном философе Василии Розанове[143]: «возведённый в гении взбунтовавшийся семинарский любомудр»;

— о поэте Андрее Белом: «трусливо-суеверная пачкотня», «самодовольное отыскивание психологических гнид».

— о Николае Бердяеве: «кокетливый философский фланёр». (Даже после такой убийственной характеристики Н. Бердяеву хватило христианского смирения назвать Троцкого блестящим талантом и одним из немногих, желающих сохранить красоту образа революционера.)

— о Дмитрии Мережковском: «преждевременный культурный себялюбец», «всегда имеет вид тревожный, но никого не тревожит», «цитатами, как трупом на войне, защищается от вражеских выстрелов».

Апофеозом этой в основном заочной дискуссии стало воспроизведение Львом Давидовичем в качестве доказательства «убогости» стиля Константина Бальмонта его стихотворения в обратном порядке: от последней строчки к первой, тем самым довольно убедительно продемонстрировал, что от изменения порядка строк художественный смысл этого произведения не изменялся.

Больше всех от вождя досталось Корнею Чуковскому: «…солидное и достаточно всестороннее невежество… всесторонне безответственный критик», «…Не точку зрения свою проводит, а предъявляет свою талантливость», «…бесцельное самопроявление», «…титаническая фразеология», «…помогает европеизирующейся в культурное мещанство интеллигенции освобождать для себя самой своё общественное естество», «…в такой мере теоретически невменяем, что даже в отдалённой степени не представляет себе границ своего невежества: у него не только нет познаний даже в собственной его области, но, главное, нет никакого метода мысли, а ведь именно метод мысли и делает человека образованным». Не согласиться с такой категоричностью, при всей её цветастости, довольно сложно.

Нарком периодически запрашивал информацию об интересующих его литераторах, в том числе из эмигрантской среды:

«10.09.1922

Лично

т. Воронскому

т. Городецкому

Уважаемый товарищ.

Не сможете ли Вы дать мне справку по следующим вопросам:

1. Верно ли, что Дон Аминадо, автор „Сына без отечества“, — Иван Бунин?

2. К какой группировке принадлежат О. Мандельштам, Лидин и каково их отношение к Замятину?

3. Что это за группа — Островитяне, Тихонов, Алпатьев и пр.? Каково их идейное происхождение? Куда они сейчас устремляются?

С тов. приветом

Троцкий

10 сентября 1922 г.

№ 3541»

(РГАСПИ. Ф. 325. Он. 2. Д. 505. Л. 3. Машинописная копия).

Л. Троцкий уверен, что между буржуазным искусством, «которое изживает себя в перепевах или в молчании, и новым искусством, которого ещё нет, создаётся переходное искусство, более или менее органически связанное с революцией, но не являющееся в то же время искусством революции». Это мнение по, казалось бы, сугубо теоретическому вопросу означало для «креативного класса» конкретный выбор: «С кем вы, мастера культуры?» И если с писателями-большевиками всё было более-менее ясно, то с «попутчиками», а к ним им были отнесены Сергей Есенин, Всеволод Иванов, Борис Пильняк, Николай Тихонов, «Серапионовы братья», Николай Клюев и прочие имажинисты, вопрос оставался открытым. Формально «попутчиком» считался и Владимир Маяковский. По мнению Троцкого, все они вместе взятые и каждый в отдельности являлись продуктом революции, без которой они в принципе были бы невозможны (здесь многие сомневались). Они, как утверждал вождь, это сами знают и не отрицают этого, однако в конечном счёте в своих индивидуальных приятиях революции они «не охватывают революции в целом, и им чужда её коммунистическая цель», они «не художники пролетарской революции, а её художественные попутчики, в том смысле, в каком это слово употреблялось старой социал-демократией».

При этом, как кажется, Л. Троцкий и сам прекрасно понимал, что настроение тех, кого он обозвал «попутчиками», существенным образом изменилось после революции: стало неуверенным и каким-то беспокойным. Об этом поэтесса Надежда Павлович, работавшая секретарём Н. К. Крупской в Наркомпросе, писала в своих воспоминаниях об Александре Блоке: «Большевики не мешают писать стихи, но они мешают чувствовать себя мастером… Мастер тот, кто ощущает стержень своего творчества и держит ритм в себе». Нарком не поленился прокомментировать эту точку зрения: «Большевики мешают чувствовать себя мастером, ибо мастеру надо иметь ось, органическую, бесспорную, в себе, а большевики главную-то ось и передвинули…»

Зинаида Гиппиус в своём стихотворении «Красная звезда», как обычно, была предельно категоричной:

Повалили Николая,

Ждали воли, ждали рая —

Получили рай:

Прямо помирай. Воевать не пожелали,

Мир похабный подписали,

Вместо мира, вот —

Бьёмся третий год. Додушив буржуев, сами

Стать хотели буржуями,

Вот те и буржуй:

Паклю с сеном жуй. Видим, наше дело чисто…

Записались в коммунисты,

Глядь, взамен пайка —

Сцапала ЧеЖа. Не судили — осудили,

И китайцев пригласили…

К стенке под расстрел

Окончанье дел. Заклинаем люд рабочий,

Трудовой и всякий прочий,

До последних дней:

Будьте нас умней! Не сидите вы в Совете!

Всех ужасней бед на свете

Чёрная беда —

Красная Звезда.

В обстановке голода и разрухи решать проблему с колеблющимися, как мы понимаем, было существенно проще. Надо сказать, что в отличие от тех, кто «с самого начала» не принял революцию и не был готов сотрудничать с большевиками — то есть явных недоброжелателей народной власти, — «попутчики» сразу же попали в относительно привилегированное положение. Для обеспечения баланса и сохранения лояльности таким литераторам прощалось многое, в том числе фрондирование и даже открытое несогласие с некоторыми партийными инициативами. Более того, именно перед ними была неожиданно поставлена задача обучать мастерству пролетарских писателей, отстававших от них, судя по всему, с точки зрения одарённости. Благодаря чему такие идеологически неуступчивые литераторы, как Белый, Гумилёв, Ходасевич, Замятин, при этом читавшие лекции и проводившие обучающие семинары, в буквальном смысле имели кусок хлеба. По странному стечению обстоятельств им платили более высокие гонорары, предоставляли возможность печататься в газетах и журналах, главным из которых считалась «Красная новь», появившаяся на свет благодаря инициативе А. М. Горького и благожелательному отношению В. И. Ленина.

Наконец, в 1922 году в Политбюро ЦК ВКП(б) была создана комиссия для организации первого самостоятельного литературного общественного объединения. Предлагалось, что в него войдут:

а) писатели, которые ещё на первом этапе революции объявили о своей готовности сотрудничать с новой властью (например, Брюсов, Городецкий);

б) пролеткультовские писатели Москвы и Петрограда;

в) футуристы (Маяковский, Асеев, Бобров и др.);

г) имажинисты (Мариенгоф, Есенин, Шершеневич и др.);

д) «Серапионовы братья» (Иванов, Шагинян, Никитин, Тихонов и др.), а также политически неустойчивые писатели, такие как А. Толстой и др.

Основное требование Троцкого к художнику сводились к тому, чтобы он научился понимать революцию как поступательное движение «в целом». Правда, по поводу конечного пункта на этом извилистом маршруте у наркома полной ясности пока ещё не было. Собственно, и НЭП воспринимался абсолютным партийным большинством как вынужденная, но временная остановка.

Лев Троцкий убеждал соратников, что мировая революция избавит человечество от классовой культуры, но в этом поступательном движении вперёд предстоит пройти ещё не один «перевал»: «Революционная литература не может не быть проникнута духом социальной ненависти, который в эпоху пролетарской диктатуры является творческим фактором в руках истории. При социализме основой общества явится солидарность. Вся литература, всё искусство будут настроены по другому камертону. Те чувства, которые мы, революционеры, теперь часто затрудняемся назвать по имени — до такой степени эти имена затасканы ханжами и пошляками: бескорыстная дружба, любовь к ближнему, сердечное участие, — будут звучать могучими аккордами в социалистической поэзии (…) Какова же перспектива? Основная перспектива — рост грамотности, просвещения, рабкоры, кино, постепенная перестройка быта, дальнейший подъём культурности. Это основной процесс…»

Возможно, что по этим же причинам он писал Леопольду Авербаху 28 марта 1924 года, о том что долго размышлял над тем, в чём же состоит «гвоздь наших разногласий»: «Молодые беллетристы, поэты и критики-коммунисты воспринимают искусство как некоторое самодовлеющее, замкнутое в себе целое. Это может показаться на первый взгляд парадоксом, ибо ведь именно сторонники пролетарской литературы выдвигают на первый план социальный критерий. Тем не менее в утверждении моём никакого парадокса нет. Вы и ваша группа относились к литературе так, как если бы она была единственным самодовлеющим и законченным средством коммунистического воспитания. На самом же деле литература является одним из средств воспитания и действует параллельно с другими средствами, а потому и оцениваться должна самостоятельно. (…) К литературе приобщается пробуждённый и пробуждающийся рабочий. И он берёт из литературы то, чего ему не хватает, то, чего он не может получить другими путями. Литература прежде всего расширяет поле его зрения и лишь отчасти и далеко не всегда воздействует на угол зрения. Надо твёрдо и ясно помнить, что художественная литература не есть микрокосм, а есть часть макрокосма». [1.26]

Когда-то последовательный троцкист, колымский к-p с 20-летним стажем, Варлам Тихонович Шаламов, вспоминал, что в те далёкие годы «каждый „вождь“ оказывал покровительство какому-либо писателю, художнику, а подчас оказывал и материальную помощь» (эта замечательная традиция продолжает существовать у нас до сих пор, и тут главное — не ошибиться в выборе спонсора). Так, с именем председателя Реввоенсовета в определённом смысле и вполне справедливо связывали успехи писателя Б. Пильняка, поэта С. Есенина, художника Ю. Анненкова. Свои фавориты были и у Николая Бухарина: так, выступая на 1-м Съезде Союза писателей СССР, он называл Бориса Пастернака «первым именем в русской поэзии». А. В. Луначарский, при всём своём критическом отношении к творчеству В. Маяковского, тем не менее всячески его поддерживал, «первый красный офицер» Клим Ворошилов благоволил художникам-монументалистам, секретарь ЦИКа Авель Енукидзе — балеринам и актрисам (здесь, по всей видимости, была какая-то другая мотивация). От руководителей партии не отставали и высокопоставленные чекисты (Генрих Ягода, например, действительно дружил с Алексеем Максимовичем Горьким — они были земляками, оба из Нижнего Новгорода), и военные: заядлыми театралами считались начальник Генерального штаба РККА Б. М. Шапошников и Главком С. С. Каменев.

Постепенно мобилизационная система, созданная И. В. Сталиным, начала наступление на «левацкое» наследие, к которому имел непосредственное отношение и сам В. В. Маяковский вместе с созданным им «ЛЕФ», и конечном итоге распространилась на всю сферу литературного творчества.

Продолжая борьбу с окончательно сложившимся в советской государственной системе «бюрократическим абсолютизмом», Л. Д. Троцкий по-прежнему делал ставку на хорошо понятный ему жанр — публицистику. При этом было очевидно, что в имевшей место полемике с интеллигенцией аппарат ЦК ВКП(б) чувствовал себя довольно неуверенно, очевидно проигрывая ключевые оппозиции, поэтому для оперативного обеспечения «архиважного» вопроса впервые был задействован силовой блок в лице ОГПУ Теперь в полномочия спецслужбы, помимо непосредственного участия в борьбе с партийной оппозицией, добавился контроль за массовыми настроениями населения, сферой культуры и средствами массовой информации.

В результате, при подготовке проекта резолюции ЦК ВКП(б) «О художественной литературе», идеологом которого выступил заведующий отделом культуры и пропаганды ЦК А. И. Стецкий, вовремя отошедший от стремительно становившегося токсичным Н. И. Бухарина, были использованы оперативные материалы и справки, подготовленные на Лубянке. В начале периода «великого перелома» именно А. Стецкому (кстати, человеку очень достойному), была поручена разработка стратегии в культурном строительстве и именно благодаря ему литературное, как и любое другое, творчество стало восприниматься в качестве важнейшего участка идеологической борьбы с «классовым врагом».

Важно отметить, что в документе, помимо всего прочего, говорилось о создании «нового типа писателя» — выходца из народной среды, бывшего рабочего или колхозника: «По-новому встают вопросы литературной политики. Пролетарская литература добилась несомненных и крупных успехов: она завоевывает своей продукцией массового читателя, выдвинув наиболее актуальную тематику, повышая свое идейное и художественное качество; она расширяет свои ряды притоком рабочих ударников в литературу. Вопреки как троцкистам, отрицающим самую возможность пролетарской литературы, так и правым оппортунистам, отрывающим пролетарскую культуру от культурной революции и не признающим культурной гегемонии пролетариата в отношении крестьянства, пролетарская литература не только стала важнейшей частью советской литературы, но и всё более осуществляет свою ведущую роль по отношению к другим отрядам художественной литературы. Сплошная коллективизация деревни, ликвидация на её основе кулачества как класса, культурный подъём колхозников и рабочих совхозов по-новому ставят вопросы крестьянской литературы. Писатели-колхозники становятся ближайшим и всё растущим резервом пролетарского литературного движения» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 232. Л. 214. Там же. Л. 220).

Не забыли в резолюции и об особой роли ОГПУ в деле обеспечения писательской лояльности, так как «успешное разоблачение агентуры классовых врагов СССР (…) убеждает всё более значительные слои интеллигенции в победе коммунизма». Помимо всего прочего, особую опасность, по мнению власти, представляло влияние буржуазных идей на национальную литературу, поэтому партийным руководством была выдвинута задача разбавления художественных элит на национальных окраинах выходцами из коренных народов, и здесь возможности правоохранительных органов оказались как никогда кстати.

Апофеозом непрекращающегося конфликта стала статья «Искусство как познание жизни и современность» главного редактора журнала «Красная новь»[144] А. К. Веронского, в которой он отмечал, что если «лефовцы» «свихнулись на диалектике Маркса, усвоив её очень поверхностно, они впали в безудержный релятивизм», то товарищи критики из журнала «На посту» «свихнулись на вопросе о классовом в искусстве, бултыхнувшись в тот же самый релятивизм, но несколько иначе», затем в докладе «О политике партии в художественной литературе», сделанном им на созванном Отделом печати ЦК ВКП(б) 9 мая 1924 года совещании по политике партии в области художественной литературы, он заверял собравшихся: «Эта литература пойдёт за нами. С напостовцами им делать нечего, и если настоящее литературное совещание это не учтёт, то оно сделает великую ошибку».

18 июня 1925 года было принято постановление Политбюро ЦК РКП(б) «О политике партии в области художественной литературы», в котором говорилось о том, что, пока «гегемонии пролетарских писателей ещё нет, партия должна помочь этим писателям заработать себе историческое право на такую гегемонию». При этом партийные организации были призваны бороться против коммунистического чванства, «должна всячески бороться против легкомысленного и пренебрежительного отношения к старому культурному наследству, а равно и к специалистам художественного слова». По отношению к попутчикам как колеблющимся между буржуазной и коммунистической идеологией «должна здесь быть директива тактичного и бережного отношения к ним, то есть такого подхода, который обеспечивал бы все условия для возможно более быстрого их перехода на сторону коммунистической идеологии». В постановлении партийное руководство высказалось за свободное соревнование творческих сил, форм и методов, подчёркивая необходимость создания прежде всего массовой литературы.

Однако начавшейся было симфонии между партией и литераторами продолжали мешать «перегибы» в виде отдельных кампаний против отдельных же писателей.

В августе 1929 года началась компания против Пильняка и Замятина, связанная с их романами «Красное дерево» и «Мы». Поскольку Борис Пильняк возглавлял Союз писателей, а Евгений Замятин — его ленинградское отделение, их демонстративное исключение из писательской организации должно было послужить поводом для начала её основательной «зачистки» именно от «попутчиков». Евгений Иванович, впрочем, успел сам демонстративно выйти из Союза, затем его примеру последовали Ахматова, Баршев, Булгаков, Федин, Пастернак и некоторые другие.

Рядовые, по своей сути, события оказались поворотным пунктом в литературно-политическом процессе и привели к приданию системе партийного руководства писателями и их творчеством глобального характера.

Ключевая роль в работе по воспитанию советского литератора «нового типа» принадлежала теперь объединению пролетарских писателей РАПП и ВОАПП.

…тогда-то

и возник в литературе

с цитатою лужёной

на губах,

с кошачьим, сердцем,

но в телячьей шкуре,

литературный гангстер

Авербах.

(Н. Асеев. Осиное гнездо)

Леопольд Авербах, назначенный по рекомендации Л. Д. Троцкого главным редактором журнала «Молодая гвардия», сумел эффектно капитализировать своё близкое родство с руководителем ОГПУ[145], поэтому его арест в сложившихся условиях был только делом времени. Секретный сотрудник «Алтайский», работавший в РАПП на должности литературного секретаря, докладывал о подрывных разговорах своего руководителя: «О Молотове, Кагановиче говорил пренебрежительно, как об ограниченных людях. Как-то раз, году в 1929–1930-м, Авербах говорил об „азиатских методах И. В. Сталина“».

На допросах во внутренней тюрьме бывший литературный начальник откровенно рассказывал не только о собственной подрывной антипартийной деятельности, но и не забывал при этом упоминать своих многочисленных коллег: «Я действительно причастен к делу Ягоды в том отношении и потому, что на протяжении нескольких лет я, не работая в НКВД, жил на дачах НКВД, получал продукты от соответствующих органов НКВД, часто ездил на машинах НКВД. Моя квартира ремонтировалась какой-то организацией НКВД, и органами НКВД старая была обменена на новую. Мебель из моей квартиры ремонтировалась на мебельной фабрике не по праву, а как родственнику Ягоды, как вообще близкому ему человеку… Создавалась атмосфера всепозволенности и вседозволенности. В таких вопросах только поскользнись — и начинает действовать какая-то злая логика, из тисков которой вырваться отнюдь не легко. На примере отношения к себе я, по сути, видел, как стирается грань между своим карманом и карманом государственным, как проявляется буржуазно-перерожденческое отношение к собственному материальному жизнеустроению…»

В таких условиях Владимир Маяковский старался занимать относительно независимую позицию, выбирая между организационными распрями и творчеством последнее, во всяком случае — так ему казалось.

Публикация его стихотворения «Долг Украине» (чудовищного с точки зрения современной политической повестки) в каком-то смысле прозвучала рефреном:

Знаете ли вы

украинскую ночь?

Нет,

вы не знаете украинской ночи!

Здесь

небо

от дыма

становится черно,

и герб

звездой пятиконечной вточен.

Где горилкой,

удалью

и кровью

Запорожская

бурлила Сечь,

проводов уздой

смирив Днепровье,

Днепр

заставят

на турбины течь.

И Днипро́

по проволокам-усам

электричеством

течёт по корпусам.

Небось, рафинада

и Гоголю надо!

Мы знаем,

курит ли,

пьёт ли Чаплин;

мы знаем

Италии безрукие руины;

мы знаем,

как Ду́гласа

галетух краплен…

А что мы знаем

о лице Украины?

Знаний груз

у русского

тощ —

тем, кто рядом,

почёта мало.

Знают вот

украинский борщ,

Знают вот

украинское сало.

И с культуры

поснимали пенку:

кроме

двух

прославленных Тарасов —

Бульбы

и известного Шевченка, —

ничего не выжмешь,

сколько ни старайся.

А если прижмут —

зардеется розой

и выдвинет

аргумент новый:

возьмёт и расскажет пару курьёзов —

анекдотов

украинской мовы.

Говорю себе:

товарищ москаль,

на Украину

шуток не скаль.

Разучите

эту мову

на знамёнах —

лексиконах алых, —

эта мова

величава и проста:

«Чуешь, сурмы заграли,

час расплаты настав…»

Разве может быть

затрёпанней

да тише

слова

поистасканного

«Слышишь»?!

Я

немало слов придумал вам,

взвешивая их,

одно хочу лишь, —

чтобы стали

всех

моих

стихов слова

полновесными,

как слово «чуешь».

Трудно

людей

в одно истолочь,

собой

кичись не очень.

Знаем ли мы украинскую ночь?

Нет,

мы не знаем украинской ночи.

(Маяковский В. В. Долг Украине. 1926)

В 1922 году у В. В. Маяковского в издательстве ВХУТЕМАС вышел двухтомник «13 лет работы», а буквально через год была опубликована «Литература и революция», в которой Л. Д. Троцкий вполне определённым образом охарактеризовал и революционного поэта: «Маяковский — большой или, по определению Блока, огромный талант. Он умеет поворачивать много раз виденные вещи под таким углом, что они кажутся новыми. Он владеет словами и словарём как смелый мастер, работающий по собственным законам, — независимо от того, нравится ли нам его мастерство или нет. Многие его образы, обороты, выражения вошли в литературу и останутся в ней если не навсегда, то надолго. У него своё построение, свой образ, свой ритм, своя рифма… Маяковский атлетствует на арене слова и иногда делает поистине чудеса, но сплошь и рядом с героическим напряжением поднимает заведомо пустые гири...» С цитатой из этой статьи была опубликована в журнале «Крокодил» злая карикатура Д. И. Мельникова «Вот так фунт!», где Маяковский был изображён в качестве циркового атлета, а Троцкий — его наставника, с собственной книгой в руках.

Впрочем, блестящий полемист и оратор Лев Троцкий[146]очень хорошо понимал не менее блестящего поэта и актёра-декламатора Маяковского, для них обоих создание нового языка революции — это такая же стратегически важная задача, как и строительство современной промышленности.

По целому ряду вопросов позиции Маяковского и Троцкого вполне созвучны.

В своё время Лев Давидович выказался в отношении монументальных проектов, имея в виду различные памятники или конструктивистские объекты: «Сейчас мы понемножку начинаем починять мостовые, восстанавливать канализацию, достраивать оставленные нам в наследство недостроенные дома — только начинаем. Строительство крупного масштаба приходится откладывать. Авторы гигантских проектов в духе Татлина поневоле получают дополнительную передышку на предмет новых размышлений, исправлений или радикальной переработки. Не нужно себе, конечно, представлять дело так, будто мы собираемся в течение десятилетий штопать старые мостовые и дома. В этом процессе, как и во всех других, имеется период первоначальной медленной подготовки, накапливания и штопания, как в период быстрого подъёма. Чуть-чуть обозначится избыток — за покрытием самых неотложных, самых острых жизненных потребностей, — как государство поставит в порядок дня вопрос о гигантских сооружениях, в которых найдёт монументальное воплощение дух времени нашей эпохи».

Владимир Владимирович солидарен с вождём — гигантомания не ко времени:

Прямо

некуда деваться

от культуры.

Будь ей пусто!

Вот

товарищ Цивцивадзе

насадить мечтает бюсты.

Чтоб на площадях

и скверах

были

мраморные лики,

чтоб, вздымая

морду вверх,

мы бы

видели великих.

Чтобы, день

пробегав зря,

хулиганов

видя

рожи,

ты,

великий лик узря,

был

душой облагорожен.

Слышу,

давши грезам дань я,

нотки

шепота такого:

«Приходите

на свиданье

возле бюста

Эф Гладкова (…)

Нам нужны,

товарищ Мѐдичи,

мостовые,

а не вазы.

Рвань,

куда ни поглазей,

грязью

глаз любуется.

Чем

устраивать музей,

вымостили б улицы.

Штопали б

домам

бока

да обчистили бы грязь вы!

Мы бы

обошлись пока

Гоголем

да Тимирязевым».

(Маяковский В. В. Слегка нахальные стихи)

Похожими были и призывы к трудящимся массам соблюдать личную гигиену и элементарный бытовой порядок, и это было действительно жизненно необходимое требование.

Лев Троцкий: «Требование, чтобы на лестницах и в коридорах не плевали и не бросали окурков, есть „мелочь“, мелкое требование, а между тем оно имеет огромное воспитательно-хозяйственное значение. Человек, который походя плюёт на лестнице или на пол в комнате, — неряха и распустёха. От него нельзя ждать возрождения хозяйства. Он и сапог не смажет, и стекло вышибет по невниманию, и тифозную вошь занесёт… Неопрятное бросание окурков есть неуважение к чужому труду. А кто не уважает чужого труда, тот и к своему собственному относится недобросовестно». [2.32]

Владимир Маяковский:

…Рабочие морщатся:

«Где же уборщица?»

Метлою сор не прокопать,

Метёт уборщица на ять,

С тоскою

сор таская!

Прибрала,

смотрит —

и опять

в грязище мастерская.

Рабочие едко:

«это не уборщица,

это —

дармоедка!»

Тише, товарищи!

О чём спор?

Учтите

курящих и сорящих —

будьте культурны.

Собственный сор

бросайте

в мусорный ящик!

(Маяковский В. В. Сор в ящик. Заказ издательства «Вопросы труда» 1929 г.)

Лев Давидович, несмотря на непрекращающуюся критику товарищей, в период вынужденного трёхмесячного «безделья» в кисловодском санатории написал сборник статей «Вопросы быта. Эпоха „культурничества“ и её задачи», для чего обращался к ответственному секретарю Московского губернского комитета РКП(б) И. Зеленскому с просьбой созвать совещание агитаторов-массовиков по интересующим его вопросам, в том числе «нового революционного быта».

В течение трёх дней, по 10–12 часов, актив обсуждал насущные проблемы, заполнял анкеты и участвовал в опросах. Материал, на который опирался Лев Давидович при написании книги, полностью вошёл в качестве её приложения, где были опубликованы ответы участников совещания на вопрос: «Внесла ли революция изменения в семейную жизнь рабочего и во взгляды его на семейную жизнь? Обсуждаются ли эти вопросы? Где и как? Какие ответы дают коммунисты? Откуда почерпают они ответы на эти вопросы? Почему данные вопросы не выносятся на страницы печати?»:

«Казаков: С внешней стороны переворот в семейную жизнь внесён, т. е. стали смотреть на семейную жизнь проще. Но коренное зло не изменилось, т. е. облегчения семьи от повседневных семейных забот не получается, и остаётся преобладание одного члена семьи над другим. Люди стремятся к общественной жизни, и когда этим стремлениям нет достижения из-за семейных нужд, получается склока, болезнь неврастенией, и тот, который уже с этим не может мириться, или бросает семью или мучит себя, пока не становится сам неврастеником.

Кобозев: Нет сомнения — революция внесла большое изменение в семейно-бытовую жизнь рабочего; в частности, если работают на производство муж и жена, то последняя считает себя материально независимой и держит себя как равноправная; с другой стороны, изживаются предрассудки, что муж есть глава семьи, и т. д. Патриархальная семья распадается. Под веянием революции, как в рабочей семье, так и в крестьянской, большое стремление к разделу, к самостоятельной жизни, как только она почувствует материальную базу своего существования. Мне кажется, это — неизбежная ломка старого семейного уклада.

Марков: Революция внесла изменения, и очень большие, в жилищные условия. Нищета промышленности и республики ещё немного держит семью, иначе она бы совсем распалась. Но именно этот плохо направляемый и руководимый стихийный распад грозит рядом других ненормальных явлений — проституцией, пьянством, хулиганством, ненужным удальством и пр., с чем необходимо немедленно объявить борьбу, и серьёзную, иначе куда труднее будет исправлять испорченных людей вне семьи.

Коробицын: Революция внесла изменения в семейную жизнь, выражающиеся в том, что меньше пьют, — следовательно, и меньше бьют своих жён и детей.

Кольцов: Вопросы эти нигде не обсуждаются, как будто их избегают почему-то. До сих пор я никогда их не продумывал… Сейчас для меня это новые вопросы. Я считаю их в высшей степени важными. Над ними следует призадуматься. По этим же, правда, неопределённым причинам, думаю, они и не выносятся на страницы печати.

Финковский: То, что революция внесла новое в семейную жизнь рабочего, — это факт. Разруха, голод, недостатки — они ударили по семье, заставили её сжаться, экономить, связывать голодные концы с концами, обрушившись тяжёлым гнетом главным образом на женщину. Я считаю, что её положение фактически настолько ухудшилось, что постоянные об этом разговоры, воркотня и пр. являются, пожалуй, главной причиной, почему рабочий не решается вступать в партию. Разговоры на эту тему редко поднимаются потому, что они слишком близко всех касаются… Не поднимали их до сих пор, по моему мнению, для того, чтобы не портить себе кровь… Все понимают, что выходом из положения может быть взятие государством на себя целиком воспитания и содержания всех детей рабочих (держа их где-то рядом с родителями), освобождение женщины от кухни и пр.»

Затем Владимир Маяковский практически дословно иллюстрирует идеи Троцкого в сатирической пьесе «Баня», в которой герой Гражданской войны Победоносиков, формально женатый на своей боевой подруге Полине с того самого времени, когда «достаточно было идти в разведку рядом и спать под одной шинелью», сожительствует со своей стенографисткой товарищем Ундервуд.

«Победоносиков. Ты меня компрометируешь своими неорганизованными выкриками, тем более религиозными выкриками: „Ради бога“ (…)

Поля. Чего скрывать. Смешно!

Победоносиков. Тебе нужно скрывать… Скрывать твои бабьи мещанские настроения, создавшие такой неравный брак. Ты вдумайся хотя бы перед лицом природы, на которую я еду».

И у Льва Троцкого: «Муж, вырванный мобилизацией из привычных условий, вырастал на гражданском фронте революционным гражданином, он пережил величественный внутренний переворот. Его духовные потребности повысились и усложнились. Это уже другой человек. Он возвращается в семью. Застаёт всё на старом месте. Старая семейная смычка порвана. Новая не создаётся. Удивление с обеих сторон переходит во взаимное недовольство. Недовольство — в озлобление. Озлобление ведёт к разрыву».

А это снова Владимир Маяковский, только уже о возвышенном — о Мировой революции:

А по верху,

воду с огнём миря,

загнившие утопшими, катились моря.

«Дорогу каспийской волне баловнице!

Обратно в России русло не поляжем!

Не в чахлом Баку,

а в ликующей Ницце

с волной средиземной пропляшем по пляжам…»

(Маяковский В. В. 150 000 000. Поэма)

Несмотря на то что Льву Давидовичу не особо нравилась художественная манера Маяковского (Луначарскому тоже), с абсолютной очевидностью можно сказать, что он вполне осознавал величину его таланта и его же возможную роль для святого дела освобождения пролетариата в мировом масштабе. Здесь полезно вспомнить отрывок из наброска другой его работы «Культура будущего», написанной в 1922 году: «Революция разрушила старый быт и не создала нового — и некогда ей создавать, ибо она двигается с бивуака на бивуак. Бытие революции обнажило основные жизненные явления: рождение, любовь, смерть в их биологической неприкрытости. Усложнённые и утончённые губошлёпы так испугались этой неприкрытости, что стали призывать кадило и другие священные инструменты старого быта. Даст революция новый быт? Как не дать — даст. Но этот быт, как и вся общественность, будет слагаться не слепо, как коралловые рифы, а строиться сознательно, проверяться мыслью, направляться, исправляться. Перестав быть стихийным, быт перестаёт быть и застойным. По мере того как человек начнёт воздвигать дворцы на вершине Монблана и на дне Атлантики, регулировать любовь, питание и воспитание, повышая средний человеческий тип до уровня Аристотеля, Гёте и Маркса, он придаст своему быту не только яркость, богатство, напряжённость, но и высшую динамичность. Едва отложившись, оболочка быта будет лопаться под напором новых технико-культурных изобретений и биопсихологических достижений». [2.31]

Троцкий любит и действительно знает поэзию. Правда, в отличие от товарища Кобы, он сам стихов не пишет, но при этом очевидном недостатке он в курсе многих литературных новинок, отдельных литераторов и художников поддерживает особо. В 1924 году Лев Давидович написал предисловие к книге популярного комсомольского поэта Александра Безыменского «Как пахнет жизнь».

Такой чести её автор удостоился по всей видимости за то, что поддержал троцкистский «Новый курс»: «Он берёт революцию целиком, ибо это — та духовная планета, на которой он родился и собирается жить. Из всех наших поэтов, писавших о революции, по поводу революции, Безыменский наиболее органически к ней подходит, ибо он от её плоти, сын революции, Октябревич. Ему, Безыменскому, нет надобности планеты перекидывать, как колья. Ему не нужны космические размеры, чтобы чувствовать революцию… Безыменский умеет и в отделении милиции революцию найти…» Безыменский — автор поэмы «Комсомолия», в предисловии к двум первым изданиям которой цитируется наркомвоенмор.

ЧЕРЕЗ МИНУТУ — тел пласты.

ЧЕРЕЗ МИНУТУ — каждый застыл,

Слушает

Речь военкома:

— ОТ имени

губкома…

Знайте:

враги

вышли

из нор…

РЕСПУБЛИКУ БЕРЕГИ…

НАДО

пойти

КУЛАКОВ ЧЕСАТЬ…

Сбор — через полчаса.

(Безыменский А. Комсомолия. 1924)

Когда политическая линия партии в отношении «любимого вождя» изменилась радикально, вместе с ней изменилось отношение к Льву Троцкому и «Октябревича». Неудивительно, что поэма на долгие годы «легла на полку», при этом «почётному комсомольцу» сильно повезло — остался жив.

Позволю себе допущение, что в каком-то смысле футуризм по своим родовым признакам внешне выглядел как литературный неотроцкизм.

Более того, в развернувшейся в ВКП(б) полемике о деструктивной роли новой партийной бюрократии и реальной угрозе перерождения государственного аппарата Владимир Маяковский выглядел как активный проводник прежде всего троцкистской позиции. И в этой дискуссии вместе с ним большинство старых большевиков и партийной молодёжи. Сторонники Льва Троцкого быстро забывают о том, как и какими методами их кумир строил «новый мир», — не это сейчас главное.

В 1923 году Лев Давидович написал в ЦК и ЦКК письмо с резкой критикой бюрократических процедур принятия партийных решений и негативных сторон НЭПа (как-то ему удалось совместить два этих вопроса), по сути повторяя основные идеи «Рабочей оппозиции» и других

«левых коммунистов», которым когда-то яростно оппонировал по время профсоюзной дискуссии. По предложению И. В. Сталина оно обсуждается и беспощадно критикуется на Политбюро ЦК ВКП (б).

В свою очередь у Владимира Маяковского опубликованы уже десятки стихотворений с беспощадной критикой переродившихся в махровых старорежимных столоначальников вчерашних революционеров: «Фабрика бюрократов», «Бумажные ужасы», «Прозаседавшиеся», «Помпадур», «Взяточники», «Протекция» и др.

В стихотворении «Трус» есть афористичная строфа:

Мнение —

это не имение,

потерять его

не страшно…

Это вполне в стиле Льва Давидовича — бумаги заслоняют партийному аппаратчику коммунистические идеалы. О Троцком Маяковский написал в двух своих поэмах «Владимир Ильич Ленин» и «Хорошо! Октябрьская поэма». В первой, посвящённой им Российской коммунистической партии большевиков, а не как обычно — Лили Брик, поэт упоминал в качестве ключевых действующих лиц Октябрьского восстания Плеханова, Михальчика, Савинкова, Зиновьева, Сталина, Троцкого, Крупскую, Муралова, Лашевича, Антонова, Подвойского:

Сам заскулил

товарищ Плеханов:

ваша вина,

запутали, братцы!

Давно было известно, что у окончательно «забронзовевшего» к тому времени Георгия Валентиновича Плеханова был затянувшийся ещё со времён II съезда РСДРП 1903 года конфликт с Л. Д. Троцким.

Председателю РВС посвящено целое четверостишие. По неизвестным причинам поэт называет вождя революции его настоящей фамилией — Бронштейн.

Один из персонажей поэмы — штабс-капитан Попов — жалуется своему собеседнику:

Офицерам Суворова,

Голинищева-Кутузова,

Благодаря политикам ловким

Быть под началом

Бронштейна безкартузова,

Какого-то бесштанного Лёвки?[147]

Заглавными персонажами в «Октябрьской поэме» являлись реальные политики:

Зиновьев Григорий Евсеевич (Радомысловский Герш Аронович) — председатель Коминтерна, перешедший после XIV ВКП(б) в партийную оппозицию;

Антонов-Овсеенко Владимир Александрович — руководитель специальной Полномочной комиссии ВЦИК по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии, начальник политического управления РККА, соратник Троцкого;

Лашевич Михаил Михайлович — член Военно-революционного комитета, с 1926 года активный участник «объединённой оппозиции», в которую входил сам Троцкий, его первый заместитель на посту наркома по военным делам;

Муралов Николай Иванович — командующий Московским военным округом, член ЦКК ВКП(б), затем был понижен до должности начальника военно-морской инспекции Наркомата РКП СССР, активный сторонник Троцкого;

Серебряков Леонид Петрович — начальник Политуправления РККА, председатель Главного комитета по проведению всеобщей трудовой повинности, лидер Левой оппозиции, позднее участник троцкистской оппозиции на XV съезде ВКП(б);

Крупская Надежда Константиновна, которая в тот период уже не только примкнула к объединённой партийной оппозиции, но и неожиданно поддержала Л. Д. Троцкого, даже написала ему по-товарищески тёплое письмо: «Дорогой Лев Давидович! Я пишу, чтобы рассказать Вам, что приблизительно за месяц до смерти, просматривая Вашу книжку, Владимир Ильич остановился на том месте, где Вы даёте характеристику Маркса и Энгельса, и просил меня прочесть ему это место, слушал очень внимательно, потом ещё раз просматривал сам. И ещё вот что хочу сказать: то отношение, которое сложилось у В. И. к Вам тогда, когда Вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти. Я желаю Вам, Лев Давидович, сил и здоровья и крепко обнимаю» (РГАНИ. Ф.З оп. 62. Д. 178. Л. 24).

Упоминание Михаила Лашевича и Николая Муралова (членов РВС) в качестве активных организаторов восстания было, конечно, форменным безумием:

М. Лашевич в партии с 1901 года, в дни Октябрьской революции, как член Военно-революционного комитета, возглавлял запасной штаб восстания, который располагался в Петропавловской крепости, ему же был подчинён экипаж крейсера «Аврора». Как один из ближайших соратников Л. Д. Троцкого, он был исключён из РКП(б) и направлен на работу в правление Дальневосточной железной дороги. В 1928 году в результате автомобильной катастрофы в Харбине погиб.

Я за Лашевичем беру телефон, —

не задушим, так нас задушат…

В состав ВРК входили А. Бубнов, В. Молотов, М. Урицкий, Ф. Дзержинский, Я. Свердлов — это только от большевиков, сам же комитет был многопартийным, но их имена в революционной поэме почему-то не упоминаются.

Описывая военный парад (а на самом деле — скромное шествие нескольких взводов красноармейцев) на похоронах В. И. Ленина, Маяковский писал о Муралове:

И вот издалека, оттуда, из алого

в мороз, в караул умолкнувший наш

чей-то голос, как будто Муралова,

скомандовал: «Шагом марш!»

Николай Иванович Муралов — один из организаторов вооружённого восстания в Москве, командующий Московским военным округом, искренний троцкист. После освобождения Троцкого от должности главы военного ведомства был отправлен командовать войсками Северо-Кавказского округа, затем из-за опасений относительно того, что должность командующего слишком самостоятельна, был возвращён в Москву, в центральный аппарат. 7 ноября 1927 года Н. И. Муралов участвовал в публичных акциях оппозиции, после чего его сняли со всех постов, исключили из партии, затем арестовали в 1936-м по обвинению в организации покушения на В. Молотова и участии в «Параллельном антисоветском троцкистском центре», в ночь на 1 февраля 1937 года расстреляли.

Имена же действительно активных участников и руководителей вооружённого переворота А. И. Рыкова — члена президиума Петроградского совета, который находился рядом с В. И. Лениным в Смольном, В. М. Молотова (Скрябина), входившего в Петроградский ВРК, Н. И. Бухарина (члена ЦК РСДРП (б)) в поэме отсутствуют.

Сегодня трудно объяснить такую самоубийственную, в прямом смысле этого слова, позицию поэта. Более того, в поэме Маяковский только однажды упоминает Сталина:

В патронных лентах

внизу пулемётчики.

— Вас

вызывает

товарищ Сталин.

Направо

третья,

он

там. —

— Товарищи,

не останавливаться!

Чего стали?

В броневики

и на почтамт! —

— По приказу

товарища Троцкого! —

— Есть! —

повернулся

и скрылся скоро,

и только

на ленте

у флотского

под лампой

блеснуло —

«Аврора».

Позднее цензоры внесли необходимые изменения в текст поэмы — имя Льва Троцкого благополучно из него изъяли:

— Вас

вызывает

товарищ Сталин.

Направо

третья,

он

там

— Товарищи,

не останавливаться!

Чего стали?

В броневики

и на почтамт!

— Есть!

повернулся

и скрылся скоро,

и только

на ленте

у флотского

под лентой

блеснуло —

«Аврора».

Так что первоначальный вариант произведения — ошибка, и не только политическая, но и историческая.

Джон Рид в книге «Десять дней, которые потрясли мир», вышедшей с предисловием В. И. Ленина, где она была названа самым объективным и исключительно правдивым свидетельством октябрьских событий 1917 года, Иосифа Сталина действительно не упоминал. По мнению американского писателя, главным героем революции был Лев Троцкий. Однако это далеко не так — И. В. Сталин был одним из бесспорных лидеров и организаторов Октябрьского вооружённого восстания.

26 ноября 1924 года старшина электриков из электролизной школы в Кронштадте Иван Зенушкин решил написать тов. И. В. Сталину по поводу его выступления на пленуме ВЦСПС 19 ноября. Пытливый матрос писал Секретарю ЦК ВКП(б): «Вы выдвигаете положения, противоречащие некоторым словам Ильича, а также взглядам пролетариата на тов. Троцкого (…) Сравнение тов. Троцкого с левоэсерами у Вас, как мне кажется, не совсем удачно: Троцкий не делал взрыва в Леонтьевском пер. и не устраивал Ярославского восстания, тогда как левые эсеры делали и то, и другое». Затем Зенушкин процитировал «Популярный политсловарь» (издание ГПП, 1924 год): Троцкий «организовал и руководил восстанием 25 октября… организатор Красной Армии… Организовал победу над Колчаком, Деникиным (…) Откуда брал эти сведения Главполитпросвет — разве не из ЦК партии, или это автономная республика какая? Я думаю, в обязанности ГПП не входит извращение действительности в пользу Троцкого (…) В течение 7-ми лет Троцкий был в глазах всего пролетариата не только вождём партии, а и вождём Армии (…) троцкистом себя не считаю, Троцкого не поддерживаю».

Менее чем через неделю, несмотря на хроническую занятость, Иосиф Виссарионович решил ответить на обращение лично:

«01.12.1924. Здравствуйте, тов. Зенушкин.

Письмо Ваше получил! Хотя и мало у меня времени, однако постараюсь коротко ответить.

1) Джон Рид, конечно, не знал и не мог знать обстановки заседания ЦК от 16 октября. Заседание происходило ночью, строго конспиративно, вдали от центра города. Конспиративность эта диктовалась не только условиями слежки вообще, но и особым положением Ленина, находившегося тогда в подполье и служившего объектом отчаянной охоты ищеек Керенского. Уже из этого видно, что никто из не членов ЦК не мог присутствовать на этом заседании. И действительно, на заседании присутствовали только перечисленные в протоколе 12 человек. Фраза Джона Рида о рабочем, ворвавшемся на заседание ЦК, есть позаимствованная у сплетников фантазия американского социалиста, падкого на сенсацию. Советую обратиться с письмом к тов. Троцкому (или товарищам Бубнову, Ломову и т. д.) с вопросом сообщить правду об этой сплетне. Вы увидите, что все эти товарищи подтвердят Вам фантастичность сообщения Джон Рида.

Как могло случиться, что тов. Ленин дал предисловие к книге Джона Рида без всяких оговорок насчёт некоторых неверных сообщений? Я думаю, что Ленин не читал всю книгу Рида и дал предисловие лишь для того, чтобы содействовать распространению книги ввиду наличия в ней других очень важных качеств. Дело в том, что на другой день после победы Ильич и другие товарищи интересовались не отдельными фантастическими местами книги Джона Рида, а тем, чтобы противопоставить общее описание хода нашей революции в книге Джона Рида, в основном безусловно правдивое, той лжи и клевете, которую тогда распространяла западная европейская печать. В этом был центр тяжести, а не в отдельных частных искажениях, допущенных в книге Джона Рида.

Почему тов. Крупская согласилась дать предисловие? Спросите тов. Крупскую — она, как знаете, жива и сумеет ответить.

2) Разговоры о том, что тов. Троцкий организовал Красную Армию и победу над Колчаком и Деникиным, преувеличены втрое, если не вчетверо. Вы ссылаетесь на политсловарь, который будто бы собрал сведения о т. Троцком из ЦК. Должен Вам сказать, что, во-первых, авторы словаря не пользовались ни одним документом из ЦК (они изложили в словаре свое мнение), во-вторых, если бы они обратились в ЦК за документами, то они убедились бы, что дифирамбы, воспеваемые тов. Троцкому, лишены почвы. Нам некогда было разрушать легенду о т. Троцком или о ком бы то ни было другом из „вождей“, тем более что легенды эти не представляли опасности для партии. Но теперь, когда на легендах стараются строить атаку на партию, мы, члены ЦК, в частности я, поставили перед собой целью бороться и с легендами. Это, пожалуй, не понравится кой-кому из товарищей, ищущих себе царя и услаждающих себя красивыми легендами. Но что поделаешь — правду всё же надо восстановить.

Советую Вам обратиться к тов. Троцкому и спросить его: правду ли я сообщил в своей речи о Деникине и Колчаке.

3) Что касается т. т. Каменева и Зиновьева, то я нисколько не отрицаю их ошибок. Но я должен сказать, что их ошибки менее серьёзны, чем ошибки тов. Троцкого до Октябрьской революции и после 17-го года. Мы не могли бы победить в Октябре, если бы у нас не было готовой сплочённой партии, скованной за период царизма от 1903 до 1917 года. Заслуга т. т. Зиновьева и Каменева состоит в том, между прочим, что они строили (конечно, вместе с другими лидерами) большевистскую партию в продолжение 15 лет. Тяжкий грех т. Троцкого состоит в том, что он разрушал в продолжение того же периода нашу большевистскую партию. Забывать эту разницу нельзя. Я уже не говорю о разногласиях по Брестскому миру и профдискуссии, когда тов. Каменев и Зиновьев стояли в одних рядах с Лениным против тов. Троцкого.

Вот почему я отношусь по-разному к ошибкам тов. Троцкого с одной стороны и т. т. Каменева и Зиновьева с другой стороны.

С коммунистическим приветом, И. Сталин».

(РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 735. Л. 36–38. Машинописный подлинник. Подпись — факсимиле. Имеется штамп: «Личный архив Ген. Секретаря Цека Р. К. П. т. Сталина»).

Объяснение вполне доходчивое, тем более что совещание с большевиками, избранными делегатами I Всероссийского съезда рабочих и крестьянских депутатов, Сталин действительно проводил вместе с Троцким. Иосиф Виссарионович выступал на нём с основным докладом. После разгрома партийной редакции юнкерами именно

Иосиф Сталин организовал выпуск и распространение специального номера газеты «Правда» со своей же директивной статьёй «Что нам нужно?» и т. д.

Выполняют церемониал.

Говорят речи.

Говорят — и ладно.

И снова у Владимира Маяковского довольно странное отношение к участникам торжественных похорон председателя СНК. Над гробом Ленина выступали многие, самым ярким было выступление Григория Зиновьева — члена Оргбюро ЦК. Троцкого на похоронах не было. И. В. Сталин выступил днём ранее — 26 января 1924 года — на траурном заседании II Всесоюзного Съезда Советов: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии как зеницу ока, клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!» (Сталин И. В. Сочинения. Т. 6. М.: ОГИЗ Государственное издательство политической литературы, 1947. С. 46–51)

Его речь блестяща как стилистически, так и по своему политическому смыслу: «Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала…» Сталинский призыв привёл в большевистскую партию более 28 000 его сторонников, существенно разбавив ряды троцкистов.

«Да здравствует революция, радостная и скорая!» — так Маяковский заканчивает поэму, и эти строки — ещё один очевидный отсыл к великой мечте о мировом коммунистическом господстве — сверхидее опального вождя.

Оперативные сотрудники ОГПУ фиксируют распространение по всей стране самых разных, порой абсолютно нелепых слухов, связанных с Троцким:

— Ленин не умер, а уехал с Троцким за границу;

— на Троцкого совершено покушение, он ранен в живот, поэтому его не было на похоронах Ленина;

— Троцкий бежал в Турцию после неудавшегося военного переворота;

— в Москве расстреляна демонстрация рабочих, прошёл еврейский погром;

— Троцкий арестован, при его аресте обнаружены огромные ценности;

Были и более экзотические: Троцкий планировал похитить тело В. И. Ленина и т. д.

Идею забальзамировать тело Ильича и захоронить его в специальном саркофаге, активно поддержанную И. Сталиным, Л. Троцкий считает безумием.

18 октября 1927 года Маяковский впервые публично зачитывает свою новую поэму «Хорошо!» на собрании партийного актива Москвы в Красном зале РКП(б) на Большой Дмитровке. Участникам встречи прекрасно известны обстоятельства внутрипартийной борьбы и позиция Политбюро по этому вопросу, они знают и о том, что 21–23 октября должен состояться пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). Пленум принимает ожидаемое решение о снятии Л. Д. Троцкого, Г. Е. Зиновьева[148] и других оппозиционеров со всех государственных и партийных постов.

Мирная политическая дискуссия быстро переросла в открытый бунт — сторонники левой «объединённой оппозиции» в день Х-летия Октябрьской революции в Москве и Ленинграде, одновременно с официальной демонстрацией, посвящённой юбилею, проводят свою — альтернативную. В столице её возглавляют Троцкий, Каменев, Лашевич, Преображенский, Муралов.

К. Радек и Г. Зиновьев срочно выезжают в Ленинград, выступают на многотысячном митинге из открытого автомобиля. Троцкий без особого успеха пытается обратиться к демонстрантам с балкона дома на углу Воздвиженки, Смилга и Преображенский — тоже с балкона, только Дома Советов № 27 на углу Тверской и Охотного Ряда. Оппозиционеры подвергаются нападениям, по машине Троцкого сделано несколько выстрелов, в милицейских протоколах зафиксирована большая драка между противоборствующими группами демонстрантов на небольшой площади перед Елоховским Богоявленским собором. Неожиданно оказавшиеся троцкистскими лозунги «Выполним завещание Ленина!», «Повернём огонь направо против нэпмана, кулака и бюрократа!», «За подлинную рабочую демократию!» по ходу движения людского потока срывались активистами со стен домов. На улицах шли жёсткие столкновения, а в городе действовали партийные дружины, специально организованные для дезорганизации оппозиционеров. Сейчас такие группы, после известных событий на майдане Независимости в Киеве в 2014 году, называются «титушками».

Охрану мавзолея во время массовых мероприятий и торжеств с участием партийного руководства, помимо чекистов, осуществляли слушатели Военной академии имени М. В. Фрунзе. Х-летие Великого Октября отмечали особенно торжественно, поэтому территорию вокруг правительственной трибуны сотрудники ОГПУ закрыли заблаговременно, в результате назначенные в караул офицеры к установленному сроку пройти не успели и на подходе к трибуне вступили в перепалку с оцеплением, требуя их пропустить на объект, моментально переросшую в обычную драку.

По какой причине на такое ответственное мероприятие были назначены Яков Охотников вместе со своими сослуживцами Владимиром Петренко и Аркадием Геллером (до этого все трое были привлечены к партийной ответственности за участие в троцкистской оппозиции), не очень понятно.

Я. О. Охотников — бывший красный партизан, адъютант комкора И. Э. Якира — начальника ГУ Высших учебных заведений РККА, и, кстати, близкий друг Исаака Бабеля — прорвался на мавзолейную площадку, после чего ударил стоявшего у бордюра И. В. Сталина кулаком по затылку. Партийный руководитель, особенно после недавно перенесённой им травмы, не смог дать опор физически крепкому 30-летнему офицеру. Безумная атака была отбита только после того, как вооружённый ножом (на мавзолей было запрещено подниматься с огнестрельным оружием) начальник охраны вождя Иван Юсис[149] сумел ранить нападавшего, после чего задержал его вместе с подоспевшими С. М. Будённым и К. Е. Ворошиловым.

После недолгого разбирательства дикую выходку объявили политическим актом сторонников троцкистской оппозиции. Тем не менее её участники отделались только выговорами и смогли закончить обучение в академии. За героев Гражданской войны вступились Иона Якир, Михаил Тухачевский и начальник академии Роберт Эй-деманис[150].

В Ленинграде ситуация сложилась обратная: как ни удивительно, но вопреки ожиданиям, сотни рабочих, собравшиеся у Смольного, приветствовали Зиновьева и Радека овацией. Становилось очевидно, что партийный кризис набирал силу и борьба с оппозиционерами вступила в открытую фазу.

По поручению ЦКК проводятся специальные исследования социального состава троцкистской оппозиции: рабочих — 36,4 %, служащих — 33,3 %, крестьян — 1,7 %. Основная масса её участников — это служащие и учащиеся, их 46 %. Кстати, не подтвердится и современная версия об исключительно еврейском составе троцкистов, их всего 5 %, 61 % оппозиционеров составляли русские.

Говорить о безоговорочной поддержке Л. Троцкого в партийных организациях уже не приходилось: троцкистов можно было считать кем угодно, только не либералами — чем-чем, а человеколюбием они точно не отличались.

Как известно, личная отвага председателя Реввоенсовета сочеталась у него с откровенной жестокостью, постепенно обросшей легендами:

Товарищи. Вчера

Вас Троцкий чаровал бодрящими словами.

Наш красный вождь прощался с вами

На ваше мощное ответное «УРА».

В прощаньи час

С какою жадностью я всматривался в вас,

Внимательно следя за каждым вашим взглядом!

Когда сомкнётесь вы, друзья, стальным отрядом

С рабочею Москвой и красным Петроградом,

Я вас узнаю всех.

Я знаю: краток срок разлуки

И не надолго вы прощалися с вождём.

Товарищи, винтовки в руки.

Мы с Красной армией вас ждём.

(Демьян Бедный. Казанским товарищам)

Бронепоезд накромвоенмора, с огромным трудом сформированный в Москве, с учётом его современной организации и оснащения позволял оперативно решать основные вопросы управления войсками непосредственно на месте. Наличие в штабных вагонах телеграфа обеспечивало постоянную связь Л. Д. Троцкого с председателем СНК, с заместителем председателя РВС Склянским, остававшимся в Москве, любыми другими ответственными руководителями, мощная радиостанция давала возможность получать оперативные данные о международной и внутренней ситуации. Аппаратом наркома в поезде была собрана библиотека, которая постоянно пополнялась разнообразной литературой, в основном социально-экономической, общеполитической и исторической. Здесь собиралась самая новая, в основном пропагандистская, литература и периодика, а также книги, которые заказывались специально для Троцкого. После окончания Гражданской войны она была перевезена в секретариат наркомата на Знаменке. В гараже, размещавшемся в специальном вагоне, находилось несколько грузовиков и легковых машин, ещё один вагон был оборудован под типографию. Сам нарком вспоминал: «Все носили кожаное обмундирование, которое придаёт тяжеловесную внушительность. На левом рукаве у всех, пониже плеча, выделялся крупный металлический знак, тщательно выделанный на монетном дворе и приобретший в армии большую популярность… Каждый раз появление кожаной сотни в опасном месте производило неотразимое действие», (цит. по Фельштинский ЮТ. Лев Троцкий. Большевик. 1917–1923).

Многотиражная газета «В пути», которая издавалась редакцией бронепоезда Л. Д. Троцкого

Многие слышали о ставшей легендарной истории о том, как председатель РВС лично восстановил железный революционный порядок в красногвардейских полках во время боёв под Свияжском. В августе 1918 года противник, получив информацию о прибытии наркомвоенмора на передовую, атаковал его бронепоезд силами отряда в 1200 хорошо подготовленных бойцов при трёх артиллерийских орудиях. В результате неожиданной атаки красноармейский 2-й Петроградский полк оставил позиции, бежавшие с передовой дезертиры успели захватить пароход на Волге, при этом свой бронепоезд «Свободная Россия» бросили на железнодорожных путях — в результате он был расстрелян белыми прямой наводкой. Комиссар полка М. Машкевич в самый разгар боя неожиданно для своих подчинённых отбыл в вышестоящий штаб «для доклада».

Прибытие Л. Д. Троцкого в Саратов, 1919 г.

Относительно немногочисленной охране вместе с наркомом удалось не только отбить атаку противника, но и остановить панику и восстановить управление абсолютно деморализованными, отступающими воинскими подразделениями. По личному приказу Л. Троцкого в отношении дезертиров была применена децимация, когда был расстрелян каждый десятый красноармеец, отобранный по жребию. Наказание более подходящее для римской когорты, чем для подразделений, в большинстве состоявших из необученных петроградских рабочих-полиграфистов. По приговору военно-полевого суда были расстреляны командир полка Гнеушев, его комиссар-большевик М. Пантелеев и остальные коммунисты, в общей сложности 41 человек. Тела побросали в Волгу, затем прошлись по воде над трупами катерами — для верности. Сам Лев Троцкий охарактеризовал проведённую казнь так: «к загнившей ране было приложено калёное железо».

Большинство людей, находившихся в непосредственном подчинении председателя РВС, старательно пытались копировать стиль своего руководителя. Когда в ноябре 1918 года нарком путей сообщения РСФСР В. И. Невский написал Л. Д. Троцкому о том, что председатель революционного военно-полевого трибунала Южного фронта С. В. Чикколини «расстрелял без всякого основания двух железнодорожников», тот телеграфировал в ответ: «Чикколини не мог расстреливать, а в качестве председателя трибунала мог, вместе с другими судьями, голосовать за расстрел». Лев Давидович лично назначал члена ВЦИК С. Чикколини (Шиколини) начальником своего бронепоезда, очень хорошо знал его и ценил как абсолютно преданного ему человека.

Между тем председатель Реввоентрибунала Республики К. Х. Данишевский всё-таки доложил председателю ВЦИК Я. М. Свердлову о том, что тов. С. В. Чикколини расстрелял комиссара движения станции Борисоглебск тов. Хомутникова только за то, что тот явился в его поезд по служебным делам пьяным. Из доклада Карла Данишевского следовало, что по показаниям сотрудников трибунала — следователя Подучева и его секретаря Кочубея — решение о расстреле железнодорожника Чикколини принял вместе с возглавлявшим ревтрибунал 8-й армии Шварцем, без соблюдения какой бы то ни было судебной процедуры. Несчастного Хомутникова только спросили: «Ну, согласны на расстрел», после чего его расстреляли у здания вокзала. Такое неоднозначное решение отнюдь не было единичным: ещё одному руководителю железной дороги Ольховацкому смертный приговор был оформлен уже после его казни, задним числом. Вывод председателя трибунала был однозначен: «В этом случае проявилось самодурство Чикколини, которое само становится здесь преступлением, подлежащим суровой каре».

Однако РВТ ограничился лишь отстранением С. В. Чикколини от должности, так как в результате назначенной по требованию Л. Троцкого судебно-психиатрической экспертизы (её проводил известный психиатр Эриксон) было установлено, что подсудимый страдал «истеро-неврастенией, затруднявшей для него возможность правильно оценивать обстановку».

В постановленном приговоре РВТ РСФСР от 31 января 1919 года говорилось: «Принимая во внимание расстройство нервной системы Чикколини, имеющее характер истеро-неврастении, что затрудняло для него возможность правильно оценивать обстановку и общественно-политические последствия своих поступков, а также принимая во внимание его революционное прошлое, выразившееся в активной борьбе за пролетарскую власть, Реввоентрибунал Республики (…) постановил:

Отстранить Сергея Чикколини от всякой ответственной работы в советских учреждениях впредь до особого постановления РКП(б) и запретить въезд в прифронтовую полосу впредь до особого распоряжения Реввоенсовета Республики..» [1.86] Выявленное сумасшествие не помешало отставному судье поступить в военную академию, после её окончания командовать 2-й бригадой 41-й стрелковой дивизии и геройски погибнуть. 13 октября Л. Д. Троцкий выступил на заседании Оргбюро ЦК РКП(б) с сообщением о том, «что на Южном фронте убит тов. Чикколини».

Тем не менее личное участие и выдающаяся роль Льва Давидовича в защите республики не вызывают ни у кого сомнений. Он — действительный создатель регулярной Рабоче-Крестьянской Красной Армии. 11 августа 1918 года наркомвоенмор подписал приказ № 18 о том, что в случае самовольного отступления подразделения «первым будет расстрелян комиссар части, вторым — командир. Мужественные, храбрые солдаты будут награждены по заслугам и поставлены на командные посты. Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули». Уже 31 августа 1918 года в приказе № 31 было объявлено о расстреле 20 человек из состава самовольно отступивших частей 5-й армии. Для борьбы с дезертирством, которое приобрело массовый характер — лишь за семь месяцев

1919 года было задержано 1 миллион 500 тысяч человек, оставивших свои части (из них злостными дезертирами признали всего 95 тысяч человек), — летом 1919 года РВС РСФСР был подписан приказ № 997 о создании штрафных рот, в котором говорилось:

«1. Утвердить и ввести в действие прилагаемые при сём Положение о штрафных частях и штат отдельной штрафной роты (…)

4. В переменный состав штрафных рот зачислять военнослужащих, осуждённых к сему за преступные деяния военного характера, в том числе и за дезертирство.

5. Ввести для состоящих в штрафных частях дезертиров особый знак в виде нашитой на левом рукаве чёрной полосы — 2 см шириной и 3 вершка длины».

Помимо чёрной метки на форме, Лев Давидович предложил выдавать дезертирам вместо сапог лапти, а вот это было обидно… В одном из его распоряжений говорилось буквально следующее: «Отдать приказ, чтобы всех дезертиров обувать в лапти. Сапоги отправлять отдельно при провождении дезертирской команды в её часть. Дезертиров оставлять в лаптях на весь срок испытания. Обеспечить армию и округа соответствующим количеством лаптей».

Выступление Л. Д. Троцкого перед красноармейцами.

Казань, лето 1918 г.

Несмотря на критическую обстановку в стране и на фронтах, партийное руководство неоднократно обсуждало вопрос отмены смертной казни. Впервые расстрелы были отменены Декретом на второй день после Октябрьской революции: «Смертная казнь для солдат на фронте отменяется». Затем с такой инициативой выступил в январе 1919 года председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский — идея была поддержана, но вскоре борьба с контрреволюцией потребовала вернуться к решительным действиям. При всей ежедневной жестокости повседневной жизни советские органы относятся к смертной казни как к исключительно временной мере социальной защиты, которая просуществует «впредь до полной её отмены ЦИК СССР», так как все такие меры «будут отменены за ненадобностью и отданы в архив истории». [1.119]

Председатель РВС придерживался, естественно, другого мнения — в изданной уже в эмиграции книге «Моя жизнь» писал: «Нельзя строить армию без репрессий. Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади».

Во время обороны Петрограда в 1919 году красноармейцы 7-й армии, испугавшись танков, находившихся на вооружении Северо-Западной армии, оставили позиции. «Белыми» командует прославленный генерал, бывший командующий Кавказской армии Николай Николаевич Юденич. Льву Троцкому вместе с отрядом латышских стрелков удалось остановить беглецов, а затем убедить их в том, что бояться им нечего, так как «английские танки изготовлены из крашеного дерева».

Тут ещё «пёс сторожевой» Демьян Бедный 1 ноября 1919-го за несколько часов написал немного скабрезную, но складную песню «Танька-Ванька», над которой хохотали красноармейцы:

Танька — ценный приз для смелых,

Трусу — пугало она.

Стоит таньку взять у белых —

Белым сразу грош цена.

Бойцы снова пошли в атаку, наступление было продолжено, белогвардейские части были разгромлены.

На фоне первых ощутимых успехов на южном направлении в генеральном штабе РККА довольно чётко рисовалась перспектива выхода к польской границе. В докладе командарма 2-го ранга И. И. Вацетиса В. И. Ленину в январе 1919 года сообщалось, что «в Прибалтике наши успехи докатились до естественной границы Балтийского моря. Того же можно в скором времени ожидать на западе, когда мы дойдём до границ Польши…» В том же докладе главком указывал, что «столь обширный успех в вопросе о расширении территории Республики достигнут исключительно оружием» (Из доклада Главкома И. И. Вацетиса В. И. Ленину о стратегическом положении Республики и качестве резервов (янв. 1919) // ДГККА. М. 1969. С. 142).

Перед началом специальной военной операции, 28 января 1920 года Совет Народных Комиссаров РСФСР выступил со специальным обращением к правительству Польши и польскому народу: «Польша стоит теперь перед решением, которое может иметь тягчайшие последствия на долгий ряд лет для жизни обоих народов. Все данные свидетельствуют о том, что крайние империалисты Согласия, сторонники и агенты Черчилля и Клемансо напрягают в настоящий момент все усилия к тому, чтобы ввергнуть Польшу в беспричинную, бессмысленную и преступную войну с Советской Россией.

В сознании ответственности за судьбу трудящихся масс России и в стремлении предотвратить новые неисчислимые бедствия, жертвы и разрушения, грозящие обоим народам,

1). Совет Народных Комиссаров заявляет, что политика РСФСР в отношении Польши, исходя не из случайных временных военных или дипломатических комбинаций, а из незыблемого принципа национального самоопределения, безусловно и безоговорочно признавала и признаёт независимость и суверенность Польской Республики, и это признание с первого момента образования независимого польского государства кладёт в основу всех своих отношений к Польше.

2). Сохраняя во всей силе последнее мирное предложение Народного Комиссариата по иностранным делам от 22 декабря, Совет Народных Комиссаров, чуждый каких бы то ни было агрессивных намерений, заявляет, что красные войска не переступят нынешней линии Белорусского фронта, проходящей вблизи следующих пунктов: г. Дрисса, г. Дисна, г. Полоцк, г. Борисов, м. Паричи, ст. Птич, ст. Белокоровичи. В отношении Украинского фронта Совет Народных Комиссаров от своего имени и от имени Временного Правительства Украины заявляет, что советские войска Федеративной Республики не будут совершать военных действий к западу от занимаемой ныне линии, проходящей вблизи м. Чуднова, м. Пилявы, м. Деражни и г. Бар.

3). Совет Народных Комиссаров заявляет, что советское правительство не заключало ни с Германией, ни с какими-либо другими странами соглашения или договоров, прямо или косвенно направленных против Польши, и что характер и смысл международной политики Советской власти исключает самую возможность подобных соглашений, равно как и попыток использовать возможное столкновение Польши с Германией или другими государствами в целях покушения на независимость Польши и на неприкосновенность ее территории.

4). Совет Народных Комиссаров заявляет, что, поскольку речь идёт о действительных интересах Польши и России, не существует ни одного вопроса: территориального, экономического или иного, который не мог бы быть разрешён мирно, путём переговоров, взаимных уступок и соглашений, как это имеет место сейчас в переговорах с Эстонией.

Поручая Народному Комиссариату по иностранным делам испросить в ближайшую февральскую сессию Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета торжественное подтверждение со стороны высшего органа Республики указанных здесь основ советской политики в отношении Польши, Совет Народных Комиссаров считает со своей стороны, что настоящим своим категорическим заявлением он исполняет свой долг в отношении к мирным интересам российского и польского народов, и сохраняет надежду на то, что все спорные вопросы будут разрешены при посредстве дружественных соглашений России и Польши.

Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин).

Народный комиссар по иностранным делам Г. Чичерин.

Народный комиссар по военным и морским делам Л. Троцкий».

Речь Владимира Ленина перед красноармейцами, отправлявшимися на польский фронт, 5 мая 1920 года, в 2022 году можно было вообще произносить без купюр, незначительно поменяв контекст, конечно:

«Товарищи! Вы знаете, что польские помещики и капиталисты, подстрекаемые Антантой, навязали нам новую войну. Помните, товарищи, что с польскими крестьянами и рабочими у нас нет ссор, мы польскую независимость и польскую народную республику признавали и признаём. Мы предлагали Польше мир на условии неприкосновенности её границ, хотя эти границы простирались гораздо дальше, чем чисто польское население. Мы шли на все уступки, и пусть каждый из вас помнит это на фронте. Пусть ваше поведение по отношению к полякам там докажет, что вы — солдаты рабоче-крестьянской республики, что вы идёте к ним не как угнетатели, а как освободители. Теперь, когда польские паны, вопреки нашим стремлениям, заключили союз с Петлюрой, когда они перешли в наступление, когда они подходят к Киеву и в заграничной прессе пускают слухи о том, что они взяли уже Киев, — эту чистейшую ложь, так как я вчера ещё разговаривал с находящимся в Киеве Ф. Коном[151] по прямому проводу, — мы говорим теперь: товарищи, мы сумели дать отпор врагу более страшному, мы сумели обедить помещиков и капиталистов своих — мы победим помещиков и капиталистов польских! Мы все должны сегодня здесь дать клятву, дать торжественное обещание в том, что мы все будем стоять как один человек за то, чтобы не допустить победы польских панов и капиталистов. Да здравствуют крестьяне и рабочие свободной независимой польской республики! Долой польских панов, помещиков и капиталистов! Да здравствует наша Красная рабоче-крестьянская армия!» (Мощные звуки «Интернационала» и возгласы «ура» покрывают последние слова товарища Ленина.)

(5 мая 1920 г., опубл.: «Правда» № 96, «Известия ВЦИК» № 96, 6 мая 1920 г. Ленин В. И. ПСС 5 изд., т. 41, стр. ПО-111; 4 изд.)

Судя по выступлениям и статьям Владимира Ильича, в тот период он был абсолютно убеждён в том, что польские трудящиеся встретят бойцов Рабоче-Крестьянской Красной Армии как своих освободителей, и в этом он был далеко не одинок. Секретарь Коминтерна Карл Радек убеждал коллег, что польский рабочий класс «всё-таки представляет собою достаточную силу, для того чтобы держать свободным путь из России в Германию» (Радек К. Германская революция и польский вопрос // Радек К. На службе германской революции. С. 91).

Польская кампания «Варшава — Наша!», как это обычно бывает в подобных случаях, вызвала рост патриотических настроений как в России, так и за её пределами.

Владимир Маяковский пишет агитационное стихотворение «На Польский фронт», каждая фраза в котором — готовый лозунг:

1.

Свободы заслуживает только тот,

кто её с винтовкой отстаивать идёт.

2.

На польский фронт!

Под винтовку!

Мигом!

Если быть не хотите

под польским игом.

3.

Украинцев

и русских —

клич один:

«Да не будет

пан

рабочему господин!»

4.

Если не хотите воевать больше,

идите войной против панской Польши.

5.

Крепнет Коммуна под пуль роем.

Товарищи, под винтовкой силы утроим!

(Маяковский В. В. На Польский фронт. 1920, апрель — июль)

В мае 1920 года приказом Реввоенсовета Республики было создано Особое совещание при главнокомандующем всеми Вооружёнными силами Республики, состоявшее в основном из старых генералов, которые своим авторитетом должны были привлечь в ряды Красной армии массы бывших офицеров Русской армии. В состав этого органа под председательством героя Первой Мировой войны генерала А. А. Брусилова вошли и другие бывшие генералы РИА М. В. Акимов, П. С. Балуев, А. И. Верховский, А. Е. Гутор, А. М. Зайончковский, В. Н. Клембовский, Д. П. Парский, А. А. Поливанов, А. А. Цуриков, сюда же были делегированы различные партийные представители, в том числе большевики Н. И. Подвойский и И. Ф. Медянцев.

Патриотические заигрывания с общественностью в партийном руководстве воспринимались настороженно. Ещё на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 4 мая 1920 года по предложению Е. А. Преображенского ВЧК было поручено «наблюдать за работой офицерских кругов, которые будут втягиваться в борьбу с поляками на нашей стороне, исходя из своих мотивов» (Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 163. Д. 161. Л. 2.).

30 мая 1920 года генерал А. А. Брусилов и члены Особого совещания составили знаменитое воззвание «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились» от 30 мая 1920 года, которое было срочно опубликовано во всех центральных советских газетах: «В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к Родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанёс, а добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своею честною службою, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить её расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою Матушку-Россию».

Креативная идея использовать имя безусловного авторитета А. А. Брусилова принадлежала Л. Д. Троцкому и оказалась довольно своевременной. Воззвание вызвало не только одновременную яростную реакцию среди противников и сторонников большевиков, но и окончательно разделило российское офицерство на «красных» и на «белых», на верных «присяге ненарушимой» и приспособленцев.

Иллюзии относительно востребованности новой властью совокупного военного интеллекта «бывших» офицеров развеялись скоро, причём декоративность Особого совещания стала понятна сразу же после опубликования воззвания в газете «Правда» 23 мая 1920 года. Генерал Брусилов впоследствии вообще посчитал его «шитой белыми нитками» инсценировкой: «Делать дела они нам не давали, не веря нам»[152].

2 июня 1920 года СНК РСФСР издал декрет «Об освобождении от ответственности всех белогвардейских офицеров, которые помогут в войне с Польшей», благодаря которому тысячи русских добровольцев вступили в РККА и пошли воевать на польский фронт.

В штабе начальника государства Польского генерала Юзефа Пилсудского не ожидали, что большевики сумеют в сжатые сроки оперативно перебросить резервы на Украину и в Западную Белоруссию. Поэтому, несмотря на превосходство противника в технике, части Красной армии в июне 1920 года вновь заняли Киев, а в июле — Минск и Вильнюс. Советскому наступлению способствовали вооружённые волнения белорусов в польском тылу, а также то, что на Киевском направлении главной ударной силой контрнаступления была Первая конная армия С. М. Будённого — не только легендарное, но и самое боеспособное соединение РККА. Теперь уже сам Лев Троцкий прямо призывал «прощупать красноармейским штыком революционную ситуацию в Европе».

11 июля, после выхода Красной Армии к польским границам, министр иностранных дел Великобритании Д. Керзон потребовал остановить советские войска на линии, рекомендованной Верховным советом Антанты в декабре 1919 года в качестве восточной границы Польши — на так называемой «линии Керзона». МИД Великобритании в свою очередь категорически потребовал от СНК РСФСР заключения перемирия с Польшей и врангелевским правительством, при этом советские войска должны были быть отведены на 50 километров к востоку. На случай отказа в ноте подчёркивалось, что союзные страны поддержат Польшу «всеми средствами, имеющимися в их распоряжении».

Ультиматум был рассмотрен на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 16 июля, на следующий день Совнарком официально заявил «правительству Её Величества», что отказывается от английского посредничества и требует прямого обращения министров Польши с просьбой о перемирии, одновременно напрямую пообещав польскому народу установить «более выгодную территориальную границу», чем рекомендованная властями стран Антанты.

15 июля 1920 года В. И. Ленин в телеграмме члену Реввоенсовета 16-й армии и Западного фронта И. С. Уншлихту советовался с ним по поводу возможных вариантов развития событий: «Сообщите Вашу и других польских товарищей оценку такой тактики: 1. Мы заявляем очень торжественно, что обеспечиваем польским рабочим и крестьянам границу восточнее той, которую дают Керзон и Антанта. 2. Мы напрягаем все силы, чтобы добить Пилсудского. 3. Мы входим в собственную Польшу лишь на кратчайший срок, чтобы вооружить рабочих, и уходим оттуда тотчас. Считаете ли вероятным и как скоро Советский переворот в Польше».

Иосиф Уншлихт предложенную тактику одобрил, дополнительно предложил на освобождённых территориях для начала упразднить помещичью собственность, национализировать фабрики и создать польское правительство в изгнании.

Командующий Западным фронтом М. Н. Тухачевский в приказе по армии провозгласил: «На наших штыках мы принесём трудящемуся человечеству счастье и мир. На Запад!» К растиражированному призыву Льва Троцкого «Герои — на Варшаву!» теперь добавился «Даёшь Берлин!» вместе с агитплакатом «Красными героями взята Варшава» будущего «кукрыникса» художника Бориса Ефимова.

В Белостоке был создан «Временный революционный комитет Польши» во главе с начальником тыла Юго-Западного фронта Ф. Э. Дзержинским и другим известным поляком — доктором философии Ю. Ю. Мархлевским. ВРКП попытался сформировать собственные вооружённые формирования, но привлечь удалось не больше тысячи человек.

В качестве ответной меры европейские партнёры панской Польши усиливали военную помощь её официальному правительству. Командование польской армией принял на себя французский генерал-майор Максим Вейган, возглавлявший англо-французскую миссию, несколько сотен «добровольцев» из числа боевых офицеров французской армии стали в ней военными советниками. Их усилиями были достаточно оперативно созданы самые современные подразделения: например, такие как служба радиоразведки, радиоперехвата и расшифровки секретной переписки.

На стороне Польши воевали американские лётчики в составе 7-й (им. Тадеуша Костюшко) и 9-й эскадрильи, в распоряжении которых были итальянские и французские самолёты — лучшие в своём классе. Командовал авиацией 6-й польской армии полковник Седрик Э. Фаунтлерой[153], до этого служивший в 94-й истребительной эскадрилье ВВС США.

Несмотря на усилившееся сопротивление противника, массовые потери и дезорганизацию в тылу, РККА продолжала наращивать наступление для того, чтобы к августу 1920 года взять Львов и Варшаву.

Военно-политическая обстановка на западе Европы оставалась крайне сложной — после чудовищных последствий Мировой войны все государства без исключения переживали экономический кризис и, как следствие, революционные беспорядки. В Германии и Венгрии местные левые реально претендовали на власть, и вероятное появление в центре Европы «победоносной Красной армии Владимира Ленина и Льва Троцкого» действительно могло изменить весь геополитический расклад на многие десятилетия вперёд.

При этом принципиальной проблемой для советского руководства была фактическая блокада Польши, в результате которой объективная информация о положении в этой стране у Политбюро ЦК практически отсутствовала. В результате планирование СВО основывалось на абсолютной фантазии о лояльности угнетённых панами братьев — рабочих и крестьян — в совокупности с политической несостоятельностью Речи Посполитой.

Троцкистская идея, апологетом которой оказался и командующий Западным фронтом М. Тухачевский: «Нет никакого сомнения в том, что если бы на Висле мы одержали победу, то революция охватила бы огненным пламенем весь Европейский материк», — потерпела сокрушительный крах. В свою очередь, сам Л. Д. Троцкий называет специальную военную операцию по захвату Польши «твёрдым планом Ленина».

В итоге катастрофического военного поражения Красной армии в плену у поляков оказались более 100 000 красноармейцев, не менее 70 000 из них погибли от голода, болезней и издевательств в польских концлагерях[154]. На Родину вернулись не более 28 000 человек. Все командующие фронтами и командиры соединений РККА, участвовавшие в Польском походе — М. А. Тухачевский, А. И. Егоров, ГД. Гай, С. С. Каменев, А. И. Корк и др. — были казнены в 1937–1939 годах как участники антисоветской военно-троцкистской организации. Бездарного руководства армиями и собственного бахвальства им никто не забыл.

В 1920 году большое количество приговоров, в основном касавшихся дезертировавших с передовой, постановленных РВТ Западного фронта, вызвали озабоченность в Москве. 2 августа председатель РВТ РСФСР направил командованию Западного фронта решение Политбюро ЦК в виде циркуляра, в котором указывалось, что применение расстрелов к дезертирам возможно только в исключительных случаях. Достаточной мерой наказания для нарушителей признаны условное осуждение и конфискация имущества.

Во время Кронштадтского мятежа в марте 1921 года, который возглавил старший писарь линкора «Петропавловск» анархист Степан Петренко, именно Лев Троцкий обратился к восставшим морякам и рабочим с ультиматумом: «Если выбудете упорствовать, вас перестреляют, как куропаток».

Осаждённая крепость, несмотря на предательство лидеров мятежников, отчаянно сопротивлялась и была взята штурмом войсками 7-й армии только со второй попытки[155].

Восставшие потеряли убитыми свыше 1000, ранеными более 2000 человек. Потери войск Петроградского военного округа составили 1912 человек убитыми и 1208 ранеными. Большевики, оценивая вооружённый мятеж как реальную угрозу собственной власти, принимают против сдавшихся солдат и матросов самые жестокие меры. Дела арестованных по обвинению в участии в контрреволюционном восстании рассматривали наделённые судебными функциями «революционные тройки», хотя такой внесудебный орган, вообще-то, не был предусмотрен действующим законодательством, — п. 5, 6 ч. II Декрета ВЦИК Советов от 12.04.1919 «О революционных трибуналах»:

«5. Революционные Трибуналы избираются местными Советами или их Исполнительными Комитетами, в составе председателя и 2-х членов Трибунала. В тех случаях, когда необходимо существование параллельных Отделений Трибуналов или выездных сессий Трибуналов, избирается до 15 кандидатов, в зависимости от местных условий, в члены Трибунала, которые работают, согласно настоящему положению, по указанию и назначению Трибунала.

6. В Трибуналы избираются исключительно ответственные политические работники, сроком на один месяц. Каждый член Трибунала может быть отозван и до срока постановлением тех же советов или их Исполнительных Комитетов». [3.1]

Из более чем 10 000 человек, прошедших через них, 2103 были приговорены к ВМН (это без учёта казнённых по горячим следам, то есть без судебной волокиты), 6447 получили различные сроки заключения. 2 ноября 1922 года к пятилетию Октябрьской революции решением ВЦИК значительная часть рядовых участников восстания была амнистирована.

Созданные «для войны» Революционные военные трибуналы проводили достаточно жёсткую карательную политику, принявшую массовый характер. Обстановка на фронтах потребовала объединения усилий всех карательных органов, о чём свидетельствовало циркулярное письмо ВЧК от 17.04.1920 № 4 «О взаимоотношениях чрезвычайных комиссий и трибуналов», разосланное местным отделам и содержащее разъяснение положений Декрета ВЦИК от 18 августа 1920 года, утвердившего положение о военных трибуналах.

В качестве демонстрации компромисса между трибуналами и чрезвычайными комиссиями документ был подписан председателем ВЧК Ф. Э. Дзержинским совместно с секретарём-докладчиком Кассационного трибунала Н. Д. Крыленко. В письме, в частности, отмечалось, что «трибуналы и ЧК в идеале должны представлять собою единый орган борьбы», но пока этого нет, говорилось в письме, необходимо проводить строгое разграничение между функциями и правами тех и других органов.

Декрет выступал основным законодательным актом, регламентировавшим деятельность общих революционных трибуналов, которым законодатель увеличил срок полномочий членов трибунала (три месяца), для согласования работы чрезвычайных комиссий и трибуналов ввёл в обязательном порядке в РТ представителя губернской ЧК: «член коллегии губчека, входящий одновременно в состав трибунала, должен в этом случае явиться той живой связью обеих коллегий, которая поможет установить между обоими учреждениями теснейший контакт и тем изжить наконец до конца тот антагонизм и ведомственные трения, которые до сих пор наблюдались между обоими учреждениями». При трибунале вводилась должность следователя-докладчика, который должен был готовить заключения, по поступившим делам и докладывать своё заключение на заседании революционного трибунала (СУ РСФСР. 1920. № 48. Ст. 214; № 89. Ст. 454).

Маститый поэт, в недавнем прошлом отчаянный рубака-кавалерист Михаил Голодный (Эпштейн) из «Смены» писал в стихотворной балладе «Судья ревтрибунала»:

На Диевке-Сухачёвке

Наш отряд.

А Махно зажёг тюрьму

И мост взорвал.

На Озёрку не пройти

От баррикад.

Заседает день и ночь

Ревтрибунал.

Стол накрыт сукном судейским

Под углом.

Сам Горба сидит во френче

За столом.

Суд идёт революционный,

Правый суд.

Конвоиры гада-женщину

Ведут.

«Ты гражданка Ларионова?

Садись!

Ты решила, что конина

Хуже крыс.

Ты крысятину варила нам

С борщом!

Ты хлеба нам подавала

Со стеклом!

Пули-выстрела не стоит

Твой обед.

Сорок бочек арестантов…

Десять лет!»

Суд идёт революционный,

Правый суд.

Конвоиры начугрозыска

Ведут.

«Ну-ка, бывший начугрозыска,

Матяш,

Расскажи нам, сколько скрыл ты

С Веней краж?

Ты меня вводил,

Чека вводил

В обман,

На Игрени брал ты взятки

У крестьян!

Сколько волка ни учи —

Он в лес опять…

К высшей мере без кассаций…

Расстрелять!»

(Голодный М. Судья ревтрибунала.)

Совершенно очевидно, что архитектор РККА Лев Троцкий, имевший непосредственное отношение к отправлению правосудия на фронтах, представлял из себя абсолютный антипод демократа. Его вынужденные призывы к товарищеским методам партийного руководства и свободе внутрипартийной дискуссии объяснялись прежде всего тактическими соображениями — вождь оказался в абсолютном меньшинстве. Николай Бухарин высказывался по поводу такой его неожиданной метаморфозы: «тов. Троцкий весьма ошибается, надевая на себя белоснежные ризы демократии». С этим трудно не согласиться — бесконечные внутрипартийные споры в такой нервной обстановке означали бы отвлечение внимания первичных организаций от обсуждения действительно принципиальных проблем. В Отчётном докладе X съезду РКП(б) в марте 1921 года В. И. Ленин назвал внутрипартийную дискуссию недопустимой роскошью.

Понятно, что Владимир Маяковский прекрасно знает о событиях, происходящих в стране, о настроениях в партии и комсомоле, недовольстве рабочих в городах и сёлах, голоде в Поволжье.

При этом в своей новой поэме он вполне осознанно в первую очередь в качестве главных организаторов Октябрьского вооружённого восстания называет имена идейных троцкистов, которые и выступали инициаторами открытого недовольства в парторганизациях. К слову, по воспоминаниям кинорежиссёра Г. В. Александрова, готовившего к юбилею революции финальный монтаж киноленты Сергея Эйзенштейна «Октябрь», три эпизода с участием Троцкого из неё будут оперативно вырезаны. Правда, произойдёт это только после настоятельной рекомендации об этом тов. Сталина. В этот же день — 7 ноября — с большой помпой состоялся премьерный показ «Октября» в Большом театре СССР. Партийная и советская элита встретила фильм громовыми овациями.

А уже 10 ноября 1927 года ленинское «Письмо к съезду» с негативным отзывом о товарище И. В. Сталине, на публикации которого так настаивали оппозиционеры, будет напечатано в «Дискуссионном листке», вышедшем как приложение к газете «Правда», а затем в информационном бюллетене № 30 для делегатов XV съезда ВКП(б), перед этим сам Иосиф Виссарионович зачитал это письмо с трибуны партийного форума.

Протоколы заседаний и партийные резолюции свидетельствуют, что ленинское обращение к съезду партии вызвало отнюдь не возмущение «шовинизмом» Сталина и Дзержинского, о котором писал Владимир Ильич, а немалое удивление самих делегатов тем, что в нём вновь поднимались проблемные вопросы, которые, по их мнению, уже были преодолены. Неожиданные нападки на И. Сталина и Ф. Дзержинского выглядели не только непонятными, но и несправедливыми, особенно в сочетании с русофобским тоном самого письма. Общее впечатление от обнародованного документа примерно соответствовало публичной реакции И. В. Сталина: «Это не Ленин говорит, это его болезнь говорит».

По своим основным смыслам поэма В. В. Маяковского явно противоречила усилиям, предпринимаемым СекретарёмЦК по разоблачению «легенды» о значительной роли Троцкого в руководстве Октябрьским переворотом.

Если в ноябре 1918 года Иосиф Виссарионович писал о том, что «вся работа по практической организации восстания происходила под непосредственным руководством председателя Петроградского совета Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-Революционного Комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому» (И. В. Сталин. Роль наиболее выдающихся деятелей-партии. «Правда», 6 ноября 1918 года). В своей книге «Об оппозиции. Статьи и речи 1921–1927 гг.» он утверждал примерно то же самое, но в уже в изменившейся тональности: «Я далёк от того, чтобы отрицать важную роль тов. Троцкого в восстании. Но должен сказать, что никакой особой роли в Октябрьском восстании тов. Троцкий не играл и играть не мог, что, будучи председателем Петроградского Совета, он выполнял лишь волю соответствующих партийных инстанций, руководящих каждым шагом тов. Троцкого… Факты, действительные факты, целиком и полностью подтверждают это моё утверждение».

Белогвардейский плакат, 1918 г.

Так к 1929 году место Льва Давидовича было определено за бортом истории революции. Привет Вам, товарищ Джон Рид!

В свою очередь Троцкий в предисловии к подготовленной к печати книге «1917» из собственной «Истории русской революции» будет по-прежнему настаивать на своей особой роли в руководстве восставшими, напомнит, что Каменев и Зиновьев были против выступления, а товарищ Сталин, по его мнению, вообще никакой особой роли при его подготовке не сыграл. И действительно, это Владимира Ленина, а не Троцкого товарищи по партии обвиняли в трусости — Лев Давидович, в отличие от соратника, находился в Петрограде, а не скрывался вместе с Г. Зиновьевым в курортном Разливе, а затем в либеральной Финляндии, от ареста по обвинениям в организации беспорядков в столице в июле 1917 года и работе на правительство вражеской Германии. Естественно, что Иосиф Виссарионович был принципиально иного мнения о происходившем: «Перейдём теперь к легенде об особой роли тов. Троцкого в Октябрьском восстании. Троцкисты усиленно распространяют слухи о том, что вдохновителем и единственным руководителем Октябрьского восстания являлся тов. Троцкий… Сам тов. Троцкий, систематически обходя партию, ЦК партии и Ленинградский комитет партии, замалчивая руководящую роль этих организаций в деле восстания и усиленно выдвигая себя как центральную фигуру Октябрьского восстания, вольно или невольно способствует распространению особой роли тов. Троцкого в восстании. Я далёк от того, чтобы отрицать несомненно важную роль тов. Троцкого в восстании. Но должен сказать, что никакой особой роли в Октябрьском восстании тов. Троцкий не играл и играть не мог, что, будучи председателем Петроградского Совета, он выполнял лишь волю соответствующих партийных инстанций, руководящих каждым шагом тов. Троцкого…

Факты, действительные факты целиком и полностью подтверждают это моё утверждение. Возьмём протоколы… заседания ЦК от 16 (29) октября 1917 года… Принимается резолюция Ленина о восстании большинством 20 против 2, при 3 воздержавшихся. Избирается практический центр по организационному руководству восстанием. Кто же попадает в этот центр? В этот центр выбираются пятеро: Свердлов, Сталин, Дзержинский, Бубнов, Урицкий. Задачи практического центра: руководить всеми практическими органами восстания согласно директивам ЦК. Таким образом, на этом заседании ЦК произошло, как видите, нечто „ужасное“, т. е. в состав практического центра, признанного руководить восстанием, „странным образом“ не попал „вдохновитель“, „главная фигура“, „единственный руководитель“ восстания тов. Троцкий. Как примирить это с ходячим мнением об особой роли тов. Троцкого?.. Между тем тут нет, собственно говоря, ничего странного, ибо никакой особой роли ни в партии, ни в Октябрьском восстании не играл и не мог играть тов. Троцкий, человек сравнительно новый в нашей партии в период Октября. Он, как и все ответственные работники, являлся лишь исполнителем воли ЦК и его органов… Разговоры об особой роли тов. Троцкого есть легенда, распространяемая услужливыми „партийными“ кумушками» (И. Сталин. Об оппозиции. Статьи и речи 1921–1927 гг. М. — Л. 1928. С. 103–104).

Демьян Бедный направляет И. В. Сталину свою очередную пошловатую эпиграмму на Льва Троцкого «В чём дело?!»:

08.10.1926

Демьян Бедный

Москва Кремль

Иосиф Виссарионович!

Посылаю — для дальнейшего направления — эпиграмму, которая так или иначе должна стать партийным достоянием. Мне эта хуёвина с чувствительными запевами — «зачем ты Троцкого?!..» надоела. Равноправие так равноправие! Демократия так демократия! Но именно те, кто визжит (и не из оппозиции только!), выявляют свою семитическую чувствительность.

(Рукопись на кремлёвском бланке Демьяна Бедного).

В чём дело?

Эпиграмма

Скажу — (Куда я правду дену?) —

Язык мой мне врагов плодит.

А коль я Троцкого задену,

Вся оппозиция галдит.

В чём дело, пламенная клака?

Уж растолкуй ты мне добром:

Ударю Шляпникова — драка!

Заеду Троцкому — погром!

(РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 701. Л. 37–38. Машинописный текст. Архив А. Н. Яковлева).

Странно, конечно, что Секретарь ЦК ВКП(б) увлечён таким примитивным занятием, как утверждение текстов эпиграмм на своих политических противников. Тем очевиднее, что позиция В. В. Маяковского в этом тонком вопросе существенно отличалась от мнения его коллег.

Возможно ли, что отсутствие последствий в виде наступления неизбежной в таких случаях опалы объяснялось тем, что большевики берегли талантливого поэта? Но это в принципе было нехарактерно для советской власти — она никого и никогда особо не пыталась сохранить, а когда наступил соответствующий политический момент, то и самые заслуженные её адепты зашагали по этапу, а потом и вовсе сгинули на лесоповалах.

Впрочем, сама исключительность и творческие заслуги Владимира Владимировича в тот период тоже должны оцениваться объективно:

Во-первых, новое время потребовало совершенно иной стилистики литературных произведений, в том числе стихов, которые, например, можно было переложить на музыку. Поэт Александр Безыменский писал в «Комсомольской правде»: «Требования на новую песню ощутимы почти физически. Тема современной жизни требует такой песни, которая помогла бы в развитии и сплачивании людей».

Сложный синтаксис и не менее сложное словообразование уже не воспринимались молодёжной аудиторией так, как это было в первые послереволюционные годы.

У читателей, число которых растёт в геометрической прогрессии по мере реализации национального проекта «Всеобщая грамотность в СССР», появились другие, не менее одарённые кумиры.

Практически одновременно увидели свет действительно выдающиеся произведения советских писателей:

— «Бронепоезд 14–69» Всеволода Иванова;

— «Хождение по мукам» Алексея Толстого;

— «Сорок первый» Бориса Лавренёва;

— «Белая гвардия» Михаила Булгакова;

— «Тихий Дон» Михаила Шолохова;

— «Школа» Аркадия Гайдара и др.

Так что на фоне таких имён и таких произведений Владимир Маяковский выглядел как один из многих, безусловно талантливых, заслуженных и любимых миллионами литератор.

Во время американского путешествия поэта происходят трагические события, которые, скорее всего, были непосредственно связаны с не прекратившим активной внутрипартийной борьбы Львом Троцким.

В Нью-Йорке на ответственных должностях работали его близкие соратники — Эфраим Склянский и Исай Хургин.

И. Я. Хургин — первый директор Amtorg Trading corp., американской компании, которая была создана по его инициативе и при его непосредственном участии. Сам Исай Яковлевич успел побывать до 1920 года членом партии сионистов-революционеров, а затем отметиться в еврейском БУНД. Несмотря на то что его политические взгляды довольно сильно отличаются от большевистских, по предложению И. В. Сталина его назначают директором американской компании и распорядителем огромных по тем временам денежных средств. В отсутствие дипломатических отношений с США Amtorg фактически выполняет полномочия советского посольства, а также официального прикрытия для иностранного отдела ОГПУ. Хургин полностью оправдывает оказанное ему доверие, оборот компании в течение короткого времени вырос с 1 до 50 миллионов долларов. В период Великой депрессии в Америке Amtorg объявляет о наличии в СССР 12 000 рабочих мест для инженеров и квалифицированных специалистов. Советская промышленность получает жизненно необходимое оборудование и сырьё, на главных стройках пятилетки начали работать сотни американских инженеров. Особенно важную роль они сыграют в самолётостроении, энергетике, создании советского автопрома.

Исай Хургин, которого хорошо знали самые влиятельные предприниматели Америки, полностью взял на себя финансирование и организацию американской поездки Владимира Маяковского, проведение его лекций, издание книг и сборников, а также решил все его бытовые вопросы, в том числе за свой счёт арендовал ему шикарную квартиру в доме на Пятой авеню в районе Манхэттена. И с ним же оказалось связано знакомство Владимира Владимировича с Элли Джонс. Партийный бизнесмен настроен категорически против знакомства своей молодой приятельницы с заезжей советской знаменитостью, предупреждает её о «хронической влюбчивости» поэта (она ни для кого не была секретом) и его сложном характере.

В командировку в Нью-Йорк прибыл Э. Склянский — директор крупнейшей внешнеторговой фирмы «Моссукно». По слухам, именно он должен был сменить Хургина на посту директора компании — они были хорошо знакомы ещё по совместной работе на Украине. Вдобавок ко всему Склянский, который считался человеком, лично преданным Л. Д. Троцкому, как и многие старательно копировал его управленческие методы. С октября 1918 года он занимал ключевой пост заместителя председателя РВС Республики, с 1923 года — Реввоенсовета СССР. Троцкий вспоминал о боевом товарище в своей автобиографии «Моя жизнь»: «Я остановил свой выбор на Склянском в качестве своего заместителя. Я никогда не имел случая пожалеть об этом… Он был всегда точен, неутомим, бдителен, всегда в курсе дела…».

Когда речь зайдёт о нём на одном из заседаний Политбюро, Григорий Зиновьев брезгливо скажет: «Нет ничего комичнее этих местечковых экстернов, которые воображают себя великими полководцами». [2.27]

В одной из своих книг американский советолог Дж. Урбана описывал ставшую известной ситуацию, как на вопрос Э. М. Склянского, заданный Льву Троцкому: «Что вы думаете о Сталине?», тот ответил: «Сталин (…) это наиболее выдающаяся посредственность нашей партии».

Тем не менее ключевая должность доверена человеку, которого Иосиф Виссарионович, похоже, очевидно недолюбливает, но, скорее всего, сделано это было в рамках очередной ложной комбинации. Перед отъездом в Северную Америку Эфраим Склянский более трёх часов беседовал с Троцким в его собственном кабинете, а уже 26 августа 1925 года, во время прогулки на моторных лодках по озеру Лонглейк недалеко от Нью-Йорка, организованной для советских специалистов, Хургин и Склянский, находившиеся в одном каяке, трагически погибли. Для Маяковского случившееся стало личной потерей и трагедией, которую он переживает с очень большим трудом: долго стоит у гробов товарищей, затем лично пронёс урну с прахом Хургина на пароход, отплывающий в СССР. Гибель друга означала для него ещё и крушение надежд на продолжение турне — по финансовым соображениям пришлось сворачивать программу проведения встреч, выставок и лекций. В Москве объявлен траур по погибшим, на панихиде всё руководство страны, кроме Сталина, Троцкий выступил с проникновенной речью, посвящённой погибшим товарищам.

Несмотря на то что кабинет народного комиссара уже был, причём давно, на техническом контроле спецотдела ОГПУ и содержание разговора Льва Давидовича со своим бывшим заместителем точно было известно спецслужбе, он продолжал руководить компанией Amtorg, без существования которой активность американской резидентуры ИНО была бы под большим вопросом. В случайный характер гибели сотрудников столь высокого ранга, входивших в ближайшее окружение опального вождя, верится с трудом. Тем более что и после этих событий ОГПУ продолжило тщательно контролировать сотрудников компании. 13 июня 1928 года Я. Агранов в секретном донесении информировал И. В. Сталина о контактах сотрудника Amtorg Е. Б. Солнцева с Л. Троцким, к донесению приложены перехваченные письма с планом возможного побега Льва Давидовича из ссылки за границу.

В этой связи можно вспомнить фамилии и других высокопоставленных партийных функционеров — Н. Н. Нариманова, А. Ф. Мясникова и М. К. Владимирова, — чья жизнь тоже неожиданно оборвалась. Некрологи о смерти каждого из них были опубликованы в центральных газетах.

Председатель ЦИК СССР, известный азербайджанский драматург Нариман Нариманов скоропостижно скончался от сердечного приступа в Москве вечером 19 марта. Как было сказано в правительственном сообщении, опубликованном газетой «Правда» на следующий день, «от разрыва сердца скоропостижно скончался…», в стране по этому поводу объявлен траур.

22 марта неподалёку от Тифлиса произошла авиакатастрофа пассажирского самолёта «Юнкере F13», в которой погибли первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б), член РВС СССР А. Ф. Мясников (Мясниканян), председатель Закавказской ЧК С. Г. Могилевский, ранее занимавший должность начальника следственного отдела ВЧК, заместитель наркома РКИ в ЗСФСР Г. А. Атарбеков — тоже из бывших чекистов. Для расследования были назначены аж три комиссии, одну из них возглавлял командарм Кавказской армии Август Корк, но установить причины аварии они так и не смогли (или не захотели). Л. Д. Троцкий, выступая с балкона Тифлисской оперы на траурной церемонии, заявил, что о гибели соратников «надо бы спросить у грузинских меньшевиков»: «Мы потеряли товарищей, друзей, братьев. И особенно тяжко думать — повторяю снова, — что они погибли в результате трагического случая, воздушной катастрофы. Вряд ли мы дознаемся когда-либо с точностью о действительных причинах их гибели. Ведь живых свидетелей того, что произошло, нет! Они погибли все: и три пассажира, и лётчик Шпиль, и механик Сагарадзе. В телеграмме, которую здесь огласили от областного комитета, есть заключительная фраза: „Да будут прокляты те роковые законы, которые вызвали эту катастрофу!“ Эти роковые законы суть законы человеческой слабости. Эта катастрофа — каковы бы ни были её ближайшие причины — является показателем одновременно и силы человека, и слабости его. Сила в том, что человек научился летать, научился передвигаться не только по земле и воде, но и по воздуху. Но вместе с этим он и погибает не только на воде и на земле — он научился погибать и в воздухе».

Заместитель председателя Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ СССР) Ф. Э. Дзержинского М. К. Владимиров (товарищ Лёва) — хороший знакомый Льва Давидовича по эмиграции — неожиданно умер в Италии. За границу старый большевик был отправлен решением Совнаркома СССР для лечения. Ранее у бывшего партийного функционера был серьёзный конфликт с тов. И. В. Сталиным во время подготовки отчётного доклада ЦК XIII съезду ВКП(б), поэтому его смерть была объявлена случайной.

Неожиданные трагедии должны были заставить задуматься Владимира Маяковского о том, что случайная смерть может настигнуть как реальных политических противников Сталина, так и «невозвращенцев» практически в любом уголке земного шара. Поэт не мог не понимать чрезвычайную опасность собственных контактов с политически неблагонадёжными людьми и своего демонстративного отношения к роли и месту И. В. Сталина в большевистской иерархии, но, по-прежнему продолжал делать это.

Из поэмы В. В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин» по цензурным соображениям были убраны строфы об отношении автора к «культу вождя»:

Если б

был он

царствен и божествен,

Я б

от ярости

себя не поберёг,

Я бы

стал бы

в перекоре шествий,

поклонениям

и толпам поперёк.

Я б

нашёл

слова

проклятья громоустого,

и пока растоптан я

и выкрик мой,

я бросал бы

в небо

богохульства,

по Кремлю бы

бомбами метал:

долой!

(Маяковский В. В. Владимир Ильич Ленин)[156]

Неизлечимо больной идеями радикального изменения существующего мирового порядка, всего за несколько месяцев до собственной гибели Лев Давидович Троцкий опубливал на английском языке свои дневники «Trotsky’s diary in exile», где с оптимизмом написал: «Жизнь прекрасна. Пусть будущие поколения очистят её от всякого зла, от подавления, от жестокости и будут полностью наслаждаться ею» (Trotsky L. D. Trotsky’s diary in exile. Cambridge, London: Harvard univ. press. 1976).

Вскоре у него появился шанс реализовать свои идеи на практике и в новых политических условиях. 18 июля 1936 года в Испании начинается Гражданская война, в которой с одной стороны участвуют республиканцы во главе с коалиционным правительством Народного фронта, а с другой — германо-итальянские фашисты вместе с монархистами из фаланги генерала Ф. Франко. В народное правительство вместе с коммунистами вошли испанские троцкисты из созданной в Барселоне Объединённой рабочей марксистской партии (POUM), которой руководили бывшие секретари Троцкого Андреу Нин (он стал министром юстиции Каталонии) и Эрвин Вольф[157].

Внимание сотрудников НКВД, откомандированных в Испанию, сосредоточено именно на руководителях троцкистских и близких к ним политических организаций, в том числе 77-й анархисткой бригаде, дивизии POUM, отчаянно сражавшимся на самых ответственных участках фронта.

Об этом написал в своих мемуарах генерал-лейтенант П. А. Судоплатов: «В течение 1936–1939 годов в Испании шла, в сущности, не одна, а две войны, обе не на жизнь, а на смерть. В одной схлестнулись националистические силы, руководимые Франко, которому помогал Гитлер, и силы испанских республиканцев, помощь которым оказывал Советский Союз. Вторая, совершенно отдельная война, шла внутри республиканского лагеря. С одной стороны — Сталин в Советском Союзе, а с другой — Троцкий, находившийся в изгнании: оба хотели предстать перед миром в качестве спасителей и гарантов дела республиканцев, чтобы тем самым стать в авангарде мирового коммунистического движения. В Испанию мы направляли как своих молодых, неопытных оперативников, так и опытных инструкторов-профессионалов. Эта страна сделалась своего рода полигоном, где опробовались наши будущие военные и разведывательные операции».

А. Нин в этом смысле центральная фигура: он создал движение Левых коммунистов (Izguerda Comunista) — испанское подразделение Международной левой оппозиции, которое возглавлял Л. Д. Троцкий, затем, после разногласий с Львом Давидовичем, организовал POUM — Рабочую партию марксистской унификации, — затем занял пост министра юстиции в правительстве Каталонии. В августе 1936 года он неосторожно выступил в поддержку старой большевистской гвардии, которая в СССР оказалась в центре партийных чисток и репрессий, после чего он потерял все свои позиции. Резидент НКВД А. Орлов через своих многочисленных агентов сфабриковал документы, подтверждающие сотрудничество товарища Нина с фашистами. Материалы передаются генеральному директору службы безопасности коммунисту Антонио Ортеге, который отдал приказ о его аресте специальной полицейской бригадой. Лидер POUM содержался в тюрьме Алькала-де-Энарес, где после пыток был убит. Операция НКВД по устранению А. Нина и Э. Вольфа получила название «Николай».

Последняя фотография военного корреспондента Михаила Кольцова — в окопе под Мадридом ⁄ Фото: Роман Кармен ⁄ Фотоархив журнала «Огонёк»

В совершенно секретном сборнике информационных материалов о военной обстановке в Испании (о положении на Арагонском фронте) от 27 мая 1937 года тов. Гораци (военный советник комдив В. А. Юшкевич) сообщал в РУ РККА о восстании троцкистов и анархистов в Барселоне. В своей газете «Баталья» троцкисты призывали к свержению каталонского правительства, самостоятельно закупали оружие во Франции, от имени законной власти осуществляли конфискацию имущества и продовольствия у крестьян, полностью контролировали французскую границу вместе с перемещением грузов, поступающих из-за рубежа, захватывали телефонно-телеграфные и радиостанции. 1–2 мая ими была предпринята попытка оставить движение поездов. Командованию фронта с большим трудом удалось вернуть восставшие части на передовую.

В альянсе с троцкистами выступали члены Федерации анархистов Иберии. Вместе с интернациональными бригадами, которые создавались Коминтерном, в боевых действиях принимали участие около 3000 военных специалистов и советников из СССР, в основном лётчики и танкисты, против 80 000 итальянских и немецких добровольцев, участвовавших в войне.

Особо не скрывавший своих симпатий к троцкистам поэт Михаил Светлов активно поддерживал Левую оппозицию в ВКП(б), вместе со своими коллегами Михаилом Голодным и Иосифом Уткиным издавал оппозиционную газету «Коммунист» — нелегальное СМИ печаталось непосредственно в квартире Светлова, и при всём этом он ухитрялся оказывать материальную помощь семьям арестованных. До сих пор не особо понятно, о ком же на самом деле писал замечательный поэт в своей знаменитой «Гренаде»:

Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать.

Прощайте, родные!

Прощайте, семья!

«Гренада, Гренада,

Гренада моя!»

В троцкистской дивизии POUM, защищавшей Мадрид, сражался молодой английский писатель и журналист Джордж Оруэлл.

Республиканцы сумели в достаточно короткое время практически полностью развалить систему административного управления и экономику тех районов, которые находились под их контролем. На аграрных территориях, где традиционно католическая церковь если не подменяла собой муниципалитеты, но уж точно существовала с ними на равных, анархисты начали массово разорять монастыри, выгонять монахов, конфисковывать у них и без того скудные продовольственные запасы и т. д. До такой глупости ещё додуматься надо… При этом на передовой и троцкисты, и анархисты демонстрировали массовый героизм и отвагу. Советские военные советники сражаются с ними плечом к плечу, 59 из них станут Героями Советского Союза, около 200 погибнут смертью храбрых. Испанский опыт, очевидно, продемонстрировал не только растущую популярность троцкизма в международном коммунистическом движении, но и его реальную опасность для политического руководства СССР в случае начала нового мирового конфликта, тем более что Гражданская война в Испании впервые позволила троцкистам создать собственные военизированные формирования, получить опыт партизанской и диверсионной работы.

В ноябре 1936 года сотрудниками Специальной Группы Особого Назначения (СГОН) при НКВД СССР с помощью агента Марка Зборовского («Марк», «Тюльпан»), внедрённого в ближайшее окружение сына Троцкого Льва Седова, удалось захватить часть архива Международного секретариата троцкистов, некоторые из материалов были переправлены в Москву через советское посольство во Франции. Из документов следовало, что троцкисты планировали подготовку и проведение масштабного I съезда IV Интернационала, который должен был состояться летом 1938 года в Париже.

В марте 1937 года Лев Троцкий предпринимает эффективный PR-ход, организуя кампанию по расследованию обвинений, предъявленных ему на московских процессах, для чего был создан специальный комитет во главе с известным американским философом и общественным деятелем Джоном Дьюи (Commission of Inquiry into the Charges Made against Leon Trotsky in the Moscow Trials). Помимо всего прочего, эта организация должна была решить прикладную задачу: обеспечить Троцкому получение вида на жительство в США. Тем не менее в её состав не входили откровенные адепты опального вождя, скорее известные либеральные учёные и журналисты, которых трудно было заподозрить в симпатиях к коммунистам, пожалуй, за исключением двоих: бывшего члена исполкома Коминтерна Альфреда Росмера (Грио), который считался другом Льва Давидовича, и профсоюзного лидера анархиста Карло Треска, снискавшего себе славу неутомимого борца с итальянской мафией.

Для сбора доказательств комиссия организовала работу двух своих полномочных отделений в Нью-Йорке и Париже с участием адвокатов Делепина и Модильяни, а также известных политиков, журналистов, юристов и профсоюзных деятелей. В качестве юридических советников выступали адвокаты Джон Финнерти[158], ставший знаменитым как защитник анархистов Сакко и Ванцетти, а также Том Муни и Альберт Гольдман, приглашённый в комиссию самим Л. Троцким.

Участие профессиональных юристов требовалось в связи с тем, что комиссия, несмотря на отсутствие каких-либо полномочий, проводила свои заседания в форме судебного заседания и в соответствии с правилами англосаксонского судопроизводства. Троцкий был подвергнут перекрёстному допросу и позднее писал в своей статье, опубликованной в одном из номеров Бюллетеня оппозиции: «.. руководство допросом перешло во второй половине сессии от моего адвоката, А. Гольдмана, к юридическому советнику Комиссии, Д. Финнерти. Сталинцы обвиняли его в том, что он вёл допрос „слишком мягко“. Может быть. Со своей стороны я ничего не желал так, как недоверчивых, боевых и резких вопросов. Но положение Финнерти было нелёгким. Показания, какие я дал, и документы, которые я представил, разрушали обвинение полностью. С формальной стороны вопрос сводился отныне к критической проверке показаний и документов. Но это была задача отчасти европейской Подкомиссии, а главным образом — пленарной Комиссии в Нью-Йорке».

Учитывая, что официальные мексиканские власти этой работе не препятствовали, то первоначально планировалось, что все заседания проводятся открыто в одном из публичных залов Койоакана. Однако расходы на обеспечение безопасности участников оказались слишком велики, поэтому в этих целях решили использовать частный дом, принадлежавший анархисту и популярному художнику Диего Ривере, где был зал, вмещавший более 50 человек. Пресса (независимо от направления), а также представители рабочих организаций и профсоюзов получили свободный доступ для освещения работы комиссии.

На одном из заседаний председатель комиссии профессор Д. Дюи заявил о том, что «если Лев Троцкий виновен во вменяемых ему действиях, никакая кара не может быть слишком суровой. Исключительная серьёзность обвинений есть, однако, дополнительный мотив для обеспечения обвиняемому полного права представить для опровержения их любые доказательства, имеющиеся в его руках. Тот факт, что г. Троцкий лично отвергает эти обвинения, сам по себе не может иметь веса в глазах Комиссии. Но тот факт, что он был осуждён без предоставления ему возможности быть выслушанным, имеет величайший вес пред лицом совести всего мира». В итоге обвинения, предъявленные советской властью Л. Д. Троцкому в Москве, были опровергнуты как собранными материалами, так и показаниями, которые были представлены самим «подсудимым» и были подтверждены подлинными документами. Вердикт Международной Комиссии был оглашен Джоном Дью на митинге с участием 2500 человек, состоявшемся 12 декабря в Нью-Йорке:

«Вердикт.

1. Ведение московских процессов убеждает всякое непредвзятое лицо, что не было сделано никаких попыток для выяснения правды.

2. В то время как признания вообще требуют чрезвычайно серьёзного рассмотрения, эти признания заключают в себе такие невероятности, что они убеждают Комиссию, совершенно независимо от того, каким способом они добыты, в их несоответствии действительности.

Обвинения

3. На основании всех данных мы находим, что Троцкий никогда не давал Смирнову никаких террористических инструкций ни через Седова, ни через кого бы то ни было.

4. На основании всех данных мы находим, что Троцкий никогда не давал Дрейцеру террористических инструкций ни через Седова, ни через кого бы то ни было.

5. На основании всех данных мы находим, что Гольцман никогда не был посредником между Смирновым и Седовым в какой бы то ни было террористической деятельности.

6. Мы находим, что Гольцман никогда не встречался с Седовым в Копенгагене, что он никогда не являлся с Седовым к Троцкому; что Седов не был в Копенгагене во время пребывания Троцкого в этом городе; что Гольцман никогда не видел Троцкого в Копенгагене.

7. Мы находим, что Ольберг никогда не ездил в Россию с террористическими инструкциями от Троцкого или Седова.

8. Мы находим, что Берман-Юрин никогда не получал террористических инструкций от Троцкого в Копенгагене и что Берман-Юрин никогда не видел Троцкого в Копенгагене.

9. Мы находим, что Давид никогда не получал террористических инструкций от Троцкого в Копенгагене и что Давид никогда не видел Троцкого в Копенгагене.

10. Мы не видим никаких оснований для попыток связать Моисея Лурье и Натана Лурье с мнимым троцкистским заговором.

11. Мы находим, что Троцкий никогда не встречался с Владимиром Роммом в Буа де Булонь; что он не передавал Ромму никаких поручений для Радека. Мы находим, что Троцкий и Седов никогда никаких отношений с Владимиром Роммом не поддерживали.

12. Мы находим, что Пятаков не летал в Осло в декабре 1935 года; что он не видел Троцкого, в чём он был обвинен; что он не получал никаких инструкций от Троцкого. Мы находим, что опровержение показания Пятакова в этом решающем пункте сводит на нет всё его признание.

13. Мы находим, что опровержение показания подсудимого Пятакова сводит на нет показания свидетеля Бухарцева.

14. Мы находим, что опровержение показаний Владимира Ромма и Пятакова совершенно обесценивает показания обвиняемого Радека.

15. Мы находим, что опровержение признаний Смирнова, Пятакова и Радека совершенно обесценивает признания Шестова и Муралова.

16. Мы убеждены, что письма, в которых Троцкий якобы передаёт различным обвиняемым московских процессов заговорщические инструкции, никогда не существовали; что соответствующие показания являются чистейшим вымыслом.

17. Мы находим, что Троцкий всегда в течение всей своей политической деятельности был противником индивидуального террора. Комиссия далее находит, что Троцкий никогда не поручал кому бы то ни было из обвиняемых или свидетелей московских процессов убивать кого бы то ни было из его политических противников.

18. Мы находим, что Троцкий никогда не поручал ни обвиняемым, ни свидетелям московских процессов заниматься саботажем, вредительством и диверсиями. Напротив, он всегда был последовательным сторонником строительства социалистических индустрии и сельского хозяйства Советского Союза и критиковал нынешнее правительство за то, что его деятельность наносит вред строительству социалистической экономики России. Он не является сторонником саботажа как метода оппозиции по отношению к какому бы то ни было политическому режиму.

19. Мы находим, что Троцкий никогда не поручал кому бы то ни было из обвиняемых или свидетелей московских процессов вступать в соглашение с иностранными державами против Советского Союза. Напротив, он всегда решительно стоял за защиту СССР. Он был всегда наиболее непримиримым идеологическим противником фашизма, представленного теми иностранными державами, в заговоре с которыми он был обвинен.

20. На основании всех данных мы находим, что Троцкий никогда не высказывался за реставрацию капитализма в СССР, не вступал в заговор и не делал никаких попыток для осуществления этой цели. Напротив, он всегда был решительным противником реставрации капитализма в Советском Союзе и его существования где бы то ни было.

21. Мы находим, что прокурор чудовищно фальсифицировал роль Троцкого до, во время и после Октябрьской революции.

Заключение

22. Мы находим поэтому, что московские процессы являются подлогами.

23. Мы находим поэтому, что Троцкий и Седов невиновны.

Подписи членов комиссии» (Бюллетень оппозиции № 62–63, февраль 1938).

Комиссия также отметила, что «г. Троцкий, как свидетель. Согласно установленному правилу, даже в официально действующих судах поведение свидетеля должно приниматься во внимание при взвешивании ценности его показаний. Мы руководимся тем же принципом, сообщая наше впечатление о поведении и образе действий г. Троцкого. В течение всех заседаний он казался исполнен желания сотрудничать с Комиссией в её усилиях установить правду относительно всех периодов его жизни и его политической и литературной деятельности. Готовый идти навстречу и с полной видимостью искренности и желания оказать содействие, он отвечал на все вопросы, поставленные ему как советником подкомиссии, так и её членами». Одновременно некоторыми влиятельными американскими политиками была организована кампания за разрешение Льву Троцкому въезда в страну. В качестве предлога использовали его вызов в качестве свидетеля на заседании подкомиссии Сената США по национальной безопасности. У Льва Давидовича сохранились очень хорошие связи, и не только с левыми, но и вполне респектабельными представителями Демократической партии. Ещё в 1917 году он во время своего нахождения в Америке не только отличился независимым видением перспектив развития революции в России, которое высказывал их публично, чем вызвал критику Н. И. Бухарина и А. Коллонтай, жаловавшейся на него В. И. Ленину, но и охотно сотрудничал с русскоязычной газетой «Новый мир», принадлежавшей к левому крылу социал-демократов, а также с еврейской рабочей газетой «Форвертс», издававшейся 200-тысячным тиражом. 5 марта того же года Лев Троцкий блестяще выступил на митинге Социалистической партии, куда он был приглашён одним из основателей компартии США Луи С. Фраином, предлагая в случае вступления Америки в мировую войну организовывать забастовки и всячески противодействовать объявлению мобилизации. И не будем забывать, что американский паспорт (!) вместе с английской транзитной визой был выдан Лейбе Бронштейну при непосредственном участии президента США Томаса Вудро Вильсона, несмотря на сопротивление Государственного департамента. Очевидно, что работа была проведена грандиозная и отрицать масштабное влияние Л. Д. Троцкого на международное рабочее движение было не только глупо, но и опасно. Противостояние между СССР и Германией, при наличии третьего центра силы в его лице в качестве лидера IV Интернационала и его многочисленных сторонников по всему миру, хоть и ограниченных в ресурсах, но набирающих популярность в Европе и Америке, создавало советскому руководству чрезвычайно серьёзные проблемы, прежде всего в ограничении возможностей Коминтерна. Лев Троцкий вполне мог, используя имеющийся у него потенциал, «затянуть под себя» большинство левых партий во Франции, Бельгии, Италии, Германии и Америке вместе с каналами их финансирования.

Новый виток борьбы с троцкизмом как с внутренней оппозицией был предпринят Сталиным после получения информации от Особого отдела НКВД о настроениях среди офицеров, участвовавших в испанских событиях, а также о сохранении высокой популярности Льва Троцкого среди командного состава РККА. Очередная масштабная чистка среди военных и сотрудников правоохранительной системы, очевидно, запоздала, поэтому носила традиционно авральный характер, не позволяя сохранить профессиональные кадры, а также создать необходимый кадровый резерв.

По всей видимости, решение о физической ликвидации Л. Д. Троцкого в Мексике было хоть и спонтанным, но очевидно единственно верным[159].

Так что проживи Владимир Маяковский ещё лет шесть — и кто знает, не повторил бы он судьбу Михаила Кольцова[160]?

К 1940-м годам прошлого века из семьи Льва Давидовича Троцкого практически никто не уцелел: Анна Соколовская, его первая жена, с которой они состояли в браке до 1902 года, была расстреляна в 1938 году, Зинаида Бронштейн (Волкова) — старшая дочь, страдавшая психическим расстройством и хроническим туберкулёзом, — покончила собой после решения Берлинского суда о её немедленной высылке из Германии, её муж Платон Волков был приговорён к высшей мере наказания Военной коллегией Верховного суда в 1936 году, их младшая дочь Нина Бронштейн (Невельсон) умерла от туберкулёза в 1928-м, её сын был расстрелян в 1941 году, а дочь бесследно исчезла, Лев Седов — старший сын Троцкого от второго брака — умер от аппендэктомии (отец считал, что сын погиб в результате его ликвидации агентами ИНО ОГПУ), следом за ним была расстреляна его жена Анна Рябухина, младший сын Сергей, который отказался уезжать из СССР, был расстрелян в 1937 году, родная сестра Льва Давидовича Ольга, первая жена Каменева, была приговорена к расстрелу в 1936-м — приговор приведён в исполнение во время эвакуации заключённых спецлагеря из Медведковского леса, при приближении к городу Орлу гитлеровских войск, там же были расстреляны оба её сына.

Троцкий Л. Д. 1940 г.

По странному стечению обстоятельств не попала под каток борьбы с троцкистами Вера Инбер, хотя её отец — владелец крупной типографии в Одессе Моисей Шпенцер — и Лев Троцкий были двоюродными братьями[161].

Ставшее смертельно опасным родство не помешало ей не только состояться как талантливому поэту, но и стать лауреатом Сталинской премии, заслужить три ордена Трудового Красного Знамени. О своей встрече со знаменитым родственником она оставила такое стихотворение:

При свете лампы — зелёном свете…

Обычно на исходе дня

В шестиколонном кабинете

Вы принимаете меня.

Затянут пол сукном червонным,

И, точно пушки на скале,

Четыре грозных телефона

Блестят на письменном столе.

Налево окна, а направо,

В междуколонной пустоте,

Висят соседние державы,

Распластанные на холсте.

И величавей, чем другие,

В кольце своих морей и гор,

Висит Советская Россия

Величиной с большой ковёр.

А мы беседуем. И эти

Беседы медленно текут,

Покуда маятник отметит

Пятнадцать бронзовых минут.

И часовому донесенью

Я повинуюсь, как солдат.

Вы говорите: «В воскресенье

Я вас увидеть буду рад».

И, наклонившись над декретом

И лоб рукою затеня,

Вы забываете об этом,

Как будто не было меня.

После выхода в Берлине автобиографии Льва Троцкого «Моя жизнь» Николай Бердяев написал рецензию на эту книгу, в которой не пожалел высоких оценок бывшему наркому: «Активнейший из революционеров оказался лишним и ненужным человеком в революционную эпоху. Это есть печальная судьба личности. Талантливый и блестящий Троцкий, создавший вместе с Лениным большевицкую революцию, извергнут революционным потоком и находит себе пристанище лишь в Турции. Бездарный по сравнению с ним, незначительный, не игравший большой роли Сталин — диктатор, глава революции, вершитель судеб России и, может быть, всего мира. Этого никогда не удастся переварить Троцкому и никогда не удастся понять изнутри революционной эпохи (…) Люди мировоззрения Троцкого никогда ведь не углублялись в проблему личной судьбы, они всегда заглушали в себе внутреннюю жизнь внешней борьбой» [1. 24].

4.1. Товарищу Сталину

Я никогда не встречал более искреннего, прямолинейного и честного человека. Именно благодаря этим качествам, а не чему-то мрачному и таинственному, обладает он такой огромной и неоспоримой властью в России. До нашей встречи я думал, что он, вероятней всего, занимает такое положение потому, что его боятся; теперь же я понимаю, что его не боятся, ему доверяют.

Герберт Уэллс. Опыт автобиографии

В 1928 году советские народы отмечают 50-летний юбилей товарища И. В. Сталина. Вопрос о чествовании Генерального секретаря ЦК ВКП(б)[162] вынесен на заседание Политбюро, которое рассматривает специальное заявление Председателя ЦИК СССР М. И. Калинина в связи с предстоящим общенародным праздником.

В приветствии Центрального Комитета по случаю торжества говорилось: «Величайшие успехи социалистического строительства, достигнутые партией, неразрывно связаны с твоим именем, с твоей упорной, непримиримой борьбой за генеральную линию партии… Как подлинный ленинец, ты боролся за единство партии не ценой уступок оппортунизму, а смелой, непримиримой борьбой со всякими проявлениями оппортунизма. Именно поэтому терпели крах жалкие попытки всех врагов партии противопоставлять Центральный комитет тебе…». Приветствие заканчивалось здравицей: «Да здравствует железный солдат революции — т. Сталин!»

В официальных поздравлениях И. В. Сталина впервые называют гением.

Демьян Бедный — самый «кремлёвский» из всех советских поэтов[163] — посвящает вождю проникновенные строки:

Мне знаком не понаслышке,

Гигант, сменивший Ленина

На пролетарской вышке!

И. В. Сталин

Другой известный комсомольский поэт — Александр Жаров, — довольно много общавшийся с В. Маяковским (во время торжественного прощания он стоял у его гроба в почётном карауле), в тон Д. Бедному опубликовал в «Правде» не менее восторженные стихи, заодно в очередной раз покаявшись в смертельной ошибке «светом», под которым понимался период примыкания к оппозиции:

Нам,

Одарённым высшим счастьем:

Отдать борьбе

Свой каждый вздох,

Мешали часто

Наши страсти

Разгадывать лицо эпох…

И многие —

В плену воспетых

Героев первых дней побед —

Сумели

Блеск стального цвета

Принять

За сумеречный свет…

Казахский поэт Таир Жароков скромно назвал своё стихотворение, посвящённое юбилею, — «Рождение орла»:

Мы все идём путём одним,

Слагая песни об отчизне.

Мы вместе с ним — отцом родным —

Пришли к чудесной этой жизни.

А это известный на весь СССР акын Джамбул Джабаев:

Аскер с винтовкой ходит в бой,

Джамбул — с любимою домброй…

Я песней из калёных слов

Пойду разить врагов.

А песню лучшую мою

О Сталине я пропою.

Её со мною запоёт

Счастливый мой народ.

Ты, Сталин, солнце наших дней,

Ты всех дороже и родней.

Тебе несём, тепло сердец,

Мудрейший наш отец!

Сотни советских писателей и поэтов словно соревнуются в демонстрации своей преданности и любви к великому вождю — у некоторых это получается очень талантливо. Однако дело это было не такое простое — рынок прославления руководителей партии был давно застолблён и поделён. В стихах для детей, например, «отца всех народов» славили Агния Барто, Самуил Маршак, Сергей Михалков и некоторые другие безусловно хорошие поэты. И, судя по публикациям того счастливого времени, оттеснить мэтров с занятых ими творческих высот удавалось далеко не всем и не всегда.

Молодым литераторам не оставалось ничего иного, кроме как совершенствовать формы поэтического языка, славя разнокалиберное начальство, в зависимости от степени везения, городского, областного или республиканского масштаба. Что, в общем, не вызывало у последних какой-либо особой аллергии. К примеру, юный поэт Ираклий Абашидзе начал свой тернистый путь к должности председателя Союза писателей Грузии, вице-президента Академии наук Грузинской ССР и Героя Социалистического труда со стихотворения, посвящённого приезду в Поти славного грузинского чекиста Лаврентия Берии:

Я на стихи не надеюсь свои, Славит народ тебя громче и лучше.

Пусть они будут лишь знаком любви, Сталинской партии ратник могучий!

Вскоре после этого 22-летний литератор был избран делегатом на первый съезд советских писателей.

А что же «первый поэт революции»? Как он откликнулся на событие мирового значения? Казалось бы, напиши Владимир Владимирович революционную поэму о своём земляке с незамысловатым названием «Иосиф Сталин», прочитай громовым голосом со сцены Большого театра СССР — и, что называется, жизнь удалась!

Правда, у Маяковского уже были его строки-лозунги из стихотворения «Домой», сразу же ставшие знаменитыми:

Я хочу,

чтоб к штыку

приравняли перо.

С чугуном чтоб

и с выделкой стали

о работе стихов,

от Политбюро,

чтобы делал

доклады Сталин,

но они были написаны ещё в 1925 году и не вошли в окончательный вариант стихотворения, да и опубликованы были только в академическом издании собрания сочинений в качестве одного из авторских вариантов.

На XIV съезде ВКП(б) партия отказывается от НЭПа, вместо поддержки частной инициативы и мелкотоварного производства в стране объявляется невиданная ранее программа масштабной индустриализации промышленности и коллективизации на селе, не остаются без партийного внимания культура, наука и искусство.

Знайте, граждане!

И в 29-м

длится

и ширится

Октябрьская революция.

Мы живём

приказом

октябрьской воли,

Огонь

«Авроры»

у нас во взоре.

И мы

обывателям

не позволим

баррикадные дни

чернить и позорить.

(Маяковский В. В. Перекопский энтузиазм)

В этом особенном для большевиков году Маяковский написал стихотворения «Письмо Татьяне Яковлевой», «Стихи о советском паспорте», которые журнал «Огонёк» отказался печатать без объяснения причин, остросатирическую пьесу «Клоп». Основное время поэт проводил в постоянных поездках по стране, выезжал в Прагу, Берлин, Ниццу, Монте-Карло.

13 февраля состоялась долгожданная премьера «Клопа» в Театре Мейерхольда, наконец-то закончена работа над комедией «Баня».

И снова у него ни одной новой строчки о великом вожде советского народа…

На официальное открытие своей выставки «20 лет работы» в Клубе писателей Владимир Маяковский направил персональные приглашения Г. Ягоде, В. Молотову, К. Ворошилову, Л. Кагановичу. И. В. Сталин персонального приглашения не получил. Маяковский ограничился тем, что направил два пригласительных билета в его секретариат. Естественно, что никто из высоких представителей власти на открытии выставки так и не появился.

Несмотря на различные трудности, Маяковский вместе с организаторами выставки подготовили для посетителей масштабную, содержательную программу:

«Книги. Детское. Журналы. Газеты Москвы.

Газеты СССР. Плакаты. „Окна сатиры“.

Рекламы. Выступления. Театр. Записки.

Критика. Кино. Радио. Биография.

И. В. Сталин в рабочем кабинете в Кремле

На выставке (в аудитории) объяснения работников Рефа.

Выступления Маяковского».

Концертный администратор поэта Павел Лавут вспоминал: «При входе лежала тетрадь, в которой расписывались посетители. В ней было две графы: имя и профессия. За первые часы (потом, в толкотне, расписывались немногие) отметились 44 вузовца, 36 учащихся (привожу профессии так, как их обозначали сами посетители), 18 рабочих и работниц (в их числе: 2 слесаря, кочегар, чернорабочий), 8 журналистов, 3 поэта (один из них Сулейман Рустам), 2 литератора, художник (А. Редькин), научный работник Бромберг, литературовед (А. Цинговатов), работник МХАТа (П. Марков), Б. Малкин — близкий знакомый Маяковского (без указания профессии), переводчица, репортёр, 3 библиотекаря, библиограф, востоковед, юрист, 4 экономиста». На отдельной большой витрине были представлены печатные издания, с которыми сотрудничал Владимир Маяковский: «1-й журнал российских футуристов», «Взял», «Новый сатирикон», все советские журналы, в том числе «Изобретатель», «За рулём», «Женский журнал», «Трезвость и культура», «Радиослушатель», «Пионер», «Октябрьские всходы», «Газета футуристов», «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Пионерская правда», «Электрозавод», «Кооперативная деревня», «Ойротский край», «Бурят-Монгольская правда», «Уральский рабочий», «Амурская правда», «Барабинская деревня», «Красноармеец», «Шуйский пролетарий», «Звезда Алтая», «Червоноармеец», «Красный Дагестан», «Средневолжская деревня», «Бакинский рабочий» — всего больше 50 наименований.

Зрители смогли познакомиться с макетами постановок «Мистерии-буфф» и «Клопа», с картой поездок по Советскому Союзу и большой диаграммой «Маяковский на эстраде» (1926–1930) 150 850 слушателей, 54 города-кружка, полным собранием футуристических афиш и киноплакатов, связанных с поэтом.

«Последние две витрины были посвящены „Лаборатории“ — рукописям Маяковского и его „Биографии“, — тут висела фотография, снятая в московской охранке, и документы „Дела Маяковского“».

На столе кроме различных каталогов лежали папки с записками зрителей, плакатами «Окон РОСТА», сборники со статьями о публикациях и встречах с читателями, отдельно были представлены материалы иностранной прессы, карикатуры и фотоматериалы.

«Во второй и третьей комнатах: „Окна сатиры РОСТА“, плакаты „Помгола“ и остальные: „Вопросы труда“ („Прогульщика-богомольца с завода вон“, „Даёшь пятилетку в четыре года“ и т. д. — всего двадцать), „Охрана здоровья“ („Мой руки“, „Плюй в урну“ и др.), „Техника безопасности“, „Профсоюзные плакаты“ и, наконец, „Реклама“». [1.256]

Масштаб личности Владимира Маяковского был очевиден — прошедшая выставка только подтверждала его. Впрочем, некоторые представленные в экспозиции экспонаты были встречены официальными лицами, мягко говоря, неоднозначно. Чего только стоило письмо Марины Цветаевой поэту, которое он сам поместил в одной из витрин. Имя выдающейся поэтессы, к тому же жены «офицера-марковца», «первопоходника» Сергея Эфрона (позднее он был завербован ИНО НКВД в качестве агента в эмигрантской среде) в СССР уже давно не упоминалось: «Дорогой Маяковский! Знаете, чем кончилось мое приветствие Вас в „Евразии“? Изъятием меня из „Последних новостей“, единственной газеты, где меня печатали — да и то стихи 10–12 лет назад! (NB! Последние новости!) „Если бы она приветствовала только поэта — Маяковского? Но она в лице его приветствует новую Россию…“ Вот Вам Милюков — вот Вам я — вот Вам Вы. Оцените взрывчатую силу Вашего имени и сообщите означенный эпизод Пастернаку и кому ещё найдёте нужным. Можете и огласить. До свидания! Люблю Вас». Собственно и её проникновенное стихотворение «Дон», написанное в марте 1918 года:

Белая гвардия, путь твой высок:

Чёрному дулу — грудь и висок.

Божье да белое твоё дело:

Белое тело твоё — в песок.

Не лебедей это в небе стая:

Белогвардейская рать святая

Белым видением тает, тает…

Старого мира — последний сон:

Молодость — Доблесть — Вандея — Дон,

чекисты вряд ли забыли.

Взволнованное послание Цветаевой Маяковский получил в день отъезда из Парижа — 3 декабря 1928 года. В нём она упоминала своё приветствие товарищу по цеху, опубликованное на страницах парижской газеты «Евразия» за 24 ноября 1928 года:

«Маяковскому 28-го апреля накануне моего отъезда из России, рано утром, на совершенно пустом Кузнецком я встретила Маяковского.

— Ну-с, Маяковский, что же передать от Вас Европе?

— Что правда — здесь. 7 ноября 1928 г., поздним вечером, выйдя из Cafe Voltaire, я на вопрос:

— Что же скажете о России после чтения Маяковского?

Не задумываясь ответила:

— Что сила — там», которое вызвало заслуженно негативную реакцию в эмигрантской прессе.

«Ну что ж, „бороды“ не пришли — обойдёмся без них!» — говорил Маяковский на открытии экспозиции в переполненном до отказа кинозале Клуба писателей, затем продолжил: «Товарищи! Я очень рад, что здесь нет всех этих первачей и проплёванных эстетов, которым всё равно куда идти и кого приветствовать, лишь бы был юбилей. Нет писателей? И это хорошо! Но это надо запомнить. Я рад, что здесь молодёжь Москвы. Я рад, что меня читаете вы! Приветствую вас!» Зал несколько минут грохотал овациями. [1.34]

Выставочный зал посетили тысячи молодых людей: рабочих, вузовцев, красноармейцев. Его время работы было продлено на неделю из-за небывалого наплыва посетителей, а в день закрытия на стихийном собрании комсомольцы Краснопресненского района Москвы единогласно приняли резолюцию: «Мы, комсомольский актив Краснопресненского района, заслушав отчёт Владимира Владимировича Маяковского о двадцатилетней работе, присоединяемся к следующим предложениям Ударной бригады, принятым на собрании читателей в Клубе писателей 15 февраля 1930 года, и утверждаем следующие предложения:

1. Передать выставку „20 лет работы Маяковского“ в союзные республики.

2. Перевести произведения Маяковского на иностранные языки и языки нацменьшинств.

3. Издать произведения Маяковского в дешевой библиотеке Гиза. Причём рабочая редакция „Комсомольской правды“ предлагает издать в серии „Копейка“.

4. Просить Публичную библиотеку им. Ленина организовать снабжение районных библиотек книгами Маяковского.

5. Составить программу изучения произведений Маяковского для средней школы и вузов.

6. Обратиться к композиторам с просьбой написать музыку к маршам и песням Маяковского.

7. Маяковскому — читать свои новые произведения на активе комсомола Красной Пресни.

8. Просить Маяковского принять участие в налаживании работы рабочих литкружков.

9. Созвать в Доме комсомола Красной Пресни конференцию библиотечных работников и преподавателей литературы совместно с представителями от рабочего читателя.

10. Поручить Дому комсомола совместно с Литературным музеем издать сборник критических материалов — критику читателя и марксистские исследования произведений поэта, (выделено мною. — Авт.)

11. Просить Народный комиссариат просвещения поставить перед Совнаркомом вопрос о присвоении Маяковскому звания народного поэта Республики».

Резолюцию ставят на голосование: за — большинство, но не все.

Против: никто не голосует против.

Выступая через два месяца в Доме комсомола на Красной Пресне, Владимир Владимирович вновь заговорил о выставке: «Основная цель выставки — расширить ваше представление о работе поэта. Показать, что поэт — не тот, кто ходит кучерявым барашком и блеет на лирические любовные темы. Но поэт — тот, кто в нашей обострённой классовой борьбе отдаёт своё перо в арсенал вооружения пролетариата, который не гнушается никакой чёрной работы, никакой темы о революции, о строительстве народного хозяйства и пишет агитки по любому хозяйственному вопросу… Товарищи, вторая задача — это показать количество работы. Для чего мне это нужно? Чтобы показать, что не то, что восьмичасовой рабочий день, а шестнадцати-восемнадцатичасовой рабочий день характерен для поэта, перед которым стоят огромные задачи, стоящие сейчас перед

Республикой. Показать, что нам отдыхать некогда, но нужно изо дня в день не покладая рук работать пером…» [3.19]

В предисловии к книге своего мужа Бориса Корнилова «Стихотворения и поэмы» Ольга Берггольц вспоминала о посещении этого грандиозного мероприятия: «Никогда не забуду, как в Доме печати на выставке Владимира Владимировича „Двадцать лет работы“, которую почему-то почти бойкотировали „большие“ писатели, мы, несколько человек-сменовцев, буквально сутками дежурили около стендов, физически страдая от того, с каким грустным лицом ходил по пустующим залам большой, высокий человек, заложив руки за спину, ходил взад и вперёд, словно ожидая кого-то очень дорогого и всё более убеждаясь, что этот дорогой человек не придёт».

Выставочные материалы переданы Публичной библиотеке им. В. И. Ленина для их дальнейшего использования в других городах. Ударная бригада «по изучению и пропаганде работы В. В. Маяковского» просила поэта профинансировать своё участие, для чего было решено организовать несколько встреч с читателями, а собранные средства передать комсомольцам.

Хороший план, боевой. Жаль только, что «бригадовцы» забыли посоветоваться по этому поводу со старшими партийными товарищами, у которых было совсем иное мнение, да и в стране начали происходить совершенно новые процессы, далёкие от такого митингового молодёжного экстаза.

Весной 1929 года началась радикальная реформа Академии наук СССР. Партия никак не могла смириться с тем, что члены «Василеостровского Ватикана», как называли академиков, как один не приняли Октябрьскую революцию и в большинстве своём по-прежнему демонстративно дистанцировались от большевистского официоза. В течение первых послереволюционных лет Академия наук во главе со своим бессменным президентом академиком А. П. Карпинским принципиально продолжала жить по своему Уставу от 1836 года. Поэтому в ноябре 1925 года Политбюро ЦК ВКП(б) было вынуждено создать специальную комиссию по связям с академиками и подготовке выборов новых членов Академии уже по партийному принципу. Эта попытка разделить учёных в прямом смысле на «наших», «не наших» и «не определившихся» вызвала громкий скандал в научной среде. В декабре 1929-го на торжественном собрании в ленинградском 1-м Медицинском институте, посвящённом столетию со дня рождения И. М. Сеченова, нобелевский лауреат и почётный член 130 международных академий и научных обществ И. П. Павлов[164], выступавший с основным докладом, обратился к портрету юбиляра со словами: «О, высокая, так строгая к себе тень…

Как бы ты страдала, если бы в живом, человеческом облике оказалась между нами… Мы живём под гнётом жесточайшего принципа: власть, государство — всё, частная жизнь — ничто… но на таких принципах, господа, не только культурного государства не создашь, вообще ничего не построишь, несмотря ни на какие Днепрострои и Волховстрой…» [1.273]

После такого демарша, поддержанного практически всем научным сообществом, многие из академиков были обвинены во вредительстве. Комиссию по проведению чистки в академической среде возглавлял «чекист № 2» Яков Христофорович Петерс.

В результате последовавших оргвыводов погибли знаменитые учёные, имевшие международную научную репутацию и известность: археолог В. Н. Бешеневич, историк М. М. Богословский, зоолог А. А. Бялицкий-Бируля, физик А. Ф. Вальтер, философ Б. М. Гессен, историк-славист Н. Н. Дурново, основоположник советской радионавигации В. И. Баженов, генетик и географ Н. И. Вавилов и другие.

Аналогичной была ситуация и в Институте истории искусств во главе с Ф. И. Шмитом — вскоре он вообще был закрыт.

Было оперативно заменено руководство МХАТа: вместо В. И. Немировича-Данченко театр возглавил 29-летний актёр Николай Павлович Хмелёв (будущий народный артист СССР и лауреат трёх Сталинских премий 1-й степени). Освобождён от занимаемой должности директор Пушкинского дома академик П. Н. Сакутин, на этом посту его через год сменил А. В. Луначарский — теперь уже бывший народный комиссар просвещения, но всё ещё преданный патрон Маяковского.

Вновь была ограничена деятельность творческих союзов, для чего народный комиссар НКВД РСФСР В. Н. Толмачёв подписал секретный циркуляр о запрете регистрации новых творческих и научных объединений.

К проблеме партийного руководства «креативным классом» ЦК ВКП(б) вынужденно вернётся в 1932 году, утвердив решение о необходимости создания Союза писателей СССР. При этом борьба с внутренней контрреволюцией в стране становится всеобъемлющей.

Очевидно, что в таких беспощадных условиях творческое поведение В. В. Маяковского выглядит даже не как вызов обществу, а как осознанная и какая-то немыслимая провокация. В отличие от большинства коллег по цеху, Владимир Владимирович продолжает быть верным принципам Великой революции: «заменить эгоизм нравственностью, честь честностью, обычаи принципами, благопристойность обязанностями, тиранию моды господством разума, презрение к несчастью презрением к пороку, наглость гордостью, тщеславие величием души, любовь к деньгам любовью к славе, хорошую компанию хорошими людьми, интригу заслугой, остроумие талантом, блеск правдой, скуку сладострастия очарованием счастья, убожество великих величием человека, любезный, легкомысленный и несчастный народ народом великодушным, сильным, счастливым, то есть все пороки и все нелепости монархии заменить всеми добродетелями и чудесами республики» — это цитата из знаменитой речи Максимилиана Робеспьера «О принципах политической морали», произнесённой им в Конвенте 5 февраля 1794 года.

Откуда в нём это самоубийственное упрямство, которое не разделялось никем из его близких, включая Лили Брик?

Поэт никогда не скрывал, что его род относился к столбовым дворянам, об этом он неоднократно напоминал читателям в своих стихотворениях:

Я взнуздаю,

я смирю

чувства

отпрысков дворянских…

(Маяковский В. В. Письмо Татьяне Яковлевой)

Столбовой отец мой

дворянин,

кожа на руках моих тонка.

Может,

я стихами выхлебаю дни,

и не увидав токарного станка…

(Маяковский В. В. Прошение на имя…).

Ст. 1112 тома IX Свода законов Российской империи чётко определяла дату причисления к столбовому дворянству: «Сроком исчисления столетия, присвояющим право на внесение дворянских родов в шестую часть родословной книги, принимается время издания дворянской грамоты, 21 апреля 1785 года». VI часть закона назвалась «Древние благородные дворянские роды».

В России столбовое дворянство — это не привилегия, а честь. Похоже, что в этом случае родовое отношение к личной доблести и верности идеалам сыграло с Маяковским не самую лучшую роль. Его служение — быть революционером, это не измена своему классу, а совершенно искреннее стремление быть полезным своей стране в самый тяжёлый, переломный период. Как справедливо заметил писатель Д. Л. Быков: «Из дворян и получаются лучшие революционеры: они бескорыстны».

Однажды присягнув мировой революции и коммунизму, он навсегда остаётся их верным солдатом, чуждым славословию и компромиссам. Во всяком случае, мне очень трудно себе представить у Владимира Маяковского такое стихотворение:

Если б меня наши враги взяли

И перестали со мной говорить люди,

Если б лишили меня всего в мире:

Права дышать и открывать двери

И утверждать, что бытие будет

И что народ, как судия, судит, —

Если б меня смели держать зверем,

Пищу мою на пол кидать стали б, —

Я не смолчу, не заглушу боли,

Но начерчу то, что чертить волен,

И, раскачав колокол стен голый

И разбудив вражеской тьмы угол,

Я запрягу десять волов в голос

И поведу руку во тьме плугом —

И в глубине сторожевой ночи

Чернорабочей вспыхнут земле очи,

И — в легион братских очей сжатый —

Я упаду тяжестью всей жатвы,

Святостью всей рвущейся вдаль

клятвы —

И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

Эти «волшебные» строки Осип Мандельштам написал в 1937 году, незадолго до своего второго ареста. По мнению некоторых исследователей его творчества, это — одно из лучших его стихотворений, не бездарная ода «гиганту, сменившему Ленина на пролетарской вышке», и не просьба о прощении от человека, который хорошо знает, что такое ночные допросы, тюрьма и ссылка. С «перепуганной душой» такого не напишешь. Со страху на допросе можно назвать всех, кому читал своё на редкость бездарное стихотворение «о кремлёвском горце». Нет, здесь всё искренне, со слезой…

В. Сталин, К. Е. Ворошилов на квартире А. М. Горького

Эпический цикл из трёх поэм «Сталин» написал вечный оппонент Маяковского, плохой поэт и хороший переводчик Георгий Шенгели, рукопись направил своему земляку Лаврентию Берии с просьбой лично доложить вождю.

Пьесу «Батум» о героической революционной молодости товарища Сталина написал ещё один «заклятый друг» Маяковского — Михаил Булгаков. Спектакль, поставленный по ней, был запрещён ещё до его премьеры, Иосиф Виссарионович посчитал театральную постановку о себе проявлением партийной нескромности. При всём уважении к Михаилу Афанасьевичу драматическое повествование о начинающем революционере, который «уже тогда» выглядел как масштабная фигура, особенно на фоне ничтожного императора (он тоже есть в пьесе), — это абсолютная, конъюнктурная дрянь.

В ЦК ВКП(б) настойчиво советовали Максиму Горькому написать художественную биографию Иосифа Виссарионовича — не в масштабе «Жизни Клима Самгина», конечно, немного проще. «Буревестник революции» вынужден делать невероятные кульбиты для того, чтобы отбиться от оказанной ему чести. Это ему удаётся, слава Богу, — биографию «отца народов» в итоге написал Анри Барбюс.

В определённый период правильные выводы из внутриполитической ситуации успевает сделать Борис Пастернак, что позволило ему на короткое время стать респектабельным, то есть обеспеченным советским литератором. Николай Бухарин, после изгнания из Политбюро назначенный начальником Научно-исследовательского центра ВСНХ СССР, в своём докладе на первом съезде советских писателей «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР» сказал о нём: «Пастернак оригинален… В этом его сила, потому что он бесконечно далёк от шаблона, трафаретности, рифмованной прозы… таков Борис Пастернак, один из замечательнейших мастеров стиха в наше время…», далее процитирует стихотворение Эдуарда Багрицкого «Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым»:

Справа наган

Да слева шашка,

Цейсс посерёдке,

Сверху фуражка…

А в походной сумке —

Спички и табак,

Тихонов,

Сельвинский,

Пастернак.

Пастернак писал письма Сталину и, как многие, прислал ему свою книгу — сборник переводов грузинской лирики — в подарок, искренне благодарил за освобождение мужа и сына Анны Ахматовой из тюрьмы. Вот и издавался каждый год, его произведения включены в план ГИЗ, хотя по своей идеологической направленности и революционному пафосу они очевидно далеки от «Левого марша» и «Стихов о советском паспорте».

9 сентября 1940 года в ЦК ВКП(б) состоялось совещание «В связи с вопросом о фильме „Закон жизни“ Авдеенко А. О.» Поводом для такого представительного обсуждения стал выход кинофильма, посвящённого будням студенческой молодёжи, снятый по сценарию Александра Авдеенко.

Одним из участников совещания был поэт, переводчик и соратник Владимира Маяковского по футуристическому движению Николай Асеев:

«Асеев: Товарищи, я первый раз в Центральном Комитете партии, и первый раз мне так немного волнительно, потому что я первый раз в Центральном Комитете, я хочу сказать то, что является существенным по моему мнению в этом деле.

Случай с т. Авдеенко, мне кажется, очень характерный случай и в смысле того, что его так жестоко колотят, и в смысле того, откуда это произошло. Я не побоюсь сказать, несмотря на то что не знаю, как это будет принято, но я всё равно скажу, что это приводит к враждебной репутации, которая у нас иногда создаётся. Тов. Авдеенко меня простит, но я скажу. Мы с ним года два тому назад отдыхали в Ялте. Он мне сказал, что написал замечательное произведение. Он сказал, что редактор ещё не правил, но произведение замечательное. Тов. Авдеенко рассчитывал, что после правки редактора с него уже снимается всякая ответственность. Расчёт на то, что кто-то ещё поправит, что кто-то тебя поддержит, — это погоня за славой. Если человек один раз что-либо хорошо написал, его похвалили, то уже везде и всюду его начинают хвалить. Нет такого положения, чтобы человека покритиковали, друг другу улыбаются, пожимают руки.

Я буду говорить откровенно. Тов. Сталин сказал, что ему нравятся произведения Ванды Василевской. Я должен сказать, что очень хорошо, что Вам понравились произведения Ванды Василевской. Лично я читал, и не очень сильно они меня затронули. Я почему говорю? Потому что завтра, послезавтра Ванда Василевская вдруг станет единственным, стандартным писательским достижением. Одно дело — что нравится Иосифу Виссарионовичу Сталину, другое дело — директива о том, как надо писать.

А это зачастую соединяется и идёт подстрижка под этого писателя. Я редко встречаюсь, но должен говорить правду. Очень долго Демьян Бедный сидел и по Демьяну Бедному равняли нас.

Я ничего не боюсь, я верю, что здесь всё будет учтено и взвешено, но иногда получается так, как же, Сталин сказал! Конечно, это нужно учесть, но другое дело, Иосифу Виссарионовичу нравится такое-то произведение, такая-то картина, но это не значит, что делать повторение, триста тысяч раз повторять это произведение или картину.

Сталин: Не значит.

Асеев: Вот об этом я хотел сказать.

Сталин: Я говорю о том, что её замалчивают, Ванду Василевскую, а она талантливая писательница. Я не считаю её лучше всех, но она, по-моему, очень талантливая. Может быть, мы с вами поговорим о её творческой работе, но её замалчивают».

Вы себе сегодня такую дискуссию представляете? И я нет…

В 1939 году Николай Асеев уже получил высшую награду страны — орден Ленина, — а буквально через полгода после состоявшегося разговора он станет лауреатом Сталинской премии I степени за поэму «Маяковский начинается»[165].

Александр Авдеенко после дискуссии в ЦК был исключён из ССП, выселен из квартиры, которую занимал вместе с семьёй, вернулся работать на шахту. К счастью для него, этими «воспитательными» мерами партийные начальники и ограничились.

В заключение этой главы — ещё об одном.

20 июня 1950 года И. В. Сталин опубликовал в газете «Правда» одну из своих важнейших работ «Марксизм и вопросы языкознания», которая современными исследователями отнесена к неким причудам диктатора. Действительно, полемика по поводу «Нового учения о языке» академика Н. Я. Марра, инициированная самим вождём в центральной партийной прессе, и сегодня выглядит довольно странно, особенно на фоне имевшихся проблем, связанных с восстановлением народного хозяйства страны после Великой Отечественной войны. Тем более что «суворовская» манера сводить сверхсложные проблемы к «примитивному» изложению (я имею в виду сознательное упрощение стилистических конструкций) до сих пор создаёт обманчивое впечатление о наличии у генералиссимуса возрастных отклонений.

Тем не менее, не вдаваясь в практически идеальную форму открытой общественной дискуссии, которая была выбрана автором полемической статьи, нельзя не сказать о том, что она являлась результатом глубокого анализа результатов Второй мировой войны. Осознание того, что в результате победы над фашизмом и фактического раздела мира на «советский», «американский» и «не присоединившийся» — то есть советский или американский в зависимости от обстановки или экономических вливаний, — И. В. Сталин отчётливо понимал, что СССР теперь несёт историческую ответственность за сферу своего влияния, основой для которого, помимо политических, военных или экономических аспектов, может стать русский язык, по примеру Великобритании или Франции, осуществлявших известную «языковую политику» в своих колониях.

И. В. Сталин писал: «Язык для того и существует, он для того и создан, чтобы служить обществу как целому в качестве орудия общения людей, чтобы он был общим для членов общества и единым для общества, равно обслуживающим членов общества независимо от их классового положения. Стоит только сойти языку с этой общенародной позиции, стоит только стать языку на позицию предпочтения и поддержки какой-либо социальной группы в ущерб другим социальным группам общества, чтобы он потерял своё качество, чтобы он перестал быть средством общения людей в обществе, чтобы он превратился в жаргон какой-либо социальной группы, деградировал и обрёк себя на исчезновение (…) В самом деле, для чего это нужно, чтобы после каждого переворота существующая структура языка, его грамматический строй и основной словарный фонд уничтожались и заменялись новыми, как это бывает обычно с надстройкой? Кому это нужно, чтобы „вода“, „земля“, „гора“, „лес“, „рыба“, „человек“, „ходить“, „делать“, „производить“, „торговать“ и т. д. назывались не водой, землёй, горой и т. д., а как-то иначе? Кому нужно, чтобы изменения слов в языке и сочетание слов в предложении происходили не по существующей грамматике, а по совершенно другой? Какая польза для революции от такого переворота в языке? История вообще не делает чего-либо существенного без особой на то необходимости» (выделено авт.).

В контексте нашего разговора мы можем вполне определённо сказать о том, что дискуссия о новом революционном языке, который должен был заменить старый буржуазный по мере продвижения народных масс к светлому будущему, в которой самыми заметными участниками были Троцкий, Сталин, Луначарский, Маяковский и его соратники по «Леф», получила своё окончательное завершение через 25 лет.

Позиция Владимира Маяковского, изложенная в его статье «Как делать стихи», написанной в 1927 году: «Положения, требующие формулирования, требующие правил, выдвигает жизнь. Способы формулировки, цель правил определяется классом, требованиями нашей борьбы. Например: революция выбросила на улицу корявый говор миллионов, жаргон окраин полился через центральные проспекты; расслабленный интеллигентский язычишко с его выхолощенными словами: „идеал“, „принципы справедливости“, „божественное начало“, „трансцендентальный лик Христа и Антихриста“ — все эти речи, шепотком произносимые в ресторанах, — смяты. Это — новая стихия языка. Как это сделать поэтическим? Старые правила с „грёзами, розами“ и александрийским стихом не годятся. (…) Новизна в поэтическом произведении обязательна. Материал слов, словесных сочетаний, попадающих поэту, должен быть переработан. Если для делания стиха пошёл старый словесный лом, он должен быть в строгом соответствии с количеством нового материала. От количества и качества этого нового будет зависеть, годен ли будет такой сплав в употребление» принципиально отличается от сталинской:

«Марксизм не признаёт внезапных взрывов в развитии языка, внезапной смерти существующего языка и внезапного построения нового языка. Лафарг был не прав, когда он говорил о „внезапной языковой революции, совершившейся между 1789 и 1794 годами“ во Франции (см. брошюру Лафарга „Язык и революция“). Никакой языковой революции, да ещё внезапной, не было тогда во Франции. Конечно, за этот период словарный состав французского языка пополнился новыми словами и выражениями, выпало некоторое количество устаревших слов, изменилось смысловое значение некоторых слов — и только. Но такие изменения ни в какой мере не решают судьбу языка. Главное в языке — его грамматический строй и основной словарный фонд».

Но если в данном контексте поэта Владимира Маяковского интересовали прежде всего порядок словообразования, «революционизация синтаксиса», «обновление семантики слов и словосочетаний», «плакатность слова», необходимые для решения актуальных задач литературоведения и пр., то для Секретаря ЦК ВКП(б) язык являлся важнейшей характеристикой общественно-политических процессов.

Реализация новых принципов политики, связанной с государственными языками, в бывших республиках СССР — отказ от использования кириллицы, законодательное установление квот на использование русского языка в СМИ и пр. — только подтверждают позицию И. В. Сталина о том, что «спрашивается, какая необходимость в таком языковом перевороте, если доказано, что существующий язык с его структурой в основном вполне пригоден для удовлетворения нужд нового строя? Уничтожить старую надстройку и заменить её новой можно и нужно в течение нескольких лет, чтобы дать простор развитию производительных сил общества, но как уничтожить существующий язык и построить вместо него новый язык в течение нескольких лет, не внося анархию в общественную жизнь, не создавая угрозы распада общества? Кто же, кроме донкихотов, могут ставить себе такую задачу?» Увы, Иосиф Виссарионович, Вам и в голову не могло прийти, что только за последние четыре года классический полтавский диалект украинского языка будет повсеместно заменён на «новояз» — новый украинский, где большинство слов, которые можно было отнести к русским, оказались заменены на польские идиомы, которые и во Львове-то не все понимают. А Вы говорите: «донкихоты»!

4.2. Лили Брик

Ты не женщина, ты — исключение.

В. В. Маяковский

Шёл господь пытать людей в любови…

С. А. Есенин

Есть у Томазо Маринетти эссе совершенно прикладного свойства «Как соблазнять женщин. Кухня футуриста», в котором его автор делился с читателями некоторыми результатами своих эротических исследований и давал им практические рекомендации по этому поводу, типа: «стремление к красоте значит гораздо больше, чем любое физическое совершенство. В моём пространственном эротическом исследовании я всегда отдавал предпочтение искушённой плоти, постоянно движимой неусыпным и скрытым желанием наслаждения. Женщины, проповедующие так называемую естественную красоту, бесконечно смешны, скучны и не знают толка в наслаждениях. Это особое свойство — искушённость плоти — нельзя приобрести, и нельзя обучиться ему. Это нечто вроде бессознательного инстинкта, которым обладают все звери. Особая томность во взгляде, волнующие обертоны голоса, бархатистая плавность движений, манера усаживаться в кресло или устраиваться среди подушек, а также постоянное стремление исправить свой главный и самый опасный физический недостаток…». [1.176]

Легендарная фотография Л. Брик для рекламного плаката «Ленгиз». Фото А. Родченко. 1924 г.

Если верить воспоминаниям современников, то Л. Брик (Каган) даром «искушённой плоти» и «бессознательного инстинкта» обладала в полной мере и уж точно скучной не была. При этом, несмотря на схожую среду общения, Лили ну никак нельзя было сравнивать с «иконами Серебряного века» Верой Шиллинг, Ольгой Глебовой-Судейки-ной, Анной Радловой, Палладой Богдановой-Бельской… И — да, Палладе, а не ей Игорь Северянин посвящал свои стихи:

Она была худа, как смертный грех,

И так несбыточно миниатюрна…

Я помню только рот её и мех,

Скрывавший всю и вздрагивавший бурно.

Смех, точно кашель. Кашель, точно смех.

И этот рот — бессчётных прахов урна…

Я у неё встречал богему — тех,

Кто жил самозабвенно-авантюрно.

Уродливый и бледный Гумилёв

Любил низать пред нею жемчуг слов,

Субтильный Жорж Иванов — пить усладу,

Евреинов — бросаться на костёр…

Мужчина каждый делался остёр,

Почуяв изощрённую Палладу…

Это досадное недоразумение вскоре было исправлено Владимиром Маяковским — его поэма «Облако в штанах» вышла с посвящением «Тебе, Лиля». Сама Лили Юрьевна вспоминала: «Когда я спросила Маяковского, как он мог написать поэму об одной женщине (Марии), а посвятить её другой (Лиле), он ответил, что, пока писалось „Облако“, он увлекался несколькими женщинами, что среди них не одна Мария, что образ Марии в поэме меньше всего связан с одесской Марией и что в четвёртой главе раньше была не Мария, а Сонка. Переделал он Сонку в Марию оттого, что хотел, чтобы образ женщины был собирательный, имя Мария оставлено им как казавшееся ему наиболее женственным. Поэма эта никому не была обещана, и он чист перед собой, посвящая её мне…». В общем, отношения у них начинались довольно сложно…

Даже по современным изощрённым представлениям о женской привлекательности Лили была женщиной с довольно заурядной внешностью, с обыкновенной фигурой, как говорят: «без шеи», миниатюрная, но со странной манерой выпучивать глаза, как актриса немого кино в кадре. По мнению Анны Ахматовой, они у Брик были «наглые», волосы — «крашеные», лицо — «истасканное». Однако, по общему признанию знавших её людей, Лили Юрьевна обладала просто магическим воздействием на окружающих, профессионально влюбляла в себя влиятельных мужчин, — другие её не интересовали в принципе, — потом уводила их из семей, затем благородно брала на себя заботу об их детях и дружила с их уже бывшими жёнами.

Известный адвокат и кинодраматург А. И. Ваксберг писал по этому поводу: «Её броская, манящая красота нимфетки, стремительно превращавшейся в женщину, глаза, которые все, не сговариваясь, называли „божественными“, „жаркими“ „колдовскими“, „торжественными“, „сияющими“, „магнитными“, волосы с медным отливом, как у сказочной Суламифи, загадочная улыбка, всем сулившая несбыточные надежды, уравнивали в страсти и давних друзей, и новых знакомых, и даже случайных спутников по дальним и ближним поездкам». [1.45]

Однако для Владимира Маяковского близкое знакомство с такой, без тени иронии, выдающейся во всех отношениях женщиной было очевидным шансом на абсолютное изменение всего уклада собственной жизни: настоящей и будущей. Вчерашний боевик-анархист с практически сгнившими после тюремного заключения зубами[166], ультрарадикальный поэт-футурист, высоченный, угловатый, плохо образованный, неожиданно встречает свою музу — девушку из интеллигентной и, что важно, богатой еврейской семьи, достаточно циничную, к тому не отягощённую комплексами и не склонную к мещанству. Маруся (Мария Никифоровна) Бурлюк вспоминала: «Маяковский тех уже далёких лет был очень живописен. Он был одет в бархатную чёрную куртку с откладным воротником. Шея была повязана чёрным футляровым галстуком; косматился помятый бант; карманы Володи Маяковского были всегда оттопыренными от коробок с папиросами и спичками».

Далее нам потребуется необходимое отступление, связанное с «еврейскими законами», которые действовали в Российской империи в конце XIX — начале XX века, поэтому имели непосредственное отношение к семейству Каган.

Согласно переписи населения 1897 года, в России проживало примерно 5 миллионов 200 тысяч евреев (во всей Европе — существенно меньше, не более 3,5 миллионов). Несмотря на то что они являлись пятой по численности национальностью в империи, официальные власти всячески ограничивали развитие их эмансипации. Если в «Положении об устройстве евреев» 1804 года содержался раздел, который определял, например, отсутствие каких-либо ограничений для еврейских детей на получение образования: «все дети евреев могут быть принимаемы и обучаемы без всякого различия от других детей во всех российских училищах, гимназиях и университетах» (Полное собрание законов Российской империи. Собрание I. Т. 28 № 21547. С. 731), то в «Положении о евреях» в редакции 1835 года такие предупредительные меры стали обязательными.

Новый, «временный» закон устанавливал черту оседлости и вводил целый ряд запретов, в частности — на работу в определённых отраслях для иудеев. Московские купцы, например, категорически выступали против вступления своих коллег-евреев в купеческое сословие.

Принятые позднее очередные «Временные правила» от 3 мая 1882 года запрещали евреям проживать в сельской местности, они получали право жительства и осуществления различных видов деятельности, включая ремесленную и торговую, только в городах и местечках и т. д. Были в законе и другие «новеллы». Писатель Николай Семёнович Лесков в своей довольно спорной публицистической работе «Еврей в России: несколько замечаний по еврейскому вопросу» написал по этому поводу: «Закон просто хочет оберечь крещёных простолюдинов от обмана, к которому еврейство представляется охочим и весьма способным. Но в этом направлении во взглядах законодательной власти замечаются опять очень сильная непоследовательность и противоречие». [1. 122]

22 мая 1907 года председатель комитета министров П. А. Столыпин предложил утвердить Циркуляр «О не-выселении евреев, незаконно водворившихся в закрытых для них местностях». Свою позицию Пётр Аркадьевич обосновывал тем, что в результате водворения евреев за черту оседлости экономическим отношениям в той или иной губернии будет нанесён серьёзный ущерб, но Государственная Дума такую инициативу не поддержала. (Гессен Ю. И. Закон и жизнь. Как создавались ограничительные законы о жизни евреев в России. СПб.: Типография А. Г. Розена, 1911. С. 176–177.)

Особую роль в реализации антисемитской политики официальных властей играли националистические организации типа «Союза русского народа», затем эту инициативу перехватил Русский народный союз им. Михаила Архангела, созданный депутатом Государственной Думы от Курской губернии В. М. Пуришкевичем. Его программа и устав были написаны простым, а главное — откровенным языком: «Принимая во внимание, что народности, русским оружием покорённые (обитатели Кавказа (армяне), Польши и др.), а главное — евреи, не желают, как показал уже опыт Государственных Дум первого и второго созыва, проникнуться чувством к Русской Государственности и шлют своих представителей в Думу не в целях Плательного труда на пользу общего Отечества России, а в целях ослабления таковой как единого Государственного целого, Русский Народный Союз имени Михаила Архангела будет прилагать все усилия к тому, чтобы права этих народностей в смысле государственном и Общественном были поставлены у нас в пределы, не препятствующие увеличению значения и государственной мощи великого Русского Народа» (Русский народный союз им. Михаила Архангела: программа и устав // Колокол. 1909. № 692. С. 29).

Национал-патриоты, в отличие от своих оппонентов из Конституционно-демократической партии, партии социалистов-революционеров, РСДРП(б) и Трудовой (народно-социалистической) партии, выступали за введение новых ограничений для еврейского населения, представителям которого должен был быть наконец-то полностью закрыт доступ к государственной службе, преподавательской деятельности, журналистике, адвокатуре, врачебной практике, предлагалось также изгнать лиц иудейского вероисповедания из всех гимназий и университетов, в которых обучался хотя бы один христианский юноша. Одновременно предполагалось запретить евреям открывать собственные школы.

Собственно, в период правления императора Николая II массовые проявления русской национальной идентичности — то есть еврейские погромы — не были явлением исключительным, более того, официальная реакция на них всегда была спокойно-снисходительной. В конце апреля 1899 года, на Пасхальной неделе, в течение трёх дней черносотенцы громили еврейский квартал в Николаеве, а после появления заказных статей в газете «Бессарабец»[167] о том, что действительными виновниками зверского убийства русского подростка Михаила Рыбаченко в Дубоссарах (тело юноши было найдено обескровленным, с зашитыми ртом, ушами и глазами) были местные евреи, весной 1903 года в Кишинёве начинается ещё один массовый погром. В результате бесчинств в Бессарабии были зверски убиты 49 и ранены 586 евреев. Общественность и даже православное духовенство осудили бесчинства против еврейского населения, особое возмущение вызывало бездействие полиции и местных властей. Несмотря на то что по делу были задержаны около 800 человек, к уголовной ответственности были привлечены только несколько особо отличившихся дебоширов.

Произошедшие события имели несколько особенностей: во-первых, еврейское население Кишинёва, составлявшее не менее 50 % от общего числа жителей, организовало отряды самообороны, которые начали оказывать сопротивление бесчинствующим толпам погромщиков, поэтому были немедленно разоружены полицией. Во-вторых, к «делу» подключился американский банкир и общественный деятель Джейкоб (Яков) Шифф (он был таким Дж. Соросом того времени), который начал в прямом смысле давить на президента страны Теодора Рузвельта, требуя от него жёсткой реакции на массовые убийства людей в Бессарабии. Напомню, что речь идёт о главе государства, где расовую сегрегацию фактически отменили только в 1958 году решением Верховного Суда. США погром осудили.

В-третьих, по мнению основных мировых газет, дикие беспорядки и убийства были организованы по негласному приказу российского правительства.

Министр народного просвещения России И. Д. Делянов во время высочайшей аудиенции убеждённо доказывал императору Николаю II, что евреями движет не бескорыстное стремление к получению знаний, а корыстный расчёт на то, что получение высшего образования сделает возможным их проживание вне черты оседлости, а также позволит им массово уклоняться от воинской повинности. (Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. — СПб., 1894. Т. 10 № 198. С. 330–332). Государь, который и не пытался особо скрывать собственный «бытовой» антисемитизм, охотно согласился с министром, после чего, убедившись в природной еврейской хитрости, ввёл в империи специальные квоты для детей лиц иудейского вероисповедания при поступлении сначала в средние, а позднее — ив высшие учебные заведения.

В этой связи довольно примечательна резолюция Николая II на Мемории Совета министров от 20 января 1906 года «По вопросу о приёме евреев в высшие учебные заведения», поданной в связи с начавшейся в обществе дискуссией о целесообразности отмены имеющихся ограничений: «Еврейский вопрос должен быть рассмотрен в общей совокупности тогда, когда я признаю это благовременным».

Заметное раздражение самодержца во многом было связано с тем, что Кабинет министров, в отличие от министерства народного просвещения, справедливо посчитал ограничения прав еврейского населения в доступе к высшему образованию незаконными, несправедливыми, вредными и противоречащими действующему законодательству.

Тем не менее депутат В. М. Пуришкевич, выступая с парламентской трибуны, настойчиво требовал от правительства: «Евреям строжайше запретить занятие в империи каких-либо должностей в области государственного управления по любому из ведомств, в особенности на её окраинах. Евреев, изобличённых в посягательстве на занятие любой должности по государственному управлению, привлекать к судебной ответственности». [L229] Безусловно, в российском парламенте были политики, которые по различным, не всегда национальным причинам сопротивлялись таким очевидно нездоровым проявлениям: так, депутаты от партии кадетов адвокаты Н. М. Фридман и Л. Н. Нисселович предложили на рассмотрение Думы законопроект об отмене черты оседлости. Леопольд (Лазарь) Нисселович даже сумел собрать под ним подписи 166 депутатов, в основном октябристов, но черносотенцы не допустили обсуждения проекта на пленарном заседании и добились его передачи в комиссию о неприкосновенности личности, где он, как водится, «тихо умер».

Вместе с тем возможности для официального несоблюдения существовавших для иудеев ограничений были, и это было связано не только с возможностями получения ими высшего образования или наличием значительного личного капитала, но и поступлением, с Высочайшего разрешения конечно, на государственную службу, которая также позволяла проживать вне черты оседлости, в том числе в столице и в Москве.

К таким избранным «льготникам» был отнесён и отец Лили — Юрий (Урий) Александрович Каган. Сам выходец из бедной семьи из Либавы, он сумел за счёт собственных, действительно выдающихся личных качеств, талантов и упорства с отличием окончить юридический факультет Московского университета. Запрещение представлять интересы клиентов в суде для юристов — представителей нехристианских конфессий (вопрос этот был скорее техническим и связанным с процедурой приведения сторон, участвующих в процессе, к присяге), не позволяло ему вести в Москве собственную адвокатскую практику. Тем не менее юридическую контору он имел, только вместо него в судебных заседаниях выступали по им же написанному сценарию его православные коллеги. Талантливый юрист специализировался на защите интересов еврейских предпринимателей, как раз и связанных с законодательными ограничениями их деятельности. Дело было перспективное — богатые евреи, как известно, с чужими не работают. Затем он удачно женился на девушке из обеспеченной семьи рижских евреев Елене Бергман — чрезвычайно одарённой студентке Московской консерватории. Новобрачные категорически отказались переходить в православие, и обряд нисуин для них был совершён в специальном зале Московской хоральной синагоги.

Юрий Александрович стал ведущим консультантом «Общества распространения правильных сведений о евреях», специализировался на «еврейских законах», работал юридическим советником в посольстве Австро-Венгрии. Университетский диплом и, конечно же, немалые деньги его супруги позволяли семье Каган постоянно проживать в Москве на вполне законных основаниях.

Их старшей дочери Лили (с её слов, своё имя она получила в честь возлюбленной Гёте Лили Шенеман, правда, не очень понятно, по какой причине) было всего тринадцать, когда на каком-то собрании перманентно бунтующей молодёжи она познакомилась с семнадцатилетним братом своей школьной подруги Осипом Бриком. Молодые люди до хрипоты обсуждали права угнетённых народов, независимость Польши, равноправие женщин и пр. Молодой Брик возглавлял созданный им самим кружок по изучению марксистской политэкономии, за что его на некоторое время даже отстраняли от занятий в гимназии, но довольно скоро, после вмешательства его родителей, восстанавливали.

Осип — представитель «золотой», в прямом и переносном смысле этого слова, еврейской молодёжи. Сын купца первой гильдии, богатого ювелира Меера-Гозиаса Брика, так же как и его будущий тесть, с отличием окончил юридический факультет Московского университета, после свадьбы с Лили получил от отца небольшой, но доходный бизнес по продаже ювелирных кораллов. Так что перед нами довольно заметные представители очень узкого круга успешных и достаточно влиятельных представителей московского еврейства. Правда, семейный бизнес на кораллах тоже имел свои нюансы.

Прежде всего, как выяснилось, красные кораллы являлись необходимым элементом свадебного наряда для невест у бурят, башкир, чувашей и других представителей 132 народностей, проживавших на Урале и в Сибири, то есть рынок их сбыта был неисчерпаем и относительно стабилен.

Фирма «Павел Брик, вдова и сын», помимо офиса в Москве, имела ещё два филиала на ярмарке в Нижнем Новгороде и Верхнеудинске (тогда так называлась нынешняя столица Бурятии — Улан-Удэ).

Л. Ю. Брик вспоминала: «В январе (1911 года) Ося уехал на месяц в Верхнеудинск на ярмарку по отцовским делам. Он продавал там бурятам тёмно-красные кораллы, без которых обычай запрещал им выдавать дочерей замуж. Бывали случаи, когда приходилось распаковывать уже готовые к отправке в Москву тюки, если старый бурят валился к Осе в ноги, так как не успел вовремя добраться из степи и дочери год пришлось бы ждать свадьбы, до следующей ярмарки».

К кораллам молодой предприниматель обычно добавлял в нагрузку корпуса для карманных часов — естественно, без механизмов. Импровизированная коробочка позволяла надёжно сохранять амулет, да и выглядела стильно. Украшения в такой оригинальной комплектации очень понравились клиентам.

Семья Брик распространяет слух о том, что в районе Неаполя обнаружено уникальное месторождение песка, который в результате воздействия природной среды и моря формируется в мелкие камушки, внешне неотличимые от натуральных тёмно-красных кораллов, которые они теперь и закупают. Итальянские крестьяне называли их «маржани». Казалось бы, зачем самим признаваться в продаже имитации, тем более что любой, даже начинающий ювелир легко отличает одно от другого? Ответ на этот вопрос, по всей видимости, был в существенной разнице в размере взымаемой государством таможенной пошлины. То есть покупались настоящие, полноценные кораллы, а на таможне оформляли их как окаменевший морской песок. Всё как в популярном анекдоте начала 90-х годов прошлого века про зелёный горошек…

Незамысловатая схема обогатила Брик в достаточно короткие сроки.

Совсем скоро такие же молодые, предприимчивые, достаточно мотивированные еврейские юноши и девушки, не особо отягощённые материальными и моральными проблемами, попробуют себя в новой ипостаси — активно включатся в революционную борьбу с самодержавием, сформируют костяк боевых организаций социалистов-революционеров, анархистов, социал-демократов, создадут первую в истории нелегальную еврейскую политическую партию БУНД (в переводе с идиш — Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России)[168].

Виктор Шкловский с иронией писал о Бриках тех лет: «Не глупы, немножко слышали про символизм, про Фрейда, едят какие-то груши невероятные, чуть ли не с гербами, чуть ли не с родословными, привязанными к черенкам плодов. Она любит вещи, серьги в виде золотых мух, у неё жемчужный жгут». [1. 190]

Для склонной с ранней юности к авантюрам и локальным протестным акциям Лили Брик отношения со вчерашним боевиком, а ныне поэтом-футуристом Владимиром Маяковским, начинавшиеся для неё как банальный флирт, неожиданно, прежде всего для неё самой, останутся с ней на всю её долгую жизнь.

Уже через некоторое время Маяковский предстал перед друзьями-футуристами абсолютно другим человеком — харизматичным и элегантным мужчиной, вызывающе дорого и со вкусом одетым, с идеальными зубами и дорогим перстнем на пальце. Позднее, после первых поездок в Париж, пролетарский поэт будет предпочитать tailor’s suits — костюмы, пошитые на заказ, как правило, в первом доме мужской моды Lanvin (ателье на Place Vandome), там же он заказывал рубашки, обувь покупал в шикарном магазине J. M. Weston на boulevard Malesherbes, это за Домом инвалидов, в Old England — аксессуары, носки, пижамы. В этом же магазине в одно из посещений он приобрёл элегантную новинку — раскладную каучуковую ванну, которая будет сопровождать его во всех его последующих путешествиях.

Образ советского dandy завершался дорогой фетровой шляпой (они уже заменили у европейских модников цилиндры), — внутри головного убора на специальной металлической пластине были выгравированы его инициалы V. М., — шёлковым галстуком кричащего цвета и тростью. В кармане пиджака — дорогие часы фирмы Н. Mozer & Со., со слов их владельца, купленные в ГУМе, вечное перо Parker оранжевого цвета или не менее дорогой черный Montblanc.

Самый деловой, аккуратный самый,

В ГУМе обзаведись

Мозеровскими часами.

От бывшего «коренного обитателя тюрьмы» у него навсегда останется только хулиганская привычка сплёвывать на пол и держать папиросу в углу рта, которую поэт обычно прикуривал одну от другой, никогда не затягиваясь. По слухам, утончённый Ив Сен-Лоран считал брутальный стиль Маяковского непревзойдённым и держал его фотопортрет на рабочем столе.

Кстати, «шикарный внешний вид» не был исключительной привилегией Владимира Владимировича — известные советские писатели выглядели порой намного элегантнее своих европейских коллег. Валентин Катаев (он придерживался классического стиля в одежде: твид, тренчи, однотонные галстуки) вспоминал о Михаиле Булгакове: «Он надел галстук бабочкой, цветной жилет, ботинки на пуговицах с прюнелевым верхом и даже, что показалось совершенно невероятным, в один прекрасный день вставил в глаз монокль…»

Обожаемая Владимиром Маяковским Татьяна Яковлева — успешная русская модель модного дома Christian Dior — так описывала революционного поэта в период его визитов в Париж: «Он напоминал английского аристократа и выправкой, и одеждой и уж никак не связывался с тем образом, который слагался в моём сознании из его футуристической жёлтой кофты, скандальных выступлений, режущего бритвой острословия и шумной славы пролетарского поэта-трибуна (…)Мы встречались каждый вечер, он заезжал за мной, и мы ехали в „La Coupole“[169], в синема, к знакомым или на его выступления. На них бывали буквально все артисты Монпарнаса, не только русская публика. Он читал много, но громадный успех имели „Солнце“ и „Облако в штанах“».

Адольф Гофмейстер — один из самых известных художников-карикатуристов прошлого века — вспоминал о встречах с Владимиром Маяковским в Праге и в Париже в 1927 году: «Он был сильный и большой, и стоя всегда выглядел как памятник. У него была буквально нескромная фигура. Всегда хорошо одет, немного даже щеголевато… Выбирал хорошие ткани и лучшего портного в городе… Любил добротность, прочность, красоту, опрятность и чистоту. Любил красивые предметы из кожи и металла. Волосы у него были коротко острижены (глядя на его голову, хотелось сказать „череп“). В мягком овале рта вечная папироса». [1.66]

Надо сказать, что Осип Брик был одним из немногих, кто практически сразу же после первой состоявшейся встречи сумел угадать огромный поэтический талант Маяковского. Вместе с Лили они стали поначалу спонсорами молодого дарования, пока собственные средства им это позволяли, а затем — таким коллективным редактором и литературным агентом поэта, и это стало безусловным и очевидным плюсом для его творческого становления.

Блестяще образованный Осип Меерович для Владимира Владимировича — источник актуальной информации о литературных новинках, необходимых знаний в области теории литературы и филологии, рецензент, корректор и соавтор (например, в 1926 они вместе написали пьесу «Радио-Октябрь»).

На деньги Бриков была издана не только поэма «Облако в штанах», но и альманах «Взял. Барабан футуристов» (1915), а затем ещё одна книжка — «Флейта-позвоночник». Помимо всего прочего, они же профинансировали выход в свет шести «Сборников по теории поэтического языка», которые издавались ОПОЯЗ (Обществом изучения поэтического языка). Во втором выпуске была опубликована очень профессиональная статья самого Осипа Мееровича «Звуковые повторы», на которую лингвисты по-прежнему периодически ссылаются. В первый революционный год Брик по предложению А. В. Луначарского возглавил Бюро художественного труда отдела ИЗО Наркомпроса, вместе с В. Маяковским, Н. Пуниным, Э. Шталбергом вошёл в редколлегию ежедневной газеты «Искусство коммуны».

«Художник творит. Для буржуазного общества этого было достаточно. Творила небольшая кучка людей, остальные были тварью. Звание творца давало право на привилегированное положение. В Коммуне творят все. Творить, быть самодеятельным — долг каждого коммунара. Профессиональные творцы Коммуне не требуются», — писал О. Брик в другой своей статье «Художник и Коммуна». Для коллег, в числе которых были сплошь гении (без иронии), — К. Малевич, В. Татлин, Н. Альтман, И. Школьник, — он имел репутацию толкового организатора.

Маяковский в одной из анкет написал о наличии у него 1000-томной библиотеки в совместном владении с Бриком, она была собрана Осипом Мееровичем на деньги поэта.

В послеоктябрьский период Осип Брик стал одним из ведущих советских теоретиков новой культуры. В 1923 году при его непосредственном участии создано творческое объединение «Левый фронт искусств» (ЛЕФ), куда вошли почти все футуристы с Маяковским во главе. Помимо литераторов, идеологию революционной организации разделяло большинство будущих классиков: кинематографисты Дзига Вертов, Сергей Эйзенштейн, Сергей Юткевич, Лев Кулешов, Леонид Трауберг, художники Владимир Татлин, Варвара Степанова, Александр Родченко, зодчие-конструктивисты (в 1925-м они организовали родственную структуру — Объединение современных архитекторов).

Впрочем, если внимательно прочитать письма Владимира Владимировича к Лили Юрьевне, то становится заметным, что во многом исключительно благодаря её стараниям и напористости Маяковскому удавалось успешно преодолевать бесчисленные организационные препоны в издательствах, редакциях газет, театрах. Она не только его главный, очень требовательный цензор, надо признаться, — с очень хорошим литературным вкусом и издательским чутьём, но и полномочный представитель в утомительной борьбе с советской бюрократией.

Л. Брик в прозрачном платье. Фото А. Родченко. 1924 г. МАММ/МДФ

Вот, к примеру, письмо к Л. Ю. Брик от 25 мая 1925 года, в котором Владимир Владимирович давал ей десяток различных поручений:

— контролировать Осипа по соблюдению графика сдачи материалов в редакцию;

— подобрать фотографию для собрания сочинений;

— ускорить подготовку материалов для очередного номера журнала «ЛЕФ»;

— торопить издательство «Прибой» с выходом сказки;

— решить вопрос со вторым изданием «Сказки о Пете» в издательстве «Московский рабочий»;

— получить авторские гонорары от ряда издательств и т. д.

В письме от 15 июля 1925 года ей поручается передать американские путевые заметки и стихотворения в «Огонёк», «Известия», «Прожектор». Лучшее — «Открытие Америки» — направить в редакцию «ЛЕФ» с припиской: «с „Лефа“, разумеется, денег не надо брать» (Маяковский В. В. Т. 13. С. 78–79).

Лили Юрьевна пытается выступать как соавтор Маяковского в некоторых его драматургических и кинематографических опытах. Вместе с ним она играет одну из заглавных ролей в киноленте «Заколдованная фильмой»[170], снятой в 1918 году Никандром Туркиным на студии «Нептун», пробует себя в качестве сорежиссёра фильмов «Евреи на земле» в соавторстве с А. М. Роомом и «Стеклянный глаз» с В. Л. Жемчужным, вполне успешно работает переводчиком, создаёт довольно приличные по качеству скульптурные портреты и т. д.

И именно она заставила краснеть Максима Горького, когда потребовала от него предоставить доказательства наличия у Маяковского «дурной болезни». Этот слух старательно распускал лучший детский писатель СССР Корней Чуковский, утверждая, что жертвой «заболевания» Маяковского когда-то стала Соня Шамардина. На самом деле семнадцатилетнюю подругу футуристов, художницу Софью поэт банально отбил у именитого провокатора. Игорь Северянин писал о ней Владимиру Маяковскому:

И, наконец, ты помнишь Сонку,

Почти мою, совсем твою,

Такую шалую девчонку,

Такую нежную змею?..

Алексей Максимович, который по какой-то собственной причине настойчиво поддерживал эти гнусные инсинуации, во время разговора с Лили Юрьевной долго рылся в ящиках своего рабочего стола, но необходимых «документов» так и не нашёл.

Аркадий Ваксберг в уже упоминавшейся книге «Лилия Брик. Жизнь и судьба» написал по этому скорбному поводу: «Что побудило Чуковского ровно четыре года спустя — ни с того ни с сего — трансформировать исповедь в сплетню, сославшись на рассказ неведомого врача, и отправиться с ней к Горькому, уже ставшему в то время влиятельной фигурой при захвативших власть большевиках? Держать язык за зубами Горький никогда не умел: прежде всего он поспешил обрадовать пикантной новостью наркома просвещения Луначарского. Потом с его же лёгкой руки сплетня пошла гулять по всему Петрограду. Дошла и до Лили, в доме которой он так любил чаёвничать и предаваться картёжной игре. Лиля всегда была человеком не рефлексий, а действий. Она тотчас отправилась к Горькому, прихватив с собой как свидетеля Виктора Шкловского, и потребовала объяснений».

Лили Брик в золотом платье. На голове — косынка из ткани, изготовленной по рисунку Любови Поповой.

Фото А. Родченко. 1924 г. ГММ

Горький «стучал пальцами по столу, — вспоминал впоследствии В. Шкловский, — говорил: „Не знаю, не знаю, мне сказал очень серьёзный товарищ. Я вам узнаю его адрес“. Л. Брик смотрела на Горького, яростно улыбаясь». [1. 45]

Значительно позднее в Переделкино от Брик достанется и Борису Пастернаку «за картошку»…

Правда, значение родной сестры Ольги в жизни Маяковского не менее велико и, возможно, при других обстоятельствах могло было быть ещё значительнее. Ольга Владимировна — женщина талантливая и не менее активная — почему-то уступила своё место рядом с гением Брик.

Е. Лавинская вспоминала: «Лиля Юрьевна в тот период их (Маяковских) никогда не ругала, а говорила: „Они очень милые, но такие неинтересные, и разговаривать с ними абсолютно не о чем“». [1. 64]

Фаина Раневская — давняя знакомая Лили — оставила по этому поводу дневниковую запись: «Вчера была Лиля Брик, принесла „Избранное“ Маяковского и его любительскую фотографию. Говорила о своей любви к покойному… Брику. И сказала, что отказалась бы от всего, что было в её жизни, только бы не потерять Осю. Я спросила: „Отказались бы и от Маяковского?“ Она не задумываясь ответила: „Да, отказалась бы и от Маяковского, мне надо было быть только с Осей“. Бедный, она не очень-то любила его. Мне хотелось плакать от жалости к Маяковскому, и даже физически заболело сердце».

Примечательно ещё одно высказывание Л. Брик по поводу самоубийства Владимира Маяковского: «Хорошо, что он застрелился из большого пистолета. А то некрасиво бы получилось: такой поэт — и стреляется из маленького браунинга». Потом о нём же, как-то совсем уничижительно: «По улицам носился, задрав хвост — и лаял зря на кого попало, и страшно вилял хвостом, когда провинился…» или, к примеру, сравнивала его и Осипа: «Разве можно сравнивать его с Осей? Осин ум оценят будущие поколения. А Володя? Какая разница между ним и извозчиком? Один управляет лошадью, другой — рифмой». Как-то многовато цитат получилось…

Тем не менее решение СНК РСФСР об объявлении законных наследников поэта и включении в этот список Л. Ю. Брик состоялось, и его противоречие с существующим законом не могло не быть очевидным как для самой Лили Юрьевны, так и для профессионального юриста О. М. Брика.

Советское правительство с таким же успехом могло объявить наследником Владимира Владимировича бывшего народного комиссара по просвещению Анатолия Васильевича Луначарского: его определяющая роль в творческой судьбе, да и в повседневной жизни Маяковского очевидна и сомнений ни у кого не вызывала.

И всё-таки заслуги Лили Юрьевны Брик в создании хрестоматийного образа Владимира Маяковского в качестве первого поэта Революции признавались и её друзьями, и недругами.

Решение Совнаркома об увековечивании памяти В. В. Маяковского совершенно не означало преодоления бюрократических барьеров, которые множились в государственных издательствах: да — знаменитый, да — революционный… но непонятный сегодняшним пролетарским массам, обуржуазившийся, скандальный. «Непонятность» стихов Маяковского вообще является отдельной темой, которую поэт постоянно обсуждал на встречах с читателями.

Товарищ Маяковский,

писали б ямбом,

двугривенный

на строчку

прибавил вам бы. —

Расскажет

несколько

средневековых легенд,

объяснение

часа на четыре затянет,

и ко всему

присказывает

унылый интеллигент:

— Вас

не понимают

рабочие и крестьяне. —

Сникает

автор

от сознания вины.

А этот самый

критик влиятельный

крестьянина

видел

только до войны,

при покупке

на даче

ножки телятины.

А рабочих

и того менее —

случайно

двух

во время наводнения.

Глядели

с моста

на места и картины,

на разлив,

на плывущие льдины.

Критик

обошел умилённо

двух представителей

из десяти миллионов.

Ничего особенного —

руки и груди…

Люди — как люди!

А вечером

за чаем

сидел и хвастал:

— Я вот

знаю

рабочий класс-то.

Я

душу

прочёл

за их молчанием —

ни упадка,

ни отчаяния.

Кто может

читаться

в этаком классе?

Только Гоголь,

только классик.

А крестьянство?

Тоже.

Никак не иначе.

Как сейчас, помню —

весною, на даче… —

Этакие разговорчики

у литераторов

у нас

часто

заменяют

знание масс.

(Маяковский В. В. Массам непонятно)

26 апреля 1930 года (со дня гибели Маяковского не прошло и двух недель) И. В. Сталин получил адресованное ему и В. М. Молотову обращение руководителей РАПП, в котором ими заявлялся решительный протест против настойчивого стремления представить В. В. Маяковского «идеальным типом пролетарского писателя, образцом революционного борца и т. д.». Маяковский, по мнению «рапповцев», пролетарским поэтом никогда не был — следовательно, такой великой чести не заслужил. Основные претензии к Владимиру Маяковскому были высказаны в написанном Леопольдом Авербахом «Воззвании РАПП», появившемся в печати на следующий день после сообщения о его трагической гибели:

«Застрелился В. Маяковский, оставив огромной массе своих читателей, своим друзьям, товарищам по борьбе и работе признание в том, что он, Владимир Маяковский, революционный поэт, кончает жизнь самоубийством, так как его „любовная лодка разбилась“… Воевавший в своём творчестве против всяких жалких „любовишек“ и семейных, камерных драм, отдавший оружие своего художественного слова борьбе за новую жизнь, в которой не будет места маленьким, личным чувствам, он сам оказался жертвой цепкой силы старого мира. У этого огромного поэта, призывавшего миллионы трудящихся к революционной переделке жизни, не хватило сил для переделки своего собственного узколичного семейно-бытового уголка… Нет сомнения в том, что, если бы поэт остался жить, он смог бы преодолеть те изъяны в его творчестве, которые были результатом неполного усвоения мировоззрения пролетариата. И вот Маяковский прервал свой общественный и поэтический рост выстрелом из револьвера. Смерть Маяковского говорит ещё раз всем художникам, по-настоящему желающим идти рука об руку с великим классом, осуществляющим социализм, о том, как сложна борьба со старым миром, с его индивидуализмом, с его отвратительной цепкостью».

Письмо попадает в ЦК, резолюцию на него накладывает В. М. Молотов: «Предлагаю поручить кому-нибудь из авторов записки дать статью по затронутому ими вопросу в „Правде“». (Из архива «Правды». После рокового выстрела. «Правда», 22 июля 1988 года.) Указание оперативно выполнено, 9 мая 1930 года газета «Правда» опубликовала статью «Памяти Маяковского» за подписями Л. Авербаха, В. Сутырина и Ф. Панферова[171].

Отношение литературных начальников к поэту явно не восторженное.

7 сентября 1932 года А. М. Горький послал И. В. Сталину книгу «Смерть Владимира Маяковского», вышедшую в Берлине со статьями Р. Якобсона «О поколении, растратившем своих поэтов» и Д. П. Святополка-Мирского «Две смерти: 1837–1930» с пояснительной запиской: «Наконец, посылаю книжку со статьей Святополка-Мирского о Маяковском. В связи с организацией Литвуза мне очень важно — и даже необходимо — знать Ваше мнение о правильности оценки Мирским Маяковского». [1.49]

Летом 1930 года сам Максим Горький опубликовал статью «О солитёре», в которой наконец-то однозначно высказался по поводу трагической гибели поэта: «Чем более решительно рабочий класс „ломает хребет“ всесоюзному мещанину, тем более пронзительно и жалобно попискивает мещанин, чувствуя, что окончательная гибель приближается к нему всё быстрее (…) Лирико-истерический глист пищит: Тов. Горький! Застрелился Маяковский — почему? Вы должны об этом заявить. История не простит вам молчание ваше. „Единственный“ И. П.! Маяковский сам объяснил, почему он решил умереть. Он объяснил это достаточно определённо. От любви умирают издавна и весьма часто. Вероятно, это делают для того, чтобы причинить неприятность возлюбленной. Лично я думаю, что взгляд на самоубийство как на социальную драму нуждается в проверке и некотором ограничении. Самоубийство — только тогда социальная драма, когда его вызвали безработица, голод. А затем каждый человек имеет право умереть раньше срока, назначенного природой его организму, если он чувствует, что смертельно устал, знает, что неизлечимо болен и болезнь унижает его человеческое достоинство, если он утратил работоспособность, а в работе для него был заключён весь смысл жизни и все наслаждения её…

Весьма талантливый автор книги „Пол и характер“ пессимист Отто Вейнингер застрелился двадцати трёх лет, после весёлой пирушки, которую он устроил для своих друзей.

Мне известен случай самоубийства, мотивы которого тоже вполне почтенны: года три тому назад в Херсоне застрелился некто, оставив такое объяснение своего поступка: „Я — человек определённой среды и заражён всеми её особенностями. Заражение неизлечимо, и это вызвало у меня ненависть к моей среде. Работать? Пробовал, но не умею, воспитан так, чтоб сидеть на чужой шее, но не считаю удобным для себя. Революция открыла мне глаза на людей моего сословия. Оно, должно быть, изжилось и родит только бессильных уродов, как я. Вы знаете меня, поймёте, что я не каюсь, не проклинаю, я просто признал, что осуждён на смерть вполне справедливо, и выгоняю себя из жизни даже без горечи“. Это был человек действительно никчёмный, дегенеративный, хотя с зачатками многих талантов…» (М. Горький. Собрание сочинений в тридцати томах. Т. 25. М., 1953. С. 182–183)

Очевидно, что Максима Горького интересует прежде всего личное отношение самого И. В. Сталина к случившейся трагедии. Резолюция вождя на письме Лили Брик была пока что его единственным отчётливым высказыванием по этому поводу.

Добровольный уход Маяковского из жизни, как выяснилось позднее, совсем не означал для него прекращения борьбы с определённой частью литературного сообщества, в которой очень многие метили на неожиданно освободившееся место советского поэта № 1. Писательская бюрократия вообще планировала организовать его забвение, как в своё время это удалось сделать с Сергеем Есениным, получившим в итоге клеймо «кулацкого поэта». Не будь творчество Сергея Александровича так популярно среди политических арестантов, чекистов-заговорщиков, профессиональных уголовников и других тюремных обитателей, а их число в СССР начинало пугающе расти в геометрической прогрессии, кто знает: вспомнили ли бы сегодня добрым словом отчаянного певца «синего неба, цветной дуги…»

Возможно, по этим причинам Лили Брик решилась на довольно смелый, скорее даже отчаянный поступок. 21 января 1931 года, во время своего короткого приезда в Москву из Свердловска (Л. Брик вынуждена жить в далёкой от столицы провинции вместе с мужем, назначенным командующим 13-м стрелковым корпусом Приволжского военного округа), Лили Юрьевна решает написать письмо Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину:

«Уважаемый тов. Сталин,

год тому назад, в день памяти Ленина, в Большом театре В. В. Маяковский читал последнюю часть поэмы „Ленин“, и Вы при этом присутствовали.

Сейчас мы готовим к печати тот том Академического издания Маяковского, в который входит эта поэма. Мы хотим отметить это выступление с политической и художественной стороны. Поэтому обращаемся к Вам с просьбой написать несколько слов о Вашем впечатлении. Том должен быть сдан в печать 1 февраля, поэтому очень просим не задержать ответом.

Л. Брик.

Л. Ю. Брик

Таганка, Гендриков пер., 15, кв. 5

Тел. 2–35–70»

(РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 850. Л. 32. Машинописный подлинник. Подпись-автограф. Архив А. Н. Яковлева).

Ответ на это обращение не был получен, и вообще было непонятно, читал ли его Иосиф Виссарионович. Поэтому теперь Лили Юрьевна надеялась передать свою жалобу Секретарю ЦК лично, воспользовавшись возможностями своего второго мужа — заместителя командующего ЛВО комкора В. М. Примакова.

В годы Гражданской войны тот был на особом счету у Л. Д. Троцкого. По мнению историков А. И. Колпакиди и Е. А. Прудникова, 5-я армия, которой командовал М. Н. Тухачевский, считавшаяся лучшим войсковым соединением РСФСР, должна была стать реальной опорой наркомвоенмора. Не случайно Лев Давидович сделал ставку на входившую в неё 1-ю конную бригаду Червоного казачества, которой командовал Примаков, имевший не только репутацию талантливого военачальника и военного разведчика, но и не менее одарённого публициста. Комкор был известен как автор нескольких художественно-публицистических книг и воспоминаний: «Записки волонтёра» («Гражданская война в Китае»), которая вышла под литературным псевдонимом «лейтенант Аллен», очерк «Афганистан в огне», «По Японии». «Червоному казаку» Примакову было о чём рассказать читателю: во время пуштунского восстания в ноябре 1928 года он выполнял секретную миссию под именем турецкого офицера Рагиб-бея, входившего в ближайшее окружение эмира Амануллы-хана; в Китае в мятежной армии Гоминьдана он был известен как «советник Линь», возглавлял группу военных специалистов, разработал уставы китайской армии, создал офицерскую школу, непосредственно участвовал во многих боях; в Японии служил военным атташе и т. д. В составе группы советских командиров высшего ранга в 1931–1932 годах комкор проходил обучение в Германской академии Генерального штаба. Вместе с ним в командировке находилась и его жена Лили, которая, в отличие от жён других офицеров, была чрезвычайно заметна: довольно тесно общалась с Бертольдом Брехтом и Эрнстом Бушем, вела переговоры на кинофабрике «Staaken Zeppelinhalte» о возможной совместной работе, переводила небольшие рассказы с русского на немецкий. Почему её такая впечатляющая деятельность оказалась вне внимания ИНО НКВД (или нет?), остаётся вопросом.

Виталий Маркович много лет дружил со своим побратимом по 8-й кавалерийской дивизии Червоного казачества комдивом П. П. Ткалуном — комендантом спецкомендатуры Кремля, — тот и пообещал передать письмо в приёмную Генерального секретаря ЦК. Надо сказать, что задумали однополчане мероприятие смертельно опасное, и не только потому, что вождь считал прямые обращения к нему с жалобами грубым нарушением установленного порядка работы с письмами, но и в связи с тем, что в 1935 году началось так называемое «кремлёвское дело», по которому целый ряд сотрудников кремлёвской комендатуры, секретариата и управления делами были обвинены в государственной измене и подготовке покушения на «хозяина». Вероятнее всего, Примакову и Брик просто повезло — П. П. Ткалун благоразумно сдал обращение в секретариат Политбюро официальным порядком, где оно было зарегистрировано за № 813 и 29 ноября 1935 года направлено в общую почту адресату.

Л. Ю. Брик сообщала Иосифу Виссарионовичу:

«Дорогой товарищ Сталин,

После смерти поэта Маяковского все дела, связанные с изданием его стихов и увековечением его памяти, сосредоточились у меня.

У меня весь его архив, черновики, записные книжки, рукописи, все его вещи. Я редактирую его издания. Ко мне обращаются за материалами, сведениями, фотографиями.

Я делаю всё, что от меня зависит, для того, чтобы его стихи печатались, чтоб вещи сохранились и чтоб всё растущий интерес к Маяковскому был хоть сколько-нибудь удовлетворён.

А интерес к Маяковскому растёт с каждым годом.

Его стихи не только не устарели, но они сегодня абсолютно актуальны и являются сильнейшим революционным оружием.

Прошло почти шесть лет со дня смерти Маяковского, и он ещё никем не заменен и как был, так и остался крупнейшим поэтом революции. Но далеко не все это понимают. Скоро шесть лет со дня смерти, а Полное собрание сочинений вышло только наполовину, и то в количестве 10 ООО экземпляров.

Уже больше года ведутся разговоры об однотомнике. Материал давно сдан, а книга даже ещё не набрана.

Детские книги не переиздаются совсем.

Книг Маяковского в магазинах нет. Купить невозможно.

После смерти Маяковского в постановлении правительства было предложено организовать кабинет Маяковского при Комакадемии, где должны были быть сосредоточены все материалы и рукописи. До сих пор этого кабинета нет.

Материалы разбросаны. Часть находится в московском Литературном музее, который ими абсолютно не интересуется. Это видно хотя бы из того, что в бюллетене музея имя Маяковского почти не упоминается.

Года три тому назад райсовет Пролетарского района предложил мне восстановить последнюю квартиру Маяковского и при ней организовать районную библиотеку имени Маяковского.

Через некоторое время мне сообщили, что Московский Совет отказал в деньгах, а деньги требовались очень небольшие.

Домик маленький, деревянный, из четырёх квартир (Таганка, Гендриков переулок, 15). Одна квартира Маяковского. В остальных должна была разместиться библиотека. Немногочисленных жильцов райсовет брался расселить. Квартира была очень характерна для быта Маяковского. Простая, скромная, чистая.

Каждый день домик может оказаться снесённым. Вместо того, чтобы через пять лет жалеть об этом и по кусочкам собирать предметы быта и рабочей обстановки великого поэта революции, не лучше ли восстановить всё это, пока мы живы?

Благодарны же мы за ту чернильницу, за тот стол и стул, которые нам показывают в домике Лермонтова в Пятигорске.

Неоднократно поднимался разговор о переименовании Триумфальной площади в Москве и Надеждинской улицы в Ленинграде в площадь и улицу Маяковского, но и это не осуществлено.

Это основное. Не говоря о ряде мелких фактов, как, например: по распоряжению Наркомпроса из учебников по современной литературе на 1935 год выкинули поэмы „Владимир Ильич Ленин“ и „Хорошо!“. О них и не упоминается.

А. Родченко и Л. Брик во время поездки в Ленинград. ГММ

Всё это вместе взятое указывает на то, что наши учреждения не понимают огромного значения Маяковского — его агитационной роли, его революционной актуальности.

Недооценивают тот исключительный интерес, который имеется к нему у комсомольской и советской молодёжи.

Поэтому его так мало и медленно печатают, вместо того чтобы печатать его избранные стихи в сотнях тысяч экземпляров.

Поэтому не заботятся о том, чтобы — пока они не затеряны — собрать все относящиеся к нему материалы. Не думают о том, чтобы сохранить память о нём для подрастающего поколения.

Я одна не могу преодолеть эти бюрократические незаинтересованности и сопротивление — и после шести лет работы обращаюсь к Вам, так как не вижу иного способа реализовать огромное революционное наследие Маяковского.

Л. БРИК

Мой адрес: Ленинград, ул. Рылеева, 11, кв. 5. Телефоны: коммутатор Смольного, 35–39 и Некрасовская АТС2–99–69».

Несмотря на то что в письме Лили Юрьевна указала номер телефона спецсвязи, закреплённого за её мужем, чего, конечно же, она не имела права делать, в тот же день ей позвонили из ЦК с просьбой немедленно прибыть в Москву на приём к секретарю ЦК ВКП(б) и председателю Рабоче-крестьянкой инспекции (Рабкрин) Н. И. Ежову.

Во многом обстоятельства, изложенные Лили Юрьевной в обращении к И. В. Сталину, действительно имели место: Владимира Маяковского издавали крайне неохотно, теперь даже чтение его стихов со сцены не поощрялось, а столичные театры незаметно вывели из репертуара все его пьесы, несмотря на всю их внешнюю революционность.

На основных сценах страны шли другие премьеры: в МХАТ — пьеса Н. Вирты «Земля», в театре Революции Н. Погодина «После бала» — пьеса о колхозной деревне, в Камерном театре А. Таирова — «Оптимистическая трагедия», а в театре Вс. Мейерхольда — «Последний решительный» Вс. Вишневского.

В 1935 году по распоряжению наркома просвещения А. С. Бубнова — бывшего начальника Политуправления РВС и РККА СССР — из учебников литературы изъяты поэмы «Хорошо!» и «Владимир Ильич Ленин», а собрание сочинений В. В. Маяковского, и так выходившее мизерным тиражом, подверглось беспощадной цензуре.

Обычно скупой на слова «отец народов» неожиданно написал на письме «жены Маяковского» развёрнутое поручение красным карандашом: «Т. Ежов! Очень прошу Вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остаётся нашим лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и к его произведениям — преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны. Свяжитесь с ней (с Брик), или вызовите её в Москву, привлеките к делу Таль и Мехлиса и сделайте, пожалуйста, всё, что упущено нами. Если моя помощь понадобится, я готов. И. Сталин».

Согласитесь, что такая позиция Секретаря ЦК в отношении самоубийства Маяковского и решения вопроса о его литературном наследии принципиально отличалась от реакции императора Николая I на известие о смерти другого русского гения — Михаила Лермонтова: как минимум уважения к таланту усопшего поэта у большевика Сталина было существенно больше. Ну а как же иначе? Как писал в 1911 году, ссылаясь на княгиню Марию Воронцову, П. Н. Бартенев: «Государь по окончании литургии, войдя во внутренние покои дворца кушать чай со своими, громко сказал: „Получено известие, что Лермонтов убит на поединке, — собаке — собачья смерть!“ Сидевшая за чаем великая княгиня Мария Павловна Веймарская, эта жемчужина семьи (laperle de lafamille — как называл её граф С. Р. Воронцов), вспыхнула и отнеслась к этим словам с горьким укором. Государь внял сестре своей (на десять лет его старше) и, вошедши назад в комнату перед церковью, где ещё оставались бывшие у богослужения лица, сказал: „Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит“».

К сожалению, обострение «антикоррупционной повестки» в 1937–1938 годах не позволило завершить ранее спланированную в высших партийных эшелонах дискуссию о роли и месте В. В. Маяковского на высокой позитивной ноте. Через 10 лет после описываемых событий, в 1948 году, письма в ЦК ВКП(б) кардиолога Лечебно-санитарного управления Кремля Лидии Тимащук относительно неправильного диагноза председателя Совета Союза Верховного Совета СССР А. А. Жданова, который и привёл к его смерти, оказалось достаточно для массовых репрессий по «делу врачей». К счастью для всех участников дела, в 1935 году всё ещё было не так кроваво, слово «преступление» в резолюции Сталина совсем не означало повальных арестов виновных в забвении светлой памяти «лучшего поэта нашей советской эпохи».

После полуторачасовой беседы с подчёркнуто вежливым Николаем Ежовым, который сразу же предложил наметить конкретный план действий, Лили Брик повстречалась с Б. М. Талем — заведующим отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) — и Л. З. Мехлисом — главным редактором газеты «Правда».

Несмотря на то что Льву Мехлису Маяковский тоже особо не нравился, редакционная статья в «Правде» практически повторяет письмо, только уже в директивном варианте: партия требует и строго указывает тем, кто до сих пор не понял…

С этого момента Владимир Владимирович официально стал первым революционным поэтом СССР. Государственные издательства срочно пересмотрели производственные планы, его произведения начинают, наконец, издаваться большими тиражами, и таким образом он погибает во второй раз…

В 1934 году Всеволод Мейерхольд начал масштабный проект строительства нового здания своего театра. Свой эскиз представил на конкурс многократный лауреат Сталинских премий академик Алексей Николаевич Щусев. Новое здание планировали возвести на углу Садово-Триумфальной и Тверской улиц, с фасадом, выходящим на Триумфальную площадь. В первоначальном варианте его должна была венчать угловая башня, в которую Мейерхольд планировал вмонтировать урну с прахом Маяковского. Грандиозным планам помешали обвинение знаменитого режиссёра в троцкизме и последовавший за ним арест. Экспериментальное сооружение было отдано в качестве основной сцены ансамблю песни и пляски НКВД (сейчас это Государственный концертный зал им. П. И. Чайковского, принадлежащий Московской филармонии).

17 декабря 1935 года, в день выхода вышеупомянутой передовицы в «Правде», Триумфальная площадь в Москве стала носить имя Маяковского (в 1992 году она снова стала Триумфальной), то же самое произошло и с огромным количеством улиц, площадей, театров, школ и библиотек в сотнях населённых пунктов по всему Советскому Союзу. Памятники поэту были открыты в Уфе, Тбилиси, Новокузнецке, Свердловске. Имя «Владимир Маяковский» присвоили десятку пароходов и различных судов, в годы Великой Отечественной войны с ним на броне сражались три танка, штурмовик, подводная лодка на Балтийском флоте, его по-прежнему носят районы в Грузии и Калужской области, село в Армении, пик на Памире.

В этот период Л. Брик передаёт большое количество уникальных документов и личных вещей поэта государственному музею, в том числе по заказу мемориальной библиотеки ваяет бюст В. В. Маяковского (кстати, довольно неплохой). Музейные работники по какой-то причине посчитали выполненную работу не соответствующей заключённому договору — они заказывали фигуру поэта в полный рост, а была изготовлена только одна его голова. Лили Юрьевна отреагировала мгновенно:

«В Библиотеку-музей В. Маяковского.

Уважаемая Агния Семёновна, сделанный мной портрет Маяковского не соответствует нашему договору — голова, а не фигура, как значится в договоре.

Считаю наш договор расторгнутым и обязуюсь в течение марта 1939 года вернуть Вам выданный мне аванс. Л. Брик. 10 февраля 1939 года».

В архиве сохранился и приходно-кассовый ордер, по которому деньги были возвращены:

Приходный кассовый ордер № 13 от 7/3–39

Библиотеки-музея Маяковского о приеме от Брик Л. Ю. ⁄ скульптора/ — Возврат, полученн. по договору от 17.10.38 г. 1000 руб.

(за вычетом к/сб и п/н = 51–25) = 948 р. 75 коп.

По новой советской традиции годовщины смерти великих деятелей культуры и искусства теперь празднуются даже масштабнее их юбилеев. Приближалось десятилетие со дня гибели Владимира Маяковского. 5 апреля 1939 года в «Литературной газете» опубликовано постановление президиума СПП «О создании комиссии по подготовке к 10-летию со дня смерти В. В. Маяковского». В ходе подготовки чиновники из Союза советских писателей во главе с Александром Фадеевым решили на этот раз обойтись без четы Бриков, что вызвало соответствующую реакцию Лили Юрьевны, которая уже успела разработать собственную программу юбилейных мероприятий. Брик настойчиво добивалась аудиенции у А. Фадеева. Наконец они созвонились и договорились встретиться 9 июня 1939 года в кафе. Через два дня она так описывала Осипу Мееровичу состоявшийся полуторачасовой разговор в письме:

«Л. Брик — О. Брику (Москва — Сочи; 11 июня 1939 года)

Любимый Кислит мой! Нашла папку с твоими переводами, завтра отберу и после выходного отнесу в ГИХЛ.

Сапфир мой темнее, чем Женин, даже чуть темнее, чем мой, — он гранёный и такого размера (в письме Л. Ю. нарисовала размер камня в его натуральную величину. — Авт.). Третьего дня полтора часа просидела в кафе с Фадеевым. Передала ему и предложения наши, и примечания к ним; энтузиазма, а насчёт урны даже удивился такому предложению. Сказал, что созовёт специальное совещание президиума и выделит специальную комиссию на предмет X годовщины. Вполне согласен он только с тем, что Володей бьют по головам молодых поэтов и что это неправильно… Разговаривать было настолько скучно, что я даже не огорчилась. Просто — как будто и не разговаривала. Я только рада, что окончательно поняла отношение к Володе. Ты, как всегда, оказался прав…» [1. 47]

После нескольких встреч с Брик (а в её пробивных способностях можно было не сомневаться) взятый практически штурмом Александр Фадеев выносит новый план юбилейных мероприятий на президиум СПП, и в юбилейный год издаются сотни тысяч книг Маяковского, о нём снимается фильм, открывается музей в грузинском Багдати.

Торжественный вечер, посвящённый памятной дате, проводится на главной сцене страны в Большом театре СССР, и наконец-то было принято правительственное постановление о перезахоронении урны с прахом поэта на Новодевичьем кладбище. По этому поводу Л. Ю. Брик вынуждена была снова написать И. В. Сталину, ответа опять не получила, хотя соответствующее поручение ответственным товарищам всё-таки было дано.

В апреле 1940 года закладывается памятник Владимиру Маяковскому на площади его же имени в Москве. Однако монумент работы скульптора А. П. Кибальчикова и Д. Н. Чечулина — главного архитектора Москвы — по вполне понятным причинам открыли только в 1958 году, а уже через пару лет это место станет знаковым для поэтов-«шестидесятников»:

Мне бы

памятник при жизни

полагается по чину.

Заложил бы

динамиту

— ну-ка, дрызнь!

Ненавижу

всяческую мертвечину!

Обожаю

всяческую жизнь!

(Маяковский В. В. Юбилейное)

В 1941 году Л. Ю. Брик исполнилось 50 лет. Её жизнь в период Великой Отечественной войны не была отмечена ни героическим поведением, ни самоотверженной работой в ГИЗ, ТАСС или какой-то другой профильной организации, где она могла бы принести пользу в качестве издателя, переводчика или литературного редактора. Пожалуй, самым заметным событием в её жизни в тот период оказалось Постановление ЦК ВКП(б) «О работе Молотовского областного издательства».

Буквально через месяц после начала войны Лили Юрьевна вместе со своим мужем Василием Катаняном в кооперации с Осипом Бриком и его женой Евгенией Соколовой выехали в эвакуацию в город Молотов (Пермь). Необходимые документы были им выданы в Союзе писателей СССР. От предложения поселиться в Свердловске Лили Юрьевна благоразумно отказалась, опасаясь того факта, что она там относительно недавно проживала с изобличённым «врагом народа», немецким шпионом комкором Виталием Примаковым.

Известных московских литераторов гостеприимно приютил руководитель Молотовского отделения СП Александр Спешилов: помог с жильём, прикреплением к столовой, обеспечил работой в газете «Звезда» в качестве внештатных корреспондентов.

По его же инициативе в областном ГИЗ издаются либретто оперы «Иван Грозный», написанной Осипом Мееровичем для Большого театра, книжка Л. Брик «Щен», в газете «Прикамье» вышел фельетон Василия Катаняна «Маяковский о Муссолини», подготовленный им же сборник стихов В. Маяковского «Лозунги-рифмы», другие их статьи и стихи.

Имя Владимира Маяковского позволяет им как-то зарабатывать и здесь: много времени было уделено чтению лекций, встречам с читателями, творческим вечерам и пр., особенно в начале февраля 1942 года, когда областная общественность решила с размахом отметить 12-ю годовщину гибели поэта.

Относительно комфортное пребывание в далёкой провинции по сравнению со страной, героически сражающейся с врагом, для московских гостей закончилось в декабре 1942 года, когда по ходатайству ГИЗ ими было получено разрешение вернуться в Москву.

Какой-то скепсис в этих строчках отсутствует: В. А. Катанян и О. М. Брик по возрасту не подлежали призыву, мобилизация касалась только граждан начиная с 1905 года рождения. Литераторы были старше, и никто не требовал от них записи в Московское народное ополчение, участия во фронтовых бригадах или работы в войсковых многотиражках. На войне у каждого свой личный выбор, и у каждого, как и сегодня, он разный.

Тем не менее в марте 1943 года начальник управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров направляет в Центральный Комитет записку по поводу опубликованных работ Л. и О. Бриков в Молотове: «Рассказ Брик „Щен“ посвящён щенку, которого выкормил Маяковский. В книге щенок сравнивается с Маяковским (…) Подобная пошлость занимает печатный лист и издана 15-тысячным тиражом».

Молодой партийный чиновник Г. Александров, ставший доктором философских наук и профессором в возрасте чуть старше 30 лет, проявил достаточную настойчивость для того, чтобы данный вопрос стал предметом обсуждения в Секретариате ЦК ВКП(б); другие проблемы с пропагандой в 1943 году, по всей видимости, были уже решены. Учитывая военное время, мнения секретарей ЦК собирались методом заочного опроса. По его итогам 19 марта 1943 года было принято Постановление ЦК ВКП(б) «О работе Молотовского областного издательства», в котором говорилось:

«ЦК ВКП(б) устанавливает, что Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) неоднократно указывало тов. Жукову на непорядки в издательстве и не обеспечило контроля за издаваемой литературой. Своим отношением к работе издательства т. Жуков показал свою неспособность обеспечить руководство пропагандой в области.

ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Освободить т. Жукова от работы секретаря Молотовского обкома ВКП(б) по пропаганде и агитации, как не справившегося с работой.

2. Обязать первого секретаря Молотовского обкома ВКП(б) т. Гусарова обсудить на заседании бюро обкома отчёт о работе издательства и принять меры к устранению указанных в настоящем решении недостатков.

3. Категорически запретить Молотовскому издательству выпускать литературу без утверждения тематического плана бюро обкома ВКП(б) и Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

Обязать отдел пропаганды и агитации Молотовского обкома ВКП(б) обеспечить тщательный предварительный просмотр рукописей всей издаваемой литературы.

4. Учитывая, что факты выпуска недоброкачественной литературы имеют место также в ряде других издательств, запретить всем местным издательствам выпускать литературу без утверждений тематических планов Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

5. Настоящее постановление разослать всем обкомам, крайкомам и ЦК компартий союзных республик».

Среди книг, не соответствующих требованиям времени, но тем не менее изданных Молотовским областным издательством, ЦК были названы «серые, недоработанные» стихи Бычкова «Железо и огонь»[172], «фальшивая повесть» Розенфельда «Гунны», исторические очерки Брехина «Отечественная война 1812 г.», а также «совершенно ненужная книга Юрия Широкого о цирковых артистах и дрессированных лошадях и львах», как и книга Первушина «Нервная система», «бесполезная для медицинских работников и недоступная по своему содержанию для массового читателя».

За допущенную политическую близорукость к партийной ответственности были привлечены руководители областного издательства тов. А. М. Семёнов и С. Л. Рыков, досталось и председателю Молотовской писательской организации А. Спешилову. Формально на повседневную жизнь Л. Брик, В. Катаняна, О. Брика и его жены Постановление ЦК никак не повлияло — Осип Меерович продолжил трудиться в качестве руководителя литературного отдела редакции «Окон ТАСС», все остальные фигуранты дела этого грозного партийного документа вообще не заметили.

Относительная идиллия в отношениях семьи Маяковского и Л. Ю. Брик будет продолжаться вплоть до 1958 года, когда в серии «Литературное наследство» (её издавал Илья Зильберштейн — выдающийся советский искусствовед и коллекционер) не был запланирован выпуск двух книг (тома № 65–66) с неизданными ранее материалами о Владимире Владимировиче.

65-й том так и назывался — «Новое о Маяковском», — и в него должны были войти материалы из записных книжек поэта, стенограмм его выступлений и, что самое важное, — его переписка с Лили Брик. 47 из 120 имеющихся в архиве Брик личных писем уже были включены в издание при её непосредственном участии, она же написала вступительную статью к сборнику.

На заседании Бюро Отделения литературы и языка АН СССР, которое было созвано для обсуждения 65-го тома «Литературное наследство. Новое о Маяковском», в основном докладе члена-корреспондента АН С. Г. Бархударова — одного из самых именитых советских лингвистов — говорилось о том, что включение в академический труд личных писем пролетарского поэта, тем более по просьбе его «знакомой», является ошибкой редакции: «Обращает на себя внимание нескромный характер предисловия к письмам. Приведу две цитаты. „Когда я сказала ему (т. е. мужу) о том, что Маяковский и я полюбили друг друга, все мы решили никогда не расставаться“. Даже самый стиль, манера изложения очень характерны. „Так и случилось, что мы прожили нашу жизнь и духовно, и большей частью территориально вместе“. Я думаю, что в высшей степени нескромно говорить о том, что духовно муж и жена Брик прожили всю жизнь вместе с Маяковским. Этот великий поэт советской современности, глашатай революции по своему духовному миру и по стремлениям, понятно, не стоит на уровне Брик, а это там сказано, и советскому читателю это не только непонятно, а, я бы сказал, даже обидно. Я думаю, гораздо лучше, осторожнее поступила сестра поэта, когда отказалась печатать письма, заявив, что они не имеют литературного значения и будут изданы отдельно. Если бы так же скромно поступила Брик, отказавшись печатать все письма, это было бы правильно. Она могла бы напечатать их где-то отдельным изданием, но в томе чисто научном, издаваемом Академией наук, не нужно было печатать всю эту интимную лирику, письма слишком частного характера, значительная часть которых никакого отношения к эволюции творчества Маяковского не имеет; при этом, кстати сказать, обычно даже неизвестно, в какую эпоху это происходит, — письма, в которых Маяковский никогда не делился своими замыслами, переживаниями творческими исканиями. В общем, видно, что это не тот друг поэта, с которым он бы действительно духовно жил вместе. Вот появление этих писем в издании, понятно, надо считать ошибкой редакции» (Стенограмма заседания Бюро Отделения литературы и языка АН СССР. Подготовка текста и комментарии А. Ю. Галушкина и М. А. Фролова 24 февраля 1959 года. Архив РАН. Ф. 456. Оп. 1. Ед. хр. 620. Л. 1–118.)

Одновременно к выпуску готовился последний, 13-й том академического полного собрания сочинений В. В. Маяковского, но уже 9 января 1959 года на имя члена Политбюро ЦК КПСС и секретаря ЦК по идеологии М. А. Суслова поступило письмо от Людмилы Владимировны — старшей сестры поэта:

«Глубокоуважаемый Михаил Андреевич!

Недавно вышел 65-й том „Литературного наследства“, посвящённый В. Маяковскому. Редакция обращалась ко мне с просьбой предоставить переписку брата с семьёй. Я отказала на том основании, что переписка наша не имеет литературного и общественного значения и что я не хочу участвовать в одном сборнике с абсолютно чужими мне людьми. Об этом я сообщила в письме на имя В. Виноградова[173].

Но сборник оказался ещё более вредным, чем я предполагала. За небольшим исключением в нем сконцентрированы все материалы, снижающие образ Маяковского, внушающие недоверие к нему. Для этого авторы сборника использовали все: направленные стенограммы, буржуазную прессу, даже реплики с мест.

Всё это служит доказательством неполноценности, шаткости, противоречивости политических убеждений М[аяковско]го. Особенно старательно и скрупулёзно подбирает подобные материалы и делает соответствующие выводы работник музея Маяковского Динерштейн. Как ни странно, но в музее М[аяковско]го, которые и сегодня служат народу и строительству коммунистической жизни, занимаются выискиванием фактов, порочащих и снижающих его.

Это обстоятельство заставило меня отойти от Музея, и я не бываю там второй год.

Особенно возмутило меня и очень многих других людей опубликование писем брата и Л. Брик. Письма эти оказались сугубо личными — интимными, в которых почти нет литературных и общественных сведений, а предисловие фальшиво и нескромно. Автор предисловия Л. Ю. Брик.

Л. Брик, замкнутая в своём кругу, не учла, какой резонанс может получиться у современных читателей, воспитанных на коммунистической морали, от публикации этих писем. Вместо признания и умиления перед ней, как она рассчитывала, — естественное возмущение…

Я получила письма, где говорится: „Невероятно, чтоб она была достойна такой небывалой любви“.

В другом письме: „Зачем Вы разрешили публиковать письма М[аяковско]го к Л. Брик? Уверена, что Вас должны были об этом спросить и получить согласие)“ — и дальше всё письмо полно негодования. Подобных разговоров много и по телефону. И всё это я должна переживать.

Брат мой, человек совершенно другой среды, другого воспитания, другой жизни, попал в чужую среду, которая, кроме боли и несчастья, ничего не дала ни ему, ни нашей семье. Загубили хорошего, талантливого человека, а теперь продолжают чернить его честное имя борца за коммунизм. И ЦК партии не раз ограждал поэта Маяковского от травли и нападок, и я надеюсь и сейчас на его защиту, тем более Издательство Академии собирается выпустить второй том. С приветом и уважением, Л. Маяковская».

(Ф. П. Оп. 1 Д. 350. Л. 50–51 об. Подлинник. Рукопись)

Письмо написано вовремя — страна готовится отметить 90-летие В. И. Ленина. Очевидно, что в юбилейный год стихи революционного поэта должны были греметь из каждой радиоточки. К вопросу подключается министр культуры СССР Н. А. Михайлов. Один из руководителей РАПП, депутат Верховного Совета СССР, писатель Ф. И. Панферов направляет М. А. Суслову обстоятельное письмо по поводу вышедшего издания: «Но перлом всего являются неизвестно зачем опубликованные письма Маяковского к Лиле Брик. Это весьма слащавые, сентиментальные, сугубо интимные штучки, под которыми Маяковский подписывается как: „Щенок“. Предпосылкой к этим письмам является „предисловие“ самой Лили Брик, в котором она во всеуслышание утверждает, что „с Владимиром Владимировичем Маяковским мы прожили 15 лет“ и что Брик „был моим первым мужем. Я встретилась с ним, когда мне было 13 лет… Когда я сказала ему о том, что Маяковский и я полюбили друг друга, все мы решили никогда не расставаться… мы прожили нашу жизнь, и духовно, и большей частью территориально, вместе“. Всю эту галиматью состряпали такие молодчики, как Катанян, Пицкель, Розенблюм, Февральский, под редакцией Виноградова, Зильберштейна, Макашина и Храпченко». Пикантность ситуации очевидно придаёт и то, что все участники процесса, за редким исключением, обладали «говорящими» фамилиями, позволяющими любому без особого труда определить их национальность. Сионистский заговор и здесь показал свою «звериную личину». Мысли о «губительном влиянии» на Владимира Маяковского еврейского окружения уже давно «бродили по коридорам» в большом сером здании на Старой площади. Борьбу с сионистами возглавил помощник секретаря ЦК КПСС по идеологии М. А. Суслова — Владимир Воронцов.

31 марта 1959 года Комиссия ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей принимает совершенно секретное постановление:

«1. Отметить, что Отделение языка и литературы Академии наук СССР допустило грубую ошибку, выпустив 20-тысячным тиражом 65 том „Литературного наследства“ — „Новое о Маяковском“.

В книге содержатся материалы, искажающие облик выдающегося советского поэта; опубликована переписка, носящая сугубо личный, интимный характер, не представляющая научного интереса. Ряд других материалов, тенденциозно подобранных в книге, дают неверное представление о поэте, якобы находившемся в разладе с советской действительностью, что перекликается с клеветническими измышлениями зарубежных ревизионистов о Маяковском. Реакционная зарубежная пресса использует книгу „Новое о Маяковском“ в целях антисоветской пропаганды. Содержание книги вызвало возмущение советской общественности. Руководство Отделением литературы и языка Академии наук СССР (тт. Виноградов и Храпченко) передоверило подготовку тома „Литературного наследства“, посвященного В. Маяковскому, лицам, политически незрелым, некомпетентным в вопросах советской литературы.

2. Указать заместителю академика-секретаря Отделения языка и литературы Академии наук СССР т. Храпченко М. Б. на безответственное отношение, проявленное с его стороны к выпуску книги „Новое о Маяковском“.

3. Обязать Президиум Академии наук СССР (т. Несмеянова) принять необходимые меры по улучшению работы в области литературоведения, в особенности советского периода; укрепить состав редакции „Литературного наследства“ квалифицированными работниками.

4. Поручить редакции журнала „Коммунист“ (т. Константинову) опубликовать статью о состоянии работы по литературоведению, обратив в ней особое внимание на критику неверных тенденций в изучении творчества В. Маяковского» (ЦХСД. Ф. 11. Оп. Д. 33. Л. 39–40).

Согласно записке Отделов ЦК КПСС от 9 марта 1959 года, авторами которой были Л. Ильичёв и Д. Поликарпов, партийная номенклатура сочла выход 65-го тома «грубой политической ошибкой» и рекомендовала «укрепить состав редакции „Литературного наследства“, отстранив от работы И. Зильберштейна, как „недобросовестного литературоведа“». Главному редактору журнала «Коммунист» Ф. В. Константинову было поставлено на вид отсутствие критической реакции редколлегии на неудовлетворительное состояние современного литературоведения, которая должна была появиться после постановления ЦК.

Решение принято практически «расстрельное», ещё несколько лет назад редакция «ЛН» смогла бы в следующий раз собраться в полном составе только за колючей проволокой, тем более что Секретариат ЦК уже обращал внимание на аналогичную ситуацию в Молотовском издательстве, практически с теми же участниками — то есть выводы товарищами сделаны не были.

Возможно, репрессивный каток докатился бы до них и в этот раз, но Лили Юрьевна всегда успевала вовремя задействовать свои внушительные знакомства и родственные связи. Для партийного руководства, как говорится, «пришла беда, откуда не ждали…» По настойчивой просьбе Брик Луи Арагон, который, напомним, только что одним из первых получил Международную Ленинскую премию «За укрепление мира между народами» (25 000 рублей), как всегда неожиданно, вступился за опальное издание.

Л. Арагон, имевший безупречную писательскую репутацию и международный авторитет, пригласил к себе «на разговор» спецкора «Правды» в Париже Ю. А. Жукова[174] и довольно эмоционально, если не сказать грубо, высказался по поводу попыток закрыть академическое издание, которое пользуется заслуженным уважением за рубежом, после чего прямо заявил, что западная пресса обязательно постарается превратить эту историю во второе «дело Пастернака».

Эльза Триоле, Лили Брик, Луи Арагон в Париже.

Фото Егоров В. В. 1960 г. ГММ

Письмо Ю. Жукова в ЦК КПСС от 5 мая 1959 года проясняет этот эпизод во всех подробностях:

«4 мая в беседе со мной Луи Арагон в нервной и раздражительной форме поставил вопрос о публикующихся в советской печати критических статьях по поводу сборника „Литературное наследство“, посвящённых памяти Маяковского… Придя в возбуждённое состояние, Арагон заговорил о том, что „есть границы всему“ и что он „не сможет остаться нейтральным“, если буржуазная пресса подхватит историю со сборником „Литературное наследство“ и сделает из неё „второе дело Пастернака“. „Я, — сказал он, — должен буду в этом случае занять определённую позицию, и я заранее говорю, что я должен буду выступить в защиту публикации писем Маяковского к Л. Брик“… Он сказал, что уже сейчас американские и английские корреспонденты буквально атакуют по телефону Л. Брик, причём она „всячески скрывается от них“… Далее Арагон коснулся вопроса об отстранении Зильберштейна от руководства сборником „Литературное наследство“. Он заявил, что Зильберштейн руководит этими публикациями уже 20 лет и что за это время он с очень небольшой группой людей и с очень маленькими материальными средствами сумел выпустить 67 томов „Литературного наследства“». Жуков не менее эмоционально посоветовал «большому другу СССР» не лезть во внутренние издательские дела Советского Союза, а к своему докладу в ЦК КПСС в качестве примера приложил перевод статьи К.-С. Кароль «Неожиданный удар для русских. Посмертный том о Маяковском волнует Москву, скелеты выходят из семейного шкафа» из популярной французской газеты «Экспресс» за 12 февраля 1959 года, а также рекомендовал ответственным товарищам не особо акцентировать внимание в этом вопросе на персоне Л. Ю. Брик (ЦХСД. Ф. 11. Оп. 1. Д. 350).

30 апреля 1959 года консультант Отдела культуры ЦК КПСС по литературе Франции О. П. Граевская повстречалась в гостинице «Москва» с Луи Арагоном и Эльзой Триоле, специально приехавшими в советскую столицу, по их же просьбе. По итогам состоявшейся беседы она направила докладную записку заместителю председателя иностранной комиссии СП СССР Е. С. Романовой:

30 апреля в 9 час. утра мне позвонила домой Эльза Триоле и сказала, что Арагон хочет меня видеть и поговорить о делах. Условились на 12 час. дня. Беседа происходила у них в номере в гостинице «Москва». Основная тема беседы была — история тома «Литературного наследства» «Новое о Маяковском». Арагон и Триоле всячески доказывали необоснованность выступлений советской критики против публикации ряда материалов этого тома, в частности переписки В. Маяковского с Л. Брик, всё время подчёркивая, что Л. Брик доведена до такого состояния, когда не исключена возможность самоубийства. Арагон несколько раз повторил, что не стал бы касаться этого вопроса, если бы ему не стало известно о предстоящем выступлении по этому поводу журнала «Коммунист». Он сказал: «Я молчал до сих пор, полагая, что поднятая вокруг этого дела шумиха идёт на убыль. Но вчера мне сказали о том, что в „Коммунисте“ будет статья. Я решительно протестую против такой травли Л. Брик, я больше молчать не буду, я выступлю в своей печати со своими комментариями, и пусть тогда на меня не обижаются».

(РГАНИ. Ф. 5 (Аппарат ЦК). Оп. 36 (Отдел культуры). Ед. хр. 92. Л. 76)

Скандал разрастался, что называется, «на ровном месте» — в ЦК поступали различные доклады ответственных сотрудников Союза писателей, в большинстве своём достаточно противоречивые. В числе сохранившихся документов — записка Б. Н. Полевого в ЦК КПСС от 27 апреля 1959 года с копиями положительных рецензий о сборнике известного советолога, почётного профессора Парижского университета Клода Фриу из «Lettres Francises» (её редактором был Л. Арагон и Френсис Коэн из коммунистической «L’Humanite»): «Направляю Вам два отклика из французской коммунистической печати о томе „Литературного наследства“ о Маяковском. Ввиду появляющихся в нашей печати снова и снова статей, осуждающих опубликование этих материалов о Маяковском, полагаю, что в дальнейшем следовало бы учитывать в тональности этих статей мнение прогрессивной общественности за рубежом. Полевой. 27 апреля 1959» (РГАНИ. Ф. 5 (Аппарат ЦК). Оп. 36 (Отдел культуры). Ед. хр. 92. Л. 35).

Сложившаяся ситуация активно обсуждается в писательской среде, и здесь тоже нет единого мнения. Корней Чуковский после беседы с Константином Фединым в Переделкино оставил дневниковую запись о таком состоявшемся разговоре: «Был у меня в лесу Федин… Говорит, что с „Литнаследством“… дело обстоит очень плохо. Так как начальству нужна лакировка всего — в том числе и писательских биографий, — оно с ненавистью встретило книгу, где даны интимные (правда, очень плохие) письма Маяковского к Лиле Брик, и вообще, Маяковский показан не на пьедестале. Поэтому вынесено постановление о вредности этой книги и занесён удар над Зильберштейном. Человек создал великолепную серию монументальных книг — образцовых книг по литературоведению, отдал этой работе 30 лет, — и всё это забыто, на всё это наплевать, его оскорбляют, бьют, топчут за один ошибочный шаг…»

В итоге в Центральном комитете КПСС тему «Литературного наследства» решено пока «оставить в покое», как говорится: есть дела поважнее, чем 65-й том… К партийной ответственности никто привлечён не был, организационные выводы тоже оставили на потом, но второй том (66-й) академического труда «Новое о Маяковском» так и не вышел, а завершающий 13-й том полного собрания сочинений поэта увидел свет с существенной цензурной корректурой и длительным отставанием от согласованного срока публикации.

Несмотря на возникший конфликт, а возможно, и благодаря ему Советское правительство поручило Луи Арагону и Андре Моруа новый эпохальный проект — написание параллельной истории двух сверхдержав СССР и США с 1917 по 1960 год, с не менее значительным авторским вознаграждением, а в 1963 году в серии «Литературные мемуары» в издательстве «Художественная литература» вышел вполне благополучный для Брик сборник под редакцией Н. В. Реформатской — «В. Маяковский в воспоминаниях современников», где и сама Лиля Юрьевна поместила главу «Чужие стихи» из своих мемуаров о Маяковском.

«Железная» Лили Юрьевна тем не менее не оставляла стремления вернуть свои практически утраченные позиции. В 9-м номере журнала «Вопросы литературы» она опубликовала статью «Предложение исследователям», в которой, проводя неоднозначные сопоставления и параллели между отдельными высказываниями В. В. Маяковского и Ф. М. Достоевского, возвращалась к уже не одиножды высказывавшемуся предположению о некой «предрасположенности» поэта к самоубийству. По традиции, в качестве аргументации она ссылалась на свои собственные воспоминания.

В ответ 26 ноября 1966 года в «Известиях» появилась рецензия В. Воронцова — референта члена Политбюро ЦК КПСС М. А. Суслова — и А. Колоскова, названная «По поводу одной публикации». Её авторы строили свою позицию, окучивая мысль Николая Асеева о том, что «действительно, можно подобрать цитаты. Действительно, при определённом уклоне и состоянии мышления можно заняться гробовщическим делом, доказать, что „так оно и должно было быть“. Но люди, пытающиеся это делать, или оглохшие от ненависти твердокаменные враги, или гибкие жулики, втершиеся в фальшивые друзья».

Пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить вмешаться в конфликтную ситуацию «литературного тяжеловеса» К. М. Симонова. 29 декабря 1966 года он направил в редакцию «Известий» открытое письмо в поддержку Л. Ю. Брик и с протестом против начавшейся травли.

Очередным болезненным ударом по «вдове Маяковского» стало включение издательством «Московский рабочий» в тематический план 1967 года выпуска сборника «Маяковский в воспоминаниях родных и друзей» под редакцией сестры поэта Л. В. Маяковской и всё того же А. И. Колоскова.

Новая публикация, да ещё с участием родной сестры поэта в качестве соредактора, никак не могла вызвать у неё энтузиазма, так как в неё были включены воспоминания художника В. И. Шухаева и его жены о знакомстве и встречах Владимира Маяковского с Татьяной Яковлевой в Париже, а также воспоминания о нём художницы Е. А. Лавинской, когда-то входившей вместе со своим мужем Антоном в группу «ЛЕФ». Таким образом, то, о чём среди друзей Бриков было принято молчать, неожиданно обрело публичность.

С тех самых пор «музу и вдову Маяковского» ни в одном почётном президиуме никто больше не видел. Пожалуй, только её соседи по дому на Кутузовском проспекте ещё могли лицезреть Лили Юрьевну, сидящую на подоконнике продовольственного магазина и с увлечением поедающую глазированные творожные сырки, купленные для неё тут же Василием Катаняном. Да ещё благодаря директору музея В. В. Маяковского, который вспомнил о ней и очень своевременно попросил вернуть в экспозицию музея подаренное Лили Владимиром Владимировичем золотое кольцо с гравированной внутри надписью из её инициалов Л. Ю. Б., которые составляли бесконечное ЛЮБЛЮЛЮБЛЮЛЮБЛЮ, — его она носила на шее как амулет. Чиновник, по всей видимости, перепутал его с перстнем, который был обнаружен при обыске в комнате поэта и передан Лили народным следователем. Впрочем, ни к тому, ни к другому предмету государственный музей никакого отношения не имел.

Л. Ю. Брик. Фото А. Родченко, (фотопортрет)

В конце 1975 года Лили Юрьевна приехала в Париж на открытие выставки Маяковского «20 лет работы» в Музее современного искусства и дала интервью, напечатанное в газете Le Monde, в котором подробно рассказала о собственных проблемах, связанных с изменившимся к ней отношением высокого партийного руководства: «Прежде всего, я не жена Маяковского. Об этом писать не надо. Они там с ума сойдут. Начать с того, что я еврейка. У нас страшный антисемитизм, это идёт от одного типа, сидящего достаточно высоко. <…> С Маяковским мы вместе прожили 15 лет. Как муж и жена, но слово „жена“ произносить нельзя» (См.: Bannier Fr.-M. La voix de Lili Brik. «Majakovsky: Il voulait que le futur soit aujourd’hui» // Le Monde. 1975. 4 decembre. № 9601. P. 19). Если бы подобное откровение позволил себе другой человек, дело закончилось бы лишением его советского гражданства.

Теперь уже никого не удивляло то, что попытки реанимировать многострадальный 66-й том «Литнаследства», которые предпринимались трижды, закончились безрезультатно. В 1985 году писатель-диссидент Андрей Синявский и известный шведский славист Бенгт Янгфельдт планировали подготовить материал к публикации отдельной книгой в парижском издательстве М. В. Розановой «Синтаксис». Материал был подписан в печать, но писатели, к большому сожалению, не смогли найти спонсоров для финансирования проекта.

Только в постперестроечном 1988 году И. Зильберштейн получил согласие ЦК КПСС на переиздание вышедшего тома и издание нового, в частности были заново собраны воспоминания, добавлена переписка В. В. Маяковского с Т. Яковлевой, которая в своё время была изъята сотрудниками ОГПУ, но и в этот раз ничего не получилось. В 1993 году, накануне 100-летия В. В. Маяковского, учёные ИМЛИ РАН В. В. Терехина и Р. В. Дуганов попытались подготовить книгу к публикации, но совершенно очевидно, что время для этого было выбрано учёными крайне неудачно — обстановка шальных 90-х никак не способствовала фундаментальным научным публикациям, посвящённым творчеству бывших, хоть и великих советских кумиров.

Конечно, довольно сложно давать оценку всем этим событиям, больше напоминающим мелкую возню вокруг великого имени, с позиций сегодняшнего дня. Не думаю, что кто-то вообще вправе делать какие-либо однозначные выводы относительно роли и места Лили Юрьевны Брик в жизни и творчестве Маяковского.

Я довольно много общался в Киеве со Светланой Ивановной Щербатюк — вдовой блистательного советского кинорежиссёра Сергея Параджанова, удивительно тонкой, доброй и интеллигентной женщиной — и долгое время был знаком с гениальной Майей Михайловной Плисецкой. Обе эти изумительные и очень избирательные в своих оценках дамы на удивление высоко оценивали Лили Юрьевну, были ей искренне благодарны за оказанную в своё время поддержку, помощь и незабываемое общение.

Как известно, решительность и храбрость Л. Брик сыграли определяющую роль в судьбе Сергея Иосифовича Параджанова. Лили Юрьевна сначала добилась ослабления режима его содержания в колонии, а затем и его освобождения. Для этого ей пришлось в очередной раз обратиться к Луи Арагону[175] — тот попросил лично вмешаться в ситуацию Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева. Совсем скоро режиссёр оказался на свободе… А Майю Михайловну Лили Юрьевна познакомила у себя дома со студентом консерватории и в будущем великим композитором Родионом Щедриным, который вскоре стал её мужем.

11 ноября 2021 года, в день 130-летия Лили Юрьевны, Родион Константинович Щедрин дал небольшое, но очень личное интервью «Российской газете», в котором рассказал о том, что «люди, которые в моей жизни оказали на меня огромнейшее влияние, — мой отец, мой друг Андрей Вознесенский и Лиля Брик. И это правда. Чем дальше уходит время, тем я всё чаще думаю: в моей судьбе её салон сыграл большую роль — во-первых, потому что там я встретился с Майей…» (цит. по И. Вирабов. Российская газета. 11.11.2021. № 256).

С. И. Параджанов и С. И. Щербатюк в киевской квартире.

Фото из семейного архива С. И. Щербатюк

Л. Брик шёл уже 87-й год, когда 12 мая 1978 года в своей городской квартире на Кутузовском проспекте она упала и сломала шейку бедра. Большой боли травма не доставляла, но постельный режим до конца жизни ей был точно гарантирован. Дача в Переделкино, которую она и Василий Катанян делили со вдовой писателя Всеволода Иванова, куда её и перевезли в начале июня, теперь становилась для Лили Юрьевны единственным местом постоянного пребывания, и это несмотря на немедленную борьбу с вынужденной неподвижностью. Над её кроватью была установлена металлическая трапеция — так она тренировала руки, надувала воздушные шарики, заставляя работать лёгкие, но возможности вернуться к прежнему относительно активному образу жизни у неё уже не было.

Без привычной элегантности ей пришлось принимать у себя издателя Карло Бенедетти, который привёз в Переделкино только что изданную им в Италии книгу «Лиля Брик и Маяковский», но тем не менее из Парижа был срочно вызван трогательно влюблённый в Лили Юрьевну в её последние годы тридцатилетний художник и романист Франсуа-Мари Банье для не менее трогательного прощания.

К своему уходу Лили Брик, в точном соответствии с традициями Серебряного века, готовилась заранее: «Я умереть не боюсь, у меня кое-что припасено. Я боюсь только, вдруг случится инсульт и я не сумею воспользоваться этим „кое-чем“». 4 августа 1978 года, воспользовавшись отсутствием Василия Абгаровича, она приняла большую дозу сильного снотворного — нимбутала. В школьной тетрадке, лежавшей рядом с кроватью, успела написать:

«В моей смерти прошу никого не винить.

Васик!

Я боготворю тебя.

Прости меня.

Все друзья, простите…

Лиля».

На смертном одре Лиля Юрьевна была одета в белое домотканое платье с украинской белой гладью, вышитой по вороту и рукавам, которое ей когда-то подарил Сергей Параджанов. Он же положил ей на грудь ветку рябины, смотревшуюся необычайно элегантно.

Прощание прошло 7 августа здесь же в Переделкино, после него участники панихиды отправились в крематорий на Донском кладбище, где в уже казавшемся страшно далёким 1930 году состоялась кремация тела Первого поэта Революции.

Только благодаря усилиям К. М. Симонова в «Литературной газете» за 9 августа 1978 года в нижнем углу на 3-й странице был помещён скромный некролог, состоявший буквально из трёх строчек: «Друзья и близкие Лили Юрьевны Брик с глубоким прискорбием сообщают о её смерти, последовавшей после длительной и тяжёлой болезни 4 августа с. г. на 87-м году жизни. Секретариат правления Союза писателей СССР и редакция „Литературной газеты“ выражают соболезнование родным и близким покойной».

В отличие от советских, западные СМИ синхронно откликнулись на смерть такой заметной в истории литературы XX века женщины — во Франции, ФРГ, Италии, США, Швеции, Канаде, Индии, Чехословакии, Польше, Японии были опубликованы многочисленные некрологи, памятные статьи с её фотографиями:

«Поэты, артисты, интеллектуалы и многочисленные друзья до конца её дней приходили к Лиле, пленённые её обаянием и неутихающим интересом ко всему, что творилось вокруг».

«Ни одна женщина в истории русской культуры не имела такого значения для творчества большого поэта, как Лиля Брик для поэзии Маяковского. В смысле одухотворяющей силы она была подобна Беатриче».

«Если эта женщина вызывала такую любовь, ненависть и зависть — она не зря прожила свою жизнь».

Французская Figaro вышла с заголовком «Лиля, люби меня!» (строчкой из предсмертной записки В. В. Маяковского).

Сразу же после смерти супруги Василий Катанян организовал перевод книги «Лиля Брик и Маяковский» с итальянского на русский язык, размножил машинописный текст, который переплёл, сопроводил предисловием, в качестве которого использовал статью-некролог героя французского Сопротивления, поэта-коммуниста Жана Марсенака «Лиля Брик — волшебница», опубликованную в L’Humanite 7 августа 1978 года.

Этот «самиздат» он дарил самым близким друзьям.

В. Катанян нашёл в бумагах жены адресованное ему завещание-распоряжение развеять её прах в «чистом поле». Однако просто так взять урну с прахом в советском крематории, не оформляя место под захоронение, было нельзя, это и сейчас сделать невозможно. На помощь пришли писатель Арсений Ларионов, работавший тогда заместителем главного редактора по культуре газеты «Советская Россия», и его товарищ — директор пансионата «Солнечная поляна» под Звенигородом Геннадий Попов, который был ещё и местным депутатом. Он-то и сумел организовать от имени Волковского сельсовета ходатайство в крематорий о выдаче урны. Позднее Василий Катанян попросил Геннадия Попова подыскать недалеко от пансионата подходящее для захоронения праха место — так красивая поляна в берёзовой роще стала местом упокоения Лили Брик. Местным бульдозеристом Борей Винокуровым сюда был привезён большой гранитный камень бурого цвета, на котором художник Владимир Грехов выбил знаменитый треугольник из букв «Л. Ю. Б.», повторяющих всё ту же креативную гравировку на золотом кольце-амулете: бесконечные буквы Л. Ю. Б. Л. Ю. Б. Л. Ю.

До прозрачности бледна,

Молча в чёрное одета,

Вот проходит «Я — вдова

Знаменитого поэта»…

Только было ли всё это?

Или это лишь слова?

Лишь игра теней и света?

Хоть, бесспорно, жизнь прошла,

Песня до конца допета,

Я всё та же, что была,

И во сне, и наяву

С восхищением живу.

(Ирина Одоевцева «Ненароком»)

Такой невероятно стильный «уход» из жизни Л. Брик не мог оставить никого равнодушным. Константин Михайлович Симонов, который продолжал отчаянно бороться за Лили Юрьевну, особенно когда партийные чиновники решили окончательно вычеркнуть имя «вдовы Маяковского» из биографии революционного поэта, и чьими невероятными усилиями удалось восстановить растащенную по музейным кладовым выставку «XX лет работы Маяковского», будучи уже тяжело больным, интересовался у В. А. Катаняна, каким образом и где было исполнено завещание Лили Юрьевны.

Затем Герой Социалистического Труда и депутат Верховного Совета СССР неожиданно для окружающих,

но прежде всего для ЦК КПСС, завещал развеять свой прах над Буйническим полем под Могилёвом, где сам писатель участвовал в смертельном бою и в котором чудом остался в живых. Позднее К. М. Симонов написал в дневнике: «Я не был солдатом, был всего только корреспондентом, однако у меня есть кусочек земли, который мне век не забыть, — поле под Могилёвом, где я впервые в июле 1941 года видел, как наши в течение одного дня подбили и сожгли 39 немецких танков…»

Последняя воля большого советского писателя и поэта была выполнена его семьёй, и на том месте, где был развеян его прах, был установлен памятный камень.

Как завещано было последним

чуть дышащим словом,

прах поэта

развеяли под Могилёвом.

Из раскрытых ладоней

тот прах зачерпнувшего сына

с каждым присвистом ветра

по крохам отца уносило…

(Евтушенко Е. Завещание Симонова)

Интриги вокруг имени Л. Брик и её роли в советской литературе должны были бы закончиться после её кончины, но, как это иногда бывает в особо выдающихся случаях, не в этом случае.

Как известно, у Лили Юрьевны и Василия Катаняна общих детей не было. После их смерти наследником семейного архива стал сын Василия Абгаровича от первого брака Василий Васильевич Катанян — замечательный советский режиссёр-кинодокументалист, ученик Г. М. Козинцева. Ему и его супруге, искусствоведу Инне Генс, удалось продолжить работу по систематизации обширных материалов, но самое главное — они их сохранили. Позднее И. Ю. Генс передала многие документы и вещи, принадлежавшие В. В. Маяковскому, в Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ) и в Литературный музей «на хранение» (формулировка из акта передачи).

После её кончины в 2014 году её единственные наследники — племянники М. Генс, проживающий в Израиле, и Ю. Генс, проживающая в Германии, — заявили свои права на наследство, включавшее, помимо объектов недвижимости, произведения искусства и архивные материалы, касающиеся В. В. Маяковского, в том числе находящиеся в государственных музеях.

За защитой своих имущественных прав в 2019 году наследники обратились в Дорогомиловский районный суд г. Москвы, где по гражданскому делу № 02–22/2019 федеральным судьёй Т. было постановлено отказное решение. В качестве его обоснования судом применены положения статьи 200 Гражданского кодекса РФ, согласно которой «если законом не установлено иное, течение срока исковой давности начинается со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права и о том, кто является надлежащим ответчиком по иску о защите этого права». Решение было обжаловано, но оставлено в силе судебной коллегией по гражданским делам Московского городского суда (дело № 33–1201/20).

Признаться, в этом гражданском процессе было удивительно всё — и не только потому, что в очередной раз судом установлено стойкое нежелание нотариусов сохранять имущество наследодателя — это болезнь хроническая. Суд, рассматривая дело о разделе имущества, к которому был отнесён и архив, который три поколения семьи Брик-Катанян сберегали «в целости и сохранности», как-то не поинтересовался таким предметом наследования. В частности, ценнейшие архивные документы вообще не были поименованы в мотивировочной части решения. РГАЛИ и Министерство культуры были привлечены в качестве третьих лиц, даже назначены искусствоведческие экспертизы для определения стоимости живописных работ, подлежащих разделу между наследниками, но сама позиция этих государственных структур не выдерживает никакой критики. Процитирую решение: «Представитель третьего лица ФГУ „Российский государственный архив литературы и искусства“ в заседание явилась, разрешение исковых требований оставила на усмотрение суда. Третье лицо, представитель третьего лица Министерства культуры РФ в судебное заседание не явилось, о времени и месте рассмотрения дела извещены надлежащим образом, предоставили заявление о рассмотрении дела в их отсутствие». Это, простите, как? Такое, конечно, если и возможно, но только в одном случае — когда представители государства заранее знали о результате судебного разбирательства, — но тогда этот процесс никакого отношения к правосудию не имеет.

Суд по какой-то неведомой причине проигнорировал ретроспективу, связанную с происхождением данных материалов, как и собрания Л. Ю. Брик, не установил необходимые в этом случае сроки создания наследуемых произведений, охраняемых авторским законодательством. Как известно, в соответствии с действующей нормой ст. 1281 Гражданского Кодекса РФ «Исключительное право на произведение действует в течение всей жизни автора и 70 лет, считая с 1 января года, следующего за годом смерти автора, а в случае, если произведение было опубликовано анонимно или под псевдонимом, срок действия исключительного права истекает через 70 лет, считая с 1 января года, следующего за годом его правомерного обнародования» и т. д.

Максимум, что позволил себе представитель Минкульта, правда, уже в апелляционной инстанции, это напомнил истцам, что архивные материалы (здесь имелись в виду и произведения искусства), в числе другого имущества, на раздел которого они претендуют, в соответствии с законом, не могут быть вывезены из Российской Федерации. То есть, переведя с чиновничьего языка на человеческий: «Что бы вам тут суд ни присудил — вывезти вы это всё равно не сможете!» Хоть так…

Представить себе аналогичную ситуацию во Франции, например, с архивом Жана Кокто или его письмами к Наталье Палей или Жану Маре, довольно сложно. Там тоже были сложные перипетии с наследниками и суды, но в итоге документы оказались во Французском национальном архиве, который, как и государственные музеи, в современной истории никогда никому ничего не возвращал.

Глава V

Дорогие деньги

… только деньги как будто дают личности некоторую возможность чувствовать себя свободной и сильной, только деньги могут иногда сохранить личность от произвола всесильного чудовища — государства.

А. М. Горький

В 1922–1924 годах под руководством народного комиссара финансов СССР Г. Я. Сокольникова[176] в стране была проведена денежная реформа.

В результате грамотно выбранной властями финансовой стратегии, что бывает, как мы знаем, нечасто, в СССР удалось победить гиперинфляцию. Страна наконец-то получила собственную твёрдую валюту — «червонец», приравненный к золотому «империалу» царской чеканки и обеспеченный на 25 % своей стоимости золотом, другими драгоценными металлами, иностранной валютой и на 75 % — товарами народного потребления и краткосрочными государственными обязательствами.

Уже весной 1924 года в обращение поступили новые казначейские билеты. Совзнаки образца 1923 года выкупались у населения из расчёта 1: 50 000. Новый советский рубль, таким образом, был равен 50 000 000 000 рублей, напечатанных до 1922 года. По сути реформа Г. Я. Сокольникова повторяла основные идеи председателя Совета министров России С. Ю. Витте. Большевики использовали проверенные царским правительством на практике приёмы — девальвацию, переход на «золотой стандарт», золотой рубль для внешних расчётов, которые позволили довольно быстро нормализовать денежное обращение.

Началась чеканка серебряной и медной монеты, а уже в следующем 1925 году золотой советский червонец, известный как «сеятель»[177], котировался на биржах Австрии, Турции, Китая, Италии и прибалтийских государств.

В 1920-е годы Владимир Маяковский постоянно откликается на различные экономические новеллы СНК, Народного комиссариата по финансам, Высшего Совета народного хозяйства по финансовой политике государства, оборота ценных бумаг, процентов по вкладам, денежным лотереям, госзаймам и пр. Вот и денежную реформу он не обошёл своим вниманием:

Равны серебро

и новый бумажный билет,

ныне

меж ними

разницы нет.

Бери

Какая бумажка больше на вкус, —

теперь и бумажкам твёрдый курс…

Как и любая из известных истории финансов реформ, эта тоже привела к сокращению реальных доходов населения. Теперь в Москве ежемесячная заработная плата в 150–200 рублей считается очень хорошей, и это уже управленческий уровень. Для примера приведём после реформенные цены на некоторые товары народного потребления в столице в 1924 году:

Масло русское 90 коп. /фунт[178], сало — 60 коп. /ф., хлеб белый — 13–20 коп., ржаной — 5–6 коп., картофель — 5 коп., мясо — от 40 до 50 коп., мука ржаная — 5 коп., подсолнечное масло — 20–25 коп., десяток яиц — 50 коп., икра паюсная — 2 руб. 50 коп., песок сахарный — 27 коп., сахар-рафинад — 35 коп., бутылка спирта — 10 руб., газетный номер — 5 коп., папиросы — 16 коп./пачка. Покупательская способность этого нового советского рубля была в 8 раз выше современного российского.

В августе 1925 года максимальный должностной оклад для партийных работников составлял 175 рублей, зарплата квалифицированного рабочего — 50.

Естественно, что, принимая законодательное решение о сохранении исключительного права авторов на свои произведения, партийные и государственные структуры были озабочены проблемой «справедливой оплаты» труда представителей творческих специальностей, без участия которых существовавшая система пропаганды и агитации просто не работала. Новой власти была просто необходима собственная, пролетарская интеллигенция, без которой амбициозная программа по формированию нового человека была обречена на провал. Поэтому даже в тяжелейший период первых лет после Октябрьской революции местными органами советской и партийной власти обеспечивался более-менее сносный уровень жизни талантливых учёных, литераторов и художников, которые получали пайки, охранные свидетельства на квартиры, а также работали по государственным заказам, при условии их лояльности, естественно. Народный артист республики Ф. И. Шаляпин до своего окончательного отъезда из СССР жил в отдельном особняке на Новинском бульваре в Москве, художественному руководителю МХАТ К. С. Станиславскому вместо его дома, реквизированного под гараж СНК РСФСР в Каретном ряду, был предоставлен особняк в Леонтьевском переулке, не обошли вниманием и некоторых других известных деятелей культуры: уже после смерти А. М. Горького флигель особняка Рябушинских был передан под квартиру А. Н. Толстому и т. д.

Проявляя особую заботу о том, чтобы деятели культуры «с именем» возвращались на родину из эмиграции либо, как минимум, не покидали первого государства рабочих и крестьян на Запад, СНК и ВЦИК реализуют полноценную систему индивидуальных отношений с такими людьми. Так, в 1922 году Торгпредство РСФСР заключает с А. М. Горьким эксклюзивный пятилетний договор об издании его собрания сочинений, в соответствии с которым писатель не имел права «ни сам, ни через других лиц издавать свои сочинения на русском языке, как в России, так и за границей». Такое право переходило к Госиздату и могло быть в случае необходимости быть передано Торговому представительству. Ежемесячный гонорар Максима Горького за издание книг на Родине, как правило, не превышал 100 000 германских марок (около 320 долларов), но принимая во внимание, что Алексей Максимович всё ещё живёт на итальянском острове Капри, в большой вилле, которую ему, по слухам, предоставил в знак дружбы Б. Муссолини (что, правда, не помешало итальянской полиции проводить там обыски), и особо возвращаться не собирался, СНК принимает решение о выплате ему невиданного ранее авторского вознаграждения — 100 000 золотых рублей. При этом все его сочинения печатаются в Германии, на лучшей полиграфической базе и на отличной бумаге. Финансовыми делами Горького в Госиздате вместе с М. Ф. Андреевой занимался П. П. Крючков, который вскоре стал его бессменным секретарём и полномочным представителем, совмещая эту работу с деятельностью сексота в ОГПУ М. Ф. Андреева в 1926 году писала: «К сожалению, П. П. абсолютно не имеет возможностей (…) добиться от Госиздата каких-либо отчётов. (…) Сердишься ты напрасно. (…) Ты забыл, должно быть, условия и обстановку жизни в России?» Об этом же несколько писем Алексея Максимовича и баронессы Марии Ивановны Будберг — «Муры», которая была его переводчиком, — в течение нескольких лет. Вот что она писала ему в связи с попыткой продажи прав на экранизацию пьесы «На дне»: «Что же касается требования „скорее денег“ с Вашей стороны, а моей просьбы „подождать“, то тут я, может быть, проявила излишнюю мягкость. (…) Убедительно всё же прошу Вас не предпринимать никаких мер. (…) Деньги у Вас пока есть: 325$ — это 10 000 лир, и должно хватить на месяц».

То есть даже в этом случае необходимые финансовые средства добывались с большим трудом.

Опять же, по слухам, необходимым условием возвращения графа А. Толстого на Родину была оплата его немалых долгов, что, несмотря на тотальный дефицит валюты, не остановило советскую власть в её маниакальном желании громко заявить о том, что ещё один великий эмигрант вернулся домой.

Известный любитель позлословить поэт Саша Чёрный (Александр Михайлович Гликберг) посвятил Алексею Толстому эпиграмму «Хождения по гонорарам»:

В среду он назвал их палачами,

А в четверг, прельстившись их харчами,

Сапоги им чистил в «Накануне».

Служба эта не осталась втуне:

Граф, помещик и буржуй в квадрате —

Нынче издаётся в «Госиздате».

Максим Горький вроде бы как искренне огорчён меркантильными настроениями в писательской среде: «Мои бывшие товарищи: Андреевы, Куприны, Чириковы — это люди, за которых до отчаяния стыдно мне. „Семь повешенных“! „Суламифь“! „Кошки“! И отвратительная, унижающая жадность к деньгам у всех. Всё это мучает меня, разрывает на части. Я начал писать ряд резких статей в форме открытых писем к литераторам — мне

хотелось указать им на требования момента, на их обязанности. Но — куда писать? Кому?» Он же упрекает коллег в популярном литературном «надувательстве», которое, впрочем, относилось к категории вечных пороков: «Индивидуализм — весьма распространённая болезнь в литературной среде. В книгах люди кое-как научились прятать его, но в быте, во взаимных отношениях к читателю, к интересам государства лохмотья индивидуализма демонстрируются вполне бесстыдно. Например, весьма распространена торговля литературой в её незаконченном виде. Никогда не было портных, которые продавали бы одни и те же штаны трём покупателям, но у нас есть писатели, которые одну и ту же книгу или один рассказ продают одновременно двум-трём издательствам…».

Собственные литературные заработки В. В. Маяковского несоизмеримо выше средних. Его трудолюбие и увлечённость делом поражают, как следствие — он один из самых высокооплачиваемых литераторов в стране, и это при том, что поэт получал не самую высокую авторскую ставку.

Следуя партийным установкам, ГИЗ всерьёз озабочено конечной ценой на выпускаемую продукцию — сейчас бы такая инициатива точно не помешала. Издательства были обязаны реализовывать государственную концепцию о том, что массовая книга должна быть дешёвой и доступной. Одновременно с этим необходимо было выполнять план не только по наименованиям, но и по реализации напечатанных произведений.

В этих целях ГИЗ устанавливает для оплаты авторского листа со стихами ставку в 200 рублей, при необходимом количестве в 750 строк. Для прозы его стоимость выше — 425 рублей. Маяковский обращается к заведующему литературно-художественным отделом Госиздата Г. Б. Сандо-мирскому[179]: «… при норме расценок, предлагаемых Гизом, мне для отработки договорных сумм пришлось бы писать в год не менее 10 поэм по 100–150 строк ежедневно — иначе говоря, это предложение перейти на халтуру — предложение для меня неприемлемое» (Маяковский В. В. Поли. Собр. соч. Т. 13. С. 129).

Начиная с 1918 года поэт пробовал себя в самых различных сферах: писал киносценарии и пьесы, рисовал плакаты, сочинял стихотворные лозунги и частушки, десятки фельетонов и очерков, создавал первую советскую рекламу. В октябре 1919 года 26-летний Владимир Маяковский пришёл в художественный отдел Российского телеграфного агентства при Всероссийском центральном исполкоме Советов (РОСТ). Вместе с талантливым плакатистом, учеником Константина Коровина Михаилом Черемных они создали совершенно новый жанр в революционном искусстве и, пожалуй, один из самых эффективных методов пропаганды.

В период военной разрухи у РОСТА не было ни достаточных денег, ни технических средств, ни типографского оборудования для массового производства агитационных плакатов, поэтому специальные трафаретчики должны были изготавливать за ночь 25 копий с оригинального рисунка, затем ещё 50, затем созданные заготовки уже появлялись в людных местах в Москве или отправлялись в другие города. Благодаря такому решению агитплакаты создавались практически сразу, тираж каждого достигал трёхсот экземпляров.

«Техника размножения и рассылки „Окон“ была молниеносной, — вспоминал Михаил Черемных. — Получив оригинал, трафаретчик должен был на следующий же день уже принести готовыми 25 экземпляров, на второй день — ещё 50, через несколько дней бывал готов весь тираж, доходивший до 300 экземпляров. Трафаретчик работал обычно с семьёй или с небольшим коллективом. Первые копии, полученные от трафаретчиков, сейчас же рассылались в самые отдалённые отделения… Позднее кроме копий посылали и трафареты, чтобы „Окна“ размножались уже на местах».

«Дождик, дождь, впустую льёшь…» Рисунок А. М. Родченко, текст В. Маяковского.

1923 г. ГММ

По словам самого Маяковского, «диапазон тем огромен. Агитация за Коминтерн и за сбор грибов для голодающих, борьба с Врангелем и тифозной вошью, плакаты о сохранении старых газет и об электрификации…» Срочные телеграфные вести, изданные декреты, карикатуры на врагов революции становились темами ежедневных выпусков.

Только за один январь 1921 года им были написаны более 75 текстов к различным изображениям: «Товарищи, в РСФСР власть в руках рабочих и крестьян…», «Делайте предложение!», «В России разруха», «Если даже совсем окончим войну…», «Мы власть Советов упрочили», «Главная трудность восстановления советского хозяйства…», «Они пользуются передышкой», «По 17 декабря в Донецкий бассейн отправлено…», «Белогвардейские заграничные газеты пишут…», «Заносы не дают железным дорогам жить…», «Вот куда идут деньги, предназначенные беднякам!», «Взгляд киньте на то, что делается в Индии…», «Дожмём!», «Слушай, шахтер!», «Всё, что может, даёт Коммуна шахтеру…», «Делайте лопаты!», «В Париже совещание „живых сил“», «Россия была союзница французов», «Заря Коммуны разгорается туго», «Каждый прогул — радость врагу», «На топливный фронт!», «Слушай, товарищ!», «Хочешь? — вступи», «Победа в труде», «Галлер выехал в Америку…», «В Европе кризис», «Америка и Япония лихорадочно готовятся к войне», «Думай об армии», «Россия — страна земледельческая…», «Чехарда в палате…», «Всего с начала кампании заготовлено…», «Красная и чёрная», «Деревня своих сыновей на фронт отдала», «На помощь семьям красноармейцев», «Новые силы в III Интернационале…», «Смотри, шахтёр!», «Россия развалена», «За истёкший декабрь…», «Война окончена…», «Крестьянин! Чтобы выработать для тебя…», «Горняк, ты боролся…», «Как освободиться от бед?..», «Кто герой…», «На войне опасность всегда есть…», «За 1919 год было добыто…», «Красноармеец! Если ты демобилизован…», «19 декабря прибыло в Харьков и направлено в Донбасс…», «Образец!», «Саратов. Приказ № 1042 по ремонту паровозов…», «Вместо 2280 товарных вагонов…», «Забивай, забойщик…», «Из Московского района было в 1919 году вывезено…», «Крестьянин, чтоб выработать для тебя сеялки и плуги…», «В связи с острым недостатком топлива…», «Как восстановить хозяйство…», «Без соли хлеб плох…», «Донбассу отправлено…», «Учитесь!», «Для Донбасса формируется поезд с подарками», «Товарищи, смотрите» и двенадцать «окон» к предстоящему съезду горнорабочих и т. д.

Глядя на карикатуры, люди смеялись, и наступавшие со всех сторон враги начинали казаться не такими опасными и непобедимыми. Вокруг «Окон РОСТА» группировались представители молодой художественной интеллигенции, многие из которых впоследствии стали известными журналистами, драматургами, художниками, сатириками — создателями нового репертуара для революционного театра (А. Арго, М. Пустынин, М. Вольпин, И. Грамен).

«Мы тогда чувствовали, что эти строки Маяковского, уверенно вошедшие на улицы и площади Москвы, в конструктивной органичности слились с плакатами, где всё говорило о призывной прямоте обращения к нам и врастало в перестраивающийся быт и придавало ему победную определённость»-вспоминал Лев Кассиль — фельетонист и специальный корреспондент газеты «Известия» (Кассиль Л. А. Талант, не страшившийся будней. Родченко А. М., М.: Советский художник, 1984).

Вместе с Маяковским и Черемных в РОСТе работали Дмитрий Моор (Орлов), Иван Малютин, Амшей Нюрнберг, Казимир Малевич и Илья Машков. Тексты, помимо Владимира Владимировича, писали Михаил Вольпин и поэт-песенник Борис Тимофеев-Еропкин.

Постепенно поэт стал неформальным идеологом большевистской наглядной агитации и пропаганды, выступал по этому поводу с докладами «Изобразительное искусство и производственная пропаганда» на различных конференциях и совещаниях, например 29 января 1921 года вместе с Осипом Бриком в Доме печати. «В субботу 29 января в Доме печати состоялось… многолюдное собрание представителей всех заинтересованных партийных и советских организаций, обсуждавшее доклады тт. Брика и Маяковского на тему о „Производственной пропаганде в искусстве“. Докладчики настаивали на необходимости перенесения центра общественного внимания… на производство материальных благ. В докладе тов. Маяковского указывалось на целый ряд организационных практических мер в связи с плакатной агитацией, которые необходимо провести в жизнь… В ближайшее время состоится продолжение интересной дискуссии» (Известия. 1 февраля 1921 года).

На его авторитетное в этом вопросе мнение ссылался журнал ЦК РКП(б) «Вестник агитации и пропаганды»: «Художественные плакаты на отвлечённые темы, хотя бы и прекрасно выполненные, мало достигают цели, потому плакаты следует писать не вообще о „труде“ или „прогульщиках“, а конкретно: о прогульщиках данного завода — Степане Иванове или Василии Петрове, связывая этого прогульщика с разрухой в остальной области хозяйства» (цит. по Сенюшкин Ф. Формы и методы производственной пропаганды // Вестник агитации и пропаганды. 1921. № 9–10. С. 61).

Некоторые плакаты не проходят цензуру — так, ранее изготовленный для «Окон РОСТА» № 494 плакат «Да здравствует революционная инициатива!», изображавший столкновение рабочих с полицией перед зданием заводской конторы, был забракован Государственным издательством «как погромный».

Помимо всего прочего, В. Маяковский активно занимался кинематографом. Его актёрский дебют состоялся в двухчасовой немой трагикомедии режиссёра Владимира Касьянова «Драма в кабаре футуристов № 13». Вместе с поэтом в фильме снимались Наталья Гончарова и Михаил Ларионов, но настоящим его успехом стала драма «Барышня и хулиган». В основу сценария, написанного совместно с Евгением Славинским, был положен сюжет рассказа «Учительница рабочих» Эдмондс Де Амичиса.

По сценарию Владимира Маяковского, написанному по мотивам романа Джека Лондона «Мартин Иден», Николай Туркин снял фильм «Не для денег родившийся» (сам сценарист сыграл в нём заглавную роль поэта-футуриста Ивана Нова).

Фасад здания с рекламой Моссельпрома. Фото А. М. Родченко

Как утверждает известный теоретик искусства, профессор Б. А. Успенский, эта картина получилась отчасти биографичной, но, как назло, и в этом случае все её копии оказались утерянными.

Затем была совместная съёмка с Лили Брик в «Закованной фильмой», а к 10-летию Октября поэт написал сценарий эксцентричной кинокомедии «Октябрюхов и Декабрюхов», которая тоже получилась новаторской — режиссёры Андрей Смирнов и Александра Искандер включили в ткань картины документальную съёмку Николая II, фрагменты польской и немецкой кинохроники, мультипликации, сделанной в стилистике «Окон РОСТа».

Лили Брик вспоминала: «Весной 1918 года, когда Маяковский снимался в Москве в кинофильме, я получила от него письмо: „На лето хотелось бы сняться с тобой в кино. Сделал бы для тебя сценарий“. Сценарий этот был „Закованная фильмой“. Писал он его серьёзно, с увлечением, как лучшие свои стихи.

Бесконечно обидно, что он не сохранился. (…) Мучительно, что я не могу вспомнить название страны, которую едет искать Художник, герой фильма. Помню, что он видит на улице плакат, с которого исчезла Она — Сердце Кино, после того как Киночеловек — этакий гофманский персонаж — снова завлёк её из реального мира в киноплёнку. Присмотревшись внизу, в уголке плаката, к напечатанному петитом слову, Художник с трудом разбирает название фантастической страны, где живёт та, которую он потерял. Слово это вроде слова „Любландия“. Оно так нравилось нам тогда! Вспомнить я его не могу, как нельзя иногда вспомнить счастливый сон».

Виктор Шкловский писал, что Владимир Владимирович любил кино «организованно-хроникальное», при этом сам автор принял участие лишь в одной такой ленте — политическом манифесте «Евреи на земле».

Работа над этой картиной началась в 1926 году, одновременно с реализацией «Южного проекта» по переселению горских еврейских семей в степной Крым. Согласно задумке властей были созданы специальные административные районы, в которых переселенцы должны были получить землю для сельскохозяйственных нужд, правда, для этого были выделены полупустынные территории — амбициозная программа встретила «недопонимание» у населения, так как, помимо евреев, на полуостров переселялись татары и безземельные крестьяне с Украины.

В съёмках фильма кроме Виктора Шкловского и Лили Брик участвовал Абрам Роом. Работа продвигалась довольно сложно, обстановка на съёмочной площадке была крайне нервозной, поэтому картина не особо удалась, впрочем, как и сама грандиозная кампания по переселению еврейского населения.

Был ещё один сценарий, написанный самой Лили Юрьевной, с интригующим названием «Любовь и долг, или Кармен» (1929), в работе над которым поэт также принял живое участие. «Маяковский был доволен такой затеей. Он всячески хвалил меня за сценарий, и ему захотелось сыграть в нём главную роль. <…> Когда Маяковский так горячо отнёсся и к сценарию, и к своей роли в нём, мы решили снимать всей нашей компанией — Осип Максимович, Кирсановы, Асеев, Кручёных, я… Оформлять тоже должен был кто-то из друзей-художников, не помню кто. Поставить помогут Игорь Терентьев и Кулешов. Денег за работу брать не будем. Попросим у Совкино на месяц павильон, и, если фильм получится интересный и выйдет на экраны, тогда нам и деньги заплатят».

Несмотря на то что Брик практически убедила Главный репертуарный комитет в том, что новый фильм должен был стать пародией на «заграничную кинохалтуру», сценарный план был забракован комиссией — её члены разглядели в заявке очевидную аллюзию на собственную деятельность. Последним осуществлённым кинематографическим проектом Маяковского был сценарий фильма «Как поживаете?», который тоже практически сразу был запрещён и запущен в производство только после значительных переделок и под новым названием «Три комнаты с кухней». Поэт не принимал участия в съёмках, и его имя не значилось в титрах. [3.20]

Позднее Владимир Владимирович в статье «Караул!» рассказывал о трагической судьбе этой работы: «Сценарий „Как поживаете?“ должен был быть ответом на эти вопросы языком кино. Я хотел, чтобы этот сценарий ставило Совкино, ставила Москва („национальная гордость великоросса“, желание корректировать работу во всех её течениях). Прежде чем прочесть сценарий, я проверил его у специалистов — „можно ли поставить?“ Один из наших лучших режиссёров и знаток техники кино, Л. В. Кулешов, подсчитал и ответил:

— И можно, и нужно, и стоит недорого.

Не желая расставаться со свежим сценарием, я сам прочёл его литературному заву и отделу Совкино в составе тт. Бляхина, Сольского, Шкловского и секретаря отдела. Чтение шло под сплошную радость и смех.

После чтения.

Бляхин: Великолепная вещь! Обязательно надо поставить! Конечно, есть неприемлемые места, но их, конечно, переделаете.

Шкловский: Тысячи сценариев прочёл, а такого не видел. Воздухом потянуло. Форточку открыли.

Сольский и секретарь: — То же.

Блестящее отношение соответствовало блестящей скорости.

Через два дня я читал сценарий правлению Совкино. Слушали тт. Шведчиков, Трайнин, Ефремов, секретарь, из слушавших ранее — тт. Бляхин и Кулешов.

Слушали с унынием. Тов. Ефремов сбежал (здоровье?) в начале второй части.

После — прения. Привожу квинтэссенцию мнений по личной записи на полях сценария; к сожалению, не велась стенографическая запись этого гордого, побуждающего к новой работе зрелища.

Тов. Трайнин: Я знаю два типа сценариев: один говорит о космосе вообще, другой — о человеке в этом космосе. Прочитанный сценарий не подходит ни под один из этих типов. Говорить о нём сразу трудно, но то, что он не выдержан идеологически, — это ясно.

Тов. Шведчиков: Искусство есть отражение быта. Этот сценарий не отражает быт. Он не нужен нам. Ориентируйтесь на „Закройщика из Торжка“. Это эксперимент, а мы должны самоокупаться.

Тов. Ефремов (вернулся уже в начале речи Трайнина): Никогда ещё такой чепухи не слышал!

Тов. секретарь оглядел правление, тоже взял слово и тоже сказал:

— Сценарий непонятен массам!

Тов. Кулешов (выслушав обсуждение): О чём же с ними говорить? Видите? После их речей у меня две недели голова будет болеть!

Сценарий не принят Совкино».

(Маяковский В. В. «Караул!» журнал «Новый Леф». М., 1927. № 2, февраль)

Помимо всего прочего, Владимир Маяковский являлся постоянным автором центральных и региональных СМИ (таких оказалось более 60), популярным драматургом — его сатирические пьесы шли не только в столичных и ленинградских театрах, но и в сотнях самодеятельных театральных студий по всей стране, он пробовал себя и как режиссёр массовых мероприятий: революционных праздников и народных шествий, готовил грандиозное шоу в честь 10-летия Великого Октября. Выступая в Театре РСФСР Первом на диспуте «Художник в современном театре», поэт призывал собравшихся: «… Взятие Зимнего дворца „Лесом“ Островского не разыграешь! Это химера!.. Весь тот вулкан и взрыв, который принесла с собой Октябрьская революция, требует новых форм и в искусстве. Каждую минуту нашей агитации нам приходится говорить: где же художественные формы? Мы видим лозунги, по которым сто пятьдесят миллионов населения России должны двинуться на электрификацию. И нам нужен порыв к труду не за страх, а во имя грядущего будущего…» [1.96]

Успешность киноленты, театральной постановки или литературного произведения никак не влияла на доходы его создателей. Финансовые расчёты с авторами осуществлялись государством по строгим расценкам и заранее установленным методикам. Уже в первый послереволюционный год Народный комиссариат по просвещению разработал специальную «Инструкцию для заключения договоров с авторами», утверждённую 25 октября 1918 года, согласно которой устанавливались единые ставки авторского гонорара от 700 до 800 рублей за авторский лист (40 000 знаков) для оригинальных произведений, издаваемых впервые. В особых случаях вознаграждение могло было быть в установленном порядке повышено до 1000 рублей или, наоборот, снижено до 500 рублей за авторский лист. Иллюстрации или чертежи, которые были частью текста, полагалось оплачивать отдельно. Более низкие ставки были установлены для переводов — от 250 до 350 рублей, редактуры — 75–150 рублей и т. д.

В том случае если издание повторялось, то гонорары должны были составлять от 20 до 50 % от сумм, выплаченных первоначально. При заказе нового произведения для автора устанавливался порядок, при котором вознаграждение выплачивалось в качестве аванса в размере 25 % от установленного в договоре вознаграждения, а после предоставления готовой к печати рукописи производился окончательный расчёт — выплата 80–90 % гонорара с учётом полученного аванса. В соответствии с действующей инструкцией после подписания автором последнего листа корректуры расчёты должны были быть завершены полностью. В дальнейшем советская бюрократия не особо отошла от этих норм.

Пожалуй, основным заработком В. Маяковского являлись выплаты, получаемые им за участие в многочисленных творческих вечерах и встречах с читателями по всему Советскому Союзу и за его пределами. Как мы помним, первое публичное выступление В. В. Маяковского состоялось 30 ноября 1912 года в артистическом подвале «Бродячая собака» в Петрограде, последнее — в Плехановском институте 9 апреля 1930 года в Москве.

Творческие встречи, общественные дискуссии, доклады и лекции пользовались огромной популярностью среди молодёжи. Анатолий Мариенгоф вспоминал: «В Москве поэты, режиссёры и критики дрались за свою веру в искусство с фанатизмом первых крестоносцев».

По мнению абсолютного большинства современников, Владимир Маяковский был блестящим эстрадным поэтом с огромной армией поклонников. Однако среди его постоянных зрителей были и его литературные противники, приходившие на мероприятия исключительно для того, чтобы устроить очередной скандал. По счастью, у поэта была просто выдающаяся способность быстро парировать самые едкие реплики и комментарии публики. В большинстве случаев он своими молниеносными, убийственными ответами мог расположить зал в свою сторону, при этом довольно часто ни он сам, ни его оппоненты в выражениях не стеснялись. «Выступления иногда продолжались по нескольку часов, и по их окончании Маяковский чувствовал себя совершенно опустошённым, „выдоенным“», как он сказал как-то редактору ГИЗ Н. Брюханенко.

Как правило, каждая из таких встреч продолжалась минимум три часа и требовала от поэта огромной самоотдачи, напряжения всех физических и моральных сил. Несмотря на большую нагрузку, отдельное время традиционно отводилось для ответов на вопросы и записки публики, об этом даже специально указывалось в афише.

По воспоминаниям Натальи Брюхоненко, администратор Маяковского «тихий еврей» П. И. Лавут (он получал 1/3 от выручки) устраивал вечера выступлений в полном соответствии с классическими представлениями о шоу-бизнесе: сначала по городу или курортному посёлку (речь шла о пребывании поэта в Крыму, Кисловодске или Минеральных Водах) на афишных тумбах появлялся тизер — афиши, на которых огромными буквами было напечатано одно слово:

МАЯКОВСКИЙ

В. В. Маяковский выступает в аудитории Политехнического музея с поэмой «Хорошо». Фото С. И. Тулес. 1927 г.

«Когда все узнавали о его приезде и заинтересованные ждали — где? и когда? — появлялась вторая афиша с точным указанием дня, места выступления и с тезисами разговора-доклада.

Билеты всегда были распроданы все. Да ещё сколько людей приходило слушать по пропускам, по запискам! Если Маяковский читал не всё, что стояло в афише, он что-нибудь прибавлял.

Тогда в Крыму каждое выступление начиналось так: Маяковский выходил на эстраду, рассматривал публику, снимал пиджак, вешал его на стул. Затем вынимал из кармана свой плоский стаканчик и ставил его рядом с графином воды или бутылкой нарзана.

Из публики сразу начинались вопросы и летели записки: „Как вы относитесь к Пушкину?“, „Почему так дороги билеты на ваш вечер?“

— Это неприлично — подтягивать штаны перед публикой! — кричит кто-то.

— А разве приличнее, чтоб они у меня упали? — спрашивает Маяковский.

— А женщины больше любят Пушкина, — снова выкрикивает какая-то задира.

Маяковский спокойно:

— Не может быть! Пушкин мёртвый, а я живой.

Темы разговора были: против есенинщины, против мещанства, против пошлятины, черёмух и лун. За настоящие стихи, за новый быт.

Говоря о проблеме формы и содержания, Маяковский приводил строчки чьих-то стихов, недавно напечатанных в газете „Красный Крым“:

В стране советской полудённой

Среди степей и ковылей

Семен Михайлович Будённый

Скакал на сером кобыле.

— Стихи о Будённом надо писать, — говорил Маяковский, — но его кобылу в мужской род переделывать совершенно не нужно.

— Писать о советской эмблеме — серпе и молоте — тоже обязательно надо, но не надо делать это так, как поэт Безыменский. Писать „серп и молоток“ — это значит неуважительно писать о нашем гербе. А если ему придётся рифмовать слово „пушка“? Он, наверно, не постесняется написать:

Там и Кремль и царь-пушка,

Там и молот, и серпушка.

— Есть поэты, — говорил Маяковский, — которые сочиняют так:

Я — пролетарская пушка,

Стреляю туда и сюда…

(Хохот в публике.) От такой формы пролетарская пушка начинает стрелять и в наших, и в ваших.

Кажется, тогда же, в Крыму, Маяковский приводил ещё и такой пример:

„Вот Жаров написал текст марша. В нём некоторые слова даны в кавычках. Очевидно, товарищ Жаров представляет себе это так: идут люди, двумя ногами такт марша отбивают, а третьей маленькой ногой — кавычки“.

После антракта, во втором отделении, Маяковский читал стихи.

Сначала Маяковский комментировал стихи — например, объяснял, откуда идёт такое выражение, как „ваше слово слюнявит Собинов и выводит под берёзкой дохлой…“, или кто такой Шенгели.

Маяковский выступал не как чтец, а как пропагандист своих стихов. Во время чтения в публике были полная тишина и напряжённое внимание. Последние строки „Письма Горькому“ в большинстве случаев покрывались аплодисментами. По окончании — всегда буря аплодисментов.

Однажды в Ялте, в городском саду, Маяковский выступал на открытой сцене. Рядом шумело море. Вдруг поднялся сильный ветер, срывая листья с деревьев, закружил их по эстраде и разметал бумажки на столе.

— Представление идёт в пышных декорациях, — торжественно сказал Маяковский. — А вы говорите — билеты дорогие!» [1.36]

Сегодня в фондах Государственного музея В. В. Маяковского (ГММ) находится около 20 000 записок от слушателей, сохранённых поэтом в своём архиве.

Вот только некоторые из них (их оригинальная орфография сохранена):

Одна из тысяч записок В. В. Маяковскому из фондов ГММ

Товарищ Маяковский

Так понятны и интересны ваши стихи тогда, когда их слушаешь из ваших уст. Но если начнёшь читать их сам то можно поломать голову… Мы хотим слушать эти стихи от вас то и пишите для нас для нашего понимания..

Вольдемар! Я люблю вас.

Маяковский

Сегодня тут только я да вы.

Забыты серое

мимолётное мгновения?

Моя душа закована в дни. Листом истлевшим…

Тов. Маяковский

Скажите какие же заслуги Есенина что он стал на страницах

истории русской литературы

т. Маяковский

Как вы смотрите на женщин и что вы ей посвятили

в своих произведениях

Кто ваша жена и как вы к ней относитесь

Милый Володечка! О!

Если бы знал, как я тебя люблю. Я вижу тебя во сне, и наслаждаюсь

твоим очаровательным образом.

Влюблённая.

Верно ли, что Хлебников гениальный поэт, а вы, Маяковский, перед ним мразь?

Маяковский! Ответь

Почему ваши произведения продаются по очень дорогой цене

тов. Маяковский

знай что большинство молодняка и особенно рабочая молодежь у кого больше развито классовое чутье всегда понимало и будет понимать ваше творчество. Ваши стихи о спецодежде больше воспринимаются, чем те, кто пишет о фильтикосовых чулках и изячных модниц.

На всё насмешка пустоплётов.

В. В.

Мне кажется, что Вы не совсем поэт массы, а скорее индивидуалист, т. Как читаешь Ваши произведения и видишь: я Маяковский, Я, Я, и Я.

К чему всё это?

В. В.

Когда у человека на душе пустота, то для него есть два пути: или молчать, или кричать. Почему вы выбрали второй путь?

Маяковский ответил: «Автор этой записки забыл, что есть и третий путь: это — писать вот такие бездарные записки».

В некоторых мемуарах отмечалась удивительная реакция слушателей на то, как сам Владимир Владимирович читал стихи:

— «в зале воцарилась атмосфера необычайной взволнованности» (П. Лавут);

— «он читал с каким-то особым волнением и подъёмом, иногда заглядывая в маленькую записную книжку, которую держал в руке. В зале стояла абсолютная тишина» (А. Бромберг);

— «когда я слушала поэму, мне стало страшно» (Л. Маяковская);

— «когда он кончил читать, все встали и стоя аплодировали» (Н. Брюханенко);

— «потрясение было так велико, что я просто не соображаю, что делаю: я кричу, топаю ногами. Незнакомая девушка рядом вдруг целует меня в щёку» (В. Катанян).

Поэт даже планировал написать «универсальный» ответ для авторов типичных вопросов, но даже если бы он и был написал, то вряд ли он сильно отличался бы от содержания рубрики «Вас не понимают рабочие и крестьяне» из первого номера «Нового Лефа» (1928). Маяковский писал: «Я ещё не видал, чтобы кто-нибудь хвастался так: „Какой я умный — арифметику не понимаю, французский не понимаю, грамматику не понимаю“. Но весёлый клич: „Я не понимаю футуристов“ несётся пятнадцать лет, затихает и снова гремит возбуждённо и радостно. На этом кличе люди строили себе карьеру, делали сборы, становились вождями целых течений». [1.295]

Журнала «ЛЕФ» № 2, 1923 г.

Такая форма открытого общения с публикой была невероятно популярна. Трибуны для ораторов стояли везде: в консерватории, в Колонном зале (бывшем Благородном собрании), в Политехническом музее, в большинстве театров, в том числе театре Зимина, в дни, когда там нет спектаклей, в кафе «Стойло пегаса» (оно принадлежало на паях Сергею Есенину и Анатолию Мариенгофу) и других, порой самых неожиданных местах.

Помимо штатных выступающих из числа профессиональных пропагандистов, в числе любимцев публики значились Валерий Брюсов, Константин Бальмонт, Андрей Белый, Вадим Шершеневич (это тот, который «я, товарищи, поэт гениальный» и «штаны украл»), Сергей Есенин и сам Владимир Маяковский.

Политехнический

Взяли музей.

Взяли! И там —

С барабана эстрады

Грянули глотки

Лихих бунтарей,

Сами своим

Выступлениям рады,

Бросили лапы Борьбы якорей.

Шум.

Крик.

Свист.

Смех.

Кто — против.

Кто — за

Но для нас

Этот свист —

Успех.

Взбудораженный гам —

Бирюза.

Драться — так драться!

Оратор таковский,

Здоровенный

Кулак подымая, Тигром рявкал:

— Я — Маяковский… [1.92]

На дискуссии «Чистка современной поэзии» в Политехническом музее в Москве Владимир Маяковский для разогрева аудитории, как обычно, предлагал «вычистить» из современной литературы поэтов, обходящих в своих стихах современность. Более всего от «горлана» досталось Анне Андреевне Ахматовой, которую он на самом деле просто обожал. Дмитрий Фурманов, который участвовал в диспуте, писал: «Комнатная интимность Ахматовой, мистические стихотворения Вячеслава Иванова и его эллинские мотивы — что они значат для суровой, железной нашей поры? Разумеется, как литературные вехи, как последыши рухнувшего строя, они найдут своё место на страницах литературной истории, но для нас, для нашей эпохи — это никчёмные, жалкие и смешные анахронизмы».

Ещё один участник вечера журналист «Огонька» Э. Л. Миндлин вспоминал: «Когда Осип Брик поставил на голосование предложение Маяковского: запретить Анне Ахматовой на три года писать стихи, „пока не исправится“, большинство простым поднятием рук поддержало Маяковского»[180].

Каждое публичное выступление Владимира Владимировича можно было назвать полноценным моноспектаклем, к которым он тщательно готовился, продумывал все детали: начиная от темы и текста афиши до стихотворений, которые он планировал прочитать перед зрителями.

10 сентября 1928 года в Красном зале МК ВКП(б) редакция «Комсомольской правды» организовала специальный вечер, открывая который её главный редактор Тарас Костров[181] обратился к собравшимся: «Перед выездом за границу Маяковский хочет побеседовать со своими читателями о том, как ему писать о загранице, хочет получить задание — „командировку“, — не ту командировку, по которой подлежащие ведомства выдают заграничный паспорт, а словесный мандат, „наказ“ от своей аудитории…» («Комсомольская правда» № 212,12 сентября 1928).

В. В. Маяковский среди красноармейцев на вечере книги в Октябрьских лагерях в Подмосковье. 9 июня 1929 г. Фото ТАСС

Рассказы Владимира Владимировича о его зарубежных поездках вызывали особенный интерес у молодёжной аудитории. В отличие от многих коллег, Маяковский не без проблем, но относительно свободно выезжает за границу, путешествует довольно много. Первая его поездка состоялась в мае 1922 года в Ригу, куда он приглашён для чтения лекций в качестве основного идеолога русского футуризма, но эту встречу неожиданно отменяют латвийские организаторы турне. Более того, местная полиция осуществляла скрытое наблюдение за «известным советским пропагандистом», а власти арестовали весь тираж поэмы «Люблю», который был издан еврейским культурным обществом «Арбетергейм» и предназначался для продажи в Латвии. Только с очень большим трудом спустя месяц владелице рижской типографии Гитель Левин удалось вернуть его назад. Маяковский ответил латвийским официальным лицам стихотворением «Как работает республика демократическая?»:

Во-первых,

как это ни странно,

и Латвия — страна.

Все причиндалы, полагающиеся странам,

имеет и она.

И правительство (управляют которые),

и народонаселение,

и территория…

Территория

Территории, собственно говоря, нет —

только делают вид…

Просто полгубернии отдельно лежит (…)

Тем более, говорят, что и пушки есть:

не то пять,

не то шесть…

И в наши неспокойные дни эти стихи, не потерявшие своей злободневности, можно с большим успехом исполнять на многочисленных телевизионных ток-шоу. Тональность, а самое главное — основные идеи, которые обсуждаются в студиях, остались практически без изменений, впрочем, как и позиция латвийского правительства.

Через несколько месяцев, в начале октября, он отправился в Берлин, где в то время находились Лили и Осип Брики. В немецкой столице у В. Маяковского было несколько публичных выступлений и неформальные встречи с русскими литераторами-эмигрантами, а также актуальными немецкими художниками. Он посетил «Первую русскую художественную выставку» в галерее Van Diemen, открывшуюся 15 октября, на которой экспонировались десять его плакатов, сделанных для РОСТА, принял участие в дискуссионных вечерах, выступал в Доме искусств с чтением стихов, обсуждал возможность издания своих книг в Германии. По приглашению С. П. Дягилева сумел съездить на неделю в Париж, где, благодаря легендарному русскому продюсеру познакомился с Пикассо, Делоне, Браком, Леже, Кокто, встречался с Михаилом Ларионовым и Натальей Гончаровой, Виктором Бартом, посещал выставки и театры. Свои впечатления он оставил в очерках, напечатанных в январе — феврале 1923 года в «Известиях ВЦИК», была написана ещё и брошюра «Семидневный смотр французской живописи», но при жизни поэта она не была опубликована.

В середине декабря по возвращении в столицу Владимир Маяковский объявил о двух своих выступлениях — «Что делает Берлин?» и «Что делает Париж?» — в Политехническом музее, которые прошли при полных залах и понравились всем, кроме Лили Юрьевны.

Затем Владимир Маяковский запланировал длительное зарубежное турне в качестве специального корреспондента «Комсомольской правды», в связи с чем редакция газеты обратилась в Мосфинотдел:

«Тов. Маяковский командируется ЦК ВЛКСМ и редакцией газеты „Комсомольская правда“ в шестимесячную поездку по маршруту Москва, Владивосток, Токио, Буэнос-Айрес, Нью-Йорк, Париж, Рим, Константинополь, Батум.

ЦК ВЛКСМ и „Комсомольская правда“ просят дать тов. Маяковскому разрешение на вывоз необходимой для поездки и жизни за границей суммы в иностранной валюте.

Вопрос о поездке согласован с Агитпропом ЦК ВКП(б).

Секретарь ЦК ВЛКСМ Мильчаков.

Ответственный редактор „Комсомольской правды“ Костров».

На копии письма сохранилась приписка А. И. Свидерского — члена коллегии наркомпроса и руководителя Главискусства: «Наркомфину Н. П. Брюханову. Очень прошу удовлетворить просьбу т. Маяковского в сумме 1000 долларов, о каковой мы с вами договорились по телефону 2 месяца назад. 2.IX-28 г.», уже в июле вопрос был решён.

Деньги были им получены 6 октября. Однако Владимир Владимирович, выехав из Москвы 8 октября, ограничился только посещением Берлина и Парижа — так сложились обстоятельства.

На встречах с поэтом шумная аудитория молодых пролетариев с особым удовольствием узнавала о трагическом положении и нищем существовании русских эмигрантов вне Родины. И, конечно же, с аншлагами проходили лекции — отчёты по итогам путешествий по Америкам. Поэт выступает с тематическими докладами «Нью-Йорк и Париж», «Дирижёр трех Америк», «Форд. Как он есть» и т. д.

Средняя цена входного билета на такую встречу — 1 рубль, для льготников, например для членов МОПР[182] — 50 коп.

Известен случай, когда Владимир Маяковский сам продавал билеты на свой концерт.

Во время американского турне цена за вход составляла 50 центов. Его первая лекция для американской публики проходила в Central Opera House в Нью-Йорке при переполненном зрителями зале и была организована Давидом Бурлюком. Проживая с 1922 года в Нью-Йорке, Бурлюк продолжал именовать себя «отцом российского пролетарского советского футуризма». К первому юбилею революции даже выпустил книгу «Десятый Октябрь», с гравированным портретом В. И. Ленина и поэмой «Апофеоз Октября»:

И горе тем, кто на рабочих дело

Всемирное готовит хитрость сап.

Совет Союз — готов… снаряд умело

Швырнёт в капитализма жаб!

Эмигрантская газета «Русский голос» писала: «Наконец на эстраде появился сам Маяковский. Сильный, большой, здоровый. Трудно описать, что произошло в публике. Посыпались несмолкаемые аплодисменты. Маяковский пытался заговорить. Но аплодисменты не прекращались. Поднялись со своих мест. Стучали об пол…».

Маяковский выходит на сцену, снимает пиджак, закатывает рукава рубашки и закуривает папиросу… Выступления, как правило, проходили в форме «разговора-концерта» (так было написано в афише) и состояли из двух отделений: первое — лекция-доклад о современной поэзии «Как я работаю над стихом» или «Моё отношение к Пушкину и Есенину», «Негритянский великий поэт А. С. Пушкин», второе — чтение стихов и ответы на вопросы. Владимир Владимирович искренне убеждён, что всё, о чём говорится с партийных трибун, необходимо облечь в стихотворную, понятную людям форму. Его выступления касаются злободневных тем, и стихи на них читаются такие же: «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру», «Рабочим Курска, добывшим новую руду…», очень много говорилось о новом в искусстве и новой литературе:

Надо,

чтоб поэт

и в жизни был мастак.

Мы крепки,

как спирт в полтавском штофе…

В аудитории № 1 Политехнического музея при аншлаге проходил диспут В. Маяковского с его «любимым» оппонентом «блистательным Анатолием» (А. В. Луначарским) на тему «Поэзия — обрабатывающая промышленность». Нарком — выпускник Цюрихского университета, известный литературный критик и драматург — считался одним из лучших полемистов своего времени. Его публичные религиозные споры с Александром Введенским — лидером и идеологом обновленческого раскола в Русской Православной церкви, а также, по общему мнению, одним из лучших столичных ораторов, — тоже проходили в бывшем Императорском Мариинском театре при полном аншлаге, а материалы самой дискуссии были изданы А. В. Луначарским в виде отдельной брошюры «Христианство или коммунизм. Диспут с митрополитом[183] А. Введенским».

Споры были действительно жаркими, и в определённой мере характеризовали отношение общества к, как казалось ещё вчера, незыблемому институту православной церкви. Сам себя назначивший митрополитом Введенский позволял себе глубокие, на первый взгляд, пассажи типа: «Из того, что Шейдеманы, Эберты и Носке не поняли Маркса, следует ли, что идея Маркса неверна? Нет. Из того, что идея Христа унижалась по близорукости, благодаря тем близоруким, так сказать, очкам, которые надевали маленькие ученики Христа, что в истории церкви как в кривом зеркале исказилось это непонимание, следует ли говорить, что подлинное христианство с точки зрения правды есть учение отжившее? Я полагаю, что христианство, правильно понятое, не есть учение отжившее, но есть то учение, которым дышит сейчас, вот в эту минуту, вся аудитория. Это не парадокс. Христианство близко всем, как воздух» (Луначарский А. В. Христианство или коммунизм. ГИЗ. Л., 1926).

А. Веденский в патриаршем облачении на фоне собственной коллекции произведений искусства. Фото из журнала «LIFE»

Так что совсем не удивительно, что такие баталии на религиозные темы пользовались особой популярностью у зрителей. Особенно когда от имени богоборцев, помимо народного комиссара, с трибун выступали и известный адвокат Шпицберг, и старые революционеры Скворцов-Степанов, Емельян Ярославский (Миней Губельман), и многие другие.

В 1929 году, когда период «великого перелома» только начинался, власти пытаются активно привлекать В. Маяковского для участия в этой широко развёрнутой атеистической кампании. Поэт вместе с А. М. Горьким, Н. И. Бухариным, А. В. Луначарским выступал на II съезде Союза безбожников, на котором вместе со всеми делегатами поддержал идею об отказе от «заигрывания» с церковью.

Опыт якобинцев, в период Великой французской революции объявивших войну католицизму, грабивших церкви, уничтожавших священные предметы и проводивших карнавалы вместо церковных служб (если Бог есть, то почему он нас не наказывает?), оказался как никогда востребован коммунистами.

Стихи Маяковского «Когда голод грыз прошлое лето, что делала власть Советов?» и «Когда мы побеждали голодное лихо, что делал патриарх Тихон?» выглядят как иллюстрации к приговорам ревтрибуналов. Они были написаны 20 марта 1923 года по партийному поручению, а затем сразу же были напечатаны в «Бюллетене Пресс-бюро Агитпропа ЦК РКП», а уже через несколько дней — во всех центральных газетах:

Тихон патриарх,

прикрывши пузо рясой,

звонил в колокола по сытым, городам,

ростовщиком над золотыми трясся:

«Пускай, мол, мрут,

а злата —

не отдам!»

Всё это откровенная и, по всей видимости, хорошо оплаченная неправда, тем более что подобного отношения к себе Патриарх Тихон[184] никак не заслуживал.

Патриарх Московский и всея России Тихон. 1 ноября 1981 года Архирейским собором РПЦЗ канонизирован в лике исповедников

Когда в начале 1923 года Патриарха перевели из Донского монастыря в тюрьму ГПУ на Лубянке, где его регулярно допрашивали Тучков и Агранов. Обращение с главой церкви, по его собственным словам, «не было особенно крутым»: всё-таки его содержали в одиночной камере и даже готовили ему постную пищу (ничего скоромного он просто не ел). После тридцати восьми дней тюремного заключения Святейший снова был переведён в Донской монастырь под домашний арест. 16 марта 1923 года Я. Агранов предъявил Патриарху Тихону постановление, в котором тот обвинялся в публичных призывах к свержению советской власти и возбуждении масс к «сопротивлению законным постановлениям правительства». Старший майор госбезопасности убеждал его, что можно значительно улучшить отношение властей к церкви, если пойти на определенные уступки и признать вину перед народом.

16 июня 1923 года глава РПЦ обратился в Верховный суд с заявлением: «Будучи воспитан в монархическом обществе и находясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен к советской власти враждебно, причём враждебность из пассивного состояния временами переходила к активным действиям, как-то: обращение по поводу Брестского мира в 1918 году, анафематствование в том же году власти и, наконец, воззвание против Декрета об изъятии церковных ценностей в 1922 году. Все мои антисоветские действия, за немногими неточностями, изложены в обвинительном заключении Верховного суда. Признавая правильность решения суда о привлечении меня к ответственности по указанным в обвинительном заключении статьям Уголовного кодекса за антисоветскую деятельность, я раскаиваюсь в этих поступках против государственного строя и прошу Верховный суд изменить мне меру пресечения, то есть освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному суду, что я отныне советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежёвываюсь как от зарубежной, так и от внутренней монархически-белогвардейской контрреволюции». В московских газетах сохранилось описание того, как москвичи встречали своего Патриарха у ворот тюрьмы. Одна из них писала: «Многотысячная толпа задолго залила всю площадь около тюрьмы. Вдали стоял экипаж. Большой отряд чекистов по обе стороны толпы образовал коридор от ворот тюрьмы к экипажу. После долгого ожидания раскрылись ворота и показался Патриарх. Длинные всклокоченные седые волосы, спутанная борода, глубоко впавшие глаза на осунувшемся лице, ветхая солдатская шинель, надетая на голое тело. Патриарх был бос… Потрясённая многотысячная толпа, как один человек, опустилась на колени и пала ниц… Медленно шёл Патриарх к экипажу, обеими руками благословляя толпу, и слёзы катились по его измученному лицу». Сам святитель Тихон, когда ему задавали вопрос о покаянии перед безбожной властью, отвечал: «Пусть погибнет имя моё в истории, только бы Церкви была польза».

Священнослужители — участники процесса об изъятии церковных ценностей. 1922 г. Фото В. К. Буллы

После изучения общественных настроений Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение отказаться от заранее спланированного публичного процесса над главой церкви, решив сосредоточиться на идеологических методах борьбы с «опиумом для народа».

31 июля в большом зале Консерватории состоялся очередной диспут на тему: «Раскаяние Тихона — кто такое Тихон: патриарх или самозванец — за кем пойдёт народ: за Тихоном или за обновленцами и собором». Мероприятие организовано петербургским антрепренёром, который пригласил для участия в качестве содокладчика (от обновленцев) Александра Введенского, епископов Серафима (Чичагова), Илариона (Троицкого) и архиепископа Крутицкого от Московской Патриархии.

«Вообще, к устройству диспутов надо прибегать с крайней осторожностью, — писал член Центрального Совета Союза воинствующих безбожников СССР А. Т. Лукачевский. — Опыт показывает, что они дают обратный результат — например, разжигают религиозный фанатизм. Стоит только вдуматься в сущность религиозного диспута, и нам логически ясно будет видно, сколько предоставляется возможностей, чтобы диспут получил отрицательное значение. В каждом религиозном диспуте приходится оперировать понятиями и данными различных наук: гносеологии, сравнительного языкознания (например, по критике Библии), истории и археологии; критического отношения ко всему этому от аудитории, мало подготовленной, нельзя ждать… Вот почему Московский Комитет РКП в одном из своих циркуляров предлагает всем райкомам и укомам воздержаться от организации диспутов, допуская их лишь в исключительных случаях, не иначе как с согласия Агитотдела МК. Как правило, диспут можно организовать, когда уже имеется подготовленная аудитория. Например, можно провести диспут при участии учащихся Совпартшколы в виде заключительной главы после лекции по истории материализма и религии» (Агитатор-пропагандист. Владимир, 1922. № 5. С. 12–13).

Судебное заседание по делу об изъятии церковных ценностей.

1922, май. Фото В. К. Буллы

При этом билеты на мероприятия с участием раскольника А. И. Введенского публика буквально рвала из рук, они раскупались по двойной, тройной цене, хотя и так стоили недёшево: первые девять рядов — дороже 150 рублей, галёрка — до 20 рублей. Во время одного из них раскольник[185] говорил собравшимся: «Ладно, будем считать, что я создан Господом, а вы, если так настаиваете, произошли от обезьяны». Луначарский отвечает: «Давайте. Но, сравнивая меня с обезьяной, каждый скажет: какой прогресс! А сравнивая вас с Богом? Какой ужасный регресс!» Так что Александр Васильевич был противником серьёзным и очень опытным.

При всём сопутствующем подобным антирелигиозным мероприятиям ажиотаже Владимир Маяковский старался участвовать в них крайне редко. У него была другая профессиональная специализация — в основном это обсуждение концепций нового революционного искусства и литературы, а также встречи на не менее популярную тему «страданий» русской эмиграции.

23 марта 1927 года всё в том же Политехническом музее проходил диспут «ЛЕФ или блеф?», на котором председательствовал Владимир Максимович Фриче — директор Института русского языка и литературы Академии наук. В одном строю защитников «Левого фронта» вместе с Владимиром Маяковским «стояли» Николай Асеев, Осип Брик, Валерий Жемчужный, Михаил Левидов, Антон Лавинский, Александр Родченко, Варвара Степанова, Виктор Шкловский. Их противников представляли Леопольд Авербах, Александр Воронский, Владимир Ермилов и Вячеслав Полонский[186] — главный редактор журнала «Новый мир». Зал громкими аплодисментами поддерживал действительно блестящее выступление Владимира Владимировича, который окончательно «добил» своих оппонентов, когда прочитал стихотворение «Венера Милосская и Вячеслав Полонский»:

Мещанская жизнь

Не стала иной.

Тряхнём и мы футурстариной.

Товарищ Полонский!

Мы не позволим

любителям старых

дворянских манер

в лицо строителям

тыкать мозоли,

веками

натёртые

у Венер.

Надо сказать, что разговоры об «исключительном стяжательстве» Владимира Маяковского были довольно сильно преувеличены его недоброжелателями. На самом деле в целом ряде случаев им двигал не столько коммерческий интерес — обеспеченный в материальном смысле литератор как раз помогал очень многим: и знакомым беспризорникам, и соседнему детскому дому, проводил благотворительные акции в пользу бедствующих английских рабочих или пострадавших от засухи в Поволжье.

19 февраля 1922 года в Доме печати на Арбате во время выступления артистов мастерской Николая Фореггера (Мастфора) Владимир Маяковский обращался к зрителям: «Никто не покинет зрительный зал без моего разрешения, а разрешение я дам только тем, кто сделает денежный взнос в фонд помощи голодающим в Поволжье». Одновременно организуется аукцион книг с автографами авторов. Книга Маяковского «Всё сочинённое Владимиром Маяковским» с дарственной надписью:

Отдавшему всё

для голодных сёл

дарит Маяковский

своё

«Всё»

продаётся за 18 900 рублей. Всего за один этот вечер собрано более 40 000 000 (или 4000 новых после реформенных) рублей.

Традиционными были встречи с молодёжью, где Владимир Владимирович выступал вместе с молодыми пролетарскими поэтами, при этом весь сбор направлялся в фонд помощи нуждающимся.

В предисловии к дебютному номеру журнала «Новый ЛЕФ» Маяковский признавался: «Рыночный спрос становится у многих мерилом ценности явлений культуры. При слабой способности покупать вещи культуры мерило спроса часто заставляет людей искусства заниматься вольно и невольно простым приспособленчеством к сквернейшим вкусам нэпа» (Маяковский В. В. Читателям. 1927. ПСС Т. 12. С. 128).

Нередко случались конфликты с организаторами выступлений — как правило в связи с тем, что некоторые революционные товарищи справедливо считали, что первый поэт советский должен выступать исключительно бесплатно: «… приходится ездить с чтениями на заработки. К сожалению, и это почти ничего не даёт. Например, в Севастополе не только отказались платить по договору (организаторы, утверждающие, что они мопровцы), а ещё и сорвали лекцию, отменили и крыли меня разными, по-моему, нехорошими словами. Пришлось целый день потратить на эту бузу, собирать заседание секретариата райкома, и секретарь райкома отчитывал в лоск зарвавшегося держиморду. Моральное удовлетворение полное, а карман пустой…» — пишет В Маяковский Лили Брик из Симферополя 8 июля 1926 года.

Иногда «авторские» приходилось «добывать с боем», так как бюрократия глумилась как могла. Тот же Анатолий Мариенгоф описывал эпизод, когда Маяковский в качестве протеста против задержки выплаты причитающихся ему гонораров станцевал в бухгалтерии издательства «сурово-трагическую» чечётку. По свидетельству немногих очевидцев, этот танец был талантливо исполнен на рабочем столе главного бухгалтера, после чего деньги в аккуратных пачках, перевязанных шпагатом, были немедленно вручены скандалисту.

В 1926 году ГИЗ предложил Михаилу Пришвину за роман «Кащеева цепь» по 60 рублей за авторский лист, за очерки и рассказы в газетах и журналах объёмом от одного до полутора авторских листов он получал от 80 до 100 рублей. [1.207] Примерно в это же время, то есть в 1929 году, В. Маяковский запрашивал за авторский лист гонорар в 200 рублей.

При этом обращаясь в литературно-художественный отдел ГИЗ с заявлением, Владимир Владимирович был больше обеспокоен сроками выхода своих книг и способами их распространения, чем собственными заработками, поэтому он периодически предлагал издательству «льготные» расценки по выплате ему авторского вознаграждения: «Прошу ускорить второе издание моей поэмы „Хорошо!“, принятой к печати согласно переговоров с тов. Бескиным, бывших в январе с. г. Поэма „Хорошо!“ разошлась, но вследствие дороговизны не могла попасть в рабочую и вузовскую читательскую массу.

Жалоба на цену неоднократно подымалась в письмах и печати.

Для полного удешевления книги я согласился на минимальный предложенный мне отделом гонорар в 20 к. строка.

Сумму, причитающуюся мне за поэму, прошу списать полностью с моего долга Гизу.

Вл. Маяковский.

14/11–28 г.»

И ещё одно обращение:

«Тов. Халатову. Государственное издательство.

Уважаемый товарищ!

Вынужден обратить Ваше внимание на бесконечную и недопустимую волокиту в деле издания моего собрания сочинений.

По договору за № 7582 (1925) мною было продано Гизу собрание сочинений в пяти томах (том VI приобретён дополнительным договором).

Срок издания РА года назад.

По просьбе Гиза мной было подписано „дополнительное соглашение к договору № 7582“.

Привожу два пункта договора:

§ 6. Госиздат обязуется издать V том и I полного собрания сочинений В. Маяковского не позднее 1-го марта 1927 года.

§ 7. В изменении § 9 договора между Госиздатом и В. Маяковским за № 7582 Госиздат обязуется полное собрание сочинений последнего сдать в производство не позднее 1-го января 1928 года.

Таким образом, срок § 6 истёк год тому назад, § 7 — три месяца назад, а договор Госиздатом вновь не выполнен.

Один разрозненный V том издан, очевидно, в насмешку, специально для срыва продажи книги, так как

„собрание сочинений“ при дорогой сравнительно цене покупают главным образом библиотека и подписчик, а разрозненные тома библиотеке ни к чему, да и подписку на них объявить нельзя. Конечно, бережётся покупать такие книги и индивидуальный покупатель.

Относя все эти, мягко выражаясь, „недоразумения“ к прошлому времени, делаю ещё одну попытку урегулировать наши взаимоотношения и прошу:

1. Срочно сдать в производство все тома моего полного собрания сочинений, фиксируя окончательный, твёрдый срок выпуска книг.

2. Объявить подписку на „собрание“, дав мне возможность агитировать за книгу и собирать подписчиков на своих многочисленных московских и провинциальных выступлениях.

Необходимо добавить, что оплата сочинений чрезвычайно низка. 1) 200 рублей, т. е. ниже цены листа прозы, за лист стихов, 2) полистное исчисление 750 строк на лист, тогда как обычный стихотворный лист оплачивается из расчёта 450 строк. Я сознательно шёл на эти условия, рассчитывая дешевле и скорее получить „Собрание сочинений“, необходимое и моему читателю, и мне для дальнейшей работы. При таком отношении к изданию моих книг мой расчёт теряет всякие основания».

Лев Кассиль воспоминал: «Он идёт, а за ним, подглядывая из-за угла, волочится сплетня, гогочет, вприпрыжку подскакивает анекдот:

— Маяковский… Сегодня в одной редакции ему денег не заплатили, так он три стола в щепки разбил, кассира на чердак загнал. А вчера, говорят, памятник Пушкину подпилить хотел!»

Существенно пополняла личный бюджет поэта работа по продвижению продукции государственных предприятий в условиях вернувшейся с НЭП конкуренции. Она началась ещё в 1922 году, формально со стихотворения «Нате! Басня о „Крокодиле“ и подписной плате». Наибольшее количество рекламных текстов было написано в 1923–1925 годах для листовок, газетных объявлений, плакатов, упаковок для печенья, конфетных обёрток и т. п. Его постоянными соавторами в этом деле являлись А. Родченко, В. Степанова, С. Левин. Сотрудничество с А. М. Родченко начинается с плаката общества «Добролёт»: «Тот не гражданин СССР, кто Добролёта не акционер».

«Работали с огромным подъёмом… Это был ажиотаж, и не из-за денег, а чтобы продвинуть новую рекламу всюду. Вся Москва украсилась нашей продукцией… Было сделано до пятидесяти плакатов, до сотни вывесок, упаковок, обёрток, световых реклам, рекламных столбов, иллюстраций в журналы и газеты», — вспоминал реклам-конструк-тор. Для реализации коммерческих проектов создана фирма «Реклам-конструкторы Маяковский — Родченко», которая просуществовала несколько лет.

Поэт походил к вопросу системно, для начала написал программную статью «Агитация и реклама», в которой говорил о рекламе как об оружии, которое не может быть отдано «нэпмачу»: «Реклама должна быть разнообразием, выдумкой», начинает работать над книгой «Записки об „Универсальной рекламе“», в которой должны быть собраны все его рекламные тексты, эскизы, реализованные проекты. Она должна была выйти в издательстве Московского треста полиграфической промышленности («Мосполиграф»).

Когда-то одно из своих ранних стихотворений Владимир Маяковский посвятил торговым вывескам:

Читайте железные книги!

Под флейту золоченой буквы

Полезут копчёные сиги

И золотокудрые брюквы.

А если весёлостью пёсьей

Закружат созвездия «Магги» —

Бюро похоронных процессий

Свои проведут саркофаги.

Когда же, хмур и плачевен,

Загасит фонарные знаки,

Включайтесь под небом харчевен

В фаянсовых чайников маки!

В 1925 году рекламные плакаты «Даёшь карандаши», «Печать — наше оружие» (Мосполиграф), «Дайте солнце ночью», «Человек только с часами» (ГУМ), «Галоши», «Мячики», «Соски» (Резинотрест), «Папиросы „Ира“», «Трёхгорное пиво», «Печенье „Красный Октябрь“», «Папиросы „Червонец“», «конфетные обертки „Наша индустрия“», «Красная Москва», «Новый вес» (Моссельпром) экспонировались в советском павильоне, на Международной художественно-промышленной выставке в Париже, построенном по проекту К. С. Мельникова. Сестра Владимира Людмила Маяковская — дизайнер тканей — и Александр Родченко в качестве художника-оформителя павильона, получили на выставке серебряные медали за свои работы. Гран-при завоевано советским художником-иллюстратором А. И. Кравченко, золотые медали — у вологодского кружева.

Идея увеличить объём продаж за счёт рекламы и маркетинга не обошла стороной и «Чаеуправление» (Мясницкая, 19), которое заказало Владимиру Владимировичу 15 вкладышей со стихами и рисунками — их вкладывали в пачки с чаем и какао при продаже (эффективный приём позаимствовали у кондитерского товарищества Эйнема):

Чудесное явление — Чаеуправление!

Рекламщики работали и для периодических изданий: «Огонька», «Смены», «Московского пролетария», для выставочного Манежа и различных учебных заведений.

Заказ на рекламные постеры поступил даже от ставшей государственной Третьяковской галереи:

Купцы обдирали год от году,

потом картинки вешали в зале

Клич коммунистов:

— Искусство народу! —

Свои богатства обратно взяли.

Упрёки в разбазаривании, в прямом смысле этого слова, своего таланта Маяковский не принимает, называет такие стихи поэзией высшей пробы[187].

Лили Брик вспоминала: «Темой его стихов почти всегда были собственные переживания. Это относится и к „Нигде, кроме как в Моссельпроме“. Он не только других агитировал, он сам не хотел покупать у частников. Поэтому многие его стихи „на случай“ и сейчас живы и читаются нами с грустью или радостью, в зависимости от этого „случая“».

Особое внимание В. В. Маяковский уделял постановке собственных пьес — это для него также не только вопрос творческий, но и финансовый.

В конце марта 1926 года Маяковский и Театр им. Вс. Мейерхольда подписали «согласительную записку» о том, что Маяковский через две недели представит театру пьесу «Комедия с убийством». Однако, занятый множеством других проектов, он, несмотря на неоднократные напоминания режиссёра, работу не закончил (от текста пьесы остались только черновые наброски).

В 1928 году ГосТиМ имел в репертуаре только три классические пьесы, при полном отсутствии новых драматических произведений, написанных советскими авторами, поэтому В. Э. Мейерхольд прислал из Свердловска, где тогда гастролировал, крайне нервную телеграмму: «Москва, ГосТеатр Мейерхольда, Февральскому, передать Маяковскому. Последний раз обращаюсь твоему благоразумию. Театр погибает. Нет пьес. От классиков принуждают отказаться. Репертуар снижать не хочу. Прошу серьёзного ответа: можем ли мы рассчитывать получить твою пьесу в течение лета. Телеграф срочно: Свердловск, Центральная гостиница. Мейерхольд».

В. Маяковский, В. Мейерхольд, Н. Эрдман в ГосТиМе. 28.12.1928 г.

Фото А. Темерина. ГММ

Через семь месяцев после телеграммы пьеса наконец-то появилась — это была комедия «Клоп».

Потребность в советской драматургии была просто невероятная, революционных произведений актуального содержания катастрофически не хватало, в связи с чем наркоматы просвещения в союзных республиках обязали театры заключать с авторами срочные договоры на постановку пьес с выплатой им фиксированного процента от сборов, сразу после этого самые «плодовитые» драматурги стали легальными советскими миллионерами.

Процесс стремительного обогащения деятелей культуры вызвал закономерную реакцию в буквальном смысле всех к нему причастных: от актёров и режиссёров театров до высоких партийных чиновников. Известная своими афористичными высказываниями актриса Камерного театра под управлением Александра Таирова Фаина Раневская — дама решительная и принципиальная во всех отношениях — говорила: «А драматурги неплохо устроились — получают отчисления от каждого спектакля своих пьес! Больше ведь никто ничего подобного не получает. Возьмите, например, архитектора Рерберга. По его проекту построено в Москве здание Центрального телеграфа на Тверской. Даже доска висит с надписью, что здание это воздвигнуто по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Однако же ему не платят отчисления за телеграммы, которые подаются в его доме!»

Если, с учётом партмаксимума, ответственные партийные работники получали в зависимости от должности от 250 до 500 рублей, то доходы драматических писателей шли на тысячи.

Е[К ВКП(б) принял постановление об изменении существующего порядка, естественно в сторону сокращения доходов драматургов. Секретарь Е[К Л. М. Каганович по этому поводу докладывал И. В. Сталину: «Кончили мы наконец разработку постановления об оплате драматургов. Мы предлагаем целиком отменить существующую систему оплаты, по которой авторы вступают в непосредственную сделку с театром, имеющим монополию на премьеру, и получают от театра процентные отчисления от валового сбора по количеству актов в пьесе, по 1,5 % за акт. Следовательно, пятиактовая пьеса даёт 7,5 % от сбора. В результате при большой театральной сети и ещё большем спросе авторы загребали за один год по 45–50 т. рублей, то же повторяется и на следующий год за ту же пьесу. Мы предлагаем государству в лице специальной комиссии или комитета приобретать целиком за единовременную уплату ту или иную пьесу, оплачивая в зависимости от качества от 5 до 50 тысяч, я сомневался в цифре 50 тысяч, но это ведь единовременная уплата, и больше он не получит, кроме возможного гонорара за издание книги для чтения… На всякий случай, если бы была признана нежелательной такая коренная ломка, мы приготовили второй возможный вариант, с оставлением изменённой старой системы с сокращением отчислений».

Однако вскоре было принято окончательное решение всё-таки оставить существовавший порядок оплаты труда драматических писателей без изменений.

Любой, кто читал стихи Маяковского, согласится с тем, что они узнаваемы практически с первой строфы. Открывая его произведение на любой странице, мы безошибочно узнаём уникальную авторскую манеру. Использование ставшей знаменитой «лесенки» позволяло декламировать его стихотворения с абсолютным попаданием в авторскую интонацию: «наша обычная пунктуация… чересчур бедна и маловыразительна по сравнению с оттенками эмоций, которые сейчас усложнённый человек вкладывает в поэтическое произведение». Это как «замечания для господ актёров», написанные Н. В. Гоголем для сценической постановки своей комедии «Ревизор».

Этот приём, закрепляющий принципиальное для автора ритмическое членение строки, встречалось и ранее в давно ставших классическими произведениях, таких как «Бахчисарайский фонтан», «Граф Нулин» и «Медный всадник» А. С. Пушкина, «Мцыри» М. Ю. Лермонтова, «Балет» и «Современники» Н. А. Некрасова (Трунин M. Маяковский от А до Я. www.arzamas.academy).

Среди поэтов XX века первым, кто последовательно начал отказываться от записи стихов традиционными неделимыми строками и располагать их сначала столбиком, а затем и «лесенкой», был Андрей Белый, например в стихотворении «На вольном просторе»:

Здравствуй, —

Желанная

Воля —

Свободная,

Воля

Победная,

Даль осиянная, —

Холодная,

Бледная.

Владимир Маяковский абсолютно осознанно сделал «лесенку» своим основным поэтическим приёмом: «Ритм — основа всякой поэтической вещи, переходящая через неё гулом. Постепенно из этого гула начинаешь вытаскивать отдельные слова».

Впервые он применил такой способ построения строфы в поэме «Про это», написанной в 1923 году:

В этой теме,

и личной

и мелкой,

перепетой не раз

и не пять,

я кружил поэтической белкой

и хочу кружиться опять.

Эта тема

сейчас

и молитвой у Будды,

и у негра вострит на хозяев нож.

Если Марс,

и на нём хоть один сердцелюдый, то и он

сейчас

скрипит

про то ж.

(Маяковский В. В. Про это).

Как последовательный футурист, Владимир Владимирович воспринимал стихотворный текст как единое целое с его типографским (или рисованным) изображением: «Сделав стих, предназначенный для печати, надо учесть, как будет восприниматься напечатанное, именно как напечатанное. Надо принять во внимание среднесть читателя, надо всяческим образом приблизить читательское восприятие именно к той форме, которую хотел дать поэтической строке её делатель. Наша обычная пунктуация с точками, с запятыми, вопросительными и восклицательными знаками чересчур бедна и маловыразительна по сравнению с оттенками эмоций, которые сейчас усложнённый человек вкладывает в поэтическое произведение» (Маяковский В. В. Как делать стихи? 1926).

Кстати, обвинения поэта в том, что «лесенка» — это такой хитрый способ увеличить собственный гонорар, который выплачивался в редакциях за каждую строчку, — откровенная глупость. Маяковский создал свой собственный синтаксис, использовал «новые» слова и словосочетания[188].

Роман Якобсон вспоминал свои разговоры с Владимиром Маяковским в Праге, в том числе касавшиеся финансовых вопросов: «Маяковский тогда очень жаловался на Госиздат: „Какие у нас дураки, думают, что если я делю стихи на мелкие сроки, то это для гонораров. А это очень тесно связано со стихами“. Особенно они сердились, когда у него был очень короткий стих, в одно слово. Была вечная история, как ему платить за слово. Он говорил, что было очень весело, если были три слова типа: „и у нас“».

Это вообще было характерно для большинства поэтов Серебряного века (в частности, для Игоря Северянина) или, например, для футуристов. Дополнительные смыслы усиливают произведение, добавляют ему глубины и образности. Несмотря на то что некоторые слова и выражения являются неологизмами, они вполне понятны читателю.

По мнению многих литературоведов, подобные неологизмы в творчестве поэтов и писателей появляются в периоды, когда общество проходит через социальные испытания, находится в нестабильном состоянии или, как вариант, активно развивается с точки зрения научно-технического прогресса.

Авторские словообразования «свинцевоночие», «выгранивал», «сердцелюдые», «дрыгоножество[189]», «испав-линиться», «быкомордая», «верблюдокорабледраконьи» и т. п. используются В. Маяковским в качестве новой уникальной краски в описании события, чувства или настроения. Они являлись частью его самобытной творческой системы, которая любима читателем, делает его произведения абсолютно узнаваемыми и самобытными, что не могло не сказываться на популярности его произведений и соответствующем росте авторских гонораров.

Вожди Октября, в большинстве не лишённые литературного таланта, вообще-то, сами очень серьёзно относились к «слову» как таковому.

Алексей Кручёных, стремительно дрейфовавший в конце 1920-х годов от собственных футуристических «продукций» к тесному сотрудничеству с большевистской властью, в неожиданной, но при этом действительно интересной книге «Приёмы ленинской речи.

К изучению языка Ленина» восторгался образностью речи Владимира Ильича, его оригинальными словообразованиями типа «пустолайка», «комчванство», «закомиссарившиеся», «огосударствливание», «субботники», «чистка» и пр.

«Весьма вероятно, что многие из этих слов не „изобретены“ Лениным. Но раз услышав их, он их закреплял, оформлял, и волей-неволей мы будем связывать их с именем Ленина, считать их автором (…) Интересен в этом отношении случай, рассказанный Л. Троцким в его книге: „О Ленине“. Власть в Петербурге завоёвана. Надо формировать правительство. — Как назвать его? — рассуждал вслух Ленин. — Только не министрами: это гнусное истрёпанное название… — Народные комиссары? Что-ж, это, пожалуй, подойдёт. А правительство в целом? — Совет Народных Комиссаров? — Совет Народных Комиссаров, — подхватил Ленин, — это превосходно: пахнет революцией» (Кручёных А. Е. Приёмы ленинской речи. К изучению языка Ленина. 3-е изд. Издательство Всероссийского союза поэтов. М., 1928). И, действительно, получилось роскошно…

Вместе с тем для Владимира Маяковского сочинение многочисленных стихотворений «на злобу дня» было вызвано в том числе и финансовыми интересами. С 1927 года он являлся штатным сотрудником «Комсомольской правды», у него журналистское удостоверение № 387, литературным сотрудником сатирического журнала «Крокодил», газеты «Известия ВЦИК», корреспондентом журнала «Огонёк», других изданий. У «Комсомолки» было специальное еженедельное приложение «Литературная газета». Только за 1928 год здесь будет напечатано 46 его стихотворений. Авторский гонорар поэта составлял всего 70 коп. за строчку, тем не менее Владимир Владимирович активно работает над редактированием приложения, придумывает заголовки, подписи под карикатурами, ему приходится сочинять по три стихотворения в день. Это уже мало похоже на творчество, скорее — литературная подёнщина. Помимо указанных изданий, поэт печатался в центральной партийной «Правде», сатирических журналах «Чудак», «Смехач», «Сатирикон», «БОВ», где огромной популярностью пользуются его фельетоны на злободневные темы: бюрократия, отсутствие критики и недовольство ею партийных начальников, когда она всё-таки появляется.

Этот нелёгкий труд нашёл своё отражение в фельетоне «Зевс-опровержец», в котором выведен тип чиновника, озабоченного открывшейся в прессе «свободой» критики и потому стремящегося публично доказать свою невиновность в «приписываемых» ему злоупотреблениях. Маяковский передаёт слово самому герою, и тот, демонстрируя честность и демократичность, рассказывает о реальных проступках, при этом попутно критикуя журналистские порядки:

Опровергатель

всегда

подыщет повод.

Ведром

возражения лей.

Впечатано:

«Суд

осудил Попова

за кражу

трёхсот рублей».

И краска

ещё не просохла,

а он

пещрит

статейные мили:

«Опровергаю

и возмущён

злостным

искажением фамилии.

Избавьте

от рецензентов-клопов.

Такие нападки —

пло́ски.

Фамилия

моя

совсем не Попов,

а раз и навсегда —

Поповский.

Перестарались

газетные вра́ли.

Где

п-р-а-в-д-а

в их волчьем вое?!

В семействе

у нас

никогда не крали,

и я —

не крал,

а присвоил.

Хроникёры

анекдотами

забавляются, блея,

а факты

в воздухе висят.

Никогда

не крал

трёхсот рублей я,

а присвоил

триста пятьдесят».

(Маяковский В. В. Зевс-опровергатель)

В стихотворном фельетоне «Помпадур» описывалась реальная ситуация с членом ВЦИК, секретарём Закавказского краевого комитета ВКП(б) Рухнуллой Али оглы

Ахундовым. Бывший левый эсер Ахундов занимал пост наркома Азербайджанской ССР по просвещению и был одним из первых переводчиков произведений Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Владимира Ленина на азербайджанский язык.

Владимир Маяковский в качестве эпиграфа использует параграф из официального сообщения в газете «Правда»: «Член ЦИКа тов. Рухула Алы Оглы Ахундов ударил по лицу пассажира в вагоне-ресторане поезда Москва — Харьков за то, что пассажир отказался закрыть занавеску у окна. При составлении дознания тов. Ахундов выложил свой циковский билет».

Похоже, что высокопоставленный чиновник по дороге в отпуск нарвался на принципиального милиционера — сегодня такие новости простой российский обыватель с большим удовольствием читает каждый день: очередной прокурор или, не дай бог, федеральный судья, задержан за пьяную драку, ДТП и пр. Такую традицию опираться в сатирическом тексте на конкретный факт из письма рабкора в своё время заложил ведущий фельетонист газеты «Гудок» Михаил Булгаков.

В. Маяковский использовал весь свой авторский сарказм для обличения «комчванства»:

С его мандатами

какой,

скажите,

риск?

С его знакомствами

ему

считаться не с кем.

Соседу по столу,

напившись в дым и дрызг,

орёт он:

«Гражданин,

задёрнуть занавеску!»

Взбодрён заручками

из ЦИКа и из СТО,

помешкавшего

награждает оплеухой,

и собеседник

сверзился под стол,

придерживая

окровавленное ухо.

Расселся,

хоть на лбу

теши дубовый кол, —

чего, мол,

буду объясняться зря я?!

Величественно

положил

мандат на протокол:

«Прочесть

и расходиться, козыряя!»

Но что случилось?

Не берут под козырёк?

Сановник

под значком

топырит

грудью

платье.

Не пыжьтесь, помпадур!

Другой зарок

дала

великая

негнущаяся партия.

Звучит, конечно, очень современно. Справедливости ради надо сказать, что Рухулла Али Ахундов был больше известен не как дебошир, а блестящий знаток восточных языков, талантливый журналист и переводчик, редактор двухтомного русско-азербайджанского словаря. В 1936 году он был освобождён от всех должностей, исключён из партии и арестован. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его к высшей мере наказания. Его жена Фрида Шлёмова, как член семьи репрессированного (ЧСИР), была осуждена на 8 лет ИТЛ Особым совещанием НКВД СССР.

С 16 мая 1925 года В. В. Маяковский начинает работать на радио. В московской «Утренней радиогазете» впервые прозвучали его стихи в авторском исполнении.

На протяжении только одного 1927 года Маяковский отсутствовал в Москве 181 день, за это время он посетил 40 городов, провёл более ста концертных выступлений.

Свердловск Владимир Маяковский посетил, имя особый мандат наркома просвещения А. В. Луначарского: «Товарищи! Поэт Владимир Владимирович Маяковский направляется в города СССР с чтением своей октябрьской поэмы „Хорошо!“. Считая эту поэму имеющей большое художественное и общественное значение, прошу оказывать товарищу Маяковскому полное содействие в устройстве его публичных выступлений. Нарком по просвещению А. В. Луначарский». В соответствии с программой поэт с неизменным успехом читал стихи и отрывки из своей новой поэмы в Деловом клубе, выступал перед студентами Горного института, затем перед рабочими Верх-Исетского завода, посещал построенные специально для металлургов жилые дома. Как и многие столичные гости, В. Маяковский интересовался последними днями жизни царской семьи и обстоятельствами их убийства, а также местом, «где народ поставил точку на монархии». Председатель Свердловского окружного исполнительного комитета А. И. Парамонов организовал для него не только посещение подвала в Ипатьевском доме, но и места захоронения царских останков: «Конечно, как будто ничего особенного — посмотреть могилу царя[190]. Да и, собственно говоря, ничего там не видно. Её даже трудно найти, находят по приметам, причём этот секрет знаком лишь определённой группе лиц», — записал он в дневнике. Это не было похоже на обычное любопытство, для многих кровавое убийство царской семьи, включая детей, хронически больного цесаревича, лейб-медика Е. С. Боткина, камергера и слуг, расстрельной командой во главе с комендантом Дома особого назначения Юровским Я. М. — это преступление, бессмысленное по форме и дикое по характеру его исполнения.

Через три месяца после поездки появилось стихотворение «Император», при этом его черновые наброски существенно отличались от опубликованного варианта:

Прельщают

многих

короны лучи.

Пожалте,

дворяне и шляхта,

корону

можно

у нас получить,

но только

вместе с шахтой.

(Маяковский В. В. Император).

Только за один год им написаны 70 стихотворений, двадцать статей и очерков, три киносценария, поэма

«Хорошо!» — при таком объёме заработки у Владимира Маяковского вполне достойные. Впрочем, не у него одного. Борис Пильняк в начале 1930-х утверждал, что по доходам принадлежит к двадцати самым обеспеченным писателям своего времени: «Я зарабатываю моими книгами 3200 руб. в месяц… Мой бюджет состоит из мелких работ, которые, в общем, отнимают 50 проц, всего времени. Я пишу в „Известия“ и в „Вечёрку“, но не потому, что это меня удовлетворяет. Если я хочу начать какую-то большую работу, то я должен написать ряд предварительных и ненужных произведений… Я скажу о своём бюджете: я получил 3200 руб., как я уже сказал. Из них 1200 — подоходный налог, 500 руб. — учёба детей и моя, 200 руб. — книги, 200 руб. — автомобиль, 200 рублей — трамвайные разъезды моей семьи, а там — питание».

2 октября 1925 года ЦИК СССР и СНК СССР принимают совместное постановление «О введении в действие положения о взимании налогов», в соответствии с п. 5 Положения «взимание налогов возлагается непосредственно по всем прямым общегосударственным и местным налогам на финансовых инспекторов, их помощников и финансовых агентов». В основном этот документ был посвящён тому, как финансовые органы должны осуществлять исполнительное производство в случае выявления недоимки по уплате подоходного налога.

Обложению подоходным налогом подлежат все доходы физических лиц, превысившие минимальные размеры, установленные законом, для:

— I пояса — 1200 рублей;

— II пояса — 1080 рублей;

— III пояса — 960 рублей;

— IV пояса — 500 рублей.

(распределение местностей по поясам устанавливалось Народным Комиссариатом Финансов Союза ССР).

Под доходом гражданина закон понимал «разность между валовой суммой всех полученных плательщиком поступлений в денежной и натуральной форме и суммой расходов, связанных с извлечением дохода». При наличии у нескольких лиц общего доходного источника доход каждого из них исчисляется в отдельности соразмерно доле его участия в общем доходе. Достаточно серьёзной была и ответственность за различные налоговые нарушения.

Адвокат Н. В. Палибин, работавший в 1920-е годы в Армавире, в своей книге «Записки советского адвоката в 20-е — 30-е», написанной им уже в эмиграции, описал свои впечатления по одному из уголовных процессов по поводу обвинения в неуплате сельхозналога: «…судья Михайлик, мальчишка 22–23 лет. Я приехал к нему по делу в станицу Тульскую в 1935 году. В суде заканчивался ремонт полов. Я обратил внимание на то, что они какие-то мозаичные. Всмотревшись, я увидел, что в дело пошли большие и малые иконы, может быть — местного храма, а может быть — и церквей соседних станиц. На этом мозаичном полу около кабинета судьи лежал какой-то человек — исхудалый обессилевший крестьянин. Возле него стояло двое часовых. Судья спокойно перешагнул через него и вошёл в свой кабинет. Лежавший на полу недобитый в коллективизацию классовый враг обвинялся по ст. 61 УК РСФСР в неуплате налога и не сдаче 50 пудов хлеба государству. Часовые подняли его под руки и посадили на скамью подсудимых. Начался суд. — Что вы имеете сказать в своём последнем слове? Что вы просите у суда? — спросил Михайлик у обвиняемого. Обвиняемый поднял глаза к небу и ответил: — У суда я ничего не прошу, а у Господа Бога прошу смерти… Суд удалился на совещание для вынесения приговора. В это время застучали опять молотки плотников, загонявших гвозди в иконы. От местных защитников я узнал, что они не выступают в суде, так как это совершенно бесполезно. Зато они выигрывают все дела в кассационной инстанции, так как ни одно решение или приговор не утверждаются в силу своей глупости, малограмотности и бессвязности. Между тем судья дважды оканчивал юридические курсы в Ростове-на-Дону. И защитники говорили о нём: „Это наш подлец и кормилец“». [1.199]

Количество дел по налоговым недоимкам граждан, которые рассматривались в различных судах, а также ангажированность адвокатов, вроде бы как призванных этих граждан защищать, привели к возрождению «подпольной адвокатуры» — явления, известного в России ещё с XVIII века.

«Состав этих паразитических защитников крестьянства самый разнообразный: бывшие судьи, изгнанные советской властью от руля пролетарского правосудия за взяточничество и другие позорящие проступки, выходцы из городов, старые юристы, которые за старое скверное прошлое не смогли проскользнуть через советское сито ни в судьи, ни в члены коллегии защитников, и просто есть аферисты, шулеры и проч, компания. Все эти перечисленные категории темных дельцов благодаря непросвещённости нашего русского крестьянина почти открыто и беспощадно его обдирают, не оказывая ему и судебной защите абсолютно никакой помощи», — писал в «Еженедельнике советской юстиции» В. Садовец, народный судья 8-го участка Тамбовского уезда, при этом сетовал на то, что у «решал» клиентов порой в разы больше, чем у официальных защитников, тарифы ниже, да и «слышат» их в судебных заседаниях по каким-то причинам существенно лучше.

При всей тенденциозности книги и одиозности её автора[191] позиция государства по отношению к лицам, которые не уплачивали положенные налоги или имели налоговые недоимки, была запредельно суровой. Правда, мы рассматриваем здесь другой случай, но и для именитых литераторов никаких поблажек не существовало, скорее было наоборот.

Неуплата налогов в соответствии с УК РСФСР (ред. 1926 года) была отнесена к гл. II «Преступления против порядка управления»:

ст. 59.5. Массовый отказ от внесения налогов денежных или натуральных или от выполнения повинностей —

1) в отношении подстрекателей, руководителей и организаторов — лишение свободы на срок не ниже одного года с конфискацией всего или части имущества;

2) в отношении прочих участников — принудительные работы на срок до одного года или имущественные взыскания не ниже двойного размера тех же платежей и повинностей.

Так что опасаться поэту и драматургу В. В. Маяковскому было чего. В фондах Государственного музея В. В. Маяковского хранится его налоговое дело, переданное в музей Московским Финансовым управлением. В нём содержатся многочисленные документы, датированные 1923–1930 годами: заявления поэта в Мосфинотдел, ответы сотрудников инспекции, повестки, декларации о доходах, справки из редакций о гонорарах, квитанции, платёжные книжки и пр.

Как следует из имеющихся материалов в архивах, с точки зрения получаемых доходов Владимир Маяковский был действительно довольно успешен: его среднемесячная заработная плата составляла около 1000 рублей (примерно столько в среднем зарабатывал квалифицированный рабочий за год). Его книги печатаются большими тиражами, а ставший суперпопулярным сборник детских стихов «Что такое хорошо» вышел в количестве 10 000 экземпляров (это много!). Помимо гонораров за статьи, постановку пьес и киносценарии, приличные деньги приносят зарубежные публикации: так, журнал «Парижский вестник» платил поэту по 10 франков за строчку (рядовой французский служащий зарабатывал 120 франков в месяц).

В середине 1920-х годов рабочие, служащие и пенсионеры, составлявшие почти половину всех налогоплательщиков, давали лишь одну десятую налога; лица с трудовыми доходами не по найму (26,5 %) — 13,2 %; с нетрудовыми заработками (24,2 %) — 76,8 %. (Пушкарёва В. М. Налоговая система Союза ССР (1921–1930 гг.).

Сам поэт с таким уравнительным подходом был категорически не согласен, свою позицию он эмоционально излагает в стихотворении «Разговор с фининспектором о поэзии»:

В ряду

имеющих

лабазы и угодья

и я обложен

и должен караться.

Вы требуете

с меня

пятьсот в полугодие

и двадцать пять

за неподачу деклараций.

Труд мой

любому

труду

родствен.

Взгляните —

сколько я потерял,

какие

издержки

в моём производстве

и сколько тратится

на материал.

(Маяковский В. В. Разговор с фининспектром о поэзии[192])

Общение с мытарями, по всей видимости, было общей проблемой для богемных литераторов. Замечательная художница, ученица Павла Филонова Алиса Порет вспоминала о том, как фининспектор приходил к поэту-«обэриуту»[193] Александру Введенскому (полному тёзке раскольника-обновленца А. И. Введенского) по поводу его долгов налоговому ведомству:

«Фининспектор: Я опишу ваше имущество!

Саша: Валяйте!

Фининспектор: Да у вас ни черта нет.

Саша: Как же — вот, описывайте! (на двери огромным гвоздём была прибита дамская перчатка).

Фининспектор: Да неужели вы здесь спите?

Саша: Я сплю у женщин.

Фининспектор: А стола, стула нет— где едите?

Саша: В столовой Ленкублита.

Фининспектор: А стихи где пишете?

Саша: В трамвае.

Фининспектор: Закурить есть?

Саша (вынимает из кармана смятую коробку): Прошу…

Они сели рядом на тряпки, закурили, и фининспектор сказал:

— Ну и житуха у вас, хуже нашей — собачья».

Уже упоминавшийся в гл. 1 секретный сотрудник ОГПУ «Арбузов» указывал в рапорте: «М. прежде всего был поэт. В душе — богема. Что наживал, то проживал. Подход фининспекции к Маяковскому бестактный и безобразный».

Владимир Маяковский был убеждён, что «место поэта в рабочем строю», и поэтому отстаивал своё право быть налогоплательщиком, приравненным к трудящимся. В соответствии с налоговой декларацией от 20 ноября 1926 года его годовой доход составил 10 345 рублей, в том числе «чистыми» — 8817 рублей. По сравнению с зарплатой рабочего, инженера или совслужащего, это, конечно, много, но Владимиру Владимировичу ещё очень далеко до своих коллег, например писателя и драматурга Леонида Леонова, который декларировал 50 000 рублей, или Алексея Новикова-Прибоя — у того доходы превышали 100 000.

По заключению Мосфинотдела, валовой доход В. В. Маяковского составил «скромные» 19 162 рубля. Владимир Владимирович ещё надеялся, что облагаемая сумма будет снижена до 2,5–3 тыс. рублей, но комиссия отнесла к производственным расходам только 50 % его заработка, подоходный налог с оставшейся суммы 9581 рубль составил 791 рубль 20 коп.

На 28 февраля 1928 года сумма валового годового дохода составляла примерно столько же — 18 700 рублей, — но к затратам были отнесены только 30 % из заработанного.

В итоге В. Маяковскому требовалось не только уплатить сам налог (1636 рублей), но и 30 рублей штрафа за несданную налоговую декларацию. Жалобу поэта на ошибочно выведенную сумму заработка и не принятые во внимание производственные расходы в полном объёме комиссия отвергла. Хотя некоторые послабления всё-таки предоставили: если первая половина налога будет выплачена до 15 июля, то пеня за просрочку ему прощается, а оставшуюся сумму долга урежут на 80 %. В итоге отдать придётся меньше на 654 рубля 49 коп. — снижение больше, чем на треть. В феврале 1929 года ситуация повторилась: из заработанных 17 800 рублей 3 % отнесены налоговой инспекцией к производственным. К налогообложению остаётся 12 460 рублей, и снова поэт подаёт жалобу в надежде снизить налоговое бремя. Комиссия, после рассмотрения, просьбу удовлетворила, и сумма была уменьшена на 9500 рублей.

По последней налоговой декларации от 12 ноября 1929 года Владимир Маяковский оценил свои доходы в 21 750 рублей, из которых 11 000 посчитал возможным списать на расходы, однако подтверждающих документов представил только на 8894 рублей 81 коп. Налоговики зачли только лишь 6454 рублей. К обложению назначено 15 300 рублей, подоходный налог составил (с учётом штрафов) 2847 рублей.

Как известно, собственного бухгалтера у В. В. Маяковского не было, поэтому для оформления понесённых расходов он сам выбирает «описательный метод», то есть их подробную фиксацию, включая оплату услуг машинисток, покупку транспортных билетов, канцелярских принадлежностей и т. д.

Финансовый инспектор 17-го участка, получив сведения о том, что гражданин В. В. Маяковский имеет доход от различных видов деятельности, но при этом декларацию не предоставлял, направляет ему извещение № 273 о наличии у литератора налоговой задолженности в сумме 2335 рублей за второе полугодие 1925/26 года (оплата налога была предусмотрена действующим положением Наркомфина в виде ежеквартальных платежей).

По замыслу законодателей, система налогообложения должна была олицетворять собой «экономическое равноправие» и была направлена на существенное увеличение ставок в случаях, если налогоплательщик получал доходы, не являясь работником по найму. В том случае, если они превышали установленный лимит в 4000 рублей в год, ставка налогообложения достигала 50 %. Скидка в 25 % от существующей ставки была предусмотрена только для имеющих на иждивении более двух лиц и для тех, у кого был дополнительный заработок от литературного труда, но тоже не по найму.

Учитывая, что сумма недоимки была достаточно большой, финансовый инспектор в соответствии с п. 15 раздела III «Порядок и меры взыскания» действующего Положения осуществил опись принадлежащего Маяковскому имущества, находившегося в его квартире, для обращения на него взыскания и последующей продажи с торгов.

26 августа 1926 года Владимир Владимирович обжаловал действия инспектора в Мосфинотделе. Если вкратце, то позиция Маяковского вполне рациональна, так как, по его мнению:

— литературный труд является процессом творческим, доходы от которого невозможно планировать;

— неподача им декларации была связана не с попыткой уклониться от уплаты налога, а в связи с невозможностью точно определить понесённые «производственные» расходы;

— фининспектором не были учтены расходы, связанные с многочисленными поездками по стране и за границу (за полгода четыре с половиной месяца поэт находился в разъездах), а они составляют 1560 рублей. Плюс работа машинистки — 300 рублей (здесь следовало бы проявить аккуратность — инспектор мог посчитать машинистку наёмным работником). Расходы на представительство — 480 рублей. «Будучи одним из создателей целого направления в искусстве, являющегося наиболее активной половиной искусства СССР, я обязан вступать в различные взаимоотношения с деятелями искусства различных стран, принимать их у себя, а также вести работу по организации и сплочению молодых литературных] сил. Эта работа требует хозяйственных расходов».

Маяковский так же настойчиво просил учесть как производственные затраты на ремонт полученной им квартиры, находившейся в полуразрушенном состоянии, а также принять во внимание, что во время его заграничных командировок выступления и лекции не являются для него способом заработка, а проводятся в соответствии с рекомендациями советских полпредств перед иностранными рабочими и партийными организациями коммунистического и левого толка…но это так только отчасти.

Владимир Владимирович требует установления ему налогообложения как трудящемуся, а не как индивидуальному предпринимателю (читай: нэпману. — Авт.): «Я могу платить в полугодие не более 300–350 руб. налога, и то, если он мне будет рассрочен как трудящемуся. Настоящее заявление надо считать постоянным, так как в продолжение нескольких лет заработок не изменяется (3000 рублей в это полугодие излишка, полученного за полное собрание сочинений, считать не приходится, так как это случайность, и эти деньги ушли полностью на расходы, указанные в моём заявлении, и на покрытие происшедшей кражи, следствием чего и явился мой долг в 1950 руб.). Заработок этот равняется 6000 руб. при 50–55 % организационных и производственных расходов».

В следующем обращении в инспекцию от 3 сентября 1926 года Маяковский также просит считать журнал «ЛЕФ» не коммерческим, тот действительно был глубоко убыточным изданием, а расходы на приобретение материалов для его печати в сумме 900 рублей тоже отнести к производственным.

Судя по всему, конфликт с финансовой инспекцией был достаточно серьёзным и длительным, поэт пытался использовать в свою пользу все аргументы, предусмотренные законом, в том числе указывает, что на его иждивении находятся нетрудоспособные члены семьи: мать Александра Алексеевна и сёстры. Вместе с ними — вполне себе трудоспособные Лили и Осип Брик.

Однако, по мнению многих советских литераторов и драматургов, в вопросе оплаты писательского труда действительно царил абсолютный беспорядок.

В 1933 году при Оргкомитете ССП было создано Управление по охране авторских прав, которое в 1938 году получило всесоюзный статус. За основу его практической работы был взят опыт созданного ещё в конце XIX века великим драматургом А. Н. Островским «Общества драматических писателей и оперных композиторов», то есть организаторы пошли путём создания сети уполномоченных агентов. Как писал В. Г. Камышев в работе «Права авторов литературных произведений», у советского писателя не было монополии на произведение, и издательство или журнал могли напечатать его без писательского ведома. [1.99] Право на вознаграждение в авторском праве осталось, но в двадцатые — начале тридцатых годов в СССР часто случалось так, что произведение печатали, а с писателем связаться не могли (или не хотели). Автора не находили, он не отвечал на письма — во всяком случае, такой была распространённая отговорка, — и через некоторое время его гонорар обращали в доход издательства. Такая простая схема часто применялась в основном в провинции или в национальных республиках, поэтому, когда писатель об этом неожиданно узнавал, ему приходилось обращаться в суд. Нередко конфликты возникали из-за различий в принятых в республиках гонорарных ставках. На самом деле гонорары в СССР действительно были разными: в среднем от 250 до 800 рублей за авторский лист. Такие отличия были связаны с различными обстоятельствами. Так, в 1936 году Союз писателей предоставил статистику, согласно которой 2660 писателей получали в месяц по две тысячи рублей, — сумма, надо сказать, довольно внушительная. Однако их реальные доходы определить трудно, поскольку у литераторов часто бывало сразу несколько источников дохода. Подрабатывали переводами и преподаванием гуманитарных дисциплин, а также устраивались на предприятия и в государственные учреждения. Кроме того, в советское время считалось обязательным перечислять часть гонораров и премий в различные фонды и подписываться на ежегодные государственные займы, что серьёзно влияло на их бюджет.

Только в 1934 году согласно циркуляру НКФ РСФСР от 15 января 1934 года № 225/1336 сумма производственных расходов, уменьшающих доходную часть для налогообложения, была увеличена до 50 % и предоставлялась без каких-либо доказательств. В том случае если указанные расходы писателя её превышали, для получения соответствующей скидки необходимо было предоставить дополнительные оправдательные документы. В расчёт принимались затраты на творческие поездки для сбора материала, на стенографирование и перепечатку материалов и произведений, на приобретение книг, журналов, газет, на оплату переводов, необходимых для работы писателя, на организацию встреч с лицами, описываемыми автором в своих произведениях. Для членов ВКП(б) кроме производственных расходов из общей суммы литературного заработка также исключались отчисления в партийную кассу (партийные взносы).

10 февраля 1934 года «Литературная газета» сообщила о введении нового способа взимания подоходного налога. До 1933 года он удерживался единовременно с годового дохода. Теперь налог взимался с текущих доходов, путём удержания части выплачиваемого писателям авторского гонорара. При получении авторского гонорара без заключения издательского договора (произведения, публиковавшиеся в периодической печати) он начислялся по ставкам и правилам, установленным для рабочих и служащих; при получении гонорара по издательскому договору налог удерживался в соответствии с утверждённой шкалой. При выплате гонорара до 75 рублей налог не удерживался. При получении гонорара в размере от 75 до 100 рублей удерживалось 0,5 % выплачиваемой суммы, от 100 до 200 рублей — 1 %, от 200 до 500 — 2 %, от 500 до 750 — 3 %, от 750 до 1000 — 4 %, свыше 1000 — 6 %. (Из-за высоких налоговых ставок большинство литераторов всё же не могли обеспечивать семью, занимаясь лишь творческой деятельностью. К примеру, поэт В. И. Лебедев-Кумач со своих внушительных доходов был вынужден платить налог в 48,25 %, при том, что артисты театров при сопоставимом заработке платили всего лишь 6 %).

В газете также сообщалось, что Центральное бюро и Московский горком Союза писателей проводят кампанию по заключению тарифных соглашений с издательствами. Для авторов вводилась поощрительно-премиальная система оплаты. Она заключалась в том, что после выхода книги из печати и оценки её качества специальной комиссией из представителей издательств и писателей автору, помимо договорного, мог быть выплачен дополнительный гонорар. Писатели, которые содействовали снижению себестоимости книги, высокому качеству её оформления и сокращению авторской правки, досрочно сдающие рукописи, должны были получать от издательств производственные денежные премии. Авторы, не сдавшие рукописи к назначенному сроку, могли были быть привлечены к ответственности — такие дела подлежали рассмотрению производственно-товарищескими судами.

Налог при выплате авторского гонорара в отсутствие издательского договора удерживался с писателей полностью и без дальнейшего перерасчёта. Подоходный налог при выплате авторского гонорара по договору взимался лишь как аванс, с обязательным перерасчётом по истечении года. Перерасчёты производились финансовыми органами на основании сведений, предоставленных им издательствами, о размере удержанных авансов в счёт налогов и об общем доходе писателя по договорам (их указывал автор в декларации).

В 1938 году Наркомфин СССР вынес на утверждение законодательных органов новый проект изменения инструкции к закону о подоходном налоге. В ССП подготовили письмо на имя В. Молотова. По мнению его авторов, предложенные изменения резко ухудшали положение писателей. К тому же с подобной схемой взимания налогов писатели уже были знакомы — она существовала до 1933 года. В соответствии с новым порядком восстанавливалось обложение доходов писателей за истекший год, при этом предусматривалась обязательная подача деклараций и отчётов фининспекторам о производственных расходах. Таким образом, писатель должен был уплачивать подоходный налог только через год после его получения, но при этом порядок исчисления суммы производственных расходов зависел от личности конкретного сотрудника финансового ведомства. Далее в письме В. Молотову авторы приводили пример, из которого был виден реальный результат изменений. Писатель, который за год получил два гонорара по 10 тысяч рублей, при действующей системе заплатил бы 2430 рублей, а по новой инструкции — 4625, то есть почти вдвое больше; драматург, получающий 6 тысяч рублей в квартал, — соответственно 1580 и 6225 рублей (почти вчетверо больше). Резкое возрастание налогов касалось в основном писателей, имеющих до 24 тысяч рублей годового заработка. Для тех, кто зарабатывал 120 тысяч рублей в год, налоги увеличивались на 30 %. Авторы письма пришли к выводу: «Следовательно, „реформа“ налогового обложения писателей приведёт к ухудшению материального положения основной массы писателей и значительно меньше коснётся писателей, имеющих большие заработки». При всём этом чёткой системы оплаты литературного труда по-прежнему не было, прежде всего из-за отсутствия понятных критериев оценки различных по форме результатов интеллектуальной деятельности. Кроме того, существовали различные условия, связанные с национальной спецификой. Республиканские государственные издательства ощущали эйфорию от ничем не регулируемой свободы при общении с авторами. Достаточно было включить то или иное произведение в издательский план, а дальше, как уже говорилось, литератора могли просто потерять, в буквальном смысле этого слова. Некоторые, в том числе достаточно известные, литераторы с удивлением обнаруживали свои книги изданными в далёких республиках Средней Азии, например.

В безусловном выигрыше оказывался «литературный генерал», чьи труды издавались массовыми тиражами, который не только получал по высшей ставке за печатный лист, но и дополнительное вознаграждение в 100 % гонорара за массовое издание, плюс ещё 60 % за переиздание, что позволяло «маститым прозаикам» раз за разом дорабатывать свои книги и переиздавать их как оригинальные произведения, вновь получая двойной гонорар. Хуже приходилось поэтам, получавшим деньги за строчку, но и у них были свои профессиональные секреты. Автор «бессмертного» гимна советской пионерии «Взвейтесь кострами, синие ночи», комсомольский поэт Александр Жаров сочинял новое стихотворение к каждой советской дате или пролетарскому празднику, рассылал их по всем центральным республиканским газетам, ежемесячно получая тысячи рублей гонораров.

Есть такие писатели —

Пишут старательно,

Лаврами их украсили,

Произвели в классики,

Их не ругают, их не читают,

Их почитают.

(Эренбург И. «Коровы в Калькутте»)

В силу существовавшей специфики самые большие заработки по-прежнему были у драматургов, которые кроме единовременной выплаты театра за пьесу и гонорара за её публикацию, если она была напечатана, получали дополнительный кассовый сбор — 1,5 % за каждое действие. Речь шла не об актах, прерываемых антрактом, а о частях пьесы — в чеховском «Вишнёвом саде», к примеру, их четыре, в другой пьесе на актуальную тему могло быть пять. Драматурги получали до 7,5 % со сбора, кассовая пьеса могла идти по всей стране, в десятках, сотнях театров.

ВУОАП в свою очередь выплачивал авансы под заключённые договоры, что очень помогало писателям. После заключения договора с издательством им причиталось 25 % гонорара, 35 % — после сдачи книги в набор, 40 % — когда появлялся сигнальный экземпляр. Получение авансов, естественно, нередко сопровождалось скандалами и внутрицеховыми разбирательствами.

Особые, если не сказать — исключительные условия заключения издательских договоров были предусмотрены для иностранных писателей, относящихся к категории «прогрессивные» или «друзья Советского Союза».

Во время зарубежных поездок В. В. Маяковского его зарубежные коллеги периодически ставили вопрос об оплате гонораров за публикацию их произведений, переведённых в СССР. По итогам польской поездки поэт вспоминал эмоциональную дискуссию по этому поводу в варшавском «Пен-клубе»: «Разговор вёлся вокруг получения авторских гонораров за переводимые Советским Союзом, хотя бы и с кроющими примечаниями, вещи.

Общие выводы:

По отношению к нам писатели делятся на три группы: обосновавшиеся и признанные своей буржуазной страной, которые не оборачиваются на наше имя, или вполне хладнокровны, или клевещут. Центр — это те, степень сочувствия которых измеряется шансами на литературную конвенцию и связанную с ней возможность получить за переводы. Последние — это первые для нас — это рабочие писатели и лефы всех стран, связь которых с нами — это связь разных отрядов одной и той же армии — атакующей старьё, разные отряды одного революционного рабочего человечества». [1. 296]

Как известно, обязанности платить вознаграждение иностранным гражданам у советских издательств не было в силу закона — Декрет об авторском праве освобождал издателя от каких бы то ни было обязательств по отношению к писателю, чьи произведения выходили в переводах. Но хотели как лучше, а получилось как всегда… Правительства европейских государств поставили одним из необходимых условий для установления дипломатических и экономических отношений с СССР соблюдение авторских прав литераторов. Принимая во внимание, что контакты с иностранными деятелями культуры были частью советской пропагандистской стратегии, пришлось пойти на некоторые уступки: в ЦК и СНК закон решили не менять, а проблему решать путём заключения двусторонних соглашений, которые и были заключены с Италией, Германией, Францией.

Например, обязательство подписать литературную конвенцию было частью договора, который СССР планировал заключить с фашистским правительством Б. Муссолини, но уже на первом этапе его согласования и именно по этому поводу и началась настоящая борьба.

Тов. В. П. Антонов-Саратовский — председатель комиссии законодательных предложений при СНК СССР — докладывал А. И. Рыкову:

«Наркоминдел и т. Луначарский считают, что мы должны пожертвовать нашим законом и в конвенции установить защиту перевода. Их мотивы: 1) мы обязались в договоре с Италией заключить литературную конвенцию, 2) заключение литературной конвенции с защитой перевода с Германией облегчит на наши с ней экономические соглашения, 3) признанием защиты перевода мы приобретём симпатии зарубежной интеллигенции, 4) помимо пользы, указанной в п.п. 2 и 3, заключение подобной конвенции: а) снимет с нашего рынка заграничную бульварщину, б) даёт нам проверенные авторами переводы, в) улучшает положение наших авторов, которые находятся, как известно, в бедственном состоянии». Антонов-Саратовский настаивал на том, что «Верно, что мы обязались по договору с Италией заключить с ней литературную конвенцию, но неверно, что мы обязались принимать такой текст её, который бы противоречил нашим принципам и интересам. Ведь отклонил же Наркоминдел архибуржуазный текст конвенции, предложенной Муссолини. Мы можем представить свой текст, который может быть отклонён Муссолини. Мы поквитаемся, и одиум не на нас. Неверно, что экономические отношения с Германией определяются не глубокими экономическими причинами, а какой-то литературной конвенцией.

Симпатии зарубежной буржуазной интеллигенции мы можем приобрести не защитой гонорара, и не за это они нас ругают, а отказом от переделок, „искажений“, которые мы проделываем с произведениями иностранных авторов. Но в этой самой больной для интеллигенции сфере мы не можем идти на отказ (НКИД и т. Луначарский тоже не хотят), ибо нам нужны эти „искажения“ для устранения враждебной нам идеологии…

Неверно, что гонорар за перевод снимет с нашего рынка бульварщину. Если эту бульварщину не снимет цензура, то она будет на нашем рынке до тех пор, пока на нее есть спрос (а он есть) со стороны советского гражданина. Результатом оплаты гонорара будет не снятие с рынка, а переход всей бульварщины, всей художественной литературы переводного характера в руки наших частных издательств, которые при оплате гонорара будут выпускать книжки на рынок дешевле наших госиздатов. Эта монополизация переводной литературы приведет к тому, что: а) идеологических поправок не будет, ибо частник в них не заинтересован, б) госиздаты лишатся наиболее выгодного оборотного капитала…

Неправильно, что нужно поднять благосостояние наших авторов оплатой гонораров за переводы их произведений на чужие языки, нужно не это, а повышение авторского гонорара, например ставок за печатный лист… При наличии советского закона, отказавшегося защищать перевод, и при наличии литературных конвенций, в которых мы признаём право защиты перевода, создаётся коллизия, при которой должно неминуемо произойти вреднейшее искажение нашей литературы, так как авторы наши… будут в погоне за гонораром ориентироваться на вкусы заграничного потребителя (чтобы их побольше переводили), то есть мы своими же руками усилим буржуазное влияние в сфере нашей культуры».

В 1925 году кооперативное издательство «Время» поставило в план книгу Стефана Цвейга «Первые переживания». При этом государственное издательство по известной причине не видело необходимости связываться по этому незначительному поводу с автором. В тот период имя австрийского писателя было мало кому известно в СССР, а число имевшихся публикаций не могло существенно изменить такой картины. С идеологической точки зрения всё написанное Цвейгом для большевиков не представляло особого интереса. С коммерческой, пожалуй, только сборник рассказов «Амок» позволял надеяться, что его автор может оказаться успешным. Так что для советского издательства С. Цвейг был одним из многих: в плане издательства были Томас Манн, Генрих Манн, Макс Брод, Герман Гессе, Артур Шницлер, Якоб Вассерман, Густав Майринк, Рене Шикле. Поэтому «Время» и назначило Цвейгу весьма скромный гонорар в 30 рублей за авторский лист, который затем был повышен до 50 рублей, при этом издатель должен был выплачивать установленный гонорар в два этапа: по выходе книги и после её реализации, участие в прибылях от продажи тиража, предусмотренное в Германии, в СССР не предполагалось. В случае переиздания произведения его автор мог рассчитывать на получение 50 % от исходной ставки.

Оплата производилась в американских долларах, средний курс которого был примерно 1,94 руб. за 1 $. В Германии выплата автору за авторский лист составляла в среднем 80–120 марок при тираже книги от 1000 экземпляров. До 1929 года издательство по специальному разрешению валютной комиссии исправно переводило гонорар в Германию через ленинградский филиал немецкого государственного банка, а со второй половины 1929 года — на счёт писателя в венском отделении «Райфайзенбанка». Однако в результате экономии валюты выплаты авторских вознаграждений в долларах и их переводы за границу были прекращены. Теперь гонорары Цвейга в рублях оставались в СССР. Предложив писателю такие невысокие ставки (напомним, что у В. Маяковского были 200 рублей за авторский лист), издательство некоторым образом пыталось снизить риски, связанные с возможностью продажи авторских прав их обладателем другому предприятию. Тем не менее знаменитый писатель принял условия без каких-либо возражений.

Американский писатель Теодор Драйзер, как и его австрийский коллега, был отнесён ГИЗ к прогрессивным литераторам, что не могло не сказаться на тиражах его произведений, которые также традиционно издавались без выплат авторских гонораров. Во всяком случае Цвейг был таким, пока не написал в 1936 году Ромену Роллану: «…в Вашей России Зиновьев, Каменев, ветераны Революции, первые соратники Ленина расстреляны как бешеные собаки… Вечно та же техника, как у Гитлера, как у Робеспьера: идейные разногласия именуют „заговором“».

В СССР уже были изданы сборники рассказов Драйзера «Охота на мужчину», «Необыкновенная история и другие рассказы», «Суд Линча и другие рассказы» — из авторского сборника «Освобождение и другие рассказы», избранные очерки из авторской публицистической книги «Краски большого города» 1923 года, появившиеся в двух изданиях «Краски Нью-Йорка» и «Нью Йорк», вышли романы «Сестра Керри» и «Дженни Герхард».

Секретарь писателя Рут Э. Кеннел в книге «Теодор Драйзер и Советский Союз» (1969) рассказывала о его переговорах с ГИЗ, который регулярно выпускал произведения американца огромными тиражами. Теперь Госиздат настаивал на предоставлении ему эксклюзивных прав на все сочинения, уже имеющиеся и которые будут написаны в будущем, при этом издатели предлагали 750 рублей за каждую из уже вышедших книг.

В свою очередь Драйзер выдвинул довольно жёсткие условия для продолжения сотрудничества: он соглашался передать Госиздату эксклюзивные права на издание его книг в СССР и высылать свои книги в Москву спустя месяц после их выхода в США или Англии, а также отправлять для перевода все свои опубликованные произведения, при этом настаивал на авансе от 600 до 1000 долларов (это примерно 13 500 долларов США в сегодняшних ценах) за каждую книгу, на предоставлении отчёта об авторских гонорарах каждые полгода и долларовых выплатах в размере 10 % от общей суммы продаж через банк CNB в Нью-Йорке. На том и порешили…

Отдельная эпопея была связана с нобелевским лауреатом Бернардом Шоу. Ситуация с изданием его произведений в СССР была аналогичной. Когда в 1931 году знаменитый писатель предпринял кругосветное путешествие, то специально спланировал несколько дней для посещения Москвы. Шоу начал его с показательного посещения мавзолея В. И. Ленина, затем встречался с рабочими коллективами, ездил в Болшево, где располагалась колония для беспризорников ОГПУ Выступая перед вчерашними беспризорниками, Бернард Шоу говорил: «Когда я был мальчишкой, я тоже воровал. Но я воровал так хитро, что меня никто не поймал. Вор — не тот, кто ворует, а тот, кого на этом поймали. Все вы, должно быть, плохие воришки. За границей тысячи преступников разгуливают на свободе, совершая мелкие и тяжкие преступления.

Они ещё не пойманы только потому, что они это делают по-хитрому. Однако придёт время, и их тоже поймают!»

Потом писатель захотел увидеть советский суд и, побывав на одном из его заседаний, пришёл к выводу, что судебный процесс нацелен не на наказание подсудимых, а на их перевоспитание: «Вы называете это Народным Судом, но его нужно назвать Народной школой».

В последний вечер перед отъездом Бернард Шоу был приглашён в Кремль на встречу с И. В. Сталиным. Иосиф Виссарионович уделил нобелевскому лауреату два с половиной часа вместо обычных 20 минут, при этом собеседники остались очень довольны состоявшимся разговором.

Уже позднее великий драматург рассказал английским журналистам о своём общении с Секретарём ЦК ВКП(б): «Я ожидал увидеть русского рабочего, а увидел грузинского джентльмена. Он не только сам был прост, но и сумел сделать так, чтобы и нам было с ним просто. У него хорошее чувство юмора. Он вовсе не злой, но и не легковерный».

Внимание вождя и дружба с А. В. Луначарским определённым образом отразились на условиях издания книг Б. Шоу.

В конце августа 1949 года в Лондон была отправлена телеграмма на имя советского посла Зарубина: «Поручите вашему работнику Гершеневу, с которым беседовал Бернард Шоу, встретиться с Шоу и передать ему, что советские издательства опубликовали в СССР многие его произведения: однотомник избранных работ, в который входят „Дом вдовца“, „Горько, но правда“, „Майор Барбара“, „Дом, где разбиваются сердца“, „Другой остров Джона Булля“ и другие произведения. Изданы также пьесы Б. Шоу „Цезарь и Клеопатра“, „Профессия миссис Уоррен“, „Пигмалион“ и другие. В театрах Москвы и других городов осуществлены следующие постановки пьес Бернарда Шоу: „Пигмалион“, „Ученик дьявола“, „Профессия миссис Уоррен“ и другие.

По подсчетам наших организаций, за опубликование этих произведений на русском языке и за постановки его пьес автору может быть выплачен гонорар в сумме 10 тыс. фунтов стерлингов. Поручите передать Бернарду Шоу, что, хотя между советскими издательствами и автором не имеется договора о выплате гонорара, наши издательства предлагают уплатить ему указанную сумму. Если со стороны Шоу не имеется возражений, он может сообщить адрес и номер текущего счёта, на который будет переведён гонорар».

Архивные документы подтверждали личное внимание И. В. Сталина к гонорарам ирландца.

В частности, этому было посвящено письмо председателя Внешнеполитической комиссии ЦК ВКП(б) В. Григоряна тов. И. В. Сталину о советских гонорарах Бернарда Шоу:

«02.08.1949

Копия

Сов. секретно

тов. Сталину

Советский посол в Англии т. Зарубин сообщил, что писатель Бернард Шоу в беседе с сотрудником советского посольства заметил, что он не получает никакого гонорара за свои пьесы, идущие в советских театрах, и за книги, издаваемые в СССР.

Советские издательства опубликовали в 1946 году однотомник избранных произведений Б. Шоу, а также отдельные его пьесы. В театрах Советского Союза в 1946–1949 годах были поставлены пьесы Б. Шоу: „Пигмалион“, „Ученик дьявола“, „Профессия миссис Уоррен“ и другие. Одна из лучших пьес Б. Шоу „Пигмалион“ шла более чем в 80 театрах СССР. По сообщению Государственного издательства художественной литературы, Бернарду Шоу мог бы быть выплачен гонорар за выпущенный в 1946 году однотомник избранных произведений в размере 92 тыс. руб. и за постановку пьес в Советском Союзе, по сообщению Комитета по делам искусств, около 750 тыс. руб.

Гонорар Бернарду Шоу, как и другим иностранным авторам, не выплачивался ввиду того, что Россия и Советский Союз не присоединились к Бернской конвенции 1886 года, которой определяется порядок оплаты гонорара писателям при переиздании их книг на иностранных языках в других государствах. Вследствие этого Советский Союз может издавать книги иностранных авторов без их согласия и без оплаты гонорара.

Учитывая заявление Б. Шоу в беседе с сотрудником советского посольства и дружественное отношение Шоу к Советскому Союзу, целесообразно было бы разрешить Государственному издательству художественной литературы и Управлению по охране авторских прав Союза советских писателей перевести Бернарду Шоу гонорар за издание его произведений и постановку его пьес в советских театрах 10 тыс. фунтов стерлингов (213 тыс. руб.).

Перевод гонорара можно осуществить через БОКС.

Проект телеграммы тов. Зарубину по этому вопросу прилагается.

Председатель Внешнеполитической Комиссии ЦК ВКП(б)

В. Григорян.

2 августа 1949 г.

№ 25-С-3747». (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1529. Л. 204. Машинописный подлинник. Подпись — автограф. Копии разосланы Молотову, Берии, Маленкову, Микояну, Кагановичу.)

Поставленный в депеше вопрос, естественно, был оперативно решён. Однако при дальнейшем неформальном общении секретарь Б. Шоу и его литературный агент Рут Э. Кеннел предложили ГИЗ оплачивать авторское вознаграждение в натуральном виде — лучше бриллиантами, исключительно в целях оптимизации налогообложения. Это предложение в ЦК решили вообще не рассматривать.

Учитывая специфику советского книжного рынка, а также многотысячные тиражи книг, издаваемых без соблюдения соответствующих юридических правил, даже с прогрессивными зарубежными писателями не всегда удавалось решить вопрос мирно. Несмотря на то что СССР присоединяться к международным конвенциям по авторскому праву по-прежнему не планировал, обращения от иностранных правообладателей в советские судебные инстанции по поводу нарушений таких прав периодически случались. Одним из таких заявителей был один из наследников всемирно знаменитого писателя А. Конан Дойла — его сын Адриан.

18 мая 1931 года в газете The Times было опубликовано завещание Конан Дойла-старшего, в соответствии с которым всё его недвижимое имущество и большую часть состояния унаследовала его вдова леди Джин Дойль, наследниками второй очереди стали его трое детей — Денис Перси, Адриан Конан и Джин Лена. Доходы, полученные за счёт авторских прав на произведения писателя, между вдовой и детьми были поделены поровну.

Адриан Малком Конан Дойл решил систематизировать архив отца и разобраться с его литературным наследием. Кроме того в 1962 году Адриан Конан Дойл совместно с Генри Э. Лестером основали кинокомпанию, выпустившую 3 фильма о легендарном герое, а в 1966 году был основан фонд имени Артура Конан Дойла с целью сохранения памяти о его жизни и творчестве. Вот как описывал эту историю Корней Чуковский: «…нашлись спекулянты-издатели, которые ради лёгкой наживы стали печатать в Америке, в Австралии, в Норвегии, в Турции, а также в России тысячи фальшивых книжонок, где распространяли о Шерлоке Холмсе всякую бездарную ложь, то есть выдумали своего собственного Шерлока Холмса, не имеющего ничего общего с тем, о котором мы сейчас говорили. И хотя этот поддельный Шерлок Холмс был раньше всего идиот, многие одураченные читатели не разглядели подделки и простодушно уверовали, что этот-то Шерлок Холмс и есть настоящий. Многим мелким лавочникам, обывателям, черносотенцам этот поддельный Шерлок Холмс понравился даже больше, чем подлинный. Подлинный был слишком интеллигентен для них, слишком много размышлял и разговаривал».

Идея продолжить цикл рассказов о Шерлоке Холмсе, что называется, лежала на поверхности. Первые 15 рассказов, написанных самим Адрианом в соавторстве с Гордоном Диксоном Карром, вошли в сборник «Подвиги Шерлока Холмса», а дальше была в прямом смысле детективная история с «неожиданным обнаружением неизвестных» рукописей писателя в семейном сундуке с документами, в которую никто не поверил.

В 1958 году Адриан Конан Дойл направил в МИД СССР претензию о том, чтобы советские издательства уплатили гонорарные отчисления за все изданные миллионными тиражами в СССР произведения его отца. По понятным причинам на него советское правительство решило не отвечать. Затем последовал иск гражданина Великобритании А. Конан Дойла о нарушении принадлежавших ему авторских прав в Московский городской суд. Представителем истца в судебном процессе был определён преподаватель советского права, профессор Гарвардского университета Вильям Берман.

14 августа 1958 года исковое заявление о взыскании авторских отчислений в размере 15 % полученного дохода от всех изданий писателя Артура Конан Дойла в СССР, общим тиражом в 3 5000 000 экземпляров на сумму 2 миллиона 333 тысячи рублей (207 тысяч фунтов стерлингов) было зарегистрировано.

Принимая во внимание, что законные основания для выплат бюджетных средств, по известным причинам, у государственных издательств отсутствовали, Московский городской суд в удовлетворении исковых требований гражданину Великобритании А. Конан Дойлу отказал.

Верховный Суд СССР, рассмотрев кассационную жалобу на решение Мосгорсуда, оставил его без изменений. Когда же это судебное постановление стало известно в Великобритании, другой не менее известный британский писатель — Арчибальд Джозеф Кронин — написал письмо в газету «Дейли Телеграф»: «Три миллиона копий моих книг напечатано в СССР. В течение более двадцати лет я пытаюсь получить за них хоть что-то. В 1936 году я просил — когда просьбы остались без ответа, я обратился в суд. Это тоже не помогло, и тогда я попросил власти СССР хотя бы прислать шубу для моей жены или организовать для меня поездку в СССР. Просьба также осталась без ответа. В последнем обращении я просил хотя бы выслать мне немного белужьей икры. Почему-то икру я тоже не увидел». А. Д. Кронин так пошутил…

Отдавая себе отчёт в бесперспективности апеллировать к советскому правосудию, западные писатели, чьи книги пользовались в СССР популярностью, заявляли исковые требования в европейские суды. Метод оказался эффективным, особенно в том случае, когда на той или иной международной книжной выставке была представлена советская экспозиция с контрафактными книгами. Именно в результате судебных протестов, в 1960 году, во время проведения Международной книжной ярмарки во Франкфурте-на-Майне, советские госиздательства были вынуждены убрать из своей экспозиции переводные издания не только Конан Дойла, но и Сомерсета Моэма, Арчибальда Джозефа Кронина, Джозефа Конрада, Грехэма Грина и др.

В завершение главы сошлёмся на афористичное высказывание Карла Маркса, который утверждал, что: «Писатель, конечно, должен зарабатывать, чтобы иметь возможность существовать и писать, но он ни в коем случае не должен существовать и писать для того, чтобы зарабатывать» (К. Маркс. Ф. Энгельс. Соч. изд. 2-е. М. Гос. изд. полит, литературы, 1955. т. 1. С. 76). В нашем случае всё было как раз наоборот…

Глава VI

Наследственное право в СССР в 1917–1930 годы. Литературное наследие В. В. Маяковского. Особенности вступления в наследство Л. Ю. Брик

Если сердце всё,

то на что,

на что же

вас нагрёб, дорогие деньги, я?

В. Маяковский. Человек

В российской цивилистике вопросы наследования относятся к наиболее исследованным. Тем не менее интерес к ним не ослабевает, и надо сказать, что в момент своего фактического зарождения национальные российские законы о наследовании не уступали по своей логике и «юридической красоте» европейским. В XIX веке эту проблему исследовали выдающиеся юристы А. М. Гуляев, Д. И. Мейер, К. П. Победоносцев, А. К. Рихтер, Г. Ф. Шершеневич.

В послереволюционное время к наследственным отношениям обращались известные советские цивилисты Б. С. Антимонов, К. А. Граве, М. В. Гордон, О. С. Иоффе, А. М. Немков, П. С. Никитюк, И. Б. Новицкий, П. Е. Орловский, А. А. Рубанов, P. O. Халфина и др.

Следуя их логике, развитие советского наследственного права в период до 1930-х годов формально можно разделить на три условных этапа:

— период действия Декрета СНК РСФСР от 27 апреля 1918 года «Об отмене наследования» (1918–1921);

— период после принятия первого Гражданского кодекса РСФСР и формирования основ наследственного права как средства обеспечения экономических интересов пролетарского государства (1922);

— период восстановления институтов наследственного права в условиях новой экономической политики (1923–1930).

Как известно, в 1906 году в России был подготовлен новый вариант Гражданского уложения, книга IV которого была полностью посвящена наследованию. Большинство историков цивилистики сходились во мнении, этот проект вобрал в себя лучшие идеи французского, германского, швейцарского права. Однако из-за изменения процедуры утверждения новых законов, связанных с избранием I Государственной думы Российской империи, и начавшейся Великой войны 1914 года, он так и не начал действовать. Тем не менее основательный опыт по данной проблеме был накоплен, она была достаточно хорошо проработана. Всё это и было использовано новой большевистской властью, как это произошло, например, с «авторским законодательством», но на начальном этапе пролетарская юстиция пошла по пути интеграции наследственного законодательства в общий контекст классовой борьбы и окончательной ликвидации остатков правоотношений из буржуазного общества.

Профессор Московского университета, один из создателей Гражданского кодекса РСФСР (1922) А. Г. Гойхбарг с некоторой долей пафоса писал, что если правом буржуазного владычества является законодательство, а его детищем — закон, то «храмом пролетарского и социалистического строя является управление».

Начиная с первых советских декретов судебная защита имущественных прав граждан в определённом смысле противоречила основным постулатам революционной теории и её воплощению на практике.

Национализация, как следствие — практически полное забвение материального права, «нормирующего вещные и обязательственные отношения», подмена системы судопроизводства полупрофессиональными судами практически свели на «нет» гражданский процесс в качестве способа разрешения имущественных споров, что никак не смущало народного комиссара юстиции РСФСР П. И. Стучку — кстати, выпускника юридического факультета Санкт-Петербургского университета, принципиально допускавшего существование права без закона, при этом он сам отстаивал возможность отправления правосудия, опирающегося исключительно на революционное правосознание, а также настаивал на том, что основные начала марксистско-ленинского понимания права заключались исключительно в его классовом характере. Пётр Иванович стал известен не только как командир латышских стрелков в ночь Октябрьского переворота или как автор декрета СНК РСФСР «О суде», но и благодаря своему нетривиальному концептуальному подходу к конструированию права как «системы (или порядка) общественных отношений». Этой концепции он посвятил отдельную статью, опубликованную в «Руководящих началах по уголовному праву РСФСР» 1919 года, а также использовал при разработке «Руководства для устройства революционных трибуналов», в котором подчёркивалось положение о том, что «в своих решениях Революционные трибуналы свободны в выборе средств и мер борьбы с нарушителями революционного порядка». Всё это, согласитесь, было принципиальным для понимания советской правовой доктрины, особенно принимая во внимание, что П. И. Стучка с 1923 года возглавлял Верховный Суд РСФСР.

При таких подходах особая нужда в соблюдении норм гражданского процесса практически отсутствовала, тем более что в первых советских декретах 1917, 1918, 1920-х годов гражданское процессуальное право понималось в относительном единстве с уголовным процессом. (Об этом в настоящей книге говорилось неоднократно.)

С учётом глобальности стоявших задач большевики просто физически не успевали изменить всё законодательство, существовавшее в дооктябрьский период, поэтому имперский закон о наследовании, как и об авторском праве, как не хотели, но не смогли отменить в одночасье.

Декретом от 24 ноября 1917 года было определено, что местные суды решали все гражданские дела с ценой до 3000 рублей. При этом постановленные решения были окончательными и обжалованию в апелляционной инстанции не подлежали.

При постановке вердиктов суды по-прежнему руководствовались законами свергнутых правительств, в частности положениями, изложенными в части 1 тома X Свода законов Российской империи, но «лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию».

В следующем декрете о суде от 21 февраля 1918 года, наряду с допущением применения правил Судебных Уставов 1864 года, гражданским судам предоставлялась неограниченная свобода в области оценки доказательств в совокупности с отказом от состязательности, а большинство решений были постановлены на основании всё того же принципа «социальной справедливости».

Таким образом, в связи с тем, что в новом законодательстве РСФСР законы, регламентирующие наследственные правоотношения, отсутствовали, в данных случаях пролетарские суды продолжали применять старые нормы, касавшиеся состава наследников по закону или порядку составления завещаний, за исключением тех, которые относились к сословным привилегиям, ограничению прав наследования представителями отдельных национальностей (например, евреев или поляков), фактического лишения прав наследования для женщин. Все они, как нарушавшие права граждан, были упразднены новой властью принятием СНК РСФСР Декрета «Об отмене наследования», который пока ещё логично вписывался в политику «военного коммунизма», направленную исключительно на обеспечение экономических интересов государства рабочих и крестьян в тяжелейших условиях Гражданской войны и иностранной интервенции, и являлся средством для достижения цели «всеобщего равенства граждан республики в области производства и распределения богатств» (ст. 79 Конституции РСФСР).

Комментируя этот прогрессивный документ, А. Г. Гольхбарг был ещё более категоричен: «Этим декретом наносится поражающий на смерть удар институту частной собственности. Частная собственность превращается в максимум — пожизненное владение: имущество остаётся прикреплённым к отдельному лицу самое большое на срок его жизни, и не дольше. После же смерти каждого индивидуального обладателя оно становится достоянием не индивидуума, а коллектива — пролетарского государства» (Гольхбарг А. Г. Пролетариат и право: Сборник статей. М., 1919).

Как известно, одной из основополагающих идей большевиков являлось тотальное обобществление имущества, восходившее к положениям декрета от 11 августа 1789 года Учредительного собрания Франции «Об уничтожении феодальных прав и привилегий», при этом отмена наследования рассматривалась властью как эффективное средство не допустить приобретения какого-либо имущества «нетрудовым» путём.

К сожалению, в этом смысле юриспруденция является делом неблагодарным, прежде всего с той точки зрения, что изменить частнособственническую сущность человека пока ещё никому не удалось.

Возможно, поэтому принятие этого декрета создавало целый ряд проблем для правоприменения. В частности, для тех российских граждан, которые находились в эмиграции и которые предполагали осуществлять определённые действия, связанные со вступлением в наследство в отношении имущества, находившегося вне территории РСФСР, но по завещаниям, которые были оформлены в России до смены государственной власти.

Так как эти проблемы, за крайне редким исключением, советское государство не интересовали в принципе, то европейская судебная практика при рассмотрении подобных юридических казусов вынужденно опиралась на местное (национальное) законодательство, тем более что в большинстве случаев речь шла об интересах лиц, не являвшихся гражданами страны пребывания, при полном отсутствии каких-либо официальных коммуникаций с РСФСР.

При этом безоговорочная отмена старого наследственного права была осуществлена с возможностью применения обратной силы в отношении наследуемого имущества, которое по каким-то обстоятельствам не поступило во владение наследников до даты его обнародования.

Ст. 1 Декрета устанавливала, что «наследование по закону, так и по духовному завещанию отменяется. После смерти владельца имущество, ему принадлежавшее (как движимое, так и недвижимое), становится государственным достоянием Российской Социалистической Советской Республики». Оставшиеся после смерти собственника нетрудоспособные родственники по прямой восходящей и нисходящей линии, его полнородные и неполнородные братья и сёстры, а также переживший супруг получали содержание из наследуемого имущества. Если оставшегося имущества было недостаточно для удовлетворения всех родственников умершего, то подлежали удовлетворению требования наиболее нуждающихся из них (ст. 2, ст. 3). Никаких различий между детьми законнорождёнными и внебрачными, а также усыновлёнными, усыновителями и кровными родственниками в аспекте взаимных наследственных прав Декрет не делал (ст. 2).

Размер содержания устанавливался учреждениями, «ведающими делами социального обеспечения при губернских, а в Москве и Петрограде — городских советах рабочих и крестьянских депутатов» (ст. 4).

De facto закон отменял право наследования буржуазной собственности, исключал завещательные распоряжения собственника относительно своего имущества и допускал наследование исключительно по закону.

Условия призвания к наследованию также различались в зависимости от характера собственности, принадлежавшей завещателю. Так, из имущества, относившегося к «эксплуататорской собственности», наследники, при условии, что они будут признаны нуждающимися или нетрудоспособными, получали пожизненное содержание в размере прожиточного минимума, но при обязательном соблюдении другого условия о том, что ранее они не имели этого прожиточного минимума в виде получаемой заработной платы или других выплат.

По мнению историков советского права, содержание нуждающихся нетрудоспособных членов семьи умершего из оставшегося после него имущества нельзя признавать особой формой наследования, поскольку Декретом отменялось наследование крупной буржуазной собственности, не являлось оно и частноправовой формой социального обеспечения, так как в советском праве такая форма вообще отсутствовала.

С устранением принципа индивидуализации законодатель вынужденно формализовал понятие «членов семьи», под которыми понимались исключительно родственники по прямой восходящей и нисходящей линиям, полнородные и неполнородные братья и сёстры и/или супруг умершего. Иные родственники, которые являлись нетрудоспособными, проживали совместно с наследодателем и получали от него содержание или могли рассчитывать на его предоставление, ни при каких условиях не могли рассчитывать на предоставление содержания от местного Совета за счёт имущества, вошедшего в наследственную массу.

При этом сам текст декрета был далеко не органичен, так как содержал в себе некоторые принципиальные противоречия:

Первые статьи декрета по своему смыслу не соответствовали его статьям 9 и 10. Так ст. 9 предусматривала, что в том случае, «если имущество умершего не превышает десяти тысяч рублей, в частности состоит из усадьбы, домашней обстановки и средств производства трудового хозяйства в городе или деревне, то оно поступает в непосредственное управление и распоряжение имеющихся налицо супруга и родственников…». При этом ст. 10 предусматривала возможность реституции, так как не лишала наследства лиц, успевших приобрести права на наследственное имущество. Несмотря на то что декрету и придавалась обратная сила, она могла быть квалифицирована как весьма ограниченная, так как распространялась лишь на те наследства, которые хоть и открылись до издания декрета, но не были приобретены наследниками, и только в том случае, когда наследники ещё не вступили в их владение.

Из содержания ст. 9 следовало, что для осуществления супругом и/или родственниками умершего прав по управлению и распоряжению имуществом наследодателя не требовалось предварительного принятия этого имущества местным советом, как предусматривала ст. 5, в отношении имущества, превышающего порог в 10 000 золотых рублей.

Имущество умершего не подлежало разделу между родственниками и государством, а как единый комплекс поступало в управление и распоряжение супруга и/или родственников непосредственно. При том, что такая непосредственность перехода имущества умершего к наследникам характерна как раз для наследственного правопреемства. Положения о полномочиях, закреплённые в декрете, в отношении наследства, переходящего к государству и остающегося в семье, также были различными. Имущество, которое становилось после смерти владельца государственным достоянием, местный совет обязан был передать в управление учреждений, ведающих соответствующим имуществом на местах (данное правило было сформулировано как законодательный императив в ст. 5.).

В свою очередь ст. 9 содержала диспозитивную норму, в соответствии с которой порядок управления и распоряжения имуществом устанавливался по соглашению между родственниками и супругом умершего, а в случае спора между ними — местным судом. Таким образом, закрепляя имущество за родственниками умершего, законодатель использовал приём, более характерный для регулирования частноправовых институтов, к которым и относится наследование, то есть представлял ст. 9 как исключение из общего правила, установленного в первых статьях декрета, так как признавал в ней права наследования в ограниченном виде. [1.125]

В августе 1918 года Народный комиссариат юстиции издал специальные разъяснения к декрету, в которых указывалось, что имущество, даже в случае его оценки в сумму менее 10 000 рублей, в любом случае является собственностью РСФСР, но в связи с обесцениванием денег предельная стоимость имущества в отношении «трудового хозяйства» была отменена уже в 1919 году. Попытка обойти законодательный максимум стоимости наследуемого имущества через оформление сделки дарения, когда, например, гражданин перед своей кончиной решил таким незатейливым способом облагодетельствовать своих родственников, пресекалась положениями специального декрета от 20 мая 1918 года ВЦИК и СНК «О дарениях», которым дарение и всякое иное безвозмездное предоставление (передача, уступка и т. п.) имущества на сумму свыше десяти тысяч рублей признавалось недействительным (ст. 1).

Таким образом, Декрет от 27 апреля 1918 года действовал недолго. Однако им были заложены основополагающие принципы советского наследственного права, такие как наделение правом на наследство лиц, близко связанных с наследодателем при его жизни не только семейными и родственными узами, но и иждивенчеством, признание за супругом права наследования на тех же основаниях, что и за детьми, уравнение в наследственной правоспособности лиц обоего пола, благополучно доживших до сегодняшнего дня.

Редактор-консультант Президиума ВЦИК, профессор В. И. Серебровский в своём комментарии к главе «Наследственное право» Гражданского кодекса РСФСР 1922 года в отношении декрета «Об отмене наследования» писал, что «такой порядок приобретения имущества умершего не имеет ничего общего с наследованием; в основании его лежали мотивы иного свойства — стремление к обеспечению нетрудоспособных близких к умершему лицу, и притом при условии наличия их хозяйственно-трудового отношения к имуществу». Правда, в своих последующих работах автор несколько изменил свою позицию — теперь положения ст. 2 и 9 декрета трактовались им как порядок наследования по закону. [1.226]

Переход от «военного коммунизма» к новой экономической политике потребовал соответствующих изменений в правовом регулировании общественных отношений между новыми субъектами предпринимательства и государством, что, естественно, затрагивало и вопросы наследования.

В 1922 году IV сессией ВЦИК принят, а с 1 января 1923 года вступил в действие Гражданский кодекс РСФСР. Нормы наследственного права занимают в нём отдельный раздел (ст. 416–436).

Поскольку крупная частная собственность была уже национализирована, законодатель отказался от дальнейшего разделения имущества умершего на трудовую и нетрудовую собственность.

Понятно, что в условиях НЭП вновь появилась собственность, которая могла быть отнесена к категории нетрудовой, но и она должна была наследоваться.

Поэтому для предотвращения возврата к экономическому возрождению мелкой и средней буржуазии, а предпосылки к этому неожиданно появились, специальным законом были установлены соответствующие ограничения: в соответствии с кодексом имущество умершего переходило к указанным в законе лицам в порядке наследования при сохранении условия, если его стоимость не превышала установленный максимум.

В стоимость наследства не включались долги умершего в размере не уплаченной на день открытия наследства капитальной суммы с наросшими на неё процентами, а также неполученная, но начисленная заработная плата рабочих и служащих, вознаграждение за медицинскую помощь, за уход во время предсмертной болезни наследодателя, расходы на погребение наследодателя, налоги, пошлины, причитающиеся с наследодателя.

Указанные в ст. 416 ГК РСФСР ограничения в наследственном правопреемстве не применялись в отношении:

— прав, вытекающих из договоров концессии, аренды, застройки и других, заключённых между наследодателем и государственными органами. Права контрагента переходили наследникам без ограничения в сумме 10 000 золотых рублей;

— предметов домашней обстановки и обихода, которые (кроме предметов роскоши) переходили к наследникам, проживавшим совместно с умершим не менее года до его смерти, без зачисления их в предельную сумму в 10 000 рублей (ст. 421 ГК РСФСР). При этом необходимо напомнить, что крупные частные библиотеки, а также собрания художественных ценностей, произведений искусства и антиквариата, как и антикварные магазины, были ранее признаны национальным достоянием республики. В своё время наличие в частном владении художественных ценностей в случае их добровольной регистрации позволяло их владельцу, например, не опасаться подселения на занимаемую им жилплощадь.

Очень многие в «Северной коммуне» так и поступили — последовавшая через некоторое время проверка наличия достояния республики, временно находящегося в частном распоряжении, для некоторых закончилось в «Крестах».

Гражданский кодекс РСФСР (ред. 1922 года) оперировал только тремя категориями наследников:

1) прямые нисходящие наследники умершего (дети, внуки, правнуки);

2) переживший супруг;

3) нетрудоспособные и неимущие лица, фактически находившиеся на полном иждивении умершего не менее одного года до его смерти.

Таким образом, ими, как правило, являлись члены семьи завещателя.

При отсутствии наследников наследственное имущество переходило к государству. Закон предусматривал два таких случая:

1. Если наследственное имущество оказывалось выморочным;

2. Если оставшееся после смерти имущество в общей сложности за вычетом долгов оценивалось дороже 10 000 рублей, то всё, что было выше этой суммы, отходило государству.

В свою очередь выморочным имущество становилось, если:

— наследники не явились в установленный законом срок со дня принятия мер охранения;

— если наследодатель лишил в завещании прав наследования одного или нескольких наследников, имевших права законного наследования;

— в случае отказа наследников от наследства.

При этом наследник считался отказавшимся от наследства, если он в течение трёх месяцев со дня охранения не показывал своими действиями, что он вступил в пользование наследственным имуществом или подал в народный суд заявление об отказе от наследства.

Также кодифицированный закон существенно ограничивал свободу завещательных распоряжений: имущество не могло быть завещано лицам, которые не являлись наследниками по закону, оно не должно было выходить за пределы круга близких родственников и других близких ему лиц, которых законодатель включил в круг таких наследников. Если же завещатель лишал кого-либо из наследников наследства, то доля лишённого наследства переходила к государству.

Установление предельного размера стоимости имущества, которое могло входить в наследственную массу, ограничение круга наследников по закону, как и свободы завещания, довольно широкое допущение возможности перехода к государству наследственного имущества в качестве выморочного — всё это, по замыслу законодателя, должно было препятствовать образованию крупной частной собственности и тем самым способствовать вытеснению и ликвидации остававшихся капиталистических элементов, чего, собственно, и добивалось советское правительство в конечном итоге. Вместе с тем новые нормы наследственного права, с принятием Гражданского кодекса РСФСР, обеспечивая переход по наследству к членам семьи умершего его трудовых сбережений и другого принадлежавшего ему имущества, полученного им в качестве результата трудовой деятельности, способствовали укреплению права личной собственности.

В определённом смысле декрет был вполне логичен, так как исходил из главенства института семейных отношений, и пока, в силу экономических причин, государство не могло полностью содержать всех нуждающихся — обязанность по обеспечению нетрудоспособных граждан справедливо перекладывалась на членов их семей и их ближайших родственников. Несмотря на то что ГК РСФСР рассматривал эти вопросы иначе, тенденция к устранению принципа свободы завещания по-прежнему сохранялась.

Реалии новой экономической политики внесли свои коррективы в применение положений ст. 416. Потребовались уточнения относительно того, являются ли объектом наследования права, вытекающие из заключённых государственными органами и частными лицами договоров аренды, концессии, застройки и пр. Народный комиссариат юстиции давал указания низовым структурам рассматривать как законную такую передачу прав в полном объёме даже в тех случаях, когда по произведённой оценке их стоимость превышала установленный максимум в 10 000 рублей. При этом стоимость права определялась по средней доходности имущества, сданного в аренду, или концессии, капитализированную, исходя из числа лет, оставшихся до окончания такого договора. При этом в существовавшей на тот период практике единственным случаем такого подхода было применение ст. 10 постановления ЦИК и СНК СССР от 12 сентября 1924 гола о патентах и изобретениях, в которой было категорическое указание на то, что патент может быть передан по наследству, «причём патент не входит в состав наследственной массы». При таком подходе патент действительно не подлежит оценке и не ограничивает прав наследников на получение наследства.

Декрет от 22 мая 1922 года «Об основных частных имущественных правах, признаваемых РСФСР, охраняемых её законами и защищаемых судами РСФСР» допустил право наследования как по закону, так и по завещанию. Стоимость наследственного имущества, однако, ограничивалась всё той же суммой в 10 тысяч рублей, за вычетом имевшихся долгов, а имущество сверх этой стоимости наследники по-прежнему должны были передать государству в лице Народного комиссариата финансов и его органов (ст. 416–417). (СУ РСФСР. 1922. № 36. Ст. 423).

Свобода завещания, кроме того, была существенным образом ограничена также и тем, что в качестве наследников в завещании могли быть указаны только лица, которые признавались наследниками по закону, под которыми ст. 418 понимала прямых нисходящих родственников наследодателя до третьей степени родства (дети, внуки и правнуки) и пережившего супруга умершего, а также нетрудоспособных и неимущих лиц, фактически находившихся на полном иждивении, умершего не менее одного года до его смерти. При этом наследодатель в завещании мог только лишь изменить порядок распределения наследственного имущества между наследниками по закону либо лишить наследства одного, нескольких или всех наследников (ст. 422 ГК).

Статья 423 ГК РСФСР предоставляла наследодателю возможность возложить в завещании на одного из наследников исполнение какого-либо обязательства в пользу одного, нескольких или всех остальных законных наследников, которые в силу этого распоряжения получали право требовать исполнения соответствующего обязательства со стороны наследника по завещанию. Это требование также было положено в основу алиментных обязательств, равно как и в положения статьи 422 Кодекса законов о браке, семье и опеке РСФСР 1926 года.

В связи с тем, что управление имуществом до его перехода к наследникам возлагалось на местные Советы, эти советские органы вольно трактовали такие полномочия, как законный переход к ним права собственности на такое имущество, то есть делали это исключительно в своих интересах.

Советы должны были публиковать сообщения о смерти владельца и вызове лиц, имевших право на получение содержания. Указанные лица должны были заявить о своих имущественных правах в течение года со дня публикации сообщения, в противном случае они лишались возможности на получение содержания (ст. ст. 5–7). В случае если стоимость имущества не превышала 10 000 рублей, в частности состояло из усадьбы, домашней обстановки, средств производства трудового хозяйства в городе или деревне, то оно поступало в непосредственное управление и распоряжение выжившего супруга и родственников умершего независимо от их нуждаемости и трудоспособности (ст. 9).

Такая широкая вариативность при определении стоимости наследства в совокупности с размытостью полномочий должностных лиц, имевших такие полномочия, неизбежно открывали перспективы для коррупционных проявлений.

Прежде всего в законе были предусмотрены исключения:

— некоторые ценности, вне зависимости от их реальной стоимости, не шли и не могли переходить по наследству без ограничений в 10 000 рублей, если это была домашняя обстановка, кроме предметов роскоши, предметы домашнего обихода, не приносящие дохода. Они передавались без оценки и без оплаты пошлины теми из наследников, кто проживал вместе с наследодателем.

Понятно, что отнесение имущества к этой категории — предмет компромисса с представителем местной власти.

— в том случае, если имущество оценено выше 10 000 рублей, чиновникам предстояло определить, что оставить наследникам, а что передать в собственность государства. Если же предметом наследования являлось предприятие, то этим уже занимался губфинотдел по согласованию с губсовнархозом, а в случае разногласий между ними — губисполкомом.

При таком разнообразии не стоит удивляться, что за крайне редким исключением в архивах или обзорах судебной практики отсутствовали какие-либо сведения о случаях перехода имущества умершего лица государству. Связано это было ещё и с тем, что какой-либо учёт такого имущества отсутствовал, да и особого стремления сообщать государственным органам о самом факте его получения граждане тоже не испытывали.

Безусловно, случались и казусы. В составе наследства у некоторых лиц чиновники неожиданно обнаруживали неизвестно откуда взявшееся дорогостоящее имущество, тем не менее имевшее ряд квалифицирующих признаков (например, фамильные вензеля или гербы), позволявших отнести их к незаконно приобретённому, как минимум похищенному при массовых грабежах дворцов, барских усадеб, домов богатых граждан, которых автоматически отнесли к категории эксплуататоров. Так, Верховным судом РСФСР было отказано потомкам такого «вчерашнего экспроприатора» в праве на часть унаследованного имущества, которое, как выяснилось, ранее принадлежало братьям Арсентьевым — богатейшим купцам из города Киржач Владимирской губернии.

Многие бывшие сотрудники ВЧК, как и действовавшие из ОГПУ, тоже не всегда могли объяснить наличие в их собственности дорогостоящих предметов интерьера или произведений искусства — эти парадоксальные факты часто выявлялись в ходе следственных действий в период «большой чистки» 1930-х годов.

Новая экономическая политика и последовавшая за ней индустриализация страны привели к некоторому росту благосостояния граждан, если его можно было так назвать, что позволило в 1926 году отменить предельный размер стоимости наследуемого имущества. (Постановление ЦИК и СНК СССР от 29 января 1926 года — СЗ СССР, 1926, № 6, ст. 37).

С целью мотивации населения «держать деньги в сберегательной кассе» для средств, размещённых на счетах Госбанка, был предусмотрен особый режим:

— вкладчику государственной сберкассы было предоставлено право завещать свой вклад кому угодно, в том числе лицам, которые не являются его наследниками по закону и в любом размере (ст. 17. Положения о государственных сберегательных кассах);

— прав, вытекающих из патента. Патент передавался по наследству без включения его в состав наследуемого имущества (ст. 30. Постановления ЦИК и СНК СССР от 12 сентября 1924 года);

— исключительных прав, вытекающих из авторского права (ст. 11 Постановления ЦИК и СНК СССР от 30 января 1925 года «Об основах авторского права») (Вестник советской юстиции № 34).

Круг наследников по закону и завещанию теперь полностью совпадал. К наследующим относились дети, внуки, правнуки умершего, переживший супруг, а также нетрудоспособные и неимущие лица, фактически находившиеся на полном иждивении умершего не менее года до его смерти (ст. 418).

Наследство делилось между всеми законными наследниками поровну, равными долями (ст. 420). Кроме того, те наследники, которые проживали вместе с наследодателем, получали предметы домашней обстановки (ст. 421).

Очерёдность призвания к преемству в имуществе законом не устанавливалась, не существовала и законодательная норма о наследовании по праву представления. Отсутствие таких положений в законе, скорее всего, было вызвано «необходимостью вытеснения буржуазных элементов».

Государство теперь регулировало размеры наследуемого имущества путём установления специальных кратных пошлин от 1 до 50 % на наследство, стоимость которого превышала 1000 рублей.

12 января 1925 года ВЦИК и СНК РСФСР приняли декрет «О введении в действие Положения о налоге с наследств и с имуществ, переходящих по актам дарения».

Этот налог взыскивался на местах губернскими (областными) финансовыми отделами Народного комиссариата финансов РСФСР

«Наследства, переходящие по закону, так и по завещанию, а равно имущества, переходящие по актам дарения, подлежат налогу, исчисляемому со всей наследственной массы совокупно, независимо от числа наследников» (п. 2). Положение устанавливало отдельный правовой режим для долгов наследодателя. Они, в том случае, если были документально подтверждены векселями, заёмными письмами, торговыми книгами и т. д., обеспеченные или не обеспеченные залогом, в размере не уплаченных по день наследства капитальных сумм с наросшими на них процентами, вычитаются из стоимости наследственного имущества (п. 4).

Максимальный сбор в сумме 50 % от стоимости наследства взымался только в случае, если она превышала 200 000 рублей.

При этом государство осуществляло достаточно жёсткий контроль за тем имуществом, которое граждане получают в виде наследства или в результате дарения.

В губернские (областные) финансовые отделы такую информацию в обязательном порядке должны были сообщать домоуправления, сельсоветы (не позднее трёхдневного срока), принимающий наследство (в течение двух недель), нотариальные конторы, все правительственные учреждения — судебные, административные, общественные, страховые, кредитные и т. д.

Также в декрете был п. 21: «с переходящим по наследству исков об имуществе и с предъявляемых наследником или исполнителем исков о наследственном долговом имуществе, предъявление коих надлежаще удостоверено в течение двух недель со дня наступления срока платежа по обязательствам, налог взымается при получении истцом состоявшего в споре имущества».

Наследникам предоставлялось право оспаривания решения финотдела о начислении суммы налога в установленном порядке в течение двух недель.

Для тех же, кто умышленно скрывал имущество, полученное по наследству, или искусственно занижал его стоимость, предусматривалось уголовное наказание по ст. 79 гл. II «О преступлениях против порядка управления» Уголовного кодекса РСФСР (ред. 1922 года): «Неплатёж отдельными гражданами в срок или отказ от платежа налогов, денежных или натуральных, от выполнения повинностей или производства работ, имеющих общегосударственное значение» (от 6 месяцев лишения свободы или принудительных работ с конфискацией всего или части имущества либо наложением имущественных взысканий не ниже двойного размера тех же платежей или повинностей).

В ст. 422 ГК РСФСР сохранялось положение о том, что: «завещатель может лишить законного наследования одного, нескольких или всех лиц, указанных в ст. 418. В этом случае наследственное имущество в целом или в части переходит к государству в порядке ст. ст. 417 и 433».

Это тоже было довольно противоречивое положение. Принимая во внимание, что государство не предусматривало обязательную долю в наследстве, то на практике материальное обеспечение несовершеннолетних детей, нетрудоспособного супруга и других членов семьи по-прежнему было поставлено в полную зависимость от воли завещателя.

Закон предусматривал лишь письменную форму завещания, оно признавалось действительным в том случае, если было подписано завещателем и представлено в нотариальный орган для внесения в актовую книгу (ст. 425 ГК РСФСР). Если завещатель не мог подписать завещание в силу неграмотности, физических недостатков, увечий или болезни, то по его просьбе завещание подписывалось другим лицом — рукоприкладчиком.

Постановление ЦИК и СНК СССР от 29 января 1926 года отменило максимум наследования. Свою позицию законодатель объяснял необходимостью «облегчения возможности продолжения существования промышленных и торговых предприятий после смерти их владельца, а также в целях создания более благоприятных условий образования и прилива в страну материальных и денежных средств» (Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 15 февраля 1926 года «Об отмене максимума наследования и дарения»).

Были внесены соответствующие изменения и в порядок налогообложения. Налог по-прежнему исчислялся пропорционально стоимости наследства. Максимальный размер налога теперь составлял 90 % от стоимости всей полученной наследственной массы.

В 1926 году и это ограничение отменили, и граждане СССР наконец-то получили возможность завещать близким всё, что нажили или сохранили в период бесконечных реквизиций и узаконенных реквизиций, но при этом государство, практически в каждом удобном случае, всё равно пыталось оставаться главным наследником.

В связи с восстановлением в РСФСР института усыновления (постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 6 апреля 1928 года — СУ РСФСР, 1928, № 47, ст. 355) круг возможных наследников был расширен включением в него усыновлённых и их потомства. Другим постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 28 мая 1928 года (СУ РСФСР, 1928, № 65, ст. 468) был установлен в интересах несовершеннолетних наследников институт обязательной наследственной доли. Оба этих постановления имели важное значение для укрепления социалистических семейных отношений. Это же постановление ВЦИК и СНК РСФСР вводило понятие обязательной наследственной доли. Так, например, несовершеннолетние наследники должны были теперь получать не менее % той доли, которая им причиталась бы при наследовании по закону.

Закон расширял свободу завещательных распоряжений за счёт предоставления права завещать имущество государству, государственным учреждениям и предприятиям, партийным, профессиональным, кооперативным и другим общественным организациям.

Другие изменения, внесённые в законодательство РСФСР о наследовании, имели менее принципиальное значение (например, изменение порядка исчисления срока для явки наследников, возложение на нотариальные конторы обязанностей по выдаче свидетельств о праве на наследование).

В дальнейшем Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 28 мая 1928 года было возвращено понятие обязательной наследственной доли, в том числе предусматривалось, что независимо от содержания завещания несовершеннолетние наследники должны получить не менее трёх четвертей той доли, которая причиталась бы им при наследовании по закону. Однако нередки были случаи, когда при составлении завещания наследодатель выражал свою «последнюю волю» и указывал в качестве наследника старшего сына или иного полностью трудоспособного родственника, или же лишал права наследования нетрудоспособного члена семьи, тем самым лишая средств к существованию «нуждающегося» наследника. Так, профессор Московского института народного хозяйства Иосиф Алексеевич Покровский отмечал, что «наследодатель может иметь близких родных, которые в нём имели своего единственного кормильца, которые при его жизни имели даже законное право требовать от него содержания и которые с его смертью лишаются этого, быть может, единственного источника своего существования». Выделение обязательной доли в наследстве было направлено на сохранение минимального обеспечения близких родственников завещателя, а также его иждивенцев, которые признаются нуждающимися в силу их возраста или состояния здоровья. До этого обеспечение прав нетрудоспособных и неимущих лиц обеспечивалось выделением им доли в наследстве, что становилось возможным благодаря разделу наследственного имущества между наследниками по закону в равных частях.

Внеся изменения в наследственное законодательство в 1928 году, законодатель ограничился лишь некоторыми изменениями и дополнениями (разрешение завещать государственным органам и общественным организациям; право на указание лиц, которым вклады в кредитные учреждения должны быть выданы в случае смерти вкладчика), без внесения существенных изменений вплоть до издания 14 марта 1945 года Указа Президиума Верховного Совета СССР «О наследниках по закону и завещанию» и внесения 12 июня 1945 года соответствующих изменений в Гражданский кодекс РСФСР 1922 года.

Этим Указом был расширен круг наследников по закону: дети, супруг и нетрудоспособные родители умершего, а также другие нетрудоспособные, состоявшие на иждивении умершего не менее одного года до его смерти, а в случае их отсутствия или отказа от принятия наследства к наследованию по закону призывались трудоспособные родители, а при их отсутствии — братья и сёстры умершего. Таким образом, впервые были введены три очереди наследования, в том числе реорганизовано право наследования внуков и правнуков: вместо их права наследования по закону наряду с другими родственниками завещателя за ними закреплено право на получение наследства в порядке наследственной трансмиссии. Были сняты ограничение по стоимости наследственной массы и норма о запрете завещания третьим лицам при отсутствии наследников по закону, однако неизменным осталось, что в завещании наследодатель имел право указать в качестве одного или нескольких наследников только родственника из числа наследников по закону или государство.

Пленум Верховного Суда РСФСР в Постановлении от 15 апреля 1929 года № 7 дополнительно разъяснял, что завещатель может возложить на наследника по завещанию обязанность (завещательное условие) выдать из наследства какие-либо вещи (например, предметы домашней обстановки, картины, рукописи и т. д., или пожизненно содержать кого-либо из законных наследников, или предоставить этим лицам часть завещанного домовладения в пожизненное пользование[194]. [2.38]

В период с 1922 по 1945 год Гражданский кодекс РСФСР прошёл определённую эволюцию и пополнился новыми нормами — в частности, было закреплено право завещательного отказа (возложение на наследника по завещанию (не из числа наследников по закону) обязанности какого-либо исполнения в пользу третьего лица); введено понятие выморочного имущества при отсутствии наследников по закону. [1. 261]

Этот экскурс в советское наследственное право 20–30-х годов необходим нам для того, чтобы попытаться оценить, насколько порядок наследования имущества и имущественных прав В. В. Маяковского соответствовал положениям действовавшего гражданского закона.

Из материалов следственного дела № 02–29 известно, что покончивший с собой Владимир Владимирович Маяковский оставил предсмертную записку следующего содержания:

«Всем

В том, что умираю, не вините никого,

и пожалуйста, не сплетничайте.

Покойник этого ужасно не любил.

Мама, сёстры и товарищи, простите — это не способ

(другим не советую),

но у меня выходов нет.

Лиля, люби меня.

Товарищ правительство моя семья — это Лиля Брик,

мама, сёстры и Вероника Витольдовна Полонская.

Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо.

Начатые стихи отдайте Брикам — они разберутся.

Как говорят —

„инцидент исперчен“.

Любовная лодка

разбилась о быт.

Я с жизнью в расчёте,

и не к чему перечень

взаимных болей

бед

и обид.

Счастливо оставаться

Владимир

Маяковский.

12/IV-30

Товарищи Вапповцы

не считайте меня малодушным

Сериозно — ничего не поделаешь.

Привет.

Ермилову скажите, что жаль, снял лозунг надо было бы доругаться.

ВМ

В столе у меня 2000 руб. внесите в налог. Остальное получите с Гиза.

В. М.»

(КП ГММ 32590 (дело № 50, документ № 2, л. 2–13).

В соответствии с заключением специалистов ВНИИ судебных экспертиз от 13 декабря 1991 года предсмертное письмо написано рукой самого В. В. Маяковского. При этом письменного завещания в той форме, которая была предусмотрена ГК РСФСР, поэт не оставил.

Согласно ст. 422 Кодекса завещание представляет собой сделанное полностью дееспособным лицом (достигшим 18 лет) в письменной форме распоряжения на случай смерти, посредством которого он мог предоставить имущество кому-либо из лиц, относящихся к наследникам по закону, или изменить предусмотренный законом порядок раздела наследства между ними. Завещание должно было быть подписано завещателем или рукоприкладчиком и представлено нотариусу для внесения в актовую книгу. Завещателю выдавалась специальная выписка, по юридической силе приравненная к подлинному завещанию. Исполнение завещания возлагалось на указанных в нём наследников или на лицо, специально назначенное в завещании (ст. 427 ГК РСФСР — ред. 1922 года).

Принимая во внимание все обстоятельства трагической гибели В. В. Маяковского, оставленная им в комнате предсмертная записка была принята в качестве его завещания. В строгом соответствии с действующим законом она, конечно, могла являться косвенным доказательством того, что Маяковский добровольно ушёл из жизни — совершил самоубийство, — но трактовать этот документ как его последнюю волю нет никаких законных оснований. Хотя бы исходя из того, что психологическое состояние человека, решившегося на самоубийство, специалистами всегда относилось к аффективному. Однако официальными государственными органами записка была объявлена чётко выраженной волей покойного.

Таким образом, поэт «определил своих наследников по завещанию» в лице Л. Ю. Брик, В. В. Полонской и своих близких родственников: матери Александры Алексеевны Маяковской, родных сестёр Людмилы Владимировны и Ольги Владимировны, которые одновременно являлись наследниками по закону, то есть в нашем случае — единственными законными наследниками поэта.

На момент гибели Маяковского ему, как и Л. Ю. Брик было известно о том, что у него была внебрачная дочь Хелен Патрисия от гражданки США Елизаветы Петровны Зиберт (Элии Джонс), родившаяся 15 июня 1926 года в Нью-Йорке. В отличие от гражданского законодательства Российской империи, советское наследственное право не делало исключений для детей, родившихся вне законного брака их родителей, которые наследовали наравне с законнорождёнными детьми. Более того, в соответствии с правовыми новеллами 1928 года наследодатель не мог лишить наследства своих несовершеннолетних наследников или предоставить им имущество в размере менее % их законной доли. Однако этот же закон требовал, чтобы иностранная гражданка Э. Джонс в течение шести месяцев со дня смерти наследодателя заявила о своих правах на обязательную долю в наследстве Маяковского в интересах его несовершеннолетней дочери. По понятным сегодня причинам ею этого сделано не было.

Насколько нам известно, в случае с наследством А. С. Пушкина, в связи со значительными личными долгами поэта, император Николай I посчитал необходимым взять на себя решение всех вопросов с его наследниками, а получив прошение Н. Н. Ланской о предоставлении индивидуальных условий для реализации исключительного права на его произведения, вместо привилегии отдельно взятому семейству принял решение о необходимости внесения соответствующих изменений в действующий закон. Здесь же государство в лице неуполномоченного на то лица — Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина, который дал соответствующее указание ВЦИК и самостоятельно определил состав наследников поэта, включив в него формально посторонних для наследодателя лиц, ограничивая тем самым имущественные права наследников по закону — его матери и родных сестёр. Вероника Полонская в официальных документах в числе наследников не упоминается вообще.

Лили Брик — а к её мнению молодая театральная актриса, по своей неопытности, относилась очень внимательно и порой делала это как-то очень демонстративно, — посоветовала Веронике не присутствовать на похоронах Владимира Маяковского, объясняя свою просьбу негативным отношением к ней Александры Алексеевны, его матери. По случайному совпадению, в день гражданской панихиды В. Полонскую в качестве основного свидетеля трагедии вызвал на допрос народный следователь И. Сырцов. По всей видимости, он предъявил Веронике Витольдовне предсмертную записку, из которой она и узнала о том, что является одной из наследниц погибшего, после чего сообщила об этом важном обстоятельстве Лили Брик. После чего, по воспоминаниям сына Полонской Владимира Фивейского, Лили Юрьевна укоряла молодую женщину: «О каком наследстве вы, Норочка, можете говорить, если даже не были на похоронах Володи?» Ответственный сотрудник ВЦИК тов. Шибайло на всякий случай провёл разъяснительную работу с Полонской, и она быстро пришла к выводу о том, что для всех будет лучше, если её фамилии в списке претендующих на авторские права Маяковского не будет. В благодарность за «понятливость» актриса получила бесплатную путёвку в ведомственный санаторий в Крыму и возможность издать хорошим тиражом свои воспоминания о поэте, которые были опубликованы в 1938 году.

Однако связывать такой выборочный подход к наследникам революционного поэта № 1 с правовым волюнтаризмом, столь характерным для представителей советской власти, на мой взгляд, было бы преждевременно:

во-первых, на Третьей сессии ВЦИК IX созыва было принято Постановление «О частных имущественных правах», которое признавало необходимость принятия особого закона, которым, в свою очередь, должна была быть предусмотрена ситуация, в каких случаях «завещание, как акт перераспределения остающегося после наследователя имущества среди „законных“ наследников, может стать актом свободного посмертного отчуждения в пользу лиц, стоящих вне указанного круга (супруги и прямые нисходящие)»;

во-вторых, среди советских цивилистов в течение довольно длительного периода не утихала дискуссия о том, кого можно считать наследником трудовой собственности и как прийти к гармонии в вечном конфликте социального интереса и индивидуальной заинтересованности.

По аналогичному поводу в «Еженедельнике советской юстиции» (№ 26–27, 1922 г.) Е. Л. Лозман[195] в своё время опубликовал статью «О завещательной свободе».

В этой публикации Евгений Львович вполне допускал, что принятие понятия «трудовая собственность» дает руководящий принцип, вне всякого сомнения открывающий возможность законодателю, не нарушая декретов ВЦИКа, признать за наследователем право посмертного распоряжения частью своего имущества вне членов своей семьи и в пользу тех лиц (как юридических, так и физических), которые в той или иной мере могли способствовать собственнику в накоплении им имущества. К таким, по его мнению, могли относиться кооперативы, поддержавшие собственника в трудную для него минуту, «частные лица, в той или иной форме оказавшие собственнику помощь, как материальную, так и моральную, какова помощь часто бывает много ценнее помощи материальной, одним словом, все те, кто помогли последователю до момента его смерти сохранить имущество, хотя бы в пределах, указанных ВЦИКом, т.-е. десяти тысяч золотых рублей» (Еженедельник советской юстиции. № 26–27).

При таком рациональном подходе всё становилось на свои места — мало кто сделал для Владимира Маяковского больше, чем Лили и Осип Брик (и это без иронии). Это если судить по справедливости…

О. Брик, Л. Брик и В. Маяковский. Фото А. Родченко. 1928 г.

В наследственную массу должно было войти имущество В. В. Маяковского в виде:

— наличных денежных средств в сумме 2113 руб. 82 коп.;

— ювелирных изделий в виде двух золотых колец: одно с бриллиантовыми камнями, второе с буквами «ММ» с надписью в середине «Лиля» (стоимость не определялась);

— легкового автомобиля Renault стоимостью примерно 4000 золотых рублей;

— мебели и домашней утвари в комнате, используемой в качестве рабочего кабинета, в коммунальной квартире на Лубянском проезде, д. 3;

— мебели и домашней утвари в квартире на Гендриковом переулке, д. 15/13;

— библиотеки (примерно 1000 наименований), находящейся в совместном владении, со слов наследодателя, с О. М. Бриком;

— оплаченного паевого взноса за квартиру в жилищном кооперативе РЖСКТ «Крестьянская газета» им. Л. Б. Красина;

Автомобиль «Рено», принадлежавший В. В. Маяковскому

— задолженности по невыплаченной заработной плате в редакциях различных СМИ, в соответствии с заключёнными трудовыми договорами;

— задолженности по выплате авторских гонораров за опубликованные и готовые к публикации литературные произведения В. В. Маяковского в соответствии с типовым издательским договором с ГИЗ в сумме 3000 рублей;

— задолженности по выплате авторских гонораров за статьи, отдельные произведения, фельетоны, путевые заметки и т. д. в периодической печати;

— авторских прав на изданные ранее литературные и драматические произведения В. В. Маяковского;

— авторских прав на неизданные ранее литературные произведения В. В. Маяковского;

— авторских отчислений за публичные представления его сценических произведений в театрах, клубах;

— авторских прав на киносценарии, в том числе написанные в соавторстве;

— личного архива В. В. Маяковского, включающего в себя в том числе неоконченные произведения, оформленные творческие замыслы и наброски;

— авторские права на публикацию художественных произведений, созданных В. В. Маяковским, — картин, рисунков, плакатов и т. д.

— произведений искусства и предметов обихода;

— доли в уставном капитале и доходах частного издательства «Новый ЛЕФ», если они имели место, конечно.

Есть ещё не установленный точно доход от переводов произведений Маяковского за границей (например, в 1921 году для экспрессионистского альманаха «Menschen» его поэму «Война и мир» на немецкий перевёл К. Голль), а также переизданий за рубежом произведений поэта, в том числе осуществлённых в США Давидом Бур люком.

Были и отдельные сведения о публикации поэмы «150 000 000» в пражском издательстве Петра Вацлава в переводе профессора факультета искусств Пражского университета Богумила Матезиуса в 1925 году, а также отрывков из книги «Чикаго» в переводах Абрама Фельдмана и Юлиуса Фучика, опубликованных в журнале «Tvorba» в 1929-м.

В афише своего выступления «Я, Владимир Маяковский, прощаюсь с Москвой» в кафе «Питторескъ» поэт сообщал о «блестящих переводах моих блестящих стихов на французский, немецкий, болгарский» языки. (Маяковский В. В. ПСС. Т. 13. С. 157).

20 февраля 1929 года Маяковский заключил договор с берлинским издательством «Malik-Verlag» об издании пьес и прозы на немецком языке[196]; в плане публикаций у немецких издателей были А. Блок, М. Горький, М. Шагинян. По этому договору авторский гонорар распределяется в равных долях между самим поэтом, издательством или переводчиком (Соглашение с Д. И. Марьяновым. Москва 22 июня 1929 г. //ПСС Т. 13. С. 131).

В соответствии с действующим законом сотрудниками домоуправления по месту жительства должна была быть произведена опись имущества, находившегося в комнате в коммунальной квартире в Лубянском проезде (здесь такую опись должны были произвести сотрудники 39-го отделения милиции) и в отдельной квартире в Гендриковом переулке, в том числе с целью выявления предметов роскоши, которые не могли наследоваться по закону, а также установления стоимости имущества, принадлежавшего покойному, для направления уведомления в районный финотдел. Этого тоже сделано не было, хотя я думаю, что такие попытки были.

В мае Василия Катаняна и Николая Асеева пригласил для беседы нарком просвещения А. С. Бубнов, который попросил их от имени «друзей Маяковского» написать обращение в ВЦИК о закреплении прав на литературное наследство поэта за его семьёй и обязательно перечислить в нём конкретных лиц. То есть это мы не сами решили, это была просьба литературной общественности в лице ближайших друзей и коллег поэта…

В книге «Пятнадцать лет после Маяковского» её автор Анатолий Валюженич приводит несколько соответствующих документов: письмо во ВЦИК и два обращения к наркому просвещения:

Во Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет.

В предсмертном письме В. В. Маяковский обратился к правительству с просьбой обеспечить оставшуюся после него семью. Во исполнение последней воли покойного друга и товарища по работе мы обращаемся к правительству с просьбой закрепить правительственным актом права на литературное наследство за его семьёй, состоящей из жены его Лили Юрьевны Брик, матери Александры Алексеевны и сестёр Людмилы Владимировны и Ольги Владимировны Маяковских.

По поручению друзей и товарищей по работе покойного В. В. Маяковского Николай Асеев

В. А. Катаньян

Москва, «12 мая» 1930 г.

Наркому просвещения РСФСР тов. А. С. Бубнову.

В предсмертном письме В. В. Маяковский обратился к правительству с просьбой обеспечить оставшуюся после него семью. Во исполнение последней воли покойного друга и товарища по работе мы обращаемся к Вам с просьбой войти с соответствующим ходатайством в правительство о закреплении правительственным актом прав на литературное наследство за его семьёй, состоящей из жены его Лили Юрьевны Брик, матери Александры Алексеевны и сестёр Людмилы Владимировны и Ольги Владимировны Маяковских (в одной половине Л. Ю. Брик и по одной шестой части матери и сёстрам). По поручению друзей и товарищей по работе покойного В. В. Маяковского.

Николай Асеев

В. А. Катаньян Москва, «18» мая 1930 г.

Наркому просвещения РСФСР тов. А. С. Бубнову.

В дополнение к письму нашему от 18 мая с. г. сообщаем, что в отношении разделения прав на литературное наследство мы в нашем предложении действовали с согласия жены, матери и сестёр покойного В. В. Маяковского.

Николай Асеев В. А. Катаньян

Москва, «__» июня 1930 г. [1. 46]

В. Катанян, Н. Асеев и С. Кирсанов также направили в Замоскворецкий райсовет детальный план организации библиотеки-музея В. В. Маяковского в его квартире.

Просьба «друзей», как мы видим, была услышана и довольно оперативно удовлетворена. 27 июля 1930 года в газете «Известия» было опубликовано постановление СНК РСФСР от 23 июля 1930 года «Об увековечивании памяти тов. Владимира Владимировича Маяковского»: «Принимая во внимание заслуги перед трудящимися массами скончавшегося поэта пролетарской революции В. В. Маяковского, Совет народных комиссаров РСФСР, признавая необходимым увековечить память о нём и обеспечить его семью, постановляет:

1. Обязать Государственное Издательство РСФСР издать под наблюдением Лили Юрьевны Брик полное академическое собрание сочинений В. В. Маяковского.

2. Назначить с 1 мая 1930 года семье В. В. Маяковского в составе Лили Юрьевны Брик, Александры Алексеевны Маяковской, Людмилы Владимировны Маяковской и Ольги Владимировны Маяковской персональную пенсию в размере трёхсот (300) рублей в месяц.

3. Просить Президиум Центрального Исполнительного комитета Советов Союза СССР предложить Коммунистической Академии организовать кабинет В. В. Маяковского, а также разрешить вопрос о сохранении его комнаты.

4. Передать в пожизненное пользование А. А. Маяковской, О. В. Маяковской и Л. В. Маяковской занимаемую ими квартиру в доме № 16 по Студенецкому переулку».

В 1930 году в советском трудовом праве такое понятие, как трудовая пенсия, в принципе отсутствовало. Было незначительное пенсионное содержание, которое предусматривалось для инвалидов РККА и «старых большевиков», также отдельно существовали выплаты для такой категории трудящихся, как застрахованные рабочие.

До конца 1920-х годов советское социальное страхование в основном сводилось к случайным акциям и обязательствам, которые отличались по охвату и, из-за периодически случавшихся форс-мажорных обстоятельств, практически не применялось. Основные усилия социальных отделов направлялись на оказание помощи беднейшим рабочим в городах, так как для крестьян пенсии и другие социальные выплаты до 1964 года вообще не были предусмотрены.

Декрет от 19 декабря 1917 года СНК РСФСР вообще отменил все пенсии свыше 300 рублей и уполномочил Народный комиссариат финансов пересмотреть все существующие пенсионные дела. Уже 20 декабря 1917 года была прекращена выплата пенсий бывшим членам Государственного совета и Временного правительства. Всем нуждающимся в помощи государства предписывалось обращаться в только что созданный народный комиссариат государственного призрения, который возглавила первая женщина-министр в Европе А. М. Коллонтай[197].

В то же время Декрет от 16 июля 1920 года СНК РСФСР предусматривал выплату пенсий лицам, «имеющим особые заслуги перед рабоче-крестьянской революцией в борьбе с мировым империализмом, с контрреволюцией буржуазии и помещиков, а также в деле социалистического строительства и партийной работе». В случае смерти пенсионера его семья могла получить не только «повышенную» пенсию, но и специальную единовременную выплату, в 15 раз превышавшую среднюю зарплату. Однако новое советское чиновничество мгновенно организовало такие повышенные выплаты «своим» и по всей видимости не всегда бескорыстно. Поэтому СНК пришлось направить на места специальное разъяснение о порядке и условиях начисления персональной пенсии, которым устанавливались две категории заслуг:

— для имеющих особые результаты в революционной, государственной и профсоюзной деятельности, а также для выдающихся деятелей науки, культуры, литературы (назначалась Наркоматом социального обеспечения по ходатайству центральных органов власти);

— для участников в революционной и государственной деятельности на местном уровне, проявленной при этом исключительной преданности и самоотверженности. После смерти персонального пенсионера особые условия распространялись на его детей до достижения ими совершеннолетия и нетрудоспособных родственников.

При этом республиканские пенсии не могли превышать максимальный уровень заработной платы, местные — среднего размера оплаты труда.

21 мая 1928 года ВЦИК и СНК РСФСР принимают новое Постановление «Об утверждении и введении в действие „Положения об обеспечении персональными пенсиями лиц, имеющих исключительные заслуги перед республикой“».

Положение определяло круг лиц, подлежащих обеспечению персональными пенсиями и пособиями. К ним относились:

— лица, имеющие исключительные заслуги перед республикой в области революционной деятельности, советского государственного строительства, военной и профессиональной деятельности, а также в области науки, искусства и техники.

В случае смерти такого лица персональная пенсия могла быть назначена находящимся на его иждивении на момент смерти:

— детям, а также братьям и сёстрам до 16-летнего возраста;

— нетрудоспособным родителям и супругам, отнесённым к первым трём группам инвалидности, а также трудоспособным супругам умершего, если они заняты уходом за его детьми, не достигшими 8-летнего возраста;

— детям, братьям и сёстрам, утратившим трудоспособность до достижения ими 16-летнего возраста.

Размер персональной пенсии не мог превышать полуторного размера основной высшей ставки тарифа ответственных политических работников для соответствующей местности.

Уже через год ВЦИК и СНК утвердили очередное Положение об обеспечении персональными пенсиями лиц, имеющих исключительные заслуги перед РСФСР, в соответствии с которым безусловное право на персональную пенсию предоставлено членам политических партий (не только большевикам), активно боровшимся за народную власть, награждённым государственными наградами, народным артистам и заслуженным деятелям искусств, науки и техники, а также тем, кто подвергался репрессиям от «царского или капиталистического правительства» и т. д.

Наличие дополнительного заработка у такого пенсионера размер персональной пенсии уменьшало. Помимо денежных выплат, им предоставлялись различные льготы: на приоритетное медицинское обслуживание, бесплатное курортное лечение, они были освобождены от налогов на имущество и транспортные средства, а также уплачивали только 50 % коммунальных платежей, при этом имели право на дополнительную жилплощадь.

По этой причине персональные пенсии для советской номенклатуры были чрезвычайно престижны, да и сами указы об их предоставлении публиковались в центральной печати, как о награждении орденами.

Первым таким опубликованным актом было постановление СНК от 6 марта 1923 года о назначении пожизненных пенсий 14 активным участникам «Морозовской стачки» — «людям, которые были зачинателями Революции». Правда, и здесь чиновники внесли собственную «вкусовую» правку, когда установили две категории персональных пенсионеров: союзного и республиканского значения.

Принимая решение об оказании государственной помощи семье В. В. Маяковского, Совнарком РСФСР также постановил выдать матери погибшего поэта Александре Алексеевне единовременное денежное пособие в размере 500 рублей.

Однако даже в этом особом случае Л. Ю. Брик не относилась ни к одной из указанных в Положении категорий. Решение о назначении ей персональной пенсии в связи с гибелью революционного поэта являлось прямым нарушением действующего социального законодательства РСФСР и не соответствовало ни одному из действующих регламентов и инструкций по данному вопросу.

Помимо всего вышеизложенного, ВЦИК и СНК РСФСР дополнительно приняли закрытое постановление, в соответствии с которым исключительные права на литературное наследие В. В. Маяковского в части получения денежного вознаграждения за публикацию входящих в него произведений распределяются следующим образом: И — за Л. Ю. Брик, по 1/6 — за членами семьи, то есть его матерью и родными сёстрами. Здесь какая-либо логика вообще отсутствовала.

Вопрос о наследовании имущества В. В. Маяковского, находившегося в его квартире в доме № 13/15 по Гендрикову переулку, как и самой этой 4-комнатной квартиры, вообще не стоял — Осип и Лили Брик прописаны по данному адресу, следовательно, и имущество (в том числе библиотека) тоже может принадлежать им. Во всяком случае, надо было доказать обратное.

Вопрос с подселением на освободившуюся жилплощадь — типичный для перенаселённой столицы в 1930 году — председателем жилтоварищества по какой-то неизвестной нам причине тоже не поднимался. Вскоре Брик вообще переедут в новую кооперативную квартиру в Спасопесковском переулке в районе Арбата, пай за которую Маяковский внёс ещё 4 апреля, незадолго до своей гибели.

Но у Владимира Владимировича, как мы помним, была ещё одна жилплощадь — «комнатёнка-лодочка», в которой он трагически погиб. Она была закреплена за «научным сотрудником» В. Маяковским решением жилищной комиссии ЦЕКУБУ 20 июня 1928 года. Разрешение действовало до 15 апреля 1930 года, то есть до дня его самоубийства.

В связи с тем, что часть архива и вещей поэта до сих пор находились на Лубянском проезде, Лили Брик обращается с соответствующим заявлением в Московский облисполком — разрешение продлевают на неопределённый срок:

«РСФСР. Моск. Обл. Исп. Комитет.

Областное управление недвижимыми имуществами.

Юридическое бюро. 27 июня 1930 г.

Домоуправлению д. № 3 по Лубянскому пр.

Копии: В Бауманское РОУНИ

В 1-й Дом. Трест Бауманск. р-на

гр-ке Л. Ю. Брик

Настоящим доводится до В/сведения, что комната в квартире № 12 В/ дома, которую занимал поэт

В. Маяковский, впредь до особого распоряжения закрепляется за гр-кой Брик Л. Ю.

Основание: Распоряжение Президиума Мособлисполкома.

Зам. завод. МОУНИ Памфилов.

За завед. Юридическ. бюро Кисин». [1.46]

Таким образом, в связи с тем, что постановлением правительства Л. Ю. Брик определена в числе законных наследников, народный следователь И. Сырцов на основании распоряжения помощника Московского областного прокурора Острогорского вынес постановление о направлении вместе с обнаруженными на месте самоубийства В. В. Маяковского денежными средствами и ювелирными украшениями в Московскую областную прокуратуру. 21 апреля 1930 года, то есть через неделю после гибели поэта, помощник Московского областного прокурора Герчикова передаёт денежные средства в сумме 2113 рублей 82 коп. и два золотых кольца гражданке Л. Ю. Брик под расписку (Следственное дело № 02–29).

Понять логику в действиях прокурора сложно: Л. Ю. Брик находится в законном браке с Осипом Мееровичем Бриком, на основании заявления ответственного квартиросъёмщика Маяковского она и её супруг прописаны и проживают в его квартире. Почему прокурор не передаёт ценности, обнаруженные в рабочем кабинете поэта, его матери и/или родным сёстрам, неясно, но у прокуроров, как мы знаем, своё понимание о справедливости…

Представители Совнаркома именно с Л. Брик обсуждают, как «выполнить Володину волю». Об этом она пишет в своём дневнике. «Приезжали из Совнаркома. Сказала ему про семью, про комнату, про ком-академию, про госиздат и театры; забыла сказать про урну».

Справедливости ради надо напомнить, что только после вмешательства Брик Александра Алексеевна Маяковская получает прикрепление к «кремлёвской» больнице и дому отдыха при ЦКБ.

Автомобиль «Renault», медленно следовавший во главе многотысячной колонны во время похорон революционного поэта, тоже перешёл в собственность Лили Брик.

Впрочем, даже проект постановления Совнаркома «Об увековечивании памяти В. В. Маяковского», перед тем как он будет опубликован в «Известиях», был согласован с Лили Юрьевной.

Безусловно, в данном конкретном случае Советское правительство проявило максимум участия и щедрости по отношению к семье и близким друзьям Маяковского, но в дальнейшем власть неожиданно озаботилась теми немалыми деньгами, а точнее их размерами, которые получали наследники авторских прав литераторов «первой категории», назовём их так. В частности, в соответствии с действовавшим законом наследники Алексея Толстого при общем тираже девяти изданий его Собрания сочинений (675 тысяч экземпляров) должны были получить выплаты в сумме 4 миллиона 787 тысяч рублей. За новое издание собрания сочинений А. Н. Толстого в 10 томах, начатое в 1958 году, его потомкам причиталась сумма около 5 миллионов рублей. Только после срочных мер и вмешательства партийного руководства она была сокращена вдвое, но всё равно получались астрономические 2,5 миллиона, к тому же наследниками писателя уже были получены полмиллиона рублей за первые вышедшие тома.

За период с 1945 по 1955 год Лили Юрьевна вместе с семьёй В. В. Маяковского получили более 5 000 000 рублей. За пятнадцать лет после смерти А. М. Горького наследникам «Буревестника» было выплачено только за его пьесы свыше 7 000 000 рублей. Сверх того, за четыре года (с 1947 по 1951 год) за книги, изданные государственным издательством, авторские выплаты им составили ещё около 3 000 000.

С учётом того, что деньги это были просто колоссальные, ЦК КПСС принял решение о принудительном выкупе авторских прав, с тем чтобы сократить суммы начислений в разы. После проведённой разъяснительной работы правообладатели стали массово отказываться от таких «чрезмерных» выплат — на Старой площади всегда умели быть убедительными.

Глава VII

Советское авторское право в 1917–1930 годах

Люди радовались новым законам. Они поняли, что это — начало новой жизни.

Вавилонская башня и другие древние легенды.

под ред. К. И. Чуковского

Советские цивилисты в своих работах об авторском праве любили ссылаться на опыт Великой Французской революции, превратившей привилегию в институт права на новое произведение, созданное в любой отрасли науки или культуры. Член Конвента Франции Жозеф Лаканаль, представляя патентный закон 7 января 1791 года, провозгласил: «из всех видов собственности наиболее приемлемой является собственность на произведения гения, так как она не может нарушать республиканского равенства, ни затемнять идеи свободы». Через два года, 24 июля 1793 года, Конвент принял Декрет о праве собственности авторов на всякого рода литературные произведения, композиторов, живописцев и рисовальщиков, который во многом повлиял на формирование национальных институтов российского и советского авторского права.

В контексте нашего разговора, думаю, что было бы правильно ещё раз обратиться к принятому 20 марта 1911 года российскому «Закону об авторском праве».

С момента обнародования Высочайшего манифеста от 17 октября 1905 года «Об усовершенствовании государственного порядка», одним из авторов которого являлся глава Кабинета министров граф С. Ю. Витте, было введено новое правило, в соответствии с которым «никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей» (Высочайший манифест от 6 августа 1905 года. Полное собрание законов Российской империи. Собр. 3-е, Т. XXV, отд. 1. № 26 656). Это обстоятельство, первоначально воспринятое как необходимый реверанс в сторону «суверенной демократии», очевидно позволило сделать процесс законотворчества более-менее профессиональным — во всяком случае, теперь он шёл с активным привлечением всех заинтересованных сторон. Правда, благодаря новой процедуре Государственная дума не все законы успела принять до своей преждевременной кончины.

В числе законопроектов, требовавших достаточно глубокой проработки и консультаций, был и проект закона об авторском праве, внесённый в комиссию по судебным реформам первого российского парламента министром юстиции И. Г. Щегловитовым. По мнению своих коллег, Иван Григорьевич был признанным специалистом в области уголовного права, инициатором расширения практики применения судов присяжных и в то же время — убеждённым антисемитом и патроном «Союза русского народа».

Тем не менее работа над законом была достаточно открытой — во всяком случае, он неоднократно обсуждался на парламентских слушаниях с участием основных общественных организаций и профессиональных объединений деятелей культуры, в том числе Санкт-Петербургских литературного, музыкальног и юридического обществ. Свои заключения по проекту дали профессиональные фотографы и художники, при этом камнем преткновения по-прежнему являлся «вечный вопрос» о превалировании общественного интереса в контексте реализации своего исключительного права автором.

В пояснительной записке к проекту И. Г. Щегловитова указывалось, что «невозможно обсуждать авторское право исключительно с точки зрения имущественных интересов автора. Автор — прежде всего общественный деятель. Произведения его, являющиеся, в сущности, отражением общественных идеалов и среды, имеют главной целью широкое распространение в обществе идей автора. Пользование литературными произведениями составляет необходимое условие для правильного развития культуры и просвещения. Наряду с имущественными интересами сам собой выдвигается, таким образом, интерес общественный, и в правильном сочетании этих двух элементов и заключается главная задача законодателя» (Авторское право. Доклад комиссии С.-Петербургского литературного общества — приложение III. Проект Министра юстиции об авторском праве. СПб.: Т-во Художественной печати, 1908).

В основном позиция министерства юстиции была поддержана Государственной думой, при этом парламентская комиссия по судебным реформам особое внимание уделила трём вопросам:

— срокам охраны авторского права;

— праву перевода произведения на другие языки;

— авторскому праву на газетные публикации, телеграфные корреспонденции и иные сведения, печатаемые в газетах, — «газетной собственности».

Профессор С. А. Беляцкин писал по поводу нового авторского закона о том, что его появление «явилось в области нашей гражданско-правовой жизни событием первостепенной важности. На смену отжившим постановлениям X т. I ч. о праве собственности на произведения науки, словесности, художества и искусств (прил. к ст. 420), вышедшим из цензурного Устава, смешавшим начала полицейские с началами цивильными, отражавшим старинные взгляды на существо авторского права и защиту последнего, казуистичным, дробным, формальным и схематичным стал закон, впитавший в себя современные принципы права вообще и авторского права в частности, блещущий цветами новейших правовоззрений Запада. Все области авторского права преобразованы, объединены и подчинены общим принципам. Права автора, моральные и материальные, признаются новым законом и вместе с тем согласуются с интересами и правами общества и общественными требованиями». [1. 25]

Были и другие причины, по которым российский авторский закон традиционно игнорировал права зарубежных авторов. Ведь, как известно, одной из самых влиятельных государственных структур императорской России являлось министерство двора Е. И. В., которое представляло из себя нечто среднее между нынешними Администрацией Президента и Управлением делами. Помимо канцелярии, финансового управления, архивов, по этому ведомству проходили Императорские театры.

В Санкт-Петербурге это были: Александрийский, Мариинский, Михайловский, придворный Красносельский, в Москве — Большой, Малый и Новый. Всего по придворному министерству за театральными труппами числилось более 3000 служащих, а бюджетные расходы на их содержание превышали 4 миллиона рублей в год. В том случае, если бы Россия присоединилась к Бернской конвенции, удовольствие увидеть на сцене Марию Ермолову или услышать пение Антонины Неждановой стало бы чрезмерно дорогим даже для императорской свиты. В своё время драматург А. Н. Островский, возглавлявший «Общество драматических писателей и оперных композиторов», и так попортил жизнь директору императорских театров С. А. Гедеонову, когда потребовал от Красносельского театра уплачивать положенные по закону авторские отчисления за поставленные на сцене «пиесы».

Второй немаловажной причиной было то, что в дореволюционной России баланс экспорта и импорта печатной продукции был очевидно нарушен в сторону последнего. Романы Майна Рида и Вальтера Скотта[198] у русских читателей были очевидно популярнее, чем книги собственных гениев — Николая Гоголя и Льва Толстого. Книгопечатни, в основном существовавшие за счёт контрафактных переводов книг зарубежных писателей, отчаянно конкурировали друг с другом, но даже при этом многие из них разорялись. С учётом реалий книгоиздательского бизнеса присоединение России к международной конвенции привело бы к непоправимым последствиям, так как отрасль практически полностью перешла бы под контроль иностранцев.

В соответствии с принятым законом были внесены соответствующие изменения в действующее законодательство. В частности, в ст. 31 Устава гражданского судопроизводства, в части отказа от практики рассмотрения мировыми судьями дел о предоставлении прав переложения музыкальных произведений для механических музыкальных инструментов, а также соответствующие поправки в Уголовное уложение, которые устанавливали, что дела о нарушении чужого авторского права должны возбуждаться только по жалобе потерпевшего и т. д.

Достаточно сказать, что в соответствии с Законом 1911 года авторское право на литературные, музыкальные и художественные произведения принадлежало автору в течение всей его жизни, а наследникам или иным его правопреемникам — в течение пятидесяти лет со времени смерти автора. К этой норме в России вернулись только в 1993 году, с принятием Федерального закона «Об авторском праве и смежных правах».

В период с 1911 по 1915 год, руководствуясь положениями «авторского» закона, Россией были заключены двусторонние соглашения об охране авторского права с Францией, Германией, Бельгией, Данией, которые были вскоре отменены первыми декретами советской власти.

Поэтому советский период существования авторского законодательства можно смело назвать временем доминирования государственной собственности в ущерб собственности частной, причём в первую очередь связанной с результатами интеллектуальной деятельности, которые подразумевали исключительное право автора на их использование по своему усмотрению и любым способом.

Если Декретом ВЦИК от 29.12.1917 «О государственном издательстве» Государственной комиссии народного комиссариата по просвещению разрешалось объявлять государственную монополию на сочинения до пяти лет, срок охраны которых истек, и рекомендовалось «воспользоваться этим правом по отношению к корифеям литературы, творения которых перейдут согласно настоящему закону в собственность народа», то последующие документы или практически отменяли само понятие «авторское право», или существенно ограничивали его пределы.

При этот сам Декрет достаточно чётко формулировал конечную цель изменений: «Принимая во внимание создавшуюся от разных причин острую безработицу печатников, с одной стороны, книжный голод в стране, с другой, поручается Народной комиссии по просвещению немедленно приступить к широкой издательской деятельности. В первую очередь должно при этом быть поставлено дешёвое народное издание русских классиков. Сочинения тех из них, срок авторского права которых истёк, должны быть переизданы. Сочинения всех авторов, переходящие таким образом из области частной собственности в область общественности, могут быть для каждого писателя особым постановлением Государственной комиссии по просвещению объявлены государственной монополией, сроком, однако, не дольше как на пять лет. Комиссия обязана воспользоваться этим правом по отношению к корифеям литературы, творения которых перейдут согласно настоящему закону в собственность народа» [3.23]

Таким образом, основные идеи Закона 1911 года в определённом смысле продолжали работать вплоть до его окончательной отмены в 1917 году, когда СНК и ЦИК РСФСР приняли целый ряд новых декретов, задачей которых были фактическая национализация и установление государственной монополии на распоряжение произведениями науки, литературы и искусства. Но даже после формального прекращения его действия многие его положения активно использовались в советской правоприменительной практике.

Теперь Советское государство рассматривало институт авторского права как один из основных инструментов управления системой культурных ценностей. Уже 18 декабря 1917 года народный комиссариат по просвещению во главе с А. В. Луначарским внёс в Совнарком РСФСР проект постановления, касавшийся организации издательского дела и некоторых вопросов прав авторов, который был предварительно одобрен В. И. Лениным. Проект практически без изменений был принят ЦИК 29 декабря 1917 года как «Декрет о государственном издательстве», и с него, по сути, началось формирование новых принципов гражданско-правовых отношений между литераторами и советской властью.

В сопроводительной записке к законопроекту народный комиссариат просвещения отмечал, что «когда декрет войдёт в силу, народные массы смогут иметь за дешёвую цену произведения лучших писателей, критиков и учёных». В нём так же, как и в Декрете «О печати» от 28 октября 1917 года, использовались достаточно категоричные формулировки, как: «В тяжёлый и решительный час переворота и дней, непосредственно за ним следующих, Временный Революционный Комитет вынужден был предпринять ряд мер против контрреволюционной печати всех оттенков… Буржуазная пресса — одно из могущественных орудий буржуазии, которое нельзя было оставлять целиком в руках врага в период революции, когда оно не менее опасно, чем бомбы и пулемёты. Вот почему были приняты „временные и экстренные меры пресечения потоков грязи и клеветы, в которых охотно потопила бы победу народа буржуазная пресса“». В соответствии с Декретом подлежали немедленному закрытию «органы прессы», которые призывали к открытому сопротивлению и неповиновению Рабочему и Крестьянскому Правительству, «сеющие смуту путём явно-клеветнического извращения фактов», призывавшие к деяниям «явно преступного, т-е уголовно-наказуемого характера» (Газета Временного Рабочего и Крестьянского Правительства от 28 октября 1917 года. № 1).

Союз русских писателей, куда входили известные литераторы 3. Гиппиус, Е. Замятин, В. Засулич, В. Короленко, Д. Мережковский, А. Потресов, Ф. Сологуб, П. Сорокин и др., не мог пройти мимо очередного проявления большевистского произвола, поэтому выступил категорически против такого радикального решения. В защиту свободы слова и печати возвысил голос в своём сборнике публицистических статей «Несвоевременные мысли» Максим Горький, его поддержал «адвокат нации» и правозащитник В. Г. Короленко, опубликовавший свои «Письмах к Луначарскому[199]».

Либеральная интеллигенция совершила свою очередную ошибку, когда перепутала «кровавый царский режим» и вчерашних боевиков-экспроприаторов, которые пришли к власти в результате вооружённого переворота. По принципиальным вопросам большевики никак не планировали кого-то уговаривать и с кем-то договариваться.

Тем не менее практически сразу же после публикации новых условий сотрудничества появились однодневные «газеты-протесты» — это были такие оригинальные прокламации, написанные известными литераторами или же посвящённые им. Беспощадная к врагам демократии Зинаида Гиппиус в статье «Красная стена», опубликованной в одной из них, заявляла: «Будем трезвы, будем мудры, перестанем обманывать себя: уничтожение, истребление слова есть лишь частность, лишь следствие, одно из множества других, непобедимо вытекающее из первопричины… Да, наши протесты против удушения свободной печати, наши жалобы, наши возмущения, в каких бы горячих и убедительных словах они ни выражались, прямой своей цели не достигнут. В этом смысле они бесполезны. Так что же, молчать? Сидеть под подушками, вернее — под досками лежать, на которых сидят пирующие татары, и ждать? Нет, нет! Уже потому нет, что молчать мы всё равно не сможем. Когда режут — человек кричит, хотя бы это и было бесцельно. Нас режут, и мы кричим, и будем кричать. Вот и всё. А может быть, не дорежут. Может быть, не успеют…»

Несмотря на громкие имена инициаторов протеста, его практически никто не поддержал.

Первоочередной задачей принятых распоряжений был слом ранее существовавшей системы работы частных издательств. Большевикам необходимо было в кратчайшие сроки наладить выпуск дешёвых книг тех писателей, которые, как указывалось, были признаны идеологически верными и полезными для дела пролетарской революции, перевести авторское право на них «из области частной собственности в область общественности», прежде всего в интересах реализации государственной программы ликвидации неграмотности.

Если с произведениями, авторские права на которые, в соответствии с продолжавшими применяться положениями закона 1911 года, прекратились по срокам их давности, было всё более-менее понятно — они переиздавались без каких-либо формальностей, — то в отношении писателей, чьи книги только планировалось издавать, Декрет устанавливал государственную монополию сроком не более 5 лет, при условии, что Госкомиссия по народному просвещению найдёт, что указанное произведение представляет научную и художественную ценность. После истечения указанных сроков, то есть 15 лет для национализированных произведений и 20 лет для ненационализированных, такое произведение могло свободно издаваться, при условии подачи правообладателем соответствующего заявления в госкомиссию.

Для начала наркомат по просвещению использовал свои полномочия в отношении произведений 23 русских писателей, которых на момент принятия декрета уже не было в живых, при этом права ныне живущих литераторов пока не затрагивались.

Думаю, что здесь уместно было бы вспомнить дискуссию, связанную с рассмотрением в 1885 году прошения на Высочайшее имя вдовы А. С. Пушкина — Натальи Николаевны Ланской — по поводу истечения установленного законом срока исключительных прав наследников на произведения великого поэта. В докладе главноуправляющего Вторым Отделением собственной Е. И. В. канцелярии графа Д. Н. Блудова, которому было поручено изучить вопрос для вынесения его на обсуждение Государственного совета, в качестве возможного препятствия для увеличения этих сроков отмечалось наличие противоречий между законными правами наследников и общественным интересом: «По миновании сих сроков произведение науки или искусства становится достоянием публики, которая не должна быть лишена пользы и удовольствия приобретать без особого труда, да и больших расходов хорошие сочинения». [1.234]

Теперь революционные новеллы в законодательстве рассматриваются либо с точки зрения общественного интереса, который становится превалирующим фактором при принятии решений государственными органами РСФСР о сохранении или отчуждении авторских прав, либо на основании всё той же революционной целесообразности, которая тоже понималась по-разному, в зависимости от ситуации.

Для Анатолия Васильевича Луначарского непосредственное участие в таких радикальных изменениях в области культуры — это своего рода звёздный час: эти теперь реализуемые на практике идеи он не раз высказывал ещё в эмиграции. В 1905 году в своих «Этюдах. Критических и полемических» он писал: «Власть капитала сказывается… не только унизительной нищетой, в которой пребывают артисты в большинстве, но и моральным их рабством… В конце концов художник сам начинает смотреть на искусство с точки зрения публики, подчиняется морали и воззрениям своих заказчиков. Художник смотрит на мир уже не своими собственными глазами, а через очки тех, кого ему приходится рисовать и забавлять». [1.15] По логике большевиков, теперь автор должен был смотреть на мир «своими собственными глазами» вместе с советской властью, в противном случае дело не ограничивалось одной только «унизительной нищетой…»

Поэтому не случайно, что первые дела, которые были подсудны следственной комиссии Московского революционного трибунала, касались актуальных сегодня вопросов, связанных как со СМИ, так и с распространением порочащих большевистскую власть сведений. Напомним, что их рассмотрение проходит в условиях массовых выступлений и забастовок рабочих против экономической политики большевиков на всех крупных заводах Петрограда.

3 января 1918 года состоялось решение революционного трибунала о дате и порядке проведения первого слушания по делу газеты «Утро России» — органу партии прогрессистов. Её редактору В. К. Садкову вменили в вину клевету на РКП(б). Как следовало из протокола судебного заседания, обвинителями на процессе утвердили трёх проверенных членов партии, при этом вопрос о вызове народных заседателей вообще не стоял, зато было принято решение о массовом распространении входных билетов на судебное заседание, так как суд был объявлен открытым. В качестве доказательств подрывной деятельности редакции оппозиционной газеты были представлены две статьи, которые были признаны fake news, за что написавший их журналист был приговорён к двухмесячному тюремному заключению, а издатель газеты — к штрафу в 15 тысяч рублей «с заменой в случае несостоятельности тремя месяцами ареста».

Через две недели Ревтрибунал возбудил против редакции новое дело — на этот раз за публикацию карты «Будущие границы Германии по проекту Бронштейн-Троцкого». Общая сумма штрафов составила астрономические 215 000 рублей, что и привело к её банкротству, а затем и к неизбежному закрытию.

Следующими жертвами нарождающейся демократии стали оппозиционные газеты «Власть народа», «Земля и воля», «Вечерний курьер», «Трудовая копейка», «Возрождение», «Наше слово», «Русские ведомости» и др. Все они были признаны виновными в «распространении ложных слухов» или в «контрреволюционной агитации», и к весне 1918 года их деятельность была полностью запрещена.

Несмотря на то что члены трибунала не всегда участвовали в судебных заседаниях — по всей видимости, из-за занятости другими не менее важными революционными делами, — такие обвинительные приговоры постановлялись с завидной регулярностью. Вопрос о систематическом отсутствии членов ревтрибунала на судебных заседаниях дошёл до председателя Верховного революционного трибунала Н. В. Крыленко, на что тот отвечал, что, во-первых, данный факт не влияет на законность приговора, а во-вторых — «судьи, наверное, рассказывали друг другу то, что происходило в их отсутствие». [1.112]

Периодически выносились приговоры за «оскорбительные ругательства по адресу советской власти, неподчинение её распоряжениям», её «непризнание», агитацию за Учредительное собрание, призыв к забастовке, распространение прокламаций и т. д. Жаль, конечно, что тогда ещё не было социальных сетей, — дело бы пошло веселее.

В апреле того же 1918 года Московским ревтрибуналом слушалось дело 20-летнего конторщика Андрея Конкина, которого обвиняли в «распространении стихотворения провокационного содержания по адресу народного комиссара Ленина», и гражданина В. Н. Жукова, который был также был признан виновным в «произнесении контрреволюционных фраз, выражающих сочувствие немецкому захвату», и т. д.

Декрет Совнаркома РСФСР от 26 ноября 1918 года «О признании научных, литературных, музыкальных и художественных произведений государственным достоянием» вновь предоставлял право Наркомпросу признавать достоянием государства любое произведение, вне зависимости от того, было оно опубликовано ранее или нет, принадлежит или нет кому-либо помимо его автора и т. д. Это право отчуждения предоставляется в отношении любого произведения по усмотрению специальной народной комиссии. Правда, в том случае, если издательство ранее приобрело права издания или переиздания какого-либо литературного произведения, оно имело возможность получить соответствующую компенсацию в размере непокрытых расходов, ему также возмещался авторский гонорар, который не был выплачен ранее, но уже по твёрдым ставкам Наркомпроса, установленным по согласованию с Наркомтрудом.

Одновременно Совнарком принял постановление «О расторжении литературной конвенции России с Германией», подписанное Председателем СНК В. И. Лениным, «как противоречащей происшедшим во время войны изменениям», на основании ст. 4. Русско-Германского дополнительного договора к Брестскому мирному договору от 3 марта 1918 года, которая «предоставляла каждой из договаривающихся сторон право заявить в течение 6 месяцев после подписания мирного договора об отказе и замене новыми договоров, соглашений и конвенций, противоречащих изменениям, происшедшим во время войны» (Документы внешней политики СССР. Т. I. М. 1957. С. 168).

На заседании СНК 22 июля 1918 года постановление было утверждено, одновременно Народному комиссариату юстиции было поручено представить в СНК сведения обо всех литературных конвенциях, заключённых Россией с иностранными государствами, и проект декрета об их отмене (Декреты Советской власти. Т. 3. М., 1964. С. 555–556).

В одном ряду с декретом значились такие нормативные акты 1918 года, как декреты «Об издании сочинений русских писателей», «Об отмене наследования», и 1919 года — «Об отмене права частной собственности на архивы умерших русских писателей, композиторов, художников и учёных, хранящиеся в библиотеках и музеях».

Все перечисленные изменения в новом авторском законодательстве были сведены к ограничению прав авторов, правообладателей и их наследников в монопольных интересах государства в этой сфере, к максимальному снижению роли и возможностей частных издательств, тем более что в результате отмены наследования отменялся и сам принцип перехода к наследникам исключительного права на произведения литературы, науки и искусства.

Таким способом государство разрывало прямые имущественные отношения между издателями и наследниками авторов, присваивая себе основную функцию распределения доходов: теперь издатель должен был перечислять авторский гонорар не автору, а государственной структуре, и уже потом уполномоченный на то орган сам решал, какую часть из полученных им средств можно направить на выплаты правообладателям. Это следовало как из Декрета «Об отмене наследования» («Размер подлежащего выдаче супругу и оставшимся родственникам содержания из имущества умершего определяется учреждением, ведающим делами социального обеспечения при губернских, а в Москве и Петрограде — городских Советах рабочих и крестьянских депутатов, по соглашению с лицами, которым предоставляется право на получение содержания, а в случае спора между ними — в общеисковом порядке местным судом»), так и из Декрета от 26.11.1918 «О признании научных, литературных, музыкальных и художественных произведений государственным достоянием», в соответствии с которым достоянием РСФСР по постановлению Народного комиссариата просвещения могло быть признано любое произведение любого автора (как опубликованное, так и неопубликованное), равно как и гонорар, причитающийся после смерти автора. При этом всё, что самим автором для обнародования не предназначалось (дневники, частная переписка и т. д.), теперь могло издаваться только с согласия пережившего супруга или близких родственников умершего, либо с разрешения Наркомпроса. Ведомство А. В. Луначарского было наделено дополнительными полномочиями определять степень этого родства (ст. 900 Декрета СНК от 26.11.1918 № 86 Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1917–1918 гг. Управление делами Совнаркома СССР. М., 1942.

С. 1220–1221), а следовательно, и право на получение содержания. Нуждающимся и нетрудоспособным родственникам автора, чьи произведения признавались народным достоянием, полагалось лишь содержание в размере прожиточного минимума (и то только до введения всеобщего социального обеспечения). О том, что речь идёт именно о монополии, свидетельствовал и сам документ, заключительная статья которого грозила ответственностью «как за нарушение государственной монополии» за самовольное издание, распространение и публичное исполнение произведений.

Законом в том числе предусматривался вариант, когда национальным достоянием объявлялось произведение ныне живущего литератора, в этом случае ему также выплачивался авторский гонорар по установленным государственным ставкам. Очевидно, что Декрет СНК РСФСР от 26 ноября 1918 года по своим положениям не противоречил Декрету от 28 апреля 1918 года «Об отмене наследства» (Декреты о наследовании и дарении. Издание Народного комиссариата юстиции. М., 1918. 14 с.). Во всяком случае, наследники умерших авторов, как говорилось в предыдущей главе, получали права на выплату им содержания в размере установленного прожиточного минимума, которые должны были выплачиваться из сумм, которые полагались автору в качестве авторского гонорара, хотя ни круг наследников, ни срок действия наследственных прав не были определены.

Идеологически неустойчивым авторам, то есть тем, чьи произведения не были причислены к достоянию государства, сохранялись все права по распоряжению ими.

Тем не менее этот декрет устанавливал норму о том, что «необъявленные государственным достоянием произведения не могут быть при жизни автора размножены и распространены иначе как по соглашению с автором». Для таких произведений был предусмотрен специальный 6-месячный срок авторско-правовой охраны, который исчислялся со дня смерти их создателя.

Издательства и театральные агенты мгновенно истолковали новеллы в законодательстве в свою пользу. Некоторые антрепренёры поняли позицию Наркомпроса как возможность вообще прекратить отчислять часть прибыли в качестве авторского вознаграждения как наследникам уже умерших авторов, так и вполне себе здравствующим драматургам.

В связи с чем народный комиссар А. В. Луначарский 23 ноября 1918 года был вынужден специально разъяснить, что, хотя наследственное авторское право уничтожается, но авторское право живущих драматургов, композиторов, писателей и художников по-прежнему остаётся полностью в силе.

По этому поводу в архиве ведомства имеется памятная записка о том, что государственные органы должны по-прежнему взыскивать указанные суммы через Союз музыкальных и драматических писателей[200] в доход государства.

Принцип приоритета общественного интереса над личным, который рассматривался уже в качестве доминирующего, в очередной раз получил своё развитие в Декрете от 29 июля 1919 года «Об отмене права частной собственности на архивы умерших русских писателей, композиторов, художников и учёных, хранящиеся в библиотеках и музеях», которым, в частности, отменялись все ограничительные условия, на которых бывшие владельцы архивов передали их в публичные музеи и библиотеки, а наркомат был наделён правом первого издания любых публикаций из этих архивов. Иными словами, были проигнорированы как права наследников, так и выраженная в завещаниях воля «умерших писателей, художников, композиторов, учёных и др. деятелей науки, литературы, искусства и общественной жизни», и более того, наследники лишались возможности влиять на процесс (время, место, объём и т. д.) обнародования хранившихся в данных архивах рукописей и писем, поскольку этим Декретом устанавливалось, что «право первого издания таких архивов и всяких извлечений из них принадлежит Народному комиссариату по просвещению в лице соответственного отдела Государственного издательства». Таким образом, снимая ограничения для себя, государство вводило их для всех остальных, в том числе и для исследователей, которым теперь позволялось пользоваться архивами только «с особого каждый раз разрешения Народного комиссариата по просвещению».

10 октября 1919 года был принят Декрет «О прекращении силы договоров на приобретение в полную собственность произведений литературы и искусства», согласно которому отменялись сделки, в результате которых издатель становился собственником произведения, который подтвердил чёткость проводимой государством политики в отношении интеллектуальной собственности. Трактовавшийся как освобождение авторов от «кабалы» дореволюционного закона, от эксплуатации издателями и как форма проявления коммунистического правосознания, этот документ по существу отменял совершённые ранее сделки, предметом которых являлось отчуждение исключительного права. Советское государство, таким образом, отвергло теорию литературной собственности, которая позволяла свободу распоряжения авторским правом, включая его уступку, — теперь издатель мог приобрести у автора только право на издание произведения, которое, в свою очередь, было ограничено определённым сроком. Полистная оплата, установленная в договоре, должна была быть не меньше нормы тарифа, в противном случае договор считался недействительным. Начиная с этого же года исключительное право издания классиков было предоставлено Госиздату РСФСР.

Логика партийной власти была понятна: необходимо было укрепить монопольное положение ГИЗ, ограничить конкуренцию «частников», но прежде всего важно было обеспечить тотальный не только идеологический, но и экономический контроль за издательской деятельностью. Даже в годы НЭПа — относительно вегетарианские, по мнению Анны Андреевны Ахматовой, — когда была временно разрешена деятельность кооперативных и частных издательств, их любая попытка самостоятельно напечатать классические произведения неизбежно наталкивалась на противодействие цензуры.

Так, например, в 1924 году ленинградскому кооперативному издательству «Время» был запрещён выпуск отдельной книгой рассказа Н. С. Лескова «Амур в лапоточках» в сугубо библиофильском исполнении и мизерным тиражом.

Уполномоченные органы осуществляли тотальный контроль за соблюдением любых, в том числе формальных правил: при малейшем отклонении от них, даже самом безобидном, тираж полностью изымался и передавался ГИЗ для дальнейшей реализации — вполне логично!

В каком-то смысле созданное в соответствии с постановлением СНК от 6 июня 1922 года Главное управление по делам литературы и издательств РСФСР (Главлит), помимо цензурных, выполняло ещё и функции агентства по авторским правам. В августе 1924 года было издано разъяснение к «Положению о Главлите», в котором говорилось: «Поскольку Республика уделяет колоссальное внимание воспитанию юношества, необходимо проявить особую чуткость к соответствующей литературе. Не следует пропускать книг с явно буржуазной моралью, с восхвалением старых бытовых условий и отношений, с описанием религиозных явлений. Эти принципы требуют деликатного применения, особенно в области исторической и классической литературы, в которой полно патриотизма и милитаризма, добрых царей, добродетельных богачей и т. п. На практике здесь возможны серьёзные ошибки, поэтому Главлит предлагает в сомнительных случаях обращаться с вопросами к нему».

Писатели, которые теперь находились в центре идеологической конструкции, построенной советской властью, стали настойчиво требовать от своих «кураторов» из ЦК ВКП(б) упорядочения оплаты писательского труда, защиты их исключительного права, развития системы самого авторского права, издательских договоров и т. д.

Итогом многочисленных и длительных обсуждений стало «Положение об основах авторского права», принятое в 1925 году, которое имело чётко выраженную политическую направленность. Председатель комиссии законодательных предположений при Совнаркоме СССР Владимир Антонов-Саратовский писал А. Рыкову — председателю СНК: «Особенностью нашего „национального режима“, установленного союзным законом об основах авторского права, является пункт „а“ ст. 4, который гласит: „Не считается нарушением авторского права перевод чужого произведения на другой язык“. Этот пункт закона, являющийся существенным отличием советского законодательства по этому же вопросу от буржуазных государств, имеет целью способствовать развитию как национальной, так и социалистической культуры национальностей, населяющих Союз. Наше законодательство сделало в направлении ограничения авторского права ещё один очень существенный шаг, выразившийся в отказе от защиты притязаний автора на разрешение или запрещение переводить его произведение на чужой язык и на гонорар за разрешение перевести его произведение на другой язык».

Относительная вольница в работе частных и кооперативных издательств в 1920-х особенно проявлялась именно в вопросах переводов иностранных литературных произведений. По словам О. Мандельштама, иностранную беллетристику в этот период переводили представители «дряблой, ничтожной и растерянной» социальной среды — «деклассированные безработные интеллигенты, знающие иностранные языки», в результате чего все иностранные писатели — «от Анатоля Франса до последнего бульварщика» — говорили по-русски «одним и тем же суконным языком». [1.131]

Впрочем, и сам Осип Мандельштам, как и многие другие писатели и поэты первого ряда, много занимался переводами, хотя и не всегда удачно, (подробнее об этом в следующей главе. — Авт.).

Позиция советского законодательства в этом вопросе не особо отличалась от положений закона 1911 года. Ставший традиционным отказ от признания исключительного права иностранных авторов при переводе их произведений на русский язык во многом объяснялся экономическими соображениями, связанными с необходимостью сокращения бюджетных расходов по реализации «национального проекта» обеспечения всеобщей грамотности населения, без которой невозможно достижение глобальных задач по индустриализации страны.

Понятно, что, уступая право издания своего произведения наркомату просвещения, по общему правилу автор предоставлял ему и исключительное право на повторные издания за то же вознаграждение. Однако в том случае, если в течение двух лет такая публикация не была осуществлена, автор освобождался от всех обязательств по договору, правда, в этом случае он должен был вернуть половину гонорара по неосуществлённому договору. Ему же принадлежало право расторжения такого соглашения.

Наделение ГИЗ контрольно-надзорными полномочиями привело к необходимости изменить его функционал, переложив на эту структуру общее руководство издательским делом в советской республике. Постановление ЦИК от 21 мая 1919 года «О государственном издательстве» теперь обязывало ГИЗ осуществлять руководство всей издательской деятельностью всех народных комиссариатов, отделов ВЦИК и советских учреждений, а также издательствами, которые имеют общественный характер, формально не являясь государственными.

Запомните ГИЗ!

Марка эта —

источник знания и света.

(Маяковский В. В. Реклама 1923–1925. Полн. собр. соч. Т. 5)

Принципиальной новеллой являлось то, что теперь автор во всех случаях получал вознаграждение не от издательства, а от государства, что вполне было созвучно ленинскому призыву о необходимости «красноармейской атаки на капитал».

29 июля 1919 года революционное правительство объявило о монополии на ранее неопубликованные работы умерших авторов. В августе того же года национализируются театры, синематографы и фотостудии. Затем Народный комиссариат просвещения республики на основании декрета СНК РСФСР от 26 ноября 1918 года своим постановлением от 18 января 1923 года переводит в национальное достояние произведения 47 писателей и 17 композиторов. В их числе безусловные корифеи русской классической литературы А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, Л. Н. Толстой, М. Ю. Лермонтов, И. А. Крылов, Н. С. Лесков, А. Н. Островский, И. С. Тургенев и др.

Их наследникам по-прежнему предоставлено право на получение вознаграждения, предусмотренного п. 4 Постановления: «Наследники произведений национализированных авторов вознаграждаются согласно существующим законам». [3.22]

Таким образом, де-факто Декрет подменил авторское право правом государства на присвоение результатов интеллектуальной деятельности, но при этом само это право никто не отменял.

Упоминание же в списке национализированных произведений авторов имени Л. Н. Толстого было как минимум некорректным. Великий писатель был не всегда последователен в своём творчестве, но довольно логичен в своей повседневной жизни. Лев Николаевич был убеждённым противником любой собственности, в том числе он категорически выступал против авторских прав и исключительного права на его результаты как, что вполне справедливо, препятствовавших народному просвещению. В этой связи писатель публично отказался от своих прав на некоторые свои произведения, а затем неоднократно высказывался за то, чтобы после его смерти они вообще должны были стать общественным достоянием[201].

В общей сложности граф Лев Толстой составил три завещания (такое количество было больше связано с формой документов и допущенными ошибками при оформлении, чем с принципиальным изменением их содержания). По одному из них писатель оставлял в общее пользование произведения, написанные им после 1881 года, по-другому, заверенному адвокатом Муравьёвым, общественным достоянием становились все его произведения.

Только 22 июля 1910 года во время конной прогулки в лесу недалеко от деревни Грумант Лев Николаевич Толстой на большом пне под диктовку А. Б. Сергиенко, который держал перед ним черновик, собственноручно написал и подписал английским самопишущим пером окончательный вариант завещания, который и был впоследствии утверждён Тульским окружным судом к исполнению 16 ноября 1910 года:

Тысяча девятьсот десятого года, июля (22) дватцать[202] второго дня, я, нижеподписавшийся, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, на случай моей смерти делаю следующее распоряжение: все мои литературные произведения, когда-либо написанные по сие время и какие будут написаны мною до моей смерти, как уже изданные, так и неизданные, как художественные, так и всякие другие, оконченные и неоконченные, драматические и во всякой иной форме, переводы, переделки, дневники, частные письма, черновые наброски, отдельные мысли и заметки — словом, всё без исключения мною написанное по день моей смерти, где бы таковое ни находилось и у кого бы ни хранилось, как в рукописях, так равно напечатанное и при том, как право литературной собственности на все без исключения мои произведения, так и сами рукописи и все оставшиеся после меня бумаги завещаю в полную собственность дочери моей Александре Львовне Толстой. В случае же, если дочь моя Александра Львовна Толстая умрёт раньше меня, всё означенное завещаю в полную собственность дочери моей Татьяне Львовне Сухотиной.

Лев Николаевич Толстой.

Сим свидетельствую, что настоящее завещание действительно составлено, собственноручно написано и подписано графом Львом Николаевичем Толстым, находящимся в здравом уме и твердой памяти. Свободный художник Александр Борисович Гольденвейзер. В том же свидетельствую, мещанин Алексей Петрович Сергеенко. В том же свидетельствую, сын подполковника Анатолий Дионисьевич Радынский.

Этот вариант и был исполнен после кончины великого писателя, к крайнему неудовольствию Софьи Андреевны. Во-первых, графиня затеяла новое издание собрания сочинений Толстого, на которое очень рассчитывала в денежном отношении, а отказ Льва Николаевича от авторских прав создавал довольно неблагоприятную финансовую ситуацию для всей его семьи. Во-вторых, Софья Толстая только что опрометчиво отказалась от предложения владельца крупнейшего российского издательства «Просвещение» Натана Сергеевича Цетлина, который планировал «купить издание на вечное владение за миллион рублей».

При новых условиях сам смысл возобновления этих переговоров вообще терялся.

В этом проекте Н. С. Цетлин, как мы теперь понимаем, довольно сильно рисковал. По оценкам экономистов того времени, период полной продажи таких серьёзных изданий, как полное собрание сочинений, составлял не менее 10 лет. Успех Н. М. Карамзина, который не только издал свои первые 8 томов «Истории Государства Российского» за счёт казны, но и продал все напечатанные 3000 экземпляров за 25 дней, до сегодняшнего дня остаётся непостижимой мечтой каждого серьезного российского писателя.

Как бы там ни было, но на момент опубликования большевистского Декрета произведения Льва Николаевича де-юре уже могли считаться общественным достоянием[203].

В наркомате просвещения был создан литературно-издательский отдел (ЛИТО) в качестве государственного издательства во главе с главным редактором «Пролетарской культуры» П. И. Лебедевым-Полянским. В литературно-художественную комиссию при отделе входили А. Блок, П. Керженцев, А. Серафимович, В. Брюсов, В. Вересаев, И. Грабарь. ЛИТО были организованы переиздания собраний сочинений Н. Чернышевского, И. Тургенева, А. Пушкина, А. Герцена, книг В. Белинского, Н. Гоголя, И. Гончарова, Ф. Достоевского, В. Жуковского, И. Крылова, М. Салтыкова-Щедрина, А. Чехова, Л. Толстого и др., всего более 115 различных наименований. Следом за произведениями Михаила Бакунина 14 мая 1925 года были национализированы труды Георгия Плеханова, а также переводы американского публициста и одного из самых издаваемых в Европе писателей Эптона Синклера[204], а уже 28 июня 1927 года монополия на издание всех работ марксистских классиков была предоставлена институту Маркса и Энгельса, что вполне объяснимо.

Помимо собрания сочинений литературных классиков, государственные издательства выпускали дешёвые серии их произведений, некоторые вообще выходили в кратком или сокращенном виде (как для ЕГЭ). При выборе произведений для публикаций «редакция должна была руководствоваться, помимо других соображений, степенью близости отдельных сочинений трудовому народу». При этом наркомат строго контролировал, чтобы «народные издания классиков» продавались по себестоимости либо, если позволяли средства, то ниже их реальной цены, в том числе часть тиражей передавались безвозмездно библиотекам.

ГИЗ, как получившее монополию на издание учебников, должно было финансировать общественно полезные периодические и книжные издания, предпринимаемые отдельными организациями и отдельными гражданами (!).

Полученные субсидии подлежали возврату в доход государства при условии, что издание было доходным.

Однако, по мнению известного советского учёного М. В. Гордона, было бы неверно воспринимать положения первого декрета СНК как реализацию «права государства на национализацию произведений текущего интеллектуального творчества». По его мнению, Совнарком РСФСР устанавливал новые права авторов на вознаграждение от государства и национализировал лишь права, принадлежащие отдельным частным издательствам. [1.58] Такие частные издательские предприятия ещё оставались, но, по понятным причинам, значительной роли они уже играть не могли.

Однако НЭП естественным образом кратно увеличила их количество (например, тот же журнал «ЛЕФ» был частным предприятием), поэтому их деятельность, с учётом имевшейся специфики, в любом случае требовала регламентации. Существовавшие ограничения были в какой-то степени «отрегулированы» экономическими методами, прежде всего начавшимся дефицитом бумаги, который продолжался в стране в течение всего периода Советской власти.

Некоторые наиболее продвинутые частные издательства, в надежде на будущие барыши, воспользовавшись бедственным положением многих популярных авторов, уже в первые послереволюционные годы активно скупали у них авторские права.

Существовала ещё одна проблема, о которой партийные и советские чиновники поначалу даже не догадывались. Как известно, большевистские реформы коснулись в том числе алфавита и правил орфографии русского языка. Декретом за подписью наркома А. В. Луначарского, опубликованным 23 декабря 1917 года, «всем правительственным и государственным изданиям» (среди прочих) предписывалось с 1 января 1918 года «печататься согласно новому правописанию»[205]. Реформа правописания не была результатом работы советской власти — за такой короткий период этого бы сделать просто не сумели. Как известно, основные положения реформы были разработаны ещё в начале XX века Императорской академией наук.

Поэтому распространять одни и те же книги в РСФСР и европейских странах не представлялось возможным. Кстати, когда эмигрировавший в Германию З. И. Гржебин попытался продать свои издания, их никто не купил.

Декрет СНК РСФСР от 10 октября 1919 года определил порядок, при котором на любое произведение, предназначенное к выпуску, должен быть заключён типовой издательский договор. Его существенными условиями являлись наличие твёрдых сроков исполнения и выплат в размерах не ниже установленных тарифами Наркомпроса.

Инструкция от 9 февраля 1919 года распространяла эту практику и на авторов драматических и музыкальных произведений. Неопубликованные ранее драматические и музыкальные произведения здравствующих авторов могли быть публично исполнены только при условии наличия соглашения с этими авторами или профессиональными объединениями (союзами), в которых они состоят и которым доверен вопрос защиты авторских интересов. Это было вполне созвучно аналогичному «Положению об изобретениях» от 30 июня 1919 года, согласно которому «всякое изобретение, признанное полезным. Комитетом по делам изобретений, может быть по постановлению президиума Высшего совета народного хозяйства объявлено достоянием РСФСР». Одновременно Наркомпрос объявил государственную монополию на право перевода и на сам перевод литературного произведения на русский язык, который осуществлён на территории республики.

Указанные Декреты лишили юридической силы только отдельные положения «Закона об авторском праве» от 1911 года. По старому российскому закону автор мог передать авторские права на своё произведение издателю, по новому советскому — мог представить издателю по договору только временные права на публикацию, и этот принцип будет сохраняться без изменений в авторском праве СССР в течение всего периода, вплоть до 1992 года.

В постановлении ВЦИК РСФСР от 22 мая 1922 года «Об основных частных имущественных правах» авторское право было впервые упомянуто среди прочих прав граждан, которые признаются государством и которые могут иметь судебную защиту, то есть законодатель отличал право собственности на результаты интеллектуального труда от национализированных прав собственности на средства производства, которые служили эксплуатации наёмных работников. ВЦИК установил право на изобретение, авторское право, право на товарные знаки, промышленные модели и эскизы в пределах, которые были определены специальным законом. Отдельный Декрет о товарных знаках был издан в 1922 году, позднее, в 1924-м, появился Декрет о патентах на изобретения и о промышленных образцах.

По мнению многих исследователей советского права, в этот период чёткого понимания относительно порядка применения гражданского закона для защиты интересов авторов различных произведений не было. Более того, как уже указывалось, во взаимоотношениях с литераторами издательства, за неимением лучшего, продолжали опираться на отдельные положения «Закона об авторском праве» от 1911 года.

Однако пристальное внимание к существующей проблеме со стороны государственных органов очевидно было, поэтому уже в 1924 году начинается разработка специального полноценного законопроекта об авторском праве. Он получил силу закона в виде «Основ авторского права», утверждённых постановлением ЦИК и СНК СССР от 30 января 1925 года.

Этот закон имел статус общесоюзного — следовательно, законодательство союзных республик в этой области должно было быть гармонизировано с его положениями. Именно поэтому «Основы» только устанавливали общие положения, связанные с правами авторов на свои произведения, которые должны были быть в дальнейшем конкретизированы республиканским законодательством, с учётом местной специфики. Таким образом, закон послужил моделью для соответствующих декретов отдельных союзных республик, которые, за исключением Украинской ССР, в 1925–1926 годах приняли свои аналогичные законодательные акты, по своему содержанию за очень редким исключением не отличавшиеся от общесоюзного.

В соответствии с этим постановлением:

1. Не считалось нарушением авторского права:

— перевод чужого произведения на другой язык;

— пользование чужим произведением для создания нового произведения, существенно от него отличающегося;

— помещение небольших отдельных отрывков и даже полная перепечатка незначительных по размеру произведений, снимков и т. д. в научных, политико-просветительных и учебных сборниках с обязательным указанием автора и источника заимствования;

— помещение всякого рода произведений на публичной выставке;

— снятие копии с чужого произведения исключительно для личного употребления и без помещения притом на копии художественного или фотографического произведения подписи или монограммы автора подлинника, (п. 4)

2. «Авторское право за изъятиями, установленными в нижеследующих (7, 8 и 9) статьях, принадлежит автору в течение 25 лет со времени появления его произведения в свет.

3. Издатели газет, журналов и других повременных изданий, а также энциклопедических словарей имеют авторское право на эти издания в течение десяти лет со времени появления их в свет. Сотрудники означенных изданий сохраняют авторское право на свои отдельные произведения, если иное не установлено в договоре.

4. Всякое произведение считается появившимся в свет первого января того года, в течение которого оно было впервые правомерно издано соответствующим техническим способом. К изданию приравниваются: публичное представление драматического или музыкально-драматического произведения, публичное исполнение музыкального произведения, публичное выставление произведений изобразительных искусств, постройка произведений архитектуры.

5. Если к первому января того года, в котором умер автор, не истечёт указанный выше (ст. ст. 6–9) срок пользования авторским правом на выпущенные в свет произведения, авторское право переходит к наследникам автора на время, оставшееся до истечения указанного срока, однако не более чем на 15 лет, считая с первого января года смерти автора. Авторское право на произведения, не выпущенные в свет ко дню смерти автора, переходит к его наследникам на 15-летний или более краткий, указанный в ст. ст. 7, 8 и 9 срок, считая с первого января года смерти автора. После смерти наследника или каждого из наследников автора, если их было несколько, авторское право дальнейшему переходу по наследству не подлежит.

6. Авторское право в части или в целом может быть отчуждено по издательскому договору или иным законным способом, причём характер использования авторского права должен быть определён в точности договором. Договоры о переуступке авторского права должны быть, под страхом недействительности, заключаемы в письменной форме.

7. Авторское право на всякое произведение может быть выкуплено в принудительном порядке Правительством Союза ССР или правительством той союзной республики, на территории которой данное произведение впервые выпущено в свет или находится в виде рукописи, эскиза или в иной объективной форме» («Известия» от 4 февраля 1925 года № 28 (2361) и «Собрание Законов СССР». 1925. № 7. С. 67).

«Основы авторского права» предусматривали широкое применение договорной формы взаимоотношений авторов с государственными и частными издательствами, в них определялись конкретные случаи использования произведения без согласия его автора, правда, при обязательном условии выплаты ему авторского вознаграждения.

Эти положения повторялись в Декрете ВЦИК и СНК РСФСР от 11 октября 1926 года «Об авторском праве»:

— «Всякое произведение, как являющееся предметом авторского права, так и то, в отношении которого срок авторского права истёк, если оно впервые было выпущено в свет на территории Р. С. Ф. С. Р. или находится на означенной территории в письменной или иной объективной форме, может быть объявлено, по постановлению СНК Р. С. Ф. С.Р, достоянием государства.

— Как право перевода, так и самый перевод на русский язык литературных произведений, появившихся на иностранных языках, как в пределах Р. С. Ф. С.Р, так и за её пределами, могут быть объявлены постановлением Совета Народных Комиссаров Р. С. Ф. С. Р. монополией Республики.

— Исключительное право автора на издание и распространение своего произведения может быть автором переуступлено издательствам, находящимся в ведении государственных органов, а также профессиональных, партийных и кооперативных организаций, на любой срок или бессрочно, в полном объёме или с ограничениями.

— Переуступка авторского права издательствам, не подпадающим под действие предыдущей статьи, допускается лишь по издательскому договору. Издательским договором признаётся договор, в силу которого автор уступает исключительное право на издание произведений, облечённых в объективную форму; издатель же принимает на себя обязанность выпустить в свет упомянутые произведения за свой счёт. Договор этот с упомянутыми издательствами может быть заключаем на срок не свыше пяти лет.

— Договоры о переуступке авторского права, под страхом их недействительности, должны быть заключены в письменной форме. Примечание. Правила настоящей статьи не распространяются на произведения, печатаемые в повременных изданиях, сборниках, энциклопедических словарях и т. п.

— Допускается заключение договора, в силу которого автор обязуется к отчуждению произведения, в момент заключения автором договора, ещё не облечённого в соответствующую объективную форму; к договорам этого рода применяются правила ст. ст. 14 и 15 настоящего Постановления. Договоры эти должны быть заключаемы в письменной форме».

Примечательно, что после принятия Декрета А. В. Луначарский опубликовал записку «О продлении срока действия авторского права» с изложением своего мнения по этому поводу: «Приводят очень много глубоких аргументов за справедливость установления 25-летнего срока на авторское право. Но надо подойти к этому с другой стороны. Приходится констатировать, что в общем положение художников, а в том числе и писателей, в Союзе очень тяжёлое. Тяжело оно, конечно, и для писателей пожилых, т. е. таких, многие произведения которых написаны более чем 25 лет тому назад. Всякий поймёт, что новый закон непосредственно вынимает у них из кармана часть их гонорара. Писателей, мало писавших за последнюю четверть века, много, и это грозит подчас полным разорением на старости лет. Вот почему Наркомпрос высказался за сохранение пожизненности или по крайней мере за то, чтобы новый закон имел силу лишь со дня его опубликования, т. е. всё написанное до него считалось пожизненной собственностью авторов, а написанное после него признавалось такой собственностью только на 25 лет. Вопрос этот ещё будет рассматриваться в Совнаркоме Союза и, надо надеяться, найдёт благоприятное для писателя решение».

Тем не менее теперь авторское право принадлежало автору в течение 25 лет со времени появления его произведения в свет, за исключением отдельно оговорённых меньших сроков на ряд произведений — фотографических, хореографических, кинолент и др. (хотя отдельная статья посвящалась тому, что Правительство Союза ССР или правительство той союзной республики, на территории которой произведение впервые выпущено в свет или находится в виде рукописи, эскиза или в иной объективной форме, оставляли за собой возможность выкупа авторского права на всякое произведение в принудительном порядке); устанавливался территориальный принцип, определялись объекты и способы использования, правила наследования, защита произведения от искажения.

При этом непрояснёнными по-прежнему оставались вопросы соавторства, составительства, ответственности за нарушение авторских прав и др.

Срок авторского права, за определёнными изъятиями, предусмотренными статьями 7–9 «Основ», был установлен в 25 лет с момента первого издания или первого публичного исполнения произведения. Если автор умер до истечения этого срока, его наследники имели право получать авторские отчисления по установленным правительством ставкам оставшуюся часть 25-летнего срока или в течение 15 лет с момента посмертной публикации. Для отдельных работ, таких как составленные энциклопедии, фотографии, или хореографических произведений этот срок составлял 10 лет.

В РСФСР это было учтено сначала в Постановлении ВЦИК и Совнаркома РСФСР от 11.10.1926 «Об авторском праве», а затем и в одноимённом постановлении от 8.10.1928, которые наметили частичный возврат к утраченным традициям (провозглашался не только территориальный принцип, но и принцип гражданства (аналогичная норма содержалась в ст. 4 Закона 1911 года), увеличивался до пожизненного (а в соответствии с союзным постановлением — и на 15 лет после смерти автора) срок действия авторского права, устанавливался режим ответственности и т. д.), а также утверждалось и детально регламентировалось понятие типового издательского договора, определялись исчисление сроков выпуска изданий в свет, пределы свободного использования произведений, предоставлялось право регистрации произведений.

В 1925 году впервые в российской истории был введён обязательный сбор авторских отчислений за исполнение музыкальных произведений в церквях. С января церковно-приходские советы были обязаны оплачивать исполнение при богослужении авторских музыкальных произведений в размере 5 % от заработной платы церковного хора. Основными получателями гонорара были композиторы, состоявшие членами церковной секции Драмсоюза — общества драматических и музыкальных писателей, созданного ещё в середине XIX века и благополучно пережившего Октябрьскую революцию и Гражданскую войну. В течение четырёх лет (с 1926-го по 1930-й) союз возглавлял сотрудник Леноблраписа (профсоюз работников искусств) С. Ю. Левик.

Надо отдать должное активности руководителей Драмсоюза: по всей стране силами его агентов был организовал сбор авторских отчислений, при этом они получали 20 % от сборов.

Идеологом такого «богоборческого налога» называли уполномоченного заведующего агентурным отделом И. В. Стрельникова, который отличался феноменальным мастерством изыскивать всё новые и новые объекты для сбора авторского вознаграждения и методов его получения. Чрезвычайно ценимый за эти качества, он был удостоен отдельного упоминания на общих собраниях союза: «Общему собранию авторов Ленинградского общества драматических и музыкальных писателей. Докладная записка. О заслугах и достижениях уполномоченного зав. агентурным отделом И. В. Стрельникова в деле получения авторского гонорара.

1. Стрельников работает двадцать три года на деле взыскания и собрания авторского гонорара. В тяжелейший момент, в конце 1917 года, побудил путём обращения в Моссовет театры, прекратившие оплату авторского гонорара, снова начать платить.

2. По инициативе Стрельникова ещё до революции организовано взимание авторского гонорара за эстрадные произведения в г. Москве и Московском уезде.

3. Он сам взимал авторский гонорар по театрам и сценическим площадкам дачных мест.

4. Им совместно с Шипулинским Ф. П. разработана инструкция от 9 февраля 1919 года, являющаяся основанием для взимания авторского гонорара.

5. Театры, находясь на госдотации, авторам не платили гонорара, возмещая в виде бесплатного их посещения. Стрельников составил таблицу Инструкции о повсеместной плате, приведшую опять-таки к поступлению авторского гонорара.

6. В 1921 году Стрельниковым организовано повсеместное взимание авторского гонорара с площадок и эстрадных нарпитных учреждений.

7. По личной инициативе Стрельникова организовано повсеместное взимание авторского гонорара за музыкальные произведения, исполнявшиеся в местах религиозного культа.

8. Он инициировал Закон об оплате фортепианной музыки в кино.

9. Им организован институт ревизоров, объединяющих весь СССР и беспрерывно контролирующих работу агентов на местах.

10. Количество агентов с 1925 по 1928 год возросло с 180–200 до 500 человек. Оборот Драмсоюза увеличился с 280 тыс. до 500 тыс. рублей в год. (…)

13. Ныне им разработан авторский гонорар за киносценарии. В 1918 году при полном отсутствии средств Стрельников в зимнее время объезжал на велосипеде районные клубы и театры, чтобы собирать авторские суммы». Среди подписавших Алеманов, Д. и А. Покрассы, Чесноков и др. (РГАЛИ. Ф. 645. Оп.1. Д. 398. Л. 136–137)

В документах народных комиссариатов просвещения и юстиции церковь стала именоваться «местом религиозного культа» и классифицироваться как «предприятие» по производству «богословских мероприятий». Богослужения теперь считались специфической продукцией культурной деятельности этих самых «предприятий по производству богословских мероприятий» и стали именоваться «зрелищами культового характера» или просто «зрелищами». По мнению советских чиновников, в церквях теперь не молились — в них исполнялись «программы церковного богослужения». Таким образом, богослужение было приравнено к светскому концерту, в котором происходило исполнение «музыкальных нумеров», каковыми считались: молитвы («Отче наш» и др.), ектеньи («Господи, помилуй!»), аллилуйи, стихиры, ирмосы, причастны и т. д. Соответственно духовная музыка рассматривалась в формате артефакта, результата профессиональной деятельности. Пение в церкви называлось «художественной частью богословского мероприятия», и из иерархии чувственных знаков — инструмента божественного созерцания — церковное пение перемещалось исключительно в сферу эстетики. Церковный клир и певчие квалифицировались «работниками искусств, участвующими в художественной части предприятия», исполнителями «музыкальных нумеров». Соответственно прихожане при этом становились «потребителями музыкальных нумеров». [1.271]

Совершив перевод богослужения из области церковного права в область права государственного с выстраиванием отношений с церковными приходами по поводу «потребления музыкальных произведений», Драмсоюз столкнулся с проблемами правовых отношений только уже с церковью-предприятием, точнее с «устроителем зрелищ», приходскими советами и т. д. Поскольку сбор изначально вводился «распространением на церкви» нормы, прописанной для издательств, театров и т. п., т. е. договорного права, и не был прописан для церквей, правовые вопросы стали неразрешимыми.

Ранее создатели духовной музыки, как и их коллеги, пользовались договорным правом, когда заключали договора с издательствами (в большинстве случаев это был «Нотопечатный Дом Юргенсона») на публикацию своих произведений. Таким образом, они получали свой гонорар, а церкви, регенты, певчие покупали ноты через магазины, оплачивая в том числе и труд автора произведения. Теперь же принципиальные вопросы решены не были. К таким проблемным темам относились: сроки издательских договоров и размеры тиражей, тариф на оплату музыкальных произведений, срок отчуждения права на их издание и постановку. Отсутствовала регламентация прав на механические ноты и радиопередачу. Авторы не имели права запрещать в некоторых случаях публичное исполнение своего сочинения и т. д. [1.292] Ситуация, и без того обострившаяся с принятием в ленинской редакции Декрета «О свободе совести, церковных и религиозных обществах» (был опубликован под названием «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» 26 января (8 февраля) 1918 года), практически вывела этот вопрос из правового поля.

В совместном постановлении ВЦИК и СНК РСФСР от 11 октября 1926 года «Об авторском праве» в качестве принципа авторского права закреплялся принцип гражданства, который отсутствовал в постановлении от 30 января 1925 года «Об основах». Согласно этому документу автор, являвшийся гражданином СССР, и его наследники в отношении произведения, появившегося в иностранном государстве, хотя бы и не заключившем с СССР соглашений, предусмотренных ч. 2 ст. 1 постановления ЦИК и СНК СССР от 30 января 1925 года, пользуются защитой авторского права на территории РСФСР.

Правопреемники, за исключением наследников, предъявляющие в каком-либо объёме права на произведение, появившееся впервые в упомянутом государстве, не пользуются защитой этих своих прав на территории РСФСР. Авторское право на произведение, как появившееся в свет на территории СССР, так и находящееся на территории СССР в виде рукописи, эскиза или в иной объективной форме, признаётся за автором и его правопреемниками независимо от гражданства.

На произведение, появившееся в свет за границей или находящееся за границей в виде рукописи, эскиза, либо в иной объективной форме, авторское право признаётся в пределах, установленных соглашениями Союза ССР с соответствующими государствами. Судя по всему, эти положения были направлены на полное исключение всякой возможности предъявить претензии в случае нарушения авторских прав зарубежным издательством, например, которое ранее приобрело эти права на территории иностранного государства.

Основные правовые идеи и принципы, которые были заложены в «Основах», вошли в Декрет ВЦИК СНК РСФСР от 11 октября 1926 года «Об авторском праве», который являлся полноценным законом об авторских правах, регулировавшим практически все сферы взаимодействия авторов с государственными и судебными органами. Государство признавало наличие таких противоречий в существующей судебной практике по вопросам исключительных прав авторов и применяемого законодательства.

В случае судебного разбирательства Декрет указывал на возможность применения существовавших ранее законов, а также Постановления ВЦИК и СНК СССР от 30 января 1925 года.

В постановлении от 11 октября 1926 года регламентировались вопросы издания произведений в соавторстве, закреплялось авторское право редакторов древних рукописей, дневников, переписки и других подобных документов, а также составителей сборников произведений народного творчества и искусства на таковые, в достаточной мере детально устанавливалось содержание типового договора об уступке авторского права.

Прогрессивное в сравнении с нормативными актами первых послереволюционных лет постановление 1928 года всё же содержало положения, сохранявшие государственную монополию на «право перевода, а равно и самый перевод на русский язык литературных произведений, появившихся на иностранных языках, как в пределах РСФСР, так и за её пределами», как и на выкуп прав на любое произведение в принудительном порядке «на основе особого постановления Совета Народных Комиссаров РСФСР, если данное произведение впервые было выпущено в свет на территории РСФСР или находится на означенной территории в виде рукописи, эскиза или в иной объективной форме».

Норма, устанавливающая срочность авторского права для автора, выражала общую тенденцию законодательства периода НЭПа — допускать частные имущественные права только с определёнными оговорками. В одних случаях это касалось объёма правомочий, в других — срока их существования. Вскоре после ликвидации частных издательств нормы, которые ограничивали сроком авторское право на произведения литературы, науки или искусства, утратили свою актуальность, и в «Основах авторского права» 1928 года был установлен принцип бессрочности авторских прав при жизни автора произведения.

Оба закона определяли право автора (либо изобретателя) в виде права исключительного (ст. 3 «Основ», ст. 9 патентного Декрета), что предусматривало возможность «применения запретительных полномочий в отношении третьих лиц, но и притязанием на исключительное осуществление объекта охраны». [1.263] Сложившееся положение имело конкретное экономическое обоснование. Периодическая печать и издательская деятельность, как и экономика всей страны, находились в кризисе. Только за один 1922 год закрылось более 500 различных периодических изданий. К августу этого же года в республике действовали не более 299 газет, кризисные явления затрагивали и партийную печать, а с этим большевистские власти никак не могли согласиться.

С началом НЭПа многие издательства ВКП(б) стали использовать не только методы, характерные для административно-командной системы, но и рыночные, привлекая для этого специалистов, сохранившихся от дореволюционного экономического уклада.

Довольно быстро отладили хозяйственную деятельность центральные газеты. Уже в 1924 году «Известия ВЦИК» показали чистую прибыль в 500 000 рублей. Основной доход издательств составляют подписка, продажа газет в розницу и печать рекламных объявлений. Теперь ЦК ВКП(б) допускает субсидирование издания, только если оно относится к категории армейской или национальной печати. Наличие неравных, но всё-таки конкурентных условий с частными издательствами, в любом случае, заставляло редакции газет и журналов бороться за интересные материалы, произведения популярных авторов, ранее не опубликованные книги. Такое положение дел диктовало и необходимость изменения работы по выплатам авторских отчислений и гонораров. В 1925 году в общем бюджете центральной газеты «Труд» гонорарные выплаты составляли 4950 золотых рублей (11 % от общего бюджета), ещё 3 % от общей сметы приходилось на оплату услуг РОСТа. [1.6]

В качестве общего правила «Основы» гарантировали автору лишь право на вознаграждение. В ряде случаев и оно подлежало отмене, в том числе если речь шла о политико-просветительских мероприятиях, исполнении произведений в рабочих клубах или в красноармейских частях, а также если плата со зрителей не взымается. В силу закона такое использование чужих произведений не считалось нарушением прав авторов.

Формально существовавшее исключительное право на результаты интеллектуального труда ограничивалось правом государства на их принудительный выкуп в том случае, если уполномоченный государственный орган решит, что произведение является важным для просвещения народных масс, например. Переход произведений, действие авторского права на которые не истекло, в государственное достояние может иметь место не иначе, как с уплатой вознаграждения, определяемого Наркомпросом и Наркомфином РСФСР. [1.263]

По вполне понятным причинам значительное место в «Основах» занимает исчерпывающий перечень действий, которые с точки зрения законодательства не являются нарушением авторского права:

— перевод чужого произведения на другой язык;

— пользование чужим произведением для создания нового произведения, существенно от него отличающегося;

— помещение небольших отдельных отрывков и даже полная перепечатка незначительных по размеру произведений, снимков и т. д. в научных, политико-просветительных и учебных сборниках с обязательным указанием автора и источника заимствования, помещение отчётов о выпущенных в свет произведениях устных и письменных в области литературы, науки и искусства, передающих существо произведения в самостоятельной форме с воспроизведением оригинала в меру необходимости; перепечатка повременными изданиями появившихся в газетах сообщений, а равно статей, не имеющих беллетристического характера, не ранее чем на другой день по их опубликовании, причём в отношении перепечатываемых статей обязательно указание источника заимствования и имени автора;

— использование композитором для своего музыкального произведения текста, заимствованного из чужого литературного произведения, при отсутствии на это запрещения;

— помещение в отчётах повременных изданий речей, произнесённых в публичных заседаниях;

— перепечатка повременными изданиями появившихся в газетах сообщений, а равно статей, не имеющих беллетристического характера, не ранее чем на другой день по их опубликовании, причём в отношении перепечатываемых статей обязательно указание источника заимствования и имени автора;

— использование композитором для своего музыкального произведения текста, заимствования из чужого литературного произведения, при отсутствии на это запрещения, объявленного автором последнего на каждом экземпляре своего произведения;

— публичное исполнение чужих драматических, музыкальных, музыкально-драматических, кинематографических и других произведений в красноармейских и рабочих клубах, а также в других местах, при условии, что плата с посетителей не берётся;

— использование художественной и фотографических произведений в изделиях заводской и ремесленной промышленности;

— изображение произведений живописи средствами ваяния и, наоборот, произведения ваяния средствами живописи;

— воспроизведение художественных произведений, находящихся на улицах, площадях и в публичных музеях;

— помещение всякого рода произведений на публичной выставке;

— производство построек и сооружений по опубликованным автором архитектурным, инженерным и иным техническим планам, чертежам и рисункам, если автор при самом опубликовании не оговорит, что такое право он сохраняет за собой;

— снятие копии с чужого произведения исключительно для личного употребления и без помещения притом на копии художественного или фотографического произведения подписи или монограммы автора подлинника (ст. 4).

Известно, что по сугубо экономическим причинам принцип «свободы перевода» существовал ещё в «Законе об авторских правах» 1911 года, этими же причинами объяснялся и отказ России присоединиться к международным соглашениям по взаимному признанию прав авторов. Перевод любой работы мог осуществляться без согласия автора, а переводчик получал отдельные авторские права на своё произведение. Как и в случае с первыми переводами произведений А. С. Пушкина на французский язык, которые настолько отличались от оригинала, что читатели во Франции долго не могли понять, почему русские считают этого поэта выдающимся, переводы многих иностранных произведений в СССР использовались не только для введения цензурных ограничений, но и порой представляли из себя идеологически адаптированное к советским представлениям о «добре» и «зле» самостоятельное литературное произведение. Так, например, знаменитый приключенческий роман, написанный руководителем английской разведки Даниэлем Дефо, «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля кроме него погиб; с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим» в русском переводе назывался более лаконично и просто — «Робинзон Крузо», — а его герой, в результате испытаний ставший истовым христианином, не расстававшимся с Библией, и в итоге крестивший верного Пятницу, в этом советском варианте о Боге даже не помышляет.

В таких случаях в качестве оправдания несанкционированного заимствования вполне можно было бы сослаться на известную теорию бродячих сюжетов. Литературная энциклопедия определяет такие как «устойчивые комплексы мотивов, составляющие основу устного или письменного произведения, переходящие из одной страны в другую и меняющие свой художественный облик в зависимости от новой среды своего бытования. Сюжет данного произведения, порой даже его фабула, бывает настолько устойчив, что на всём пути остаётся почти неизменным; варианты же его, возникающие в зависимости от бытования сюжета в различных странах, дают возможность определить, путём сличения их, всю их историю». И примеров подобным казусам несть числа как в мировой — «Декамерон» Боккаччо, «Фауст» И. Гёте, сказки братьев Гримм, — так и в советской литературе: А. Толстой «Золотой ключик и приключения Буратино»,

А. Волков «Волшебник Изумрудного города», «Урфин Джюс и его деревянные солдаты», Н. Носов «Приключения Незнайки и его друзей», Л. Лагин «Старик Хоттабыч» и пр. Причём за исключением последнего произведения варианты, предложенные советскими писателями, были существенно лучше оригинальных.

Советское «пиратство», которое благополучно просуществовало до 1973 года, когда СССР наконец-то присоединился к Всемирной конвенции об авторских правах, привело к «зеркальному» ответу западных издательств — с 1925 года они категорически отказывались платить советским писателям авторские гонорары за публикацию их произведений за границей.

Говорят, что точку в этом вопросе сыграла нашумевшая история с публикацией мемуаров маршала Советского Союза Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления» в США и Великобритании. Интерес к ним был просто огромным. ВАО «Международная книга», которое вело переговоры, настаивало на авторском гонораре за публикацию в несколько миллионов долларов США, что было вполне обоснованно, учитывая масштабы личности автора и его роль во Второй мировой войне. Соглашение было достигнуто, но в это время американское издательство Harper’s & Row books[206] незаконно опубликовало в виде отдельной книги перевод отрывков из опубликованных в СССР мемуаров полководца. Естественно, что гонорар автору выплачен не был, а сама сделка была сорвана.

Ещё одним положением, которое советское авторское право унаследовало от дореволюционного закона, было то, что оно было «автоматическим», то есть авторское право возникало с момента создания произведения (неважно, закончено оно было или нет), не зависело от его обнародования и не требовало необходимой процедуры регистрации.

В соответствии с «Основами», автору принадлежат исключительные права на публичное исполнение драматического, музыкального, хореографического и др. произведений даже в том случае, если они не выпускались в свет. Авторы были лишены права на запрет, не могли воспрещать публичное исполнение выпущенного в свет произведения, но при этом имели право на получение авторского гонорара.

Декрет сохраняет общее правило, существовавшее ранее в Законе 1911 года, о дате опубликования, которая определяется как 1 января того года, в течение которого оно было впервые правомерно издано соответствующим техническим способом.

ст. 11 «Авторское право на произведения, не выпущенные в свет ко дню смерти автора, переходит к его наследникам на 15-летний или более краткий, указанный в ст. ст. 7, 8,9 срок, считая с первого января года смерти автора.

После смерти наследника или каждого из наследников автора, если их было несколько, авторское право переходу по наследству не подлежит».

В «Основах» есть и некоторые принципиальные положения:

— денежная оценка авторского права, переходящего к наследникам автора, не включается в общую оценку наследственного имущества при применении законов, ограничивающих наследие, то есть не облагается налогом на наследование;

— договора об отчуждении авторских прав заключаются исключительно в письменной форме (иная форма признается недействительной);

— издатель не вправе самостоятельно, без согласия автора или его наследников вносить изменения, дополнения в произведение, в том числе снабжать его иллюстрациями;

— авторское право на всякое (!) произведение может быть выкуплено в принудительном порядке Правительством СССР или союзной республики.

Постановление ЦИК «Об основах авторского права» включало и положения, позволяющие авторам передать авторские права на период до 5 лет издателю на основании издательского договора. Этот договор мог быть бессрочным, если он заключался с партийным, государственным, профсоюзным или кооперативным издательством. Он должен был точно определять характер использования работы, количества публикуемых копий, размер авторского вознаграждения. Максимально допустимый размер суммы авторского гонорара также устанавливался государством.

Авторские права на коллективные произведения — в нашем случае, например, на агитационные плакаты, созданные В. Маяковским и К. Малевичем, или В. Маяковским, А. Родченко и В. Степановой, — принадлежат всем авторам и регулируются соглашением между ними.

Они признаются теперь и за редакторами древних рукописей, дневников, переписки и т. д., однако не исключают возможности издавать эти же материалы другим авторам в своей обработке.

Принципиальным положением являлся прямой запрет Декрета на обращение взыскания на авторское право, принадлежащее как автору, так и его наследникам, в рамках исполнительного производства. Оно может быть обращено только на доходы, извлекаемые автором из его прав.

В Декрете вновь находит закрепление положение о возможности объявления любого произведения, защищённого авторскими правами, государственным достоянием. Это право относилось и к полномочиям СНК РСФСР, при этом порядок выплаты денежного вознаграждения авторам регулировался Наркоматом просвещения РСФСР (либо другой республики) по соглашению с Народным Комиссариатом финансов РСФСР.

Право перевода, как и сам перевод произведения на русский язык, могли быть объявлены монополией республики соответствующим постановлением СНК РСФСР (ст. 13).

Автор имел право переуступить государственному издательству исключительные права на своё произведение на любой срок или бессрочно, в полном объёме или с ограничениями. В случае если срок выхода произведения автора не предусмотрен в издательском договоре, декрет устанавливал такой максимальный срок:

— для периодических изданий, а также книг объёмом менее 5 авторских листов — не более шести месяцев;

— для книг объёмом не более 10 печатных листов — не более года;

— для остальных произведений — не более двух лет.

При неисполнении издательством установленных законом сроков издательский договор признавался недействительным, тем не менее авторский гонорар был обязателен к выплате. Это обстоятельство, в частности, позволило В. В. Маяковскому потребовать на вполне законных основаниях причитающиеся ему выплаты в ГИЗ, которое периодически нарушало сроки выхода его книг.

Декрет также содержал новеллу, которой раньше не было в советском законодательстве, о том, что в случае выхода полного собрания сочинений автора он имел право включения в него произведений, право на издание которых уже было уступлено им другим лицам.

В 1926–1927 годах в СССР начался процесс вытеснения частных издательских предприятий. Уже к 1928 году вся издательская индустрия становится государственной. В связи с чем ЦИК и СНК утверждают новую редакцию «Основ авторского права» от 16 мая 1928 года, которая устанавливает приоритетную возможность регулирования вопросов авторского права республиканским законодательством. Устанавливается и новый срок действия исключительных прав в течение 15 лет пожизненного владения с возможностью их перехода к наследникам после смерти автора. В развитие «Основ» всеми союзными республиками были приняты собственные законы об авторском праве.

Соответствующий закон РСФСР от 8 октября 1928 года устанавливал положение, при котором в том случае, если издательский договор ухудшал условия автора, следовало применять типовые условия издательского договора, имевшие статус нормативного документа (ст. 26 Закона). Эта позиция была практически полностью повторена во всех аналогичных республиканских законах.

«Основы» в редакции 1928 года в определённом смысле повторяли формулировку предыдущего постановления о том, что «авторское право в части или в целом может быть отчуждаемо по издательскому договору, завещанию или иным законным способом». При этом законодательство союзных республик 1928–1929 годов не содержит понятия «договор об уступке или бессрочном отчуждении авторского права издательствами», отличного от издательского договора. Также с 1928 года по законодательству РСФСР срок издательского договора ограничен четырьмя, а срок постановочного договора — тремя годами. Соответствующий закон Украинской ССР ограничивал типовой издательский договор, заключённый на территории республики, сроком в 3 года.

«Основы» приравнивали получение авторского вознаграждения к заработной плате, что было чрезвычайно важным моментом для начисления деятелям литературы и искусства пенсионных выплат и других социальных льгот, и это правило также вошло во все специальные законодательные акты союзных республик.

1. Авторское право на произведение, как появившееся в свет (ст. 14) на территории Союза ССР, так и находящееся на территории Союза ССР в виде рукописи, эскиза или в иной объективной форме, признаётся за автором и его правопреемниками, независимо от их гражданства.

2. На произведение, появившееся в свет за границей или находящееся за границей в виде рукописи, эскиза либо в иной объективной форме, авторское право признаётся лишь при наличии специального соглашения Союза ССР с соответствующим государством и лишь в пределах, установленных таким соглашением.

3. Автор, состоящий гражданином Союза ССР, и его наследники в отношении произведения, появившегося в свет в иностранном государстве или находящегося в виде рукописи, эскиза или в иной объективной форме на территории иностранного государства, независимо от наличия между Союзом ССР и этим государством соглашения, предусмотренного ст. 2, пользуются защитой авторского права на территории Союза ССР.

Правопреемники автора, за исключением наследников, не пользуются защитой авторского права на произведения, указанные в настоящей статье, на территории Союза ССР.

4. Авторское право распространяется на всякое произведение литературы, науки и искусства, каковы бы ни были способ и форма его воспроизведения, а равно его достоинство и назначение, как то: устные произведения (речи, лекции, доклады и т. п.); письменные произведения (книги, статьи, сборники и др.); произведения драматические и музыкально-драматические; переводы; произведения хореографические и пантомимы, в отношении постановки которых имеются указания, изложенные на письме или иным способом; кинематографические сценарии; музыкальные произведения с текстом или без текста; рисунки, произведения живописи, скульптуры, архитектуры и графических искусств, иллюстрации; географические карты; планы, эскизы и пластические произведения, относящиеся к наукам, технике или к постановке на сцене драматического или музыкально-драматического произведения; киноленты; фотографические произведения или произведения, полученные способами, аналогичными с фотографией, и т. п.

5. Авторское право на произведение, составленное трудом двух или нескольких соавторов, принадлежит всем соавторам независимо от того, образует ли такое коллективное произведение одно неразрывное целое или состоит из частей, сохраняющих самостоятельное научное, литературное или художественное значение. Взаимоотношения соавторов в этом случае определяются их соглашениями.

Каждый соавтор коллективного произведения сохраняет авторское право на свою часть произведения в том случае, если эта часть имеет самостоятельное научное, литературное или художественное значение и если иное не предусмотрено соглашением с другими соавторами.

6. Составителям сборников произведений, не являющихся предметом чьего-либо авторского права (произведений, в отношении которых сроки авторского права истекли; всякого рода официальных документов, как то: законов, судебных решений и т. п.; произведений народного творчества и т. д.), принадлежит при условии самостоятельной обработки этих произведений авторское право на указанные сборники. Такое же право принадлежит редакторам отдельных произведений указанных выше категорий.

Право это не препятствует, однако, другим лицам издавать те же произведения в самостоятельной обработке.

Составителю сборника произведений, являющихся предметом чьего-либо авторского права, принадлежит авторское право на такой сборник при условии составления сборника с соблюдением прав авторов. За авторами включённых в означенный сборник произведений сохраняется право выпускать эти произведения в других изданиях, поскольку иное не установлено в договоре с составителем сборника.

7. Автор имеет исключительное право под своим именем или под условным именем (псевдонимом) или без обозначения имени (анонимно) выпустить в свет своё произведение и в течение установленного в законе срока всеми дозволенными законом способами воспроизводить и распространять его, а равно извлекать всеми законными способами имущественные выгоды из названного исключительного права.

8. Автору неизданного драматического, музыкального, музыкально-драматического, пантомимного, хореографического и кинематографического произведения принадлежит исключительное право на публичное исполнение его произведения.

В отношении неизданных, но хотя бы однажды публично исполненных произведений перечисленных категорий народным комиссариатам просвещения соответствующих республик принадлежит право разрешать публичное их исполнение и без согласия автора, с уплатой авторского гонорара в порядке, установленном законодательством союзных республик.

Автор изданного произведения одной из указанных категорий не вправе воспрещать его публичное исполнение, но имеет право, за исключением случая, предусмотренного в п. «и» ст. 9, на получение авторского гонорара.

В соответствии с Декретом от 1928 года не считалось нарушением авторского права:

— перевод чужого произведения на другой язык;

— пользование чужим произведением для создания нового произведения, существенно от него отличающегося, с тем, однако, что переделка повествовательных произведений в драматические и киносценарии и наоборот, а равно драматических произведений в киносценарии и наоборот допускается лишь с согласия автора или его правопреемников;

— помещение небольших отдельных отрывков и даже полная перепечатка незначительных по размеру литературных и иных произведений, а также незначительных по количеству снимков, рентгенограмм и т. д. в научных, политико-просветительных, учебных сборниках и других научных произведениях, с обязательным указанием автора и источника заимствования;

— помещение о выпущенных в свет произведениях, устных и письменных, в области литературы, науки и искусства отчётов, передающих существо произведения в самостоятельной форме или с воспроизведением оригинала в меру надобности;

— помещение в отчётах повременных изданий речей, произнесённых в публичных заседаниях;

— перепечатка повременными изданиями появившихся в газетах сообщений, а равно статей, не имеющих беллетристического характера, не ранее чем на другой день, причём в отношении перепечатываемых статей обязательно указание источника заимствования и имени автора;

— перепечатка повременными изданиями репродукций с произведений изобразительных искусств, рисунков, иллюстраций, фотографий, чертежей и т. п. с соблюдением тех же условий и порядка, которые установлены для перепечатки статей;

— использование композитором для своего музыкального произведения текста, заимствованного из чужого литературного произведения, при отсутствии на это запрещения, объявленного автором последнего на каждом экземпляре своего произведения;

— публичное исполнение чужих произведений, указанных в ст. 8, в учреждениях культурно-просветительного характера, при условии невзимания платы с посетителей;

— изображение произведений живописи средствами ваяния и, наоборот, произведений ваяния средствами живописи;

— воспроизведение художественных произведений, находящихся на улицах и площадях, за исключением случаев копирования скульптурных произведений механически-контактным способом;

— помещение всякого рода произведений на публичной выставке, за исключением тех произведений, публичное выставление которых запрещено автором;

— производство построек и сооружений по опубликованным автором архитектурным, инженерным и иным техническим планам, чертежам и рисункам, если автор при самом опубликовании не оговорил, что он такое право сохраняет исключительно за собой;

— снятие копий с чужого произведения исключительно для личного потребления и без помещения на копии художественного или фотографического произведения подписи или монограммы автора подлинника, причём снятие таких копий с произведений скульптуры средствами механически-контактного копирования не допускается;

— использование художественных и фотографических произведений в изделиях фабрично-заводской, кустарной и ремесленной промышленности при условии уплаты автору гонорара в размерах и порядке, устанавливаемых законодательством союзных республик.

10. Авторское право за изъятиями, установленными в ст. ст. 11, 12 и 13, принадлежит автору пожизненно, а наследникам его — в пределах сроков, предусмотренных ст. 15.

11. Срок пользования авторским правом на произведения хореографические, пантомимы, кинематографические сценарии и киноленты устанавливается в десять лет.

12. Срок пользования авторским правом на фотографические произведения и на произведения, полученные способами, аналогичными с фотографией, устанавливается для отдельных снимков в пять лет, для собраний снимков — в десять лет.

Для сохранения за фотографом авторского права на фотографические изображения требуется означение на каждом экземпляре: фирмы или имени, фамилии и места жительства фотографа, а также года выпуска в свет фотографического произведения.

13. За издателями журналов и других повременных изданий, а также энциклопедических словарей признаётся авторское право на эти издания в целом в течение десяти лет со времени появления их в свет.

Сотрудники означенных изданий сохраняют авторское право на свои отдельные произведения, если иное не установлено в договоре.

14. Всякое произведение считается появившимся в свет 1 января того года, в течение которого оно было впервые правомерно издано соответствующим техническим способом.

К изданию в отношении исчисления сроков приравниваются: публичное представление драматического и музыкально-драматического произведения, публичное исполнение музыкального произведения, публичное выставление произведений изобразительных искусств, фотографий, а также произведений, полученных способами, аналогичными фотографии, постройка произведений архитектуры.

Примечание. Время появления в свет произведения может быть автором зарегистрировано в порядке, устанавливаемом законодательством союзных республик.

15. После смерти автора авторское право переходит к его наследникам на пятнадцать лет, считая с 1 января года смерти автора, за исключением случаев, предусмотренных в ст. ст. И, 12 и 13, когда авторское право переходит к наследникам лишь на не истекший ко дню смерти автора остаток установленного в законе срока.

Денежная оценка авторского права, переходящего к наследникам автора, не включается в общую оценку наследственного имущества при исчислении налога с наследства.

16. Авторское право в части или в целом может быть отчуждаемо по издательскому договору, завещанию или иным законным способом.

Договор об уступке авторского права должен быть совершён в письменной форме и содержать точное указание характера и условий использования авторского права.

Несоблюдение письменной формы, установленной для договора, лишает стороны права в случае спора ссылаться в подтверждение договора на свидетельские показания, но не лишает их права приводить письменные доказательства. (Письменная форма не обязательна для договора об отчуждении авторского права на произведения, подлежащие напечатанию в повременных изданиях и энциклопедических словарях.)

17. Законодательством союзных республик устанавливаются:

а) нормы, регулирующие издательский договор на литературные произведения, в частности: обязательное содержание договора, предельный срок его действия, минимальный размер гонорара при определённом тираже, а также предельный срок, в течение которого должно быть выпущено всё обусловленное договором издание (единовременно или частями);

б) обязательное содержание издательского договора на музыкальные произведения, а также на произведения изобразительных искусств, фотографии и произведения, полученные способами, аналогичными фотографии;

в) нормы, регулирующие договор об уступке прав на публичное исполнение произведений, в частности обязательное содержание договора, предельный срок действия договора об уступке прав на публичное исполнение драматического, музыкального и музыкально-драматического произведения, предельное число допускаемых по одному договору публичных исполнений и предельный срок, в течение которого должна быть осуществлена постановка.

18. Издатель и зрелищное предприятие не вправе по своему усмотрению вносить при жизни автора без его согласия какие-либо дополнения, сокращения и вообще изменения ни в само произведение, ни в заглавие его, ни в обозначение на нём имени автора. Издатель также не вправе при жизни автора без его согласия снабжать его произведения иллюстрациями.

19. Убытки, причинённые нарушением авторского права, подлежат возмещению согласно законодательству союзных республик.

20. Авторское право на всякое произведение может быть выкуплено принудительным порядком правительством Союза ССР или правительством той союзной республики, на территории которой данное произведение впервые выпущено в свет или находится в виде рукописи, эскиза или в иной объективной форме.

После принятия постановления «Об Основах» в 1928 году появился новый источник авторского права — типовые авторские договоры, которые просуществовали в этом качестве вплоть до 3 августа 1992 года.

В «Основах» нашли нормативное закрепление понятия, которые имели непосредственное отношение к сравнительно новой, аудиовизуальной сфере: кинематографическим произведениям и сценариям, кинолентам. Теперь к числу авторов были отнесены создатели кинолент, сценаристы, композиторы и пр., также устанавливался порядок защиты исключительного права на «коллективные» произведения, которые были составлены трудом двух или нескольких человек. Отдельного упоминания заслуживают положения закона, в соответствии с которыми композиторы могли использовать для своего музыкального произведения тексты, заимствованные из чужого литературного произведения, при этом должно было отсутствовать запрещение, объявленное автором на каждом экземпляре такого произведения, а создатели кинопродукции получили возможность на получение гонораров за её публичное воспроизводство, порядок выплат которых определялся республиканским законодательством.

Постановлением ЦИК и СНК СССР от 10 апреля 1929 года «О праве передачи по радио и проводам публичного исполнения музыкальных, драматических и других произведений, а равно лекций и докладов» был утверждён соответствующий порядок использования произведений в области радиовещания.

Окончание новой экономической политики означало не только фактическую ликвидацию всех кооперативных и частных издательств, но и изменения по отношению к классическому художественному наследию, вызванные усилением внутрипартийной борьбы. Так, к выходившему полному собранию сочинений Ф. М. Достоевского в начале 1930-х годов были добавлены три тома с «Дневником писателя», позднее запрещённого к публикации. Затем вышло распоряжение об изъятии из публичных библиотек VII тома собрания, содержавшего роман «Бесы», — как указывалось в инструкции, «полного бредового мистицизма и упадочничества», для которого «материалом послужило дело большого революционера Нечаева, перед изумительной революционной энергией которого преклонялись революционеры-террористы Желябов и Перовская». Через несколько лет роман был снова объявлен правильно характеризующим «ультралевых» революционеров и полезным для верного понимания истории революционного движения, в котором большевики объявлялись прямыми наследниками «народовольческих революционных традиций». Однако после убийства С. М. Кирова официальные партийные идеологи посчитали такую позицию опасной.

14 июля 1935 года в газете «Правда» опубликовано постановление ЦК ВКП(б) «О пропагандистской работе в настоящее время», в котором, в частности, говорилось: «Марксизм у нас вырос и окреп в борьбе с народничеством (народовольчество и т. п.) как злейшим врагом марксизма и на основе разгрома его идейных положений, средств и методов политической борьбы (индивидуальный террор, исключающий организацию партии, и т. п.)». Естественно, что в издательских планах и СМИ началось активное вымарывание имён деятелей «Народной воли». Главлит оперативно издал секретный циркуляр, который предписывал изъять из библиотек, складов и парткабинетов книги и наглядные пособия: «70-е годы. Хождение в народ. Картограмма революционных пропагандистов-народников», «Фотомонтаж „Народная воля“», «Фоторисунки „Казнь Александра II народовольцами 1 марта 1881 г.“, репродукции картины Репина „Арест пропагандиста“».

Таким образом, даже в условиях государственной монополии советское авторское право развивалось прежде всего как право политическое, а затем уже имущественное, что, естественно, относилось ко всем другим отраслям законодательства.

По этим же причинам в начале 1930-х годов ЦК ВКП(б) оценил состояние работы партийных организаций с деятелями культуры как неудовлетворительное. При этом партийному руководству культурной сферой очевидно мешали многочисленные организации писателей, объединения художников, различные творческие союзы, далёкие от решения таких глобальных общегосударственных задач, как индустриализация народного хозяйства, ликвидация кулацких хозяйств на селе, разгром правой оппозиции в партии и тотальной борьбы с троцкистами.

23 апреля 1932 года ЦК ВКП(б) принял специальное постановление «О перестройке литературно-художественных организаций», в соответствии с которым были ликвидированы все ранее существовавшие разрозненные писательские организации и образован оргкомитет Союза советских писателей. На первом съезде писателей 23 апреля 1932 года, объединившем 1500 литераторов из всех союзных республик, председателем правления новой общественной организации был избран А. М. Горький.

В числе основных задач Союза была организация работы «по охране личных и имущественных прав авторов». Приложение к постановлению СНК СССР от 17 февраля 1935 года «Об утверждении устава Союза советских писателей СССР» предусматривало право Правления Союза «принимать на себя защиту авторских прав писателей как в пределах СССР, так и за границей, через соответствующие советские органы, а также принимать необходимые меры по защите других прав писателей».

I Всесоюзный съезд советских писателей утвердил Устав Литературного фонда СССР. Теперь каждый член союза СП должен был делать специальные взносы в этот фонд до 10 % из авторских гонораров, которые им были получены. Аналогичная практика была установлена в художественном фонде СССР, музыкальном фонде СССР, архитектурном фонде СССР.

Государственная монополия на результаты интеллектуальной деятельности нашла своё отражение и в уголовном законодательстве: в ст. 101 Уголовного кодекса РСФСР (1922) указывалось: «Самовольное издание, размножение с целью сбыта литературных, музыкальных и вообще художественных произведений, признанных достоянием республики, карается принудительными работами на срок до одного года с конфискацией имущества или без такового».

Рассматриваемая статья относилась к главе I «Государственные преступления» отделения 2 «О преступлениях против порядка управления». Статья 198 УК РСФСР (гл. VI «Имущественные преступления») предусматривала ответственность за самовольное пользование в корыстных целях чужим изобретением или привилегией, зарегистрированными в установленном порядке, — каралось принудительными работами на срок до одного года или штрафом в тройном размере против извлечённой из самовольного пользования выгоды.

Самовольное пользование в целях недобросовестной конкуренции чужим товарным, фабричным или ремесленным знаком, рисунком, моделью, а равно и чужой фирмой или чужим наименованием, каралось принудительными работами на срок до одного года или штрафом в тройном размере против извлечённой от самовольного пользования выгоды (ст. 199).

В следующем варианте уголовного закона, принятом в 1926 году, за нарушение прав автора в советском праве была установлена соответствующая уголовная ответственность, предусмотренная ст. 177 УК РСФСР (при этом законодатель ст. 177 УК РСФСР сформулировал как бланкетную, сделав ссылку в диспозиции статьи на закон о патентах на изобретение) — за самовольное использование литературных, музыкальных, художественных и научных произведений с нарушением закона об авторском праве.

По этой статье определена санкция в виде исправительно-трудовых работ на срок до трёх месяцев или штрафа до 1000 рублей (аналогичную норму содержали УК союзных республик, в частности ст. 190 УК Украинской ССР), был расширен перечень объектов интеллектуальной собственности, подлежащих уголовно-правовой охране, и в связи с этим введены новые термины: «научное произведение», «патент» и «авторское право». Также была предусмотрена ответственность за самовольное пользование в целях недобросовестной конкуренции чужим товарным, фабричным или ремесленным знаком, рисунком, моделью, а равно и чужой фирмой или чужим наименованием в виде исправительно-трудовых работ на срок до шести месяцев или штраф до трёх тысяч рублей (ст. 178 УК РСФСР). Такая частичная смена родового объекта преступлений в отношении авторского права говорила об изменении позиции государства к степени общественной опасности преступлений данной категории. Однако обобщённая судебная практика, как и позиция ведущих советских правоведов, свидетельствовала о том факте, что уголовные статьи, предусматривавшие ответственность за нарушение исключительного права авторов, практически не применялись. Михаил Владимирович Гордон писал по этому поводу: «В советской стране сознательное нарушение авторского права может иметь место разве в виде редчайшего исключения. Если иногда и случится такое положение, то для борьбы с этим обычно бывает достаточно мер общественного воздействия и нет необходимости прибегать к мерам уголовной ответственности. Так, если вдруг случится, что какой-либо недобросовестный автор выдаст чужое стихотворение за своё и даже напечатает его в газетах, то для воздействия на нарушителя достаточно объявить общественности о таком поступке и взыскать неправомерно полученное вознаграждение». [1.58]

Получалось как в популярной советской песне композитора М. Минкова на слова А. Горохова: «Если кто-то кое-где у нас порой…».

По его же мнению, в авторском праве СССР вообще отсутствовали основания для деления всех случаев его нарушений на две основные группы, а именно: плагиат и контрафакцию. «Отдельные случаи нарушения авторского права следует делить в зависимости от характера на случаи нарушения имущественных прав автора и случаи нарушения личных его прав» [там же].

В этом смысле характерным является письмо тов. В., опубликованное в рубрике «Литературной газеты» «Юридический справочник писателя» (№ 2 за 13 января 1930 года). Тов. В. «получила сведения о том, что писатель, которому она писала письма, собирается включить эти письма в свою книжку. В. спрашивает: как ей бороться с этим — как с плагиатом или как-нибудь иначе.

Ответ. Автором писем — поскольку письма представляют собой произведение литературы — признаётся лицо, написавшее их. Наше законодательство не оговаривает никаких специальных прав адресата. Поэтому опубликование чужих писем в своём труде без разрешения автора писем нарушает наше авторское право. Нарушитель отвечает в уголовном порядке по 177 ст. У К., но лишь в случае, если в его действиях будет установлена злостность. Поскольку речь идёт только о намерениях писателя и весь вопрос касается прежде всего писательской этики, — обратитесь к воздействию соответствующей писательской организации».

В довольно редком издании — Журнале Витебского отделения РОСТА (№ 1, 1921 год) — была опубликована показательная в этом смысле статья С. Мерлина «Десять заповедей советского журналиста», в качестве шестой заповеди её автор предлагал: «Кради побольше! Кради переизданные статьи, фельетоны — всё, что лежит плохо. Отбрось предрассудок, что лучше плохая оригинальная статья, чем отличная вырезка или переделка». И да, товарищ Мерлин не шутил.

4 января 1923 года народный комиссариат юстиции РСФСР издал Временную инструкцию «Об основных нормах гражданского процесса», а 10 июля 1923 года ВЦИК утвердил новый Гражданский процессуальный кодекс РСФСР, который вступил в силу с 1 сентября 1923 года и основывался на принципах устности, гласности, публичности производства, равенства всех перед законом, свободной оценки доказательств, ведения дела на языке большинства населения соответствующей местности.

Согласно ГПК РСФСР, дело возбуждалось судом по инициативе заинтересованной стороны либо по заявлению прокуратуры. Прокурор был вправе не только инициировать процесс, но и включиться в него на любой стадии, если этого требовала «охрана интересов государства и трудящихся масс».

Кодексом предусматривались исковое производство и особые производства (об имуществе, оставшемся после умерших, о выдаче судебного приказа, о расторжении брака и др.).

По общему правилу, все гражданские дела рассматривались в народных судах в качестве первой инстанции.

Губернским судам в соответствии со ст. 23 ГПК были подсудны:

а) иски с ценой свыше 500 рублей;

б) иски, предъявленные к государственным органам и должностным лицам об убытках, причинённых их незаконными или неправильными действиями.

В Верховном суде рассматривались дела по искам к народным комиссариатам или к центральным учреждениям и к губернским исполнительным комитетам.

ГПК РСФСР (1922) не содержал чёткого перечня доказательств на процессе. Согласно ст. 130, суд мог выяснять обстоятельства дела при помощи следующих доказательств, к которым были отнесены:

1. Показания свидетелей.

Никто не мог отказаться от дачи показаний в качестве свидетеля, за исключением случаев, когда сообщение требуемых фактов было связано «с нарушением государственной или служебной тайны».

В случае заявления стороны о заинтересованности свидетеля в исходе дела или при наличии особых отношений между свидетелем и стороной суд мог не допустить допроса этого свидетеля (ст. 130).

2. Письменные доказательства.

Формально гл. 15 была ограничена только перечисленными доказательствами, но из смысла процессуального закона вытекало, что ими также могли быть:

— заключение эксперта (экспертиза назначалась для разъяснения возникавших при разборе дела вопросов, требовавших специальных познаний);

— объяснения сторон (тяжущихся) и третьих лиц;

— вещественные доказательства.

Решение суда должно было выноситься немедленно после окончания слушания дела, если они классифицировались как сложные — в течение 3 дней, при этом постановленное решение суда первой инстанции сразу же вступало в законную силу.

Кассационная жалоба на решение народного суда могла быть подана в течение двух недель, на решения губернских судов — в течение 1 месяца со дня объявления решения.

В соответствии с ГПК РСФСР 1923 года допускался пересмотр судебного решения (ст. 251), например если открывались новые обстоятельства по делу, неизвестные суду во время первоначального процесса.

Как и сегодня, стороны по ходу процесса могли изменять основание иска, увеличивать или уменьшать свои исковые требования, отказываться от иска. Суд должен был стремиться к выяснению всех обстоятельств дела и не ограничиваться доказательствами, представленными сторонами, при этом стороны могли вести дело в суде как лично, так и через своих представителей, а также обжаловать судебные постановления.

Пленум Верховного суда РСФСР от 19 ноября 1928 года указывал на то, что уголовная ответственность по делам, связанным с нарушением авторских прав, подлежит применению только в случаях, когда имели место отягчающие вину обстоятельства, к которым отнесены мошенничество, обман или подлог, то есть подразумевалось, что такие исковые требования будут рассматриваться исключительно в гражданском процессе. Тем более что судам было рекомендовано в случае отсутствия в действиях нарушителя отягчающих его вину обстоятельств применять к нему меры общественного воздействия (Сборник действующих разъяснений Верховного суда РСФСР. М., 1930. С. 294).

Профессор И. Я. Хейфиц писал по этому поводу: «В советской стране сознательное нарушение чужого авторского права может иметь место разве в виде редчайшего исключения» [1.263].

В УК РСФСР (1926) состав о нарушении авторского права уже находился в главе об имущественных преступлениях. В соответствии с диспозицией ст. 177 ответственность наступала за «самовольное использование литературных, музыкальных и иных художественных и научных произведений с нарушением закона об авторском праве», то есть, по сравнению с ранее действовавшей нормой, из него была изъята корыстная цель в виде сбыта.

Длительное время спорным оставался вопрос о том, охватывала ли ст. 177 нарушение права авторства. В разъяснениях Пленума Верховного суда РСФСР от 21 ноября 1927 года говорилось о том, что «в случаях, когда кто-либо выдал за своё или использовал чужое сочинение или видоизменил его без согласия лица, имеющего на него авторские права, он несёт личную ответственность в гражданском или уголовном (ст. 177) порядке».

В обзоре Верховного Суда РСФСР от 19 ноября 1928 года «О порядке применения ст. 177 УК» высшая судебная инстанция указывала, что уголовной ответственности по данной статье подлежат лишь те случаи нарушения авторского права, «которые заключаются в умышленном видоизменении чужого произведения, злостном извращении или злостном использовании чужого произведения».

Прокуратура СССР также обращала внимание сотрудников на порядок уголовного преследования по ст. 177 УК РСФСР и соответствующим статьям УК союзных республик. Однако в ходе расследования преступлений такой категории преступные действия, как правило, относились к нарушению не авторского права, а общего порядка деятельности государственных учреждений или предприятий.

Признаться, и сегодня правоохранительные органы, расследуя преступления, ответственность за которые предусмотрена ст. 146 Уголовного кодекса РФ, занимают схожую позицию, стараясь свести обвинение к диспозиции «предпринимательской» ст. 159 УК РФ («Мошенничество»).

Действующий закон РСФСР устанавливал правило относительно того, что автор может требовать от всякого нарушителя возмещения того ущерба, который он понёс в результате установленного нарушения авторских прав. Таким образом, использовались положения гл. XIII ГК РСФСР «Обстоятельства, возникающие вследствие причинения другому вреда» (ред. 1922 года) о применении правил о порядке возмещения вреда, причинённого неправомерными действиями:

ст. 403 «Причинивший вред личности или имуществу другого обязан возместить причинённый вред. Он освобождается от этой обязанности, если докажет, что он не мог предотвратить вреда, либо что был управомочен на причинение вреда, либо что вред возник вследствие умысла или грубой неосторожности самого потерпевшего».

Существовавшая судебная практика позволяла доказывать размер причинённых убытков только в некоторых случаях. Довольно часто встречавшееся нарушение авторских прав в виде выпуска в свет литературного произведения без договора с автором при установлении понесённого ущерба опиралось на сумму, которую автор мог получить в виде вознаграждения, полагавшегося ему за повторное издание его произведения, и это при условии, что ранее оно было официально опубликовано и размер гонорара, полученный за него, известен.

В случае если автор настаивал не на компенсации причинённых ему убытков, а на выплате ему авторского гонорара (ст. 10 Закона), применялись ставки, установленные специальным постановлением Народного комиссариата просвещения РСФСР от 8 июня 1930 года. Этот документ определял их в процентах к существующим и в размере согласно Постановлениям правительства РСФСР:

— для литературных произведений — в размере 150 % ставок, установленных для данной категории произведений;

— для произведений художественной литературы — исходя из минимальных размеров гонораров;

— для литературных произведений — в виде процента от среднего гонорара, который выплачивается при выпуске произведений данной категории.

Позднее в случае установления нарушений стали применяться дифференцированные размеры вознаграждения. В случае же установления значительных заимствований из чужого литературного произведения без ссылки на его автора потерпевшей стороне причитался гонорар в размере 175 % от суммы, которая должна была быть выплачена автору в случае публикации этого издания отдельной книгой. Если же нарушение касалось драматического произведения, поставленного театром или другим зрелищным учреждением без ведома или согласия его автора, то, в соответствии с постановлением Наркомпроса РСФСР такая организация должна была уплатить автору вознаграждение в размере двойной ставки, установленной за публичное исполнение ранее изданных произведений.

Принимая во внимание, что в исследуемый нами период практически все издательства были государственными, то при рассмотрении имевшихся фактов нарушения авторских прав издательство перекладывало юридическую ответственность за это на своих контрагентов. В типовые издательские договоры были включены специальные положения о полной ответственности авторов по всем претензиям, которые могут возникнуть по отношению к издательству со стороны лиц, чьи произведения были использованы. Вместе с тем в Постановлении Президиума Верховного Суда РСФСР от 21 ноября 1927 года № 20 указывалось, что издатели несут ответственность за нарушение прав действительного автора только тогда, когда они «знали или должны были знать, что предложенное им для издания сочинение является чужим» (Сборник действующих разъяснений Верховного суда РСФСР. М., 1930. С. 140).

Имела место практика, когда государственные структуры сознательно нарушали авторские права. При этом ведомственные инструкции регламентировали их деятельность в таких случаях. Так, например, отдельным регламентом была установлена фиксированная выплата в сумме 5 рублей за каждый день экспонирования картины на выставке без предварительного согласования вопроса с её автором. Правда, здесь было не совсем понятно, в чём конкретно заключалось нарушение исключительного права художника.

В 1964 году вступил в действие Гражданский кодекс РСФСР, утративший силу только 01.01.2008.

Кодифицированный закон, в течение 43 лет подвергавшийся многим редакциям, продиктованным стремительно изменявшейся действительностью (например, присоединением в 1973 году Советского Союза к Всемирной (Женевской) конвенции об авторском праве 1952 года).

IV раздел ГК РСФСР, посвящённый авторскому праву, был основой для постановлений республиканского Совета Министров и других ведомственных актов в этой сфере.

С 1974 года срок действия авторского права в СССР был увеличен до 25 лет после смерти автора, считая с 1 января года, следующего за годом смерти.

В редакции этого же Указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 01.03.1974 стало признаваться и авторское право переводчика на выполненный им перевод (в Законе 1911 года эта норма содержалась в ст. 36.

Что касается реальной актуализации этого права начиная с изменений 1974 года, то в ст. 489 Гражданского кодекса отмечалось: «Компетентные органы СССР могут в порядке, устанавливаемом законодательством Союза ССР, разрешить перевод произведения на другой язык и выпуск этого перевода в свет с соблюдением в соответствующих случаях условий международных договоров СССР»).

Этот документ, как и все предшествующие, по-прежнему закреплял за государством возможность в принудительном порядке (ст. 501) выкупать у автора и наследников авторское право на издание, публичное исполнение и иное использование произведения; при этом порядок и условия использования произведений, авторское право на которые выкуплено, устанавливались Советом министров РСФСР.

Таким образом, могло быть объявлено достоянием государства и любое произведение, в отношении которого истёк срок авторского права (порядок использования таких произведений также был установлен Советом Министров РСФСР).

Цивилисты считали, что в этот период гражданский закон РСФСР слишком широко, порой в ущерб интересам автора, разрешал свободное (без согласия правообладателя и без выплаты ему вознаграждения) использование его произведений. Если дореволюционный порядок допускал в газетах, журналах и прочих повременных изданиях «перепечатку из других повременных изданий известий о текущих событиях, о новостях дня» и однозначно запрещал «постоянные из одного и того же издания перепечатки», то ст. 492 ГК РСФСР теперь разрешала свободное воспроизведение в газетах даже «выпущенных в свет произведений литературы, науки и искусства в оригинале и переводе» и «воспроизведение в кино, по радио и телевидению публично произнесенных речей, докладов, а также выпущенных в свет произведений литературы, науки и искусства». Воспроизведением считалось также транслирование по радио и телевидению публично исполняемых произведений непосредственно из места их исполнения. К тому же позволялось свободно воспроизводить произведения в сборниках «в объёме, не превышающем в общей сложности одного авторского листа из произведений одного автора», а также «использовать чужое изданное произведение для создания нового, творчески самостоятельного произведения, кроме переработки повествовательного произведения в драматическое либо в сценарий и наоборот» (последнее положение и до Октябрьской революции не считалось нарушением авторского права). [1.201]

7.1. Прецедентные дела по защите исключительного права советских авторов. В. В. Маяковский против Государственного издательства

Начнём с того, что в 1920-х годах в советской судебной системе произошли существенные изменения. В частности, на союзном и республиканском уровнях было принято несколько нормативных актов, закрепивших основные принципы и механизмы формирования судебных органов, а также определивших их новую структуру. К их числу прежде всего относились Положение о судоустройстве РСФСР и Основы судоустройства Союза ССР и союзных республик.

В итоге была сформирована достаточно стройная судебная система, которая соответствовала административно-территориальному делению страны:

1. Народный суд (создавался на уровне уездов) — в нём по первой инстанции рассматривалась основная масса уголовных и гражданских дел.

2. Губернский суд являлся первой инстанцией по важным делам, в том числе тем, которые ранее рассматривались в революционных трибуналах. Также выступал в качестве кассационной инстанции для народных судов.

3. Верховный суд союзной республики (Верховный суд РСФСР, например) выступал в качестве суда первой инстанции по особо важным делам и в качестве кассационной инстанции для губернских судов. Республиканский Верховный суд осуществлял надзор над нижестоящими судами республики.

4. Верховный суд СССР выступал в качестве высшей судебной инстанции, а также выступал в качестве суда первой инстанции по отдельным категориям наиболее важных дел, при этом не являясь кассационной инстанцией. Он мог отменять решения и приговоры Верховных судов союзных республик, если они противоречили союзному законодательству.

В ведении судов также находился следственный аппарат. В соответствии с новой редакцией ст. 21, ст. 23-а ГПК РСФСР (в редакции от 15.01.1931) авторские иски теперь были подсудны народным судам на общих основаниях. «Судебная практика не отказалась признавать это право за автором даже в тех случаях, когда вследствие национализации издательского и зрелищного предприятия досоветские договоры перешли к государственным учреждениям и предприятиям». [1.263]

Характерным примером состояния правового сознания и реального отношения к судебной системе являлась просьба одного из руководителей РАПП поэта А. А. Суркова, изложенная в его письме в ЦК партии: «Необходимо, чтобы суды получили указание о том, что соблюдение законов является обязательным». По всей видимости, даже номенклатурные литераторы, как Алексей Александрович, на себе испытали, что такое реалии советского судопроизводства.

К 1927 году СССР занимал первое место в мире по количеству изданных названий книг — 32 600 (в США издавалось 10 300). По темпам издательской деятельности страна давно превысила дореволюционный уровень, что, естественно, не могло не сказаться на формировании судебной практики по делам, относившимся к взаимоотношениям литераторов и государственных издательств.

Поставив на место издателя, который теперь приобретал авторские права по стандартному издательскому договору, автора, которому законом было предоставлено право на авторское вознаграждение, советская юриспруденция существенно ограничила практические возможности последнего по отстаиванию своих интересов в суде. Победившей стороной на таких процессах в любом случае являлось государство, со всеми вытекающими для того времени уголовными и административными последствиями для нарушителей его «естественной» монополии.

По счастью, участником советского уголовного процесса Владимир Маяковский не был, точнее сказать — не успел им стать. Его личный опыт в качестве подсудимого был ограничен периодом уголовного преследования «кровавым царским режимом», но, как мы понимаем, атмосфера в царском суде и в советском — народном в 1920–1930-х годах существенно различалась.

Советский, а затем и новый российский, суд практически с первых дней своего существования, несмотря на непонятно как сохранившийся атавизм в виде принципа состязательности сторон, никогда не воспринимался как «место для дискуссий». О новой роли адвокатов, по мнению пролетарского правосудия, обязанных оказывать всяческую помощь суду в установлении виновности подсудимого, мы просто умолчим, как и о том, что афористичное выражение Владимира Ленина: «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает…», в течение десятилетий украшало стены многих судейских кабинетов в качестве назидания.

Правда, некоторый опыт в таком непростом деле поэт всё-таки получил, и он был связан с рассмотрением его заявления по поводу несвоевременной выплаты ему авторского гонорара государственным издательством.

Формально данное дело относилось к категории трудовых споров, рассмотрение которых, в соответствии со ст. 92 «Положения о судоустройстве РСФСР» (1922), должно было осуществляться особыми трудовыми сессиями народных судов, образованными при каждом губернском суде в составе одного постоянного судьи и двух постоянных членов суда: одного — от местного губернского профсоюзного совета, другого — от местного губернского отдела труда. Такой подход имел своей целью формирование коллегий из наиболее компетентных в разрешении трудовых дел лиц, обеспечении связи трудовых сессий с деятельностью профсоюзов и отделов труда, и тем самым был призван гарантировать законность при разрешении дел, относящихся к трудовым конфликтам.

Эти коллегии рассматривали специальные категории дел: все гражданские иски, вытекавшие из трудовых отношений, независимо от суммы иска и личности ответчика; все уголовные дела по нарушению законов и других нормативных актов о труде, коллективных договоров; дела, связанные с воспрепятствованием работе профсоюзов, с заведомой постановкой работника в условия, при которых он утрачивал или мог утратить трудоспособность, независимо от служебного или должностного положения обвиняемого (Циркуляр Верховного суда РСФСР от 16 июля 1924 года // Государственный архив Курганской области (ГАКО). Ф. №р 178. Оп. 1. Д. 15. Л. 196).

«Положение о судоустройстве РСФСР» (1926) включало специальную главу «Об особых сессиях народного суда по трудовым делам», в которой был закреплён статус членов этих сессий — они избирались сроком на один год, а в отношении судебных прав и обязанностей, судебной и дисциплинарной ответственности за преступления и поступки, совершённые в связи с исполнением своих обязанностей, даже приравнивались к народным судьям.

Однако невыплата заработной платы (гонорара) В. В. Маяковскому была отнесена к компетенции товарищеского дисциплинарного суда, поэтому его заявление принято к рассмотрению не трудовой сессией народного суда, а Товарищеским дисциплинарным судом при МГСПС.

Подобные судебные инстанции были организованы в соответствии с «Положением о дисциплинарных товарищеских судах» (утв. Декретом СНК РСФСР от 5 апреля 1921 года) в «целях поднятия трудовой дисциплины и производительности труда до наивысших пределов», при Губернских Советах Профессиональных Союзов (Губпросветах), а также при Уездных бюро Профессиональных Союзов (Упрофбюро), причём их компетенция распространялась на все без исключения предприятия и учреждения страны, рабочих и служащих, а также их руководителей.

Последовательная интеграция различных общественных комиссий вместе с товарищескими судами в общую систему советского правосудия справедливо рассматривалась властью как важнейший элемент демократии «снизу».

Маяковский потребовал от ГИЗ выплаты ему авторского гонорара за уже опубликованную пьесу «Мистерия-буфф», так как ещё в апреле 1920 года он передал рукопись в литературный отдел Наркомпроса (ЛИТО) для предварительного согласования.

Несмотря на наличие отношения от 01.04.1921 г., направленного в издательство за подписью заместителя заведующего Театральным отделом Главполитпросвета В. Э. Мейерхольда с пометкой «печатать в самом срочном порядке, так как „Мистерия“ имеет исключительное пропагандистское значение», в результате бюрократических проволочек сделано это было только через четыре месяца. ГИЗ в своих ответах ссылался на объективные причины — отсутствие бумаги.

В начале апреля 1921 года В. В. Маяковский уже обращался с жалобой на волокиту в комиссию ЦК РКП(б) по делам печати: «Мною подана неделю назад книга „Мистерия-буфф“. Требование на издание этой пьесы, даже в первой редакции (пьеса переработана в связи с событиями наших дней), признанной ТЕО образцовой в ком. репертуаре, долго мотивировано настойчивым спросом со стороны рабочих театров. Пьеса отклонена „за недостатком бумаги“ с примечанием „на рецензию не поступала“. Как может отвергаться непросмотренная книга? Разве нельзя усомниться в недостатке бумаги, видя прилагаемый здесь список с 50-тысячным тиражом макулатуры? Тем более возмущает такое отношение, что „Мистерия“ многократно „прорецензирована“ в рабочих районах, где она читана мною под энтузиазм слушателей».

Проинформировав комиссию о состоявшемся 30 января очередном диспуте, посвящённом революционной пьесе, Маяковский спрашивал партийных товарищей: «Есть ли другое произведение, могущее так оправдать требование об издательстве? Если вещь, так аттестованная и продвигаемая с такой энергией, не может выплыть из Госиздата, то что делается с другими книгами, у которых нет родственников, вылавливающих их из Госиздатских корзин и госиздатской канцелярщины? Любой автор подтвердит, что это не случайность, а система. Надо освободить литературу от хозяйничанья Вейсов».

Затем он направил заявление в юридический отдел Московского городского совета профессиональных союзов (документ принципиальный — приведём его полностью):

«В юридический отдел МГСПС

от. В. В. Маяковского

Заявление

Обращаю Ваше внимание на расправу, учиняемую Государственным Издательством надо мной — работником поэтического труда.

Год назад Центрхудкол под председательством Наркома обсуждала театральный репертуар октябрьских торжеств и признала „Мистерию-буфф“ одной из лучших и первых пьес коммунистического репертуара. Постановка не могла быть осуществлена к годовщине, и я в течение нескольких месяцев перерабатывал „Мистерию“, на которую мною уже был затрачен ранее год поэтического труда. Пьеса до постановки была прочитана мною представителям ЦК РКП, МК РКП, ВЦСПС, Рабкрина, Главполитпросвета и других организаций, интересующихся агитискусством. По прочтении пьесы была принята единогласно, по предложению присутствовавших коммунистов (85 чел.) резолюция, требовавшая постановки „Мистерии“ во всех театрах РСФСР и напечатания её в возможно большем количестве экземпляров. Резолюция опубликована в „Известиях“ и „Вестнике театра“.

ТЕО Главполитпросвета, приложив резолюцию и требование нескольких рабочих и красноармейских театров о присылке пьесы, отправило в Госиздат отношение о срочном напечатании пьесы. 2 апреля мне выдали выписку распорядительной комиссии с постановлением: „ввиду отсутствия бумаги отложить“, — и с припиской: „книга на отзыв не посылалась“. Я указал гражданину Вейсу, что мотивировка недостатком бумаги несерьёзна, так как, во-первых, Госиздат находит бумагу для печатания самой низкопробной макулатуры вроде пьесы „На заре новой жизни“ Дерябиной или пьес Сабурова; во-вторых, эта макулатура издаётся в стотысячном тираже, „Мистерию“ же можно издать в очень ограниченном количестве — только для нужд театров, тем более что переписывание этой весьма требуемой пьесы на машинке отнимает у Республики и бумаги больше и больше рабочих часов, на что гр. Вейс мне ответил, что, конечно, для крайне нужной вещи бумагу можно было бы наскресть, но мы не считаем таковой „Мистерию“ и вообще против „подобных произведений“. — „Как же, — спросил я, — вы догадались, что пьеса ненужная, если она на отзыв не поступала, а если мнение о пьесе было предрешено до прочтения, то зачем нужна комедия с постановкой этого вопроса в комиссии?“ Ответом удостоен не был. Пьеса была переписана от руки и в таком виде была послана мной в Донбасс, в Тверь, ДВР, в Прагу, в Берлин и т. д. В некоторых городах Республики и за границей, по имеющимся у меня сведениям, она вышла или должна выйти в непродолжительном времени. Так как постановка „Мистерии“ в Первом театре РСФСР встретила исключительно хорошее отношение рабочей массы и газет (статьи в „Гудке“, „Труде“, „Известиях“, в „Комтруде“ и т. д.) и вызвала снова огромное требование, я снова обратился в Госиздат. На это обращение председатель коллегии Госиздата тов. Мещеряков мне сказал, что пьеса рабочим непонятна, ему лично она не нравится, что статьи и анкеты (собираемые в театре анкеты блестяще подтвердили понятность, нужность и революционность „Мистерии“) не убедительны, так как статьи пишет советская интеллигенция, а анкеты заполняют советские барышни, а его может интересовать только мнение рабочих. Тов. Мещеряков предложил устроить спектакль исключительно для рабочей аудитории и позвать его, чтобы он лично убедился в производимом впечатлении. Проверял ли когда-нибудь Госиздат таким образом беллетристическую чепуху, издаваемую им, — не думаю: за это б по головке не погладили.

Я заявил тов. Мещерякову, что нравится ли ему пьеса или нет, меня не интересует. Пьесы пишу не для Госиздата, а для РСФСР, но для испытания последнего средства на проверку согласился. Через МГСПС, при содействии тов. Охотова, был организован спектакль исключительно для рабочих-металлистов (ни один посторонний, даже по моим запискам, на спектакль попасть не мог). Несмотря на то что я сообщил о спектакле тов. Мещерякову заранее и он обещал быть, тов. не пришёл.

После спектакля, прошедшего под шумное одобрение зала, была единогласно принята резолюция, в которой „Мистерия“ приветствовалась как пролетарская пьеса, требовалось её издание в возможно большем количестве экземпляров и выражалось негодование по поводу госиздатского отношения к „Мистерии“ (резолюция в „Вестнике театра“).

После спектакля и принятия резолюции ко мне обратился редактор „Вестника театра“ тов. Загорский и предложил напечатать пьесу в „Вестнике“, неоднократно печатавшем агитационные пьесы. Так как Госиздат в театре отсутствовал, а держать экзамены мне надоело, я согласился, и пьеса вышла в 91–92 номере „Вестника“. Получив 1 июня служебную записку Всеработпроса за № 265, в которой пьеса была протарифицирована и предлагалось оплатить работу, и взяв отношение от ТЕО в Госиздат за № 180, удостоверяющее что пьеса принята и отпечатана, я отнёс эти бумаги в госиздатскую коллегию и просил уплатить построчную плату. На это тов. Мещеряков и тов. Вейс заявили мне, что надо нас всех предать суду Ревтрибунала за незаконное отпечатание „Мистерии“, а дело будет рассматриваться коллегией Госиздата. Платить же мне будут те, кто печатал пьесу (привлёк ли Госиздат кого-нибудь к ответственности за напечатание никчемных томов Немировича?). Я отправился в „Вестник театра“ и просил оплатить в „Вестнике“ ввиду отказа Госиздата. В „Вестнике“ мне сообщили, что Госиздат отказываться не имеет права, так как коллегия Наркомпроса передала ему всю смету „Вестника“. Не желая вести бесполезных разговоров с яростным Госиздатом, я подождал, пока была составлена „Вестником“ общая платёжная ведомость и отправлена в Госиздат. Когда через неделю я пришёл в Госиздат за справками, меня ждал новый сюрприз; коллегия, рассудив, что едва ли можно привлекать за напечатание революционной пьесы, напечатанной вполне законным образом на той бумаге, которая предназначалась для „Вестника театра“, выпустившего с этой целью двойной номер, попробовала новый способ отшибить у меня охоту писать и стараться напечатать написанное. На ведомости стояло: „распределительная комиссия 15/VII: поручить, финотделу проверить ведомость по тарифным ставкам и оплатить исключая пьесы Маяковского `Мистерия-Буфф`, 18/VII“ (подписи).

Таким образом, Госиздат признал: 1) законность отпечатания номера и 2) законность требований об оплате, предъявляемых Госиздату со стороны сотрудников. Меня же исключили, очевидно, просто потому, что я вообще Госиздату не нравлюсь. Я обратился с жалобой к Цекпрос. Цекпрос направил меня в юридический отдел ВЦСПС. Юридический отдел дал своё заключение, подтверждающее моё безусловное право на получение платы за труд. Тогда заведующий ТНО Цекпроса тов. Богомолов просил по телефону гр. Вейса дать объяснение по поводу неуплаты. Гр. Вейс (передаю со слов тов. Богомолова) в крайне раздражённом тоне отвечал, что пьеса к печати не дозволена (отложить за неимением бумаги — едва ли это запрещение?! В. М.), напечатана обманным путём и оплате не подлежит (интересно, арестованы ли наборщики, набиравшие эту „нелегальщину“, и получил ли плату корректор). Тов. Богомолов указал, что всё равно обязаны уплатить за труд, — если угодно, привлекая незаконно напечатавших, — обязанность же профсоюза защищать интересы трудящихся. На это гр. Вейс ответствовал: „Маяковский по отношению к `Мистерии-Буфф` меньше всего может быть назван трудящимся“, — и бросил трубку. Так как мы не могли догадаться, что могут означать эти загадочные слова, Цекпрос отправил официальную бумагу Госиздату, требующую немедленно сообщить в письменной форме причины неоплаты. Записка отправлена 22-го. Три раза я приходил в Цекпрос — ответа не было. На телефонные звонки нам отвечали, что ничего не знают, так как заседание будет, и то, может быть, через неделю. Через неделю ответа не последовало. Тогда тов. Богомолов снова телефонировал в Госиздат. Кто говорил с тов. Богомоловым и что — я не знаю. Тов. Богомолов сказал мне только, что платить не хотят, а говорили такое, что передать невозможно.

Мне эта комедия надоела. Я взял новое удостоверение о том, что мне должны уплатить (служебная записка Цекпроса № 340). Записка была подтверждена заведующим ОНТ МГСПС тов. Сивковым, предлагающим немедленно уплатить за работу. На просьбу принять меня вышел разъярённый Вейс, взял у меня записку, отнёс её и через секунду вынес обратно с надписью: „В уплате отказать. И. Скворцов. 5/VIII—21 г.“ Я ещё раз просил мотивировать отказ, на что мне гр. Вейс сказал: „Мы вам пьесы не заказывали, пусть вам платит тот, кто вам заказал“. (Интересно, заказывал ли Вейс Грибоедову „Горе от ума“, а если нет, то кто осмеливался печатать эту пьесу?)

Потеряв 1½ месяца на разговоры и 2½ — на хождение за заработной платой, я, имея другие дела, должен от этого удовольствия на будущее время отказаться. Так как руководители Госиздата, во-первых, не желают признавать существующих законов об оплате труда; так как, во-вторых, в этом непризнании руководствуются, очевидно, личными симпатиями, недопустимыми в учреждениях Республики; так как, в-третьих, такой личный способ вредит всему делу развития литературы в Республике; так как, в-четвёртых, лица, стоящие во главе Госиздата, в выборе печатаемых литературных произведений обнаруживают полную профессиональную безграмотность, несовместимую с их ответственными постами; так как, в-пятых, Госиздат упорствует в своей безграмотности, саботируя издание литературы высокой квалификации, невзирая даже на требование массы рабочих; так как, в-шестых, форма ответов на законные вопросы явно оскорбительна и для запрашивающего профсоюза, и меня, как работника, защищаемого профсоюзом, — прошу вас расследовать это дело, принудить Государственное издательство оплатить мой труд и привлечь к законной ответственности руководителей Госиздата по указанным мною 6 пунктам. Для всестороннего выяснения этого дела прошу допросить следующих товарищей: 1) заведующего ТНО Всеработпроса Богомолова, 2) редактора „Вестника театра“ тов. Загорского, 3) заведующего ТЕО Главполитпросвета тов. Козырева, 4) секретаря Всероскома помощи голодающим тов. Охотова, 5) режиссёра Первого театра РСФСР, 6) редактора „Вестника ЦК Всерабиса“ тов. Бескина и 7) председателя Губотдела Всерабиса т. Лебедева. При сём прилагается № 91–92 „Вестника театра“, 2) выписка из протокола заседания распорядительной комиссии № 44 (110), отношение ТЕО за № 180 и две служебные записки № 265 (копия) и 370 и дополнительный счёт на оплату извозчиков в связи с поездками, вынужденными волокитой Госиздата.

6/VIII—21 г. В. Маяковский».

(Маяковский В. В. Заявление в Юридический отдел МГСПС от 6 августа 1921 г.)

Суть претензии заключалась в том, что поэт подписал типовой издательский договор с Государственным издательством на издание пьесы «Мистерия-буфф», то есть и сроки сдачи автором рукописи, и выхода пьесы, а также ставки гонорара были определены в качестве существенных договорных условий. ГИЗ задерживал издание, тем самым их нарушая.

Затем, вопреки договору, издательство самостоятельно сократило ранее утверждённый размер тиража до 5000 экземпляров, планируя выпуск пьесы только для нужд народных театров. В итоге произведённых издательством манипуляций размер авторского вознаграждения существенно снизился. В процессе эмоциональной дискуссии с чиновниками возмущённый Владимир Владимирович приводил в качестве обоснования своей позиции 50 000-й тираж «агитационной» книги Гамсуна «Новь» и другой «макулатурной» пьесы «На заре нового мира» Серафимы Дерябиной — было напечатано 100 000 экземпляров.

Здесь революционный поэт, мягко говоря, был несправедлив к коллегам. Во-первых, Кнут Гамсун[207] — лауреат Нобелевской премии по литературе 1920 года, присуждённой ему за романы «Виктория», «Пан», «Голод», «Соки земли», а во-вторых, отважная участница Гражданской войны, член РСДРП с 1904 года и ВЦИК Серафима Ивановна Дерябина была автором очень лиричной и достаточно популярной пьесы, написанной в стиле «фэнтези», которую она снабдила душевным посвящением «Сказка настоящего. Горячо любимому дедушке Ильичу посвящает внучка».

Впрочем, и раньше ГИЗ доставалось от Маяковского за «печатание», по его мнению, «никчёмных томов», например за серию книг Василия Немировича-Данченко — старшего брата художественного руководителя МХАТ, популярного писателя-историка, — напечатанную Петроградским отделением ГИЗ в 1919–1920 годах.

Драматическая сказка «На заре нового мира» действительно оказалась востребованной в периферийных и народных театрах, особенно после её первой постановки, которую осуществил Григорий Александров — будущий режиссёр легендарных советских кинокомедий, — но если говорить объективно, то проблемы с выбором авторов у государственного издательства действительно были.

Так, Н. К. Крупская писала в рецензии на выпущенный ГИЗ «Роман» французского писателя Феликса Гра, специализировавшегося на истории Великой французской революции: «Конечно, Советская республика не погибнет от этого кадетского и контрреволюционного вздора, но бумаги жаль до чрезвычайности».

Госиздательство, несмотря на свой официальный статус, порой откровенно чудило: в один из томов собрания сочинений Карла Маркса при брошюровке по небрежности попало несколько страниц из сборника фельетонов А. Т. Аверченко, а однажды бухгалтерия издательства выписала гонорар писателю Марку Туллию Цицерону за издание его произведений и активно разыскивала талантливого автора для выплаты ему вознаграждения. Об этом казусе не преминул напомнить коллегам В. Маяковский в своей статье «А что вы пишете?»: «Ответственность за халтуру и деквалификацию лежит на всех…», а затем и в стихотворении «Четырёхэтажная халтура»:

В центре мира

стоит Гиз —

оправдывает штаты служебный раж.

Чтоб книгу

народ

зубами грыз,

наворачивается

миллионный тираж.

Лицо

тысячеглазого треста

блестит

электричеством ровным.

Вшивают

в Маркса

Аверченковы листы,

выписывают гонорары Цицеронам.

Готово.

А зав

упрётся назавтра

в заглавие,

как в забор дышлом.

Воедино

сброшировано

12 авторов!

— Как же это, родимые, вышло??

(Маяковский В. В. Четырёхэтажная халтура. 1926)

По всей видимости, в задержке публикации революционной пьесы имел место и финансовый резон: авторский гонорар К. Гамсуну, при всей его «нобелевской» известности, за издание перевода его книги ГИЗ, вообще-то, не планировало платить в силу действующего закона, а автор сказки — драматург С. Дерябина — к тому времени уже умерла от чахотки, не оставив наследников, женщина она была одинокая.

Устав от борьбы с бюрократами, Владимир Владимирович, в нарушение положений заключённого им договора, предусматривавшего исключительное право первой публикации за госиздательством, передал рукопись «Мистерии» в журнал «Вестник театра», где она и была напечатана в № 91–92, в качестве отдельного приложения. В ответ Государственное издательство вообще отказалось выплачивать ему авторское вознаграждение за пьесу и грозилось взыскать неустойку.

Заседание дисциплинарного суда (дистовсуд) при губернском отделе труда и МГСПС состоялось 25 августа 1921 года.

В записной книжке поэта сохранились рабочие записи к его выступлению на суде:

«4. Я и потерпевший, и обвинитель. Поэтому не характеризую, боясь быть не беспристрастным…

11. Приходит писатель, например я, в Госиздат — его сразу обдаёт ультрабюрократическое отношение к делу. Книга проваливается и через несколько дней возвращается с трафаретным ярлыком: „за недостатком бумаги“, с надписью „на отзыв не поступала“…

13. Если писатель, как я, всё-таки ходит, интересуется, нет ли бумаги, его, чтоб отвадить, начинают посылать, якобы интересуясь рабочим мнением.

14. Похоронив массу времени, писатель сдаёт свои книги или иному какому учреждению, или частному издательству, или за границу. И мне пришлось отдать в первые попавшиеся руки „Вестн. театра“, Чита и т. д.

15. Отсюда начинаются истории. Госиздат орёт „привлеку“, сам хотел издавать, запрещал и пр.

16. Но бороться ревтрибуналами с революционным искусством тогда они борются рублём» (Маяковский В. В. ПСС. Т. 13. С. 173–174).

Сохранилась и стенограмма его выступления в судебном заседании: «По постановлению ЦК Рабиса я должен был быть премирован натурой, но МГСПС и ВЦСПС мне отказали. За постановку я должен получить, но не получил за репетиции, видоизменения и режиссёрскую работу. ВЦСПС и МГСПС мне постановили за пьесу выдать трёхмесячный академический паёк. Первая постановка в Москве „Мистерии-буфф“ состоялась 1 мая. Работа Госиздата тормозится из-за низкой оплаты труда и малого количества писателей. Произведение было отклонено за недостатком бумаги. Решительно и категорически обвиняю Госиздательство за то, что прямо в лицо плюют литераторам. Рабочие в течение трёх месяцев в театре заполняли анкеты и говорили, что они давно хотели видеть и ждали эту пьесу в провинции. Все газеты писали о восторженном впечатлении от этой пьесы. Это театральное впечатление захватило все рабочие массы».

Масштабная PR-кампания В. В. Маяковского в поддержку своего произведения, организованная перед судебным процессом, на мой взгляд, заслуживает отдельного упоминания: во-первых, заведующий Центральным агентством ВЦИК по снабжению и распространению произведений печати (Центропечати) Б. Ф. Малкин получил согласие В. И. Ленина прослушать «Мистерию-буфф» в исполнении автора. По этому поводу ответственный руководитель писал В. Э. Мейерхольду: «Необходимо поставить (мы заинтересовали большую группу партийных товарищей) „Мистерию“ для партсъезда. Я говорил с Лениным о Маяковском и о „Мистерии“ — мы с ним условились, что он прослушает пьесу (в чтении автора). Но теперь уж лучше подождать постановки». Во-вторых, Маяковским были организованы положительные рецензии в центральных газетах: «Известия» — «Мистерия-буфф»; «Труд» — Абр. А. Первомайская победа революционного театра; «Гудок» — Валь В. «В пролетарском театре», «Малярной кистью по домотканому холсту»; «Коммунистический труд» — Антон Углов «Мистерия-буфф», организовано чтение пьесы для представителей ЦК РКП(б), МК РКП(б), ВЦСПС, Рабкрина, Главполитпросвета, проведён диспут на тему: «Надо ли ставить „Мистерию-буфф“, который состоялся 30 января 1921 года в помещении Театра РСФСР, который в тот период приступил к постановке её второго варианта. В объявлении, напечатанном в газете „Известия ВЦИК“ (М. 1921, № 19, 29 января), указывалось: „На дискуссию приглашены представители ЦК, МК РКП, Рабкрина, ТЕО, МОНО, Всерабиса и московских театров“ (Рабкрин — Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции; ТЕО — Театральный отдел Главполитпросвета, МОНО — Отдел народного образования Московского совета рабочих и красноармейских депутатов; Всерабис (Всероссийский профсоюз работников искусств)».

Диспут открылся вступительным словом Маяковского: «Не имея времени и возможности всем и каждому доказывать и объяснять, что это за пьеса и какая она, я предпринял объезд районов, где я читал рабочим мою пьесу. При голосовании в аудитории Рогожско-Симоновского района против пьесы подняли руки 5 человек, а за пьесу — все остальные, то есть около 640 человек рабочих и красноармейцев. Но этих товарищей недостаточно, и если сегодня мы вызвали сюда представителей всей Москвы, РКП, Рабкрина, Всерабиса и прочих организаций, если мы сегодня найдем эту пьесу заслуживающей внимания, то я льщу себя надеждой, что уже более не выступит какой-нибудь Воробейчиков от имени пролетариата и не будет требовать снятия пьесы с репертуара.

Мне хождения по мукам в течение трёх лет страшно надоели.

Итак, приступаю к чтению пьесы. (Аплодисменты.) Пьеса дана, как была. В зависимости от новых нарастающих обстоятельств она будет переделываться. Когда я умру, она будет переделываться другими, может быть, от этого станет ещё лучше» (стенограмма).

Затем поэт прочитал второй вариант «Мистерии». Как сообщалось в Бюллетене Московского отдела РОСТА от 31 января 1921 года: «пьеса произвела на собравшихся исключительное впечатление».

Первое слово в прениях получила Берта Карпинская — это по её инициативе в ЦК РКП(б) был направлено письмо с требованием запретить постановку «Мистерии-буфф». После прослушивания пьесы она неожиданно для Маяковского заявила, что в том виде, в каком её прочитал автор, она вполне приемлема. Газета ВЦИК «Известия» писала по этому поводу: «После чтения пьесы представительница группы литераторов, подавшей в ЦК и МК РКП коллективный протест против постановки „Мистерии“, объяснила, что этот протест был направлен только против первоначальной редакции пьесы и что в настоящей переделке „Мистерия-буфф“ является вполне приемлемой. При голосовании оказалось, что резолюция принимается единогласно и всеми присутствующими коммунистами (которых было 85 человек), и всем залом» («Известия», 1921, 1 февраля). К мнению Карпинской присоединилась представительница Рабкрина С. Е. Рафалькес, в прениях также участвовали художники Д. П. Штеренберг, Е. А. Равдель, С. Я. Сенькин, литературовед профессор Н. Н. Фатов, заместитель заведующего театральным отделом Наркомпроса РСФСР, кинорежиссёр Д. Н. Бассалыго (он председательствовал на диспуте) и другие.

Присутствовавшие, среди которых было восемьдесят пять коммунистов, единогласно приняли следующую резолюцию: «Мы, собравшиеся 30 января в Театре РСФСР Первом, прослушав талантливую и истинно пролетарскую пьесу Вл. Маяковского „Мистерия-буфф“ и обсудив её достоинства как агитационного и революционного произведения, требуем настоятельно постановки её во всех театрах республики и напечатания в возможно большем количестве экземпляров» (журн. «Вестник театра», М. 1921, № 82, 8 февраля).

Реплики Маяковского на диспуте:

(По окончании <чтения пьесы> бурные аплодисменты.)

Маяковский. Товарищи, я бы с удовольствием кланялся, но я за эти три года так уже накланялся, что мне это уже надоело. (…)

Карпинская. Пьеса нам представлена в совершенно другом виде: это ведь переделка того, что было.

Маяковский. Ложь!

Карпинская… И если здесь и были упрёки, что незачем было писать в ЦК записки, то я думаю, что эти записки писать всё-таки надо. Может быть, благодаря запискам Маяковский и постарался переделать свою пьесу.

Маяковский. Наглая ложь! (…)

(После выступления представительницы партии меньшевиков Перемешко.)

Маяковский. Товарищ, я предлагаю вам объединиться с тов. Чижевским. (Голос с места: «Где он?») Он где-то там бродит необъединённый.

С места «фамилия оратора в стенограмме отсутствует». Я предлагаю, во-первых, принять резолюцию в категорической форме, например: «Слушали, считаем необходимым поставить», во-вторых, тов. Маяковскому поставить чтение своей пьесы в партийных районах перед массовой партийной аудиторией.

Маяковский. Я без вашего заявления это уже сделал. Но с каких пор возникает такая тщательность, такое горячее стремление при подаче голосов «за»? Товарищи

Чижевский и Карпинская могли бы, кажется, спросить об этом партийные районы. Нет, товарищи, вы сегодня подписались под моей пьесой и теперь давали объяснения на сделанное здесь заявление. Я говорю, что в рабочих кварталах эта пьеса уже читалась. Но с каких пор для вас это стало вопросом партийной организации?

С места (вносится поправка). Резолюция должна носить не слишком восторженный характер. Слово «гениальная» заменить словом «талантливая». (…)

Председатель…голосуется всем залом резолюция, где выкидывается слово «гениальная» и заменяется словом «талантливая».

Маяковский. Не надо «талантливая», — выкиньте долой. Пишите просто «пьеса». [1. 152]

Под конец чтения один из работников Моссовета, сидевший в зале среди публики почему-то со скрипкой в руках, заиграл «Интернационал», и замёрзший театр (а в зрительном зале было очень холодно) запел хором, «без всякого праздника».

Вдобавок ко всему 1 мая 1921 года зрителям на премьерном показе второй редакции «Мистерии» в Театре РСФСР Первом, поставленной В. Мейерхольдом и В. Бебутовым, было предложено заполнить специальные анкеты. Большинство зрителей-рабочих дали ей положительную оценку. Результаты анкетирования подтвердили её «своевременность, нужность и революционность»: некоторые не совсем понимали форму спектакля, но в его политической актуальности никто не сомневался. [1. 84]

Кроме того, Ритой Райт-Ковалёвой и писателем Рейнбахом «Мистерия» была специально переведена на немецкий язык и с огромным успехом представлена в Первом Московском цирке (бывший цирк Альберта Саламонского на Цветном бульваре) для делегатов III конгресса Коминтерна. Всего прошло более 100 представлений.

Постановщик спектакля Алексей Михайлович Грановский (Абрам Азарх) — создатель и художественный руководитель Государственного Еврейского театра (ГОСЕТ) — задействовал в спектакле около 350 актёров; те из них, кто играл заглавные роли, владели немецким языком. Успех у феерического шоу был просто оглушительный. По словам Соломона Михоэлса, присутствовавший на премьере К. С. Станиславский был в полном восторге и воодушевлении от революционной постановки.

20 сентября 1920 года на заседании Коллегии Полит-просветсектора Наркомпроса, обсуждавшей доклад В. Э. Мейерхольда об агитационно-революционных задачах театра и вопрос о репертуаре для празднования дня Октябрьской революции, А. В. Луначарский назвал «Мистерию» «первым коммунистическим спектаклем… серьёзным явлением в области нового, нарождающегося театра». [1. 253]

Также, судя по анонсам в «Правде» и «Известиях» от 22 января 1921 года (№ 14), Маяковский читал «Мистерию-буфф» в Рогожско-Симоновском районе, в театре «Вулкан». Борис Малкин вспоминал об этой встрече: «У меня до сих пор остался в памяти тот необычайно тёплый и дружеский приём, который оказала рабочая аудитория своему поэту и который являлся живым опровержением лживых толков о „непонятности“ Маяковского» («Из встреч с В. В. Маяковским», газ. «Вечерняя Москва», 1936, № 86, 14 апреля).

Ответная реакция ГИЗ была соответствующей, но куда как менее аргументированной: мол, положительные статьи в газетах писала интеллигенция, «а анкеты заполняют советские барышни», издательство же интересует только мнение рабочих. [1.134]

Дисциплинарный товарищеский суд принял решение немедленно заплатить гонорар Маяковскому, а также признал виновность членов коллегии Госиздата Д. Вейса, И. Скворцова-Степанова и Н. Л. Мещерякова. Вейс и Скворцов-Степанов были лишены права быть членами профсоюза в течение шести месяцев, с объявлением выговора в печати. Начальник политотдела ГИЗ Н. Л. Мещеряков, отвечавший за предварительную цензуру, был временно откомандирован ЦК РКП(б) в Красную Армию, поэтому на суде не присутствовал по уважительной причине. Решение государственным издательством было обжаловано в том же суде.

8 сентября состоялось повторное заседание, которое частично пересмотрело предыдущее постановление по делу. И в этот раз товарищ Скворцов-Степанов был оправдан, а товарищу Вейсу была поставлена на вид недопустимость небрежного отношения к своим обязанностям, и, что для них было важно, членами профсоюза они остались. Только после этого поэту был выплачен причитающийся ему гонорар в натуральной форме, он «свёз домой муку, крупу и сахар — эквивалент строк».

Однако такое решение, несмотря на весь сопровождавший его официоз и шумиху, как выяснилось, формально не имело юридической силы. На это обстоятельство обращает внимание товарищей председатель Совнаркома В. И. Ленин, который был крайне раздражён тем, что дисциплинарный суд подменяет собой гражданское судопроизводство. Бывший помощник присяжного поверенного (кстати, довольно успешный[208]) был, конечно же, прав, но лишь отчасти. Если принять во внимание, что к компетенции дисциплинарного суда относились трудовые споры с работодателем, в том числе по вопросам невыплаты заработной платы, то право рассматривать дело у него всё-таки было — Совнарком приравнял авторский гонорар к заработку. Однако такая позиция вождя позволила врагам Маяковского начать на него очередную информационную атаку.

Заведующий Агитационно-пропагандистским отделом ЦК ВКП(б) Л. Л. Сосновский опубликовал в газете «Правда» небольшую заметку (фельетон) «Довольно „маяковщины“»: «Трудно было поверить собственным, глазам, когда читал хроникерскую заметку об этом происшествии.

На скамье подсудимых сидели коммунисты из Госиздата, в том числе старейший наш тов. И. И. Скворцов-Степанов. В позе обвинителя красовался футурист Маяковский.

Маяковский обвинял Скворцова в том, что он отказался уплатить гонорар в Госиздате за какую-то футуристическую чепуху, напечатанную в театральном журнале. А судьи (есть ещё судьи в Берлине) приговорили Степанова к лишению права быть членом союза на 6 месяцев.

Итак, старый, испытанный революционер не может быть членом пролетарского союза, а футурист Маяковский может. Он всё может.

Я думаю, что этот эпизод должен явиться последней каплей. Мы добродушные и терпеливые ребята. Но ворота дёгтем себе мазать не позволим…» (Довольно «маяковщины». Правда. 1921 г, 8 сентября).

Газетный номер, где эта заметка была опубликована, выходит в день рассмотрения судом апелляции. Видный партиец совершенно очевидно пытался через центральную партийную прессу давить на суд, но решение, при всех его очевидных противоречиях, было принято в пользу истца.

А вызовут в суд, —

убежденно гудя,

скажу:

— Товарищ судья!

Как знамя,

башку

держу высоко,

ни дух не дрожит,

ни коленки,

хоть я и слыхал

про суровый

закон

от самого

от Крыленки (…)

Я сел,

разбивши

доводы глиняные.

И вот

объявляется при́говор,

так сказать,

от самого Калинина,

от самого

товарища Рыкова.

Судьёй,

расцветшим розой в саду,

объявлено

тоном парадным:

— Маяковского

по суду

считать

безусловно оправданным!

(Маяковский В. В. Моя речь на воображаемом процессе)

К сожалению, конфликт партийного чиновника с литературными новаторами на этом не закончился. Борьба была продолжена, и в третьем номере журнала «ЛЕФ» за 1923 год было опубликовано письмо Льву Сосновскому от имени Лили Брик:

«„Правда“ в № 113 отметила появление Лефа разносным фельетоном Сосновского. Мы ждали не этого.

Мы полагали, что имеем право если не на доброжелательную, то всё же серьёзную оценку. У нас имеются на это достаточные основания. Если редакция „Правды“ сочла возможным отделаться от нас легковесным фельетоном, тем хуже, — не для нас, нас от этого не убудет, — а для пролетарского культстроительства, которое, значит, всё ещё ведается лихими журналистами, с одинаковым рвением пишущими и о галоше, и о лампочке, и об ананасах, и о курах, и о Лефе, забывая, что такая чрезмерная универсальность непременно идет в ущерб знанию дела.

Теперь Сосновскому. Отвечать ему нельзя. На такого сорта выпады не отвечают. Их можно лишь отметить. Что мы и делаем.

1. Вы говорите неправду, Сосновский, утверждая, что ничего не знаете о нашей революционной работе. Вы её знаете. Поэтому нечего генеральски окрикивать: „эти ещё откуда“.

2. Вы демагогически подсмеиваетесь над „непонятными“ згараамба, барчумба и др. В Лефе есть статьи Винокура и Арбатова, где вся эта „непонятность“ объяснена и разжёвана.

3. Вы сознательно наивничаете, сопоставляя „дай на май“ с „дай на чай“. Вы прекрасно понимаете, что просить на чай у барина и брать рупь у своего товарища рабочего не одно и то же.

4. Вы неосторожно подозреваете политическую благонадёжность Терентьева, Кручёных и Зданевича. Простой справки достаточно, чтобы убедиться в противном.

5. А покрикивать на Маяковского и Винокура, истолковывая их отказ от избитой фразеологии как отказ от самих понятий, — или элементарная безграмотность, или же просто…

6. Вы позволяете себе, называя Лефов ловкачами, кивать на ЦЖО и Госторг; т.-е. сравнивать их с ворами и взяточниками.

Легче на поворотах, Сосновский!

7. В заключенье вы обрушиваетесь на Госиздат: как смели издать Леф? Значит, Леф издавать нельзя, а юбилейный сборник Собинову можно? Почему? Не потому ли, что „прочитав внимательно список изгрызываемых Лефом, я нашел там и себя“? („Правда“ № 113).

Не потому ли, что Собинов нежно ласкает ваши ушки, а Леф — совсем наоборот?

Довольно, Сосновский! Так просто вам от Лефа не отгрызться. Ваш фельетончик может рассчитывать на минутный бум только среди людей, не читавших Лефа.

И ещё. Вспомните судьбу своей статейки „Довольно `маяковщины`“. Вы бы сейчас охотно от неё отказались».

В 1923 году ещё можно было запросто обращаться к заведующему отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б): «Легче на поворотах, Сосновский!»

В августе 1924 года Верховным судом РСФСР в порядке кассации рассматривалась жалоба гр. Любимова Л. Н. на решение народного суда Замоскворецкого района г. Москвы.

Истец заключил договор с Гостехиздатом (ГТИ) на второе издание написанной им книги «Пучины на железных дорогах и меры по их устранению». Издательство выдало автору вознаграждение по 3 рубля 36 коп. за авторский лист, в общей сумме 16 рублей 80 коп. Как следует из иска, автор согласился на эти «кабальные» условия «ввиду крайне тяжёлых материальных условий». Руководствуясь ст. 6 типового издательского договора, Любимов уведомил издательство о его расторжении в связи с неисполнением Гостехиздатом сроков выхода книги и предложил заключить новый договор на новых финансовых условиях. Гостехиздат, в свою очередь, уведомил автора о том, что его книга уже находится в наборе.

После чего гр. Любимов и обратился в народный районный суд с иском о взыскании с ответчика убытков в сумме 350 рублей, либо об обязании издательства заключить с ним новый договор с оплатой по соответствующему тарифу и выдачей ему 50 авторских экземпляров книги. Иск был передан в Московский губернский суд по подсудности, который установил, что рукопись книги для печати Любимов сдал в издательство в январе 1922 года, а книга была выпущена в мае 1924 года, что нарушило существенные условия издательского договора по срокам исполнения обязательств.

Своим решением 23–27/Х 24 г. Замоскворецкий суд обязал ответчика выплатить автору «дополнительное вознаграждение в сумме 250 рублей, исходя из размера книги в 5 печатных листов и установленному ныне ГТИ — авторского гонорара 50–60 рублей за печатный лист, выдать автору 25 экземпляров книги бесплатно», а также взыскал с издательства судебные издержки по данному делу в сумме 20 рублей.

Ответчик оспорил постановленное решение, мотивируя свою позицию тем, что истец не доказал своих убытков, суд в любом случае должен был учесть 16 руб. 80 коп., полученных автором авансом, а также то обстоятельство, что обозначенная на книге дата выхода 1922 год означала обязательство издательства напечатать книгу, а не выпустить её в свет, что было предусмотрено в договоре.

Гражданская Кассационная Коллегия (ГКК) Верховного суда РСФСР 21 февраля 1925 года пересмотрела соответствующее решение Московского губернского суда, постановив по данному делу определение и указав, что «губсуд, определяя размер этих убытков, должен был принять во внимание, что по неосуществлённому договору истец получил от ответчика 16р. 80 коп., и на эту сумму уменьшить присуждённую истцу сумму. ГКК определяет: решение Московского губсуда от 23–27/Х-24 года утвердить, уменьшив присуждённую сумму на 16 руб. 80 коп., взыскать таким образом с Гостехиздата в пользу Любимова основную сумму в размере 233 руб. 20 коп., независимо от обязанности истца доставить гр. Любимову 25 книг или уплатить стоимость их в пятьдесят рублей».

26 марта 1925 года Гражданская Кассационная Коллегия Верховного суда РСФСР в порядке ст. 249 и ст. 91 ГПК РСФСР постановила определение по делу № 31209 1924 года по частной жалобе театра «Комедия (бывший театр Корша)» на определение Ленинградского губернского суда от 21/III 25 года по иску Ленинградского театрального управления при Губполитпросвете ГУБОНО к гражданам А. Н. Толстому и П. Н. Щёголеву о предоставлении истцу монопольного права постановки пьесы «Заговор императрицы» и о взыскании убытков.

Если в первом случае речь шла о типичном судейском невнимании к фактическим обстоятельствам гражданского дела, то рассмотрение частной жалобы театра «Комедии» вполне можно рассматривать как прецедент.

30 января 1925 года ЦИК и СНК СССР приняли постановление «Об основах авторского права» в изменённой редакции, поэтому речь идёт о первых судебных делах, при рассмотрении которых применялись положения нового закона.

Алексей Николаевич Толстой после своего возвращения из эмиграции стал одним из самых известных и титулованных (конечно, после А. М. Горького) советских писателей.

Особую популярность на родине «красный граф» приобрёл после выхода в свет искренне любимого миллионами советских читателей приключенческого романа «Гиперболоид инженера Гарина» и второй части его трилогии «Хождение по мукам» — «Восемнадцатый год», — за которую в итоге их автор был удостоен Сталинской премии I степени.

В 1925 году Алексей Толстой вместе со своим соавтором Павлом Щёголевым написали пьесу «Заговор императрицы», где действующими лицами являлись императорская чета — Николай II и Александра Фёдоровна, — фрейлина Е. И. В. Анна Вырубова, старец Григорий Распутин, князья Андроников и Феликс Юсупов, и другие ещё не забытые окончательно исторические персонажи.

Для придания драме подлинной историчности соавторы заблаговременно издали в СССР «Дневник Вырубовой», при этом скрыли от читателей, что он от начала и до конца являлся вымыслом, а его настоящими авторами являлись сами фальсификаторы. Зачем это было нужно Алексею Николаевичу, совершенно непонятно, да и крупнейший пушкинист и специалист по современной истории России П. Е. Щёголев[209] от этой странной публикации больше проиграл, чем приобрёл.

В прологе пьесы драматурги писали: «Сейчас мы прикоснёмся к тому главному и тайному центру, где в последние месяцы императорского режима делалась внутренняя политика. Этот центр — кучка изуверов и авантюристов, — я говорю о Вырубовой, Распутине, министре внутренних дел Протопопове, министре юстиции Добровольском, аферисте князе Андроникове, журналисте-охраннике Манасевиче-Мануйлове, банкире Дмитрии Рубинштейне, ювелире Симановиче и так далее, — эта пёстрая компания возглавлялась императрицей Александрой Фёдоровной. Система царской власти позволила им взять вожжи управления империей. Они сажали на посты нужных им людей. Они перетасовывали Государственный совет. Они подготовляли уничтожение Государственной думы путём периодического её разгона…» (А. Толстой, П. Щёголев. Заговор императрицы. Издание авторов. Berlin. 1925. — Авт.) Так что «историческая» драма «Во всём евреи виноваты!», «основанная на реальных событиях», безусловно могла претендовать на полные залы.

В связи с началом работы над постановкой драмы в Государственном Большом драматическом театре в Ленинграде (режиссёр А. Н. Лаврентьев) корреспондент «Красной газеты» взял интервью у П. Щёголева, который рассказал ему о том, что «мы ставим себе целью изобразить картину падения старого режима и осветить личности и роли главных его представителей (…) Хронологически пьеса охватывает период с лета 1916 года по 3 марта 1917 года (…) Пьеса сплошь историческая. Мы не допускали никакой карикатуры, никакой пародии. Эпоха рисуется в строго реальных тонах. Детали и подробности, которые зрителю могут показаться вымышленными, на деле являются историческими фактами (…) На 60 % действующие лица говорят собственными словами, словами их мемуаров, писем и др. документов» («Красная газета». Вечерний выпуск, 1924, 29 декабря).

На вопрос журналиста, почему драма названа «Заговор императрицы», Щёголев ответил, что Распутин считал Николая II ничтожеством, а императрицу Александру Фёдоровну — Екатериной II, которая решилась на заключение сепаратного мира с Германией, для того чтобы передать власть своему сыну — наследнику Алексею.

Такой незамысловатой оказалась историческая версия пьесы… (аналогичная позиция, озвученная с трибуны Государственной Думы осенью 1916 года лидером партии кадетов П. Н. Милюковым, позднее чуть не стоила ему жизни — см. гл. 1. — авт.).

Премьеры драмы состоялись в Москве в театре «Комедия» 12 марта 1925 года и одновременно в Ленинграде — 19 марта 1925 года.

При этом, несмотря на негативное отношение критики, «Заговор императрицы» получил самое широкое распространение. В 1925–1926 годах пьеса одновременно шла на шести сценах столицы, в том числе в Государственном академическом Малом театре. В ленинградском БДТ состоялись 173 её представления, затем эстафету подхватили ещё два — Василеостровский и Драмтеатр Госнардома. К осени 1925 года «Заговор» шёл уже в 13, а в следующем, 1926 году — в 14 городах, что, конечно же, свидетельствовало не столько о качестве произведения, сколько об актуальности темы и отсутствии у театров актуального репертуара.

Подводя итоги театрального сезона 1925–1926 годов, А. В. Луначарский писал: «Ещё недавно Мейерхольд заявлял, что он из всякой пьесы может сделать хороший спектакль, ещё недавно Таиров утверждал, что текст пьесы играет не большую роль, чем театральная конструкция, освещение, костюмерия и т. д. Теперь же эти директора — так же, как и все остальные — гоняются за пьесами и тоскуют по драматургу» (Луначарский А. В. Итоги последнего драматического сезона. Известия ЦИК СССР и ВЦИК, 1926, № 140, 20 июня).

При рассмотрении кассационной жалобы на решение Ленинградского губернского суда по иску Ленинградского театрального управления при Губполитпросвете к А. Н. Толстому и П. Е. Щёголеву ГКК Верховного суда РСФСР установила следующее:

— Ленинградское театральное управление (ЛТУ) при Губполитпросвете предъявило гражданам А. Н. Толстому и П. Е. Щёголеву иск о предоставлении ЛТУ монопольного права постановки пьесы «Заговор императрицы» в Ленинграде и Москве и о взыскании убытков, связанных с нарушением этого права.

В порядке обеспечения иска определением Ленинградского губернского суда от 21 марта 1925 года постановка пьесы в московских театрах без согласия истца была запрещена, о чём было уведомлено Ленинградское Театральное управление.

На основании этого определения судебный исполнитель 2 участка г. Москвы предложил директору театра «Комедии» добровольно исполнить судебное постановление и указал в повестке от 23 марта, что в случае отказа «будет поступлено принудительно».

В свою очередь театр «Комедия» направил в ГКК жалобу, в которой ходатайствовал об отмене определения Ленинградского губсуда, однако эта жалоба, как поданная не участвующим в деле лицом, рассмотрению судебной коллегией не подлежала и была отклонена. Позицию театра поддержал участвовавший в заседании прокурор, который посчитал, что в порядке рассмотрения дела на основании ст. 225 ГПК определение Ленгубсуда, «как незакономерное, подлежит отмене».

Верховный суд по итогам рассмотрения жалобы на постановление суда о принятии мер об обеспечении иска «находит следующее»:

1. На точном основании ст. 87 ГПК обеспечение иска может быть допущено лишь путём наложения ареста на принадлежащее ответчику, находящееся у него или посторонних лиц имущество, причём «согласно ст. 88, при обеспечении иска госучреждения к частному предприятию может быть допущено назначение истцом своего представителя для наблюдения за правильным ходом предприятия».

2. «Что иск по-настоящему по существу ещё не разрешен, а между тем обеспечение иска, не говоря уже о том, что оно противоречит закону, допущено в таком виде, который является равносильным приведению состоявшегося решения в исполнение».

3. «Если 186 и 187 ст. ст. ГПК в новой их редакции устанавливают немедленное обращение состоявшегося судебного решения к исполнению лишь в виде исключения, то тем более по несостоявшемуся ещё решению не может быть допущено обращение к исполнению определения об обеспечении иска, равносильно приведению в исполнение самого решения»;

4. «Истец, в случае удовлетворения его иска, не лишён возможности при наличности предоставленного жалобщиком при жалобе договора жалобщика с авторами упомянутой выше пьесы от 3 февраля с. г. о предоставлении указанными авторами жалобщику права ставить пьесу „Заговор императрицы“ в театре „Комедия“, отыскивать убытки как с названных авторов, так и с театра „Комедия“»;

5. «Оставление в силе допущенного Ленинградским губсудом обеспечения иска, при возможности в установленном законом порядке удовлетворения возможных последующих претензий истца являлось бы нарушением интересов трудящихся — коллектива работников театра „Комедия“. А потому Кассационная Коллегия по гражданским делам Верховного суда РСФСР, согласно заключению прокурора, определяет: определение Ленинградского губсуда от 21 марта 1925 года об обеспечении иска Ленинградского Театрального управления при Главполитпросвете ГОНО к А. Н. Толстому и П. Е. Щёголеву отменить».

Как видим, позиция высшей судебной инстанции была основана не столько на процессуальном законе, сколько на необходимости соблюдения общественного интереса. В данном случае основным критерием, послужившим основанием для отмены решения суда первой инстанции, являлось возможное нарушение интересов трудового коллектива театра.

К прецедентным можно отнести и решение Московского губернского суда по делу № 63302 1927 года по гражданскому иску переводчика В. Алексеева к Большому театру СССР.

В своё время, по заказу дирекции императорских театров переводчик В. Алексеев изготовил перевод либретто оперы Дж. Пуччини «Чио-чио-сан». В соответствии с договором, авторские права на перевод переходили к Большому театру за единовременное вознаграждение. В 1925 году театр решил вернуть этот оперный спектакль в свой репертуар и оформил права собственности на либретто на основании имеющегося у него договора, заключённого по правилам Закона 1911 года. Однако Московский губсуд, рассмотрев дело и руководствуясь Декретом от 10 октября 1919 года, принял абсолютно верное решение о незаконности применения для оформления авторских прав закона, утратившего силу в результате национализации прав и признания ранее заключённых издательских договоров недействительными: «Ответчик, желая закрепить за собой и получить в собственность либретто оперы, обязан был заключить с автором новый договор на основе нового закона об авторском праве, а не ссылаться на утратившую всякое юридическое значение дореволюционную сделку бывшей дирекции императорских театров с автором».

Аналогичное решение постановил в 1928 году Ленинградский окружной суд по гражданскому делу № 6978.

В журнале «Судебная практика» № И за 1929 год было опубликовано разъяснение Верховного суда РСФСР по иску гражданина Шарбе к издательству Ассоциации Художников Революционной России (АХРР). АХРР выполнила заказ сторонней организации на разработку макета книги. Шарбе, являясь штатным сотрудником издательства, в рабочее время выполнил данное ему служебное задание, после чего макет книги был передан заказчику. Однако непосредственный исполнитель после этого потребовал от работодателя дополнительной выплаты ему, как автору произведения, а получив отказ, обратился в суд. Верховный суд РСФСР в своём разъяснении указал на «отсутствие авторского права на труд, созданный служащим учреждения в порядке выполнения служебных обязанностей». В данном случае Верховный Суд опирался на действующее совместное постановление ЦИК СССР и СНК СССР от 16 мая 1928 года «Основы авторского права».

Между тем профессор И. Я. Хейфиц в своём комментарии по данному поводу писал о том, что «практика по данному делу утверждает, что авторское право на произведение, созданное служащим учреждения, имеется на общем основании, но что оно непосредственно переходит к учреждению, которое его может отчудить другой организации, как это и имело место». [1.263].

Постановлением № 7 от 15 апреля 1929 года Пленум Верховного суда РСФСР разъяснял порядок применения положений Декрета об основах авторского права от 30.01.1925 по делу автора Доронина к Госиздату о взыскании в пользу автора 580 рублей за помещение ряда его произведений в сборниках «Новая деревня» (книга для чтения), составленных Волынской, Соловьёвой, «Сатирический чтец-декламатор» Абрамского и «Чтец-декла-матор» Серёжникова. Принимая решение о взыскании с ГИЗ, Московский губернский суд руководствовался тем, что признал заимствования на произведения Доронина значительными по размеру и превышающими указания Декрета ВЦИК СНК РСФСР от 11 октября 1926 года «Об авторском праве» и Постановления ВЦИКа от 23 января 1928 года. ГКК своим постановлением отменяет решение Московского губернского суда от 9 октября 1928 года.

Рассмотрение гражданского дела было прекращено по следующим основаниям:

— ст. 7 «авторского закона», в соответствии с которой «ставки на гонорар, уплачиваемый согласно части 2 ст. 5 постановления Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров Союза ССР об основах авторского права за публичное исполнение, устанавливаются Народным Комиссариатом Просвещения РСФСР или автономных республик, по принадлежности», обратной силы не имеет, «потому позаимствования следует признать незначительными»;

— все указанные сборники подходят под п. «в» ст. 4 «Основ авторского права», «как относящиеся к политико-просветительным произведениям».

При постановлении решения один из членов ГКК, не согласившись с позицией коллег, заявил особое мнение о том, что «ст. 7-а[210] должна иметь обратное значение, ибо судебная практика приняла эту статью как критерий, не прибегая к экспертизе в отдельных случаях, и что „Чтец-декламатор“ не является сборником политико-просветительного характера, и во всяком случае о характере данного сборника необходимо было заслушать мнение председателя НКПроса».

Тем не менее Пленум Верховного Суда РСФСР по данной жалобе постановил:

«Находя, что авторское право является исключительно законом, и распространительному применению не подлежит; что поэтому закон, ограничивающий право перепечатки отрывков из чужих произведений, по общему правилу не может иметь обратной силы, особенно в случаях, когда ответчиком является государственный или кооперативный орган; что в отношении исков авторов, основанных на нарушении авторского права за время с 30 января 1925 года по 23 января 1928 года вопрос о значительности или незначительности позаимствований из чужих произведений решается судом в каждом отдельном деле, исходя из характера книги, цели её издания, удельного веса перепечатанных отрывков и т. п. при чём вопрос о том, издана ли книга в политико-просветительных целях или нет, решается также судом; что п. 3 мотивов определения ГКК Верхсуда о том, кто является ответчиком по иску — Госиздат или составитель, — как спорный и не имеющий отношения к данному делу, подлежит исключению из указанного определения. Определение ГКК Верховного суда РСФСР от 21 января 1929 года отменить и дело передать на новое рассмотрение ГКК».

Как мы видим, большинство обращений в судебные инстанции от авторов литературных произведений действительно чаще всего касались технических вопросов, таких как нарушения условий типового издательского договора: несвоевременная выплата гонораров, отказы государственных издательств от выплаты вознаграждения, самовольное изменение (уменьшение или увеличение) заявленного в договоре тиража, оговорённые сроки выхода книг и т. д.

По мнению большинства судей, материальные интересы писателей относились к категории интересов частных лиц, объективно противоречащих интересам государства. То есть в таких случаях суд защищал не столько закон, сколько государственные интересы в лице ГИЗ.

При этом существовавшая система централизованного распределения различных благ и привилегий государственными и общественными организациями формировала особый тип патерналистских отношений между представителями власти, от которых зависела раздача «пряников», и теми, кто мог на них претендовать.

В этом смысле письмо управляющего делами ЦК ВКП(б) Т. П. Самсонова А. И. Стецкому, В. Я. Кирпотину и Л. М. Кагановичу, написанное 12 июня 1933 года, было довольно характерным: «Большинство писателей если хорошо подмечают жизненные явления, то в делах хозяйственных и технических часто испытывают ряд довольно значительных неудобств. Если иметь в виду, что писатели на данном этапе уже перестали жить и работать „единоличниками“, то для этого им надо прийти на помощь извне, так как сами писатели из-за характера своей работы едва ли сумеют наладить жизнь…» И далее: «Всем известно, что писатели — большие человеческие оригиналы с рядом особенностей и причуд».

Ещё одно из известных нам гражданских дел, связанных с иском к Ленинградскому отделению Государственного издательства (Госиздата), также было связано с невыплатой ГИЗ одному из авторов дополнительной части гонорара в связи с тем, что издательство увеличило размеры тиража без согласования с ним. Так как между сторонами издательский договор отсутствовал, юрисконсульт ГИЗ сослался на то, что в данной работе «вовсе не требовалось со стороны автора проявления того творчества, которое поставлено под защиту закона об авторском праве; в данном случае речь идёт только о технической работе, а не о творческом труде, который только и подпадает под действие закона об авторском труде…» Ленинградский окружной суд в иске автору отказал, согласившись с доводами ответчика, а данное решение было утверждено в апелляционной инстанции Ленинградским областным судом (Определение от 08.02Л930 по делу № 63199-30).

23 декабря 1933 года в гражданской коллегии Мосгорсуда было заслушано дело по иску автора С. М. Савина к издательству «Советский писатель» о взыскании 7000 рублей авторского гонорара. Участник Первой мировой и Гражданской войн Лев (Савелий) Савин с началом НЭПа организовал в Ленинграде химчистку «Пеклис», которая, по всей видимости, особых прибылей ему не принесла. Во время отпуска в Кисловодске предпринимателю посчастливилось познакомиться с Алексеем Толстым, который благословил нэпмана на нелёгкий писательский труд. Вскоре из-под пера начинающего писателя появляется роман «Нафта» о развитии нефтяной промышленности России и установлении советской власти в Азербайджане.

Издательство заключило с автором договор на второе издание романа, по которому обязывалось выплатить ему 12 000 рублей (это примерно соответствовало зарплате советского инженера за 10 лет), химчистка столько отродясь не давала. Однако, так как первое издание «Нафты» особых перспектив не имело, то издательство «Советский писатель» вернуло рукопись автору «за непригодностью». Издательский договор, по которому Л. Савин уже получил 5000 рублей, был расторгнут. Писатель подаёт иск в народный суд Советского района города Москвы и выигрывает дело, нарсуд поставил взыскать в его пользу 7000 рублей.

Однако Мосгорсуд это решение, как необоснованное, отменил, установив, что в соответствии с издательским договором писатель должен был переработать книгу для второго издания, чего по каким-то причинам решил не делать. Отсутствие переделок в тексте было установлено экспертизой, проведённой в ССП, там же книге был дан отрицательный отзыв. В итоге в удовлетворении заявленных исковых требований Л. Савину было отказано.

Существовавшие запреты республиканским издательствам переиздавать отдельные произведения, на выпуск которых уже были заключены договора с ГИЗ, вызывали серьёзные споры и дискуссии, в том числе на партийных съездах и конференциях.

С момента принятия «Основ» советские правоведы увидели определённые изъяны принятого закона в части защиты положения автора, оказавшегося практически беззащитным перед монополией государственного издательства. Эти упущения, по их авторитетному мнению, корректировались судебной практикой. Так, например, довольно «вольное трактование» отсутствия конкретных данных о тираже в типовом издательском договоре как возможность для издательства публиковать любое количество экземпляров произведения без согласования с автором было признано неправильным Гражданско-кассационной коллегией Верховного суда РСФСР. Высшая судебная инстанция указала, что «если в договоре стороны упустили указать какие-либо существенные условия, договор или становится вследствие этого недействительным, или же недостаточные условия восполняются судом в переделах, установленных практикой для данного рода отношений; по последнему пути пошёлгубсуд и поступил совершенно правильно…» (дело № 32 722–26 г.).

В свою очередь постановление Наркомпроса РСФСР от 08 июня 1930 года «О ставках авторского гонорара за нарушение авторского права» устанавливало 50 % дополнительное вознаграждение от установленной ставки авторского гонорара в качестве штрафа за издание либо другие формы использования произведения без согласия его автора.

При всём этом литераторы старались не забывать, что их доходы находятся в прямой зависимости от позиции государственного издательства, порой весьма непредсказуемой.

Например, в 1936 году бывший командир партизанского отряда, участник Гражданской войны на Украине Дмитрий Петровский, ставший писателем и активным функционером ЛЕФ, заключил с Гослитиздатом договор на опубликование драмы в стихах «Данило Донбасс», по которому получил 60 % от суммы причитавшегося ему авторского гонорара. Затем, в соответствии с договором, сдал рукопись, но она пролежала в редакции более двух лет и была возвращена автору ввиду её «низкого идеологического и художественного уровня». После чего «красный партизан» предоставил в издательство ещё одно своё произведение — сборник стихотворений «Рансельваль», но и его постигла неудача — стихи оказались плохие, и набор был рассыпан. По требованию издателя автором были внесены необходимые корректировки, и книгу вновь набрали, но уже через полгода издательство сообщает ему о том, что печатать его произведения всё-таки не будет. Короче говоря, издевались издатели над ветераном войны как могли… Петровский обращается в суд, который после длительного разбирательства приходит к выводу: гонорар за сборник «Рансельваль» и драму «Данило Донбасс» необходимо выплатить полностью, а в выдаче авторского вознаграждения за сборник «Тема поэта» истцу отказать.

Похожая ситуация сложилась и с книгой А. Бека «Доменщики», когда после её подготовки к публикации сотрудники издательства решили на всякий случай показать рукопись в Наркомате тяжёлой промышленности. Ответственные сотрудники профильного комиссариата проявили бдительность и распознали в героях производственного романа вредителей. Итог был очевиден…

И только случайно не закончился судебным разбирательством конфликт, связанный с ленинградскими гастролями МХАТ в июне 1934 года. Московский театр в «культурной столице» представлял популярные пьесы М. А. Булгакова «Мольер» и «Дни Турбиных». Однако по не установленной причине положенных ему отчислений от сборов драматург в полном объёме не получил, при этом театральная бухгалтерия ссылалась на недобросовестность организаторов гастролей. Сам же Михаил Афанасьевич грешил на Всеросскомдраму — продолжателя дела Общества русских драматических писателей и композиторов, существовавшего с 1883 по 1924 год и ответственного за выплаты драматическим писателям. Супруга драматурга Е. С. Булгакова вспоминала: «Перерыв в ужине для делового разговора с Таниным. М. А. категорически отказывается идти в Верховный Суд, чтобы требовать с ленинградских жуликов-директоров деньги за мхатовские гастроли. Оказывается, они говорили Танину[211]: „У Булгакова и так бешеные деньги“. Откуда? С одного МХАТа? Да и потом, не в этом же дело. Они же не доплатили. Но М. А. настаивает, что всё это должен делать Всеросскомдрам, что он плохо защищает авторские права». [1.73]

Когда-то, когда М. Булгакову было особенно трудно, его морально и что немаловажно — финансово поддержал В. В. Вересаев. Михаил Афанасьевич постоянно помнил о своём долге и 2 августа в письме к Викентию Викентьевичу, проводившему лето в Звенигороде, в очередной раз сообщал о своих безуспешных попытках получить в Ленинграде гонорар с театров, в которых МХАТ играл на гастролях «Дни Турбиных», и о том, как «Елена Сергеевна, вооружённая доверенностью, нагрянула во 2-й из театров — Нарвский дом культуры», как до сих пор не получено ни копейки, несмотря на усилия энергичной защитницы его интересов. «…А я мечтаю только об одном счастливом дне, когда она добьётся своего и я верну Вам мой остающийся долг, и ещё раз Вам скажу, что Вы сделали для меня, дорогой Викентий Викентьевич! Ох, буду я помнить годы 1929–1931!»

Драматург мог, конечно, обратиться с заявлением в милицию, тем более что в УК РСФСР (ред. 1922 года) состав о нарушении авторского права был закреплён в главе о государственных преступлениях. Соответствующая статья выглядела следующим образом: «Самовольное издание, размножение с целью сбыта литературных, музыкальных и вообще художественных произведений, призванных достоянием Республики» (ст. 101 УК РСФСР). При этом её диспозиция была аналогична ч. 2 ст. 620 Уголовного уложения 1903 года в его первой редакции.

В следующей редакции уголовного закона (1926) состав о нарушении авторского права уже находился в главе об имущественных преступлениях. По ст. 177 УК РСФСР ответственность наступала за «самовольное использование литературных, музыкальных и иных художественных и научных произведений с нарушением закона об авторском праве». По сравнению с ранее действовавшей нормой, из кодекса изъяли корыстную цель в виде сбыта. Однако, по мнению советских цивилистов, спорным оставался вопрос о том, охватывала ли ст. 177 нарушение права авторства. Пленум Верховного суда РСФСР в разъяснениях от 21 ноября 1927 года указывал: «В случаях, когда кто-либо выдал за своё или использовал чужое сочинение или видоизменил его без согласия лица, имеющего на него авторские права, он несёт личную ответственность в гражданском или уголовном (ст. 177) порядке».

В разъяснении Верховного Суда РСФСР от 19 ноября 1928 года относительно применения данных положений высшая судебная инстанция указала, что «уголовной ответственности по ст. 177 УК подлежат лишь те случаи нарушения авторского права, которые заключаются в умышленном видоизменении чужого произведения, злостном извращении или злостном использовании чужого произведения».

В советской юридической литературе говорилось, что эти статьи Уголовного кодекса практически не применялись. То есть, несмотря на то что уголовная ответственность за плагиат была предусмотрена в законе, в архивах судов такие дела практически отсутствовали.

Основной причиной такому положению дел, как всегда, являлась проблема доказывания умысла у нарушителя чужого права, а также «злостности» в его действиях. Возможно, что по этим же причинам основные вопросы, связанные с «заимствованиями», литераторы старались обсуждать в своей профильной организации конфликтной комиссии Всероссийского союза писателей, а в особо сложных случаях обращались с жалобами в ЦК ВКП(б).

Судя по архивам и прежде всего — материалам периодической печати того времени, самими известными примерами плагиата было использование текстов литературных произведений, которые уже раньше были опубликованы в дореволюционной печати, то же самое касалось и переводов, к более редким — несанкционированное использование сюжета иностранного произведения или образа его главного героя.

В 1925 году по инициативе известного журналиста и издателя В. А. Попова вышел в свет первый номер советского журнала путешествий, приключений и научной фантастики «Всемирный Следопыт». Для Попова приключенческие издания — это специализация, ранее он возглавлял популярный журнал «Вокруг света».

«Следопыт» издавался крупнейшим московским негосударственным издательством «Земля и Фабрика» (ЗИФ)[212], и в нём печатали произведения А. Конан Дойла, Н. Шпанова, М. Зуева-Ордынца, В. Яна, В. Ветова, А. Линевского, А. Платонова, здесь же Александр Беляев опубликовал свои первые произведения «Последний человек из Атлантиды» (1925), «Остров погибших кораблей» (1926), «Хойти-Тойти» (1930).

За четыре года издания тираж журнала вырос почти в 10 раз и составил немыслимые 100 000 экземпляров, а с 1926 года в качестве приложения к нему стала выходить популярнейшая книжная серия «Библиотека „Всемирного Следопыта“» с произведениями русских и иностранных авторов, а также 12 номеров «Вокруг света» и «Туриста».

Know-how редколлегии было проведение конкурсов, на которые молодые писатели присылали свои первые опусы, для их правильной мотивации были установлены 10 денежных премий. На второй литературный конкурс, проходивший в 1928 году под девизом «Путь», киевлянином Леонидом Черняком был представлен фантастический рассказ «Предки», который был признан редакционным жюри заслуживающим 8-й премии в сумме 150 рублей (среднемесячная зарплата в Московской области в 1928 году составляла 75 рублей).

Рассказ был напечатан в первом номере «Следопыта», но как только его экземпляры попали к подписчикам, редакция получила от своих читателей несколько писем, в которых они были возмущены тем, что редколлегия была введена в заблуждение гр. Черняком, целиком переписавшим свой рассказ со страниц журнала «Аргус» за 1913 год, где он был напечатан под тем же заголовком и принадлежал перу покойного русского писателя-фантаста Сергея Соломина (лит. псевдонимы Строев, С. Суходольский, Мерлин, Вер, Гулливер). Скоро сотрудники редакции смогли отыскать и сами экземпляры этого номера «Аргуса», в качестве доказательства.

В «Следопыте» как могли пытались оправдаться: «Конечно, члены редакции и жюри не могут знать содержание всех прежних журналов, и только у некоторых из наших многочисленных друзей-читателей могли случайно сохраниться номера „Аргуса“. Поступок гр. Черняка с рассказом „Предки“ относится к категории литературного мошенничества». Установив факт плагиата, редакция подала на мошенника жалобу киевскому прокурору, обвиняя Черняка в заведомом мошенничестве, ответственность за которое было предусмотрена ч. 1. ст. 169 Уголовного кодекса УССР.

«Да будет неповадно другим непорядочным личностям совершать подобные проделки и тем самым вселять у редакции недоверие к рукописям неизвестных ей авторов, присылаемым нам с периферии, — недоверие тем более неприятное, что „Следопыт“ не делает ставки на известные литературные имена, а старается находить и выдвигать даровитых молодых писателей из гущи жизни».

Как выяснилось в ходе разбирательства, единственное, что плагиатор действительно сделал сам, — это написал к чужой рукописи свой стихотворный эпиграф:

И если б даже в самом деле

На ложном я стоял пути, —

Но этот путь, однако ж, с честью

Я до конца хочу пройти…

Дело гражданина Л. Черняка было передано в народный суд г. Киева, который приговорил его к лишению свободы сроком на 6 месяцев без строгой изоляции. Однако, принимая во внимание, что степень социальной опасности осуждённого не требует изоляции от общественности, а деньги автор получить не успел, суд заменил приговор на условный с испытательным сроком три года.

Гонорар в размере 150 рублей, причитающийся автору рассказа «Предки», своевременно не выданный гражданину Л. Черняку, был передан редакцией в фонд строительства самолета «ЗИФ».

7 мая 1929 года известный фельетонист Давид Заславский[213] опубликовал в «Литературной газете» статью «О скромном плагиате и о развязной халтуре», где не только дал практические советы начинающим плагиаторам, но и оценил проступок незадачливого литератора как незначительный: «Теперь уже известно, куда ведёт ложный путь Леонида Черняка. Через скамью подсудимых он ведёт в Допр и исправдом. Леонид Черняк — мошенник и плагиатор. Его литературное творчество выразилось только в том, что под рассказом покойного литератора Соломина, напечатанным в журнале „Аргус“ в 1913 году, он поставил свое имя.

Газета „Вечерний Киев“, откуда заимствовано мной сообщение о Черняке, полагает, что Черняк с честью пройдёт до конца избранный им „ложный путь“. Не знаю, что скажет он на суде в свою защиту. Но погубила его, собственно, только его простота, его полное незнакомство с литературными нравами. Он дословно, не меняя ни слова, переписал рассказ другого писателя. Это воровство, плагиат. За это он будет осуждён, покрыт вечным презрением, навсегда отвергнут от литературы. Но если бы он изменил фамилии действующих в рассказе лиц, если бы он дал рассказу другое заглавие, если бы он переделал отдельные фразы, если бы, например, вместо слов „затрубила труба“, написал „прозвучала фанфара“, то был бы он не мошенником и плагиатором, а только литератором-халтурщиком, и никакому уголовному суду он не подлежал бы, и самое большое — ругнули бы его в газете, и он сам бы ругал ругателей своих, и был бы он только развязным человеком, и попробовали бы вы отнять у него премию и право на славу?

Черняк совершил плагиат. Это несомненно. Но я не сказал бы: „наглый плагиат“. Я сказал бы — скромный плагиат, даже честный плагиат. Он совершил плагиат, подкупающий своей безыскусственностью и простотой. Сравнить только с этим немудреным человеком иного развязного халтурщика…».

7.2. «Псевдопереводные» романы — это как?

Идеологические подразделения ЦК ВКП(б), анализируя литературные предпочтения советских людей, пришли к выводу о том, что в планах издательств явно недостаёт массовой литературы. Можно, конечно, представить себе вузовца или совслужащего, который коротает вечера за штудированием трудов К. Маркса — Ф. Энгельса или, на худой конец, Н. И. Бухарина, но вряд ли такая картина была типичной. В числе основных задач, которые стояли перед наркоматом просвещения, было не только достижение всеобщей грамотности населения, но и приучение людей к самому процессу чтения. Показательны в этом отношении тезисы, озвученные Л. Троцким в неоднократно упоминаемой в тексте книге «Литература и революция»: «Имеется потребность в советском Жюль Верне, который мог бы увлечь грамотных рабочих и сельский пролетариат величественной перспективой социалистического строительства». Эту позицию разделял Анатолий Луначарский: «Мы, бесспорно, наиболее заинтересованы во влиянии на массы (…) Необходима, очень необходима массовая книга, в том числе и беллетристическая». Призыв дать советским людям доступную по содержанию (без излишней премудрости) литературу был во многом связан с популярной идеей провести читателя «через Пинкертона — к Шекспиру». Ведь, как учил свою паству Лев Давидович, «за влеченьем к розыскному героизму и кинематографической мелодраме скрывается глубинный, хоть ещё полуслепой, социальный идеализм. Завтра он станет зрячим. Пинкертон будет одолён, а миллионами, впервые разбуженными к сознательной духовной жизни, будет заложена основа для сравнительно более широкого и более человечного искусства, нежели наше».

Про более «человечное искусство, нежели наше» говорить не берусь, но то, что для читателя, привыкшего к определённому набору повседневного чтива, национального материала катастрофически не хватало, — это точно.

В данном конкретном случае идеологическая задача совпала с экономической мотивацией советских «капиталистов» периода НЭПа — заработать как можно больше, пока ещё имелась такая возможность, а так как российский предприниматель с точки зрения способов личного обогащения во все времена отличался исключительной всеядностью и конформизмом, то решение «каким образом скрестить жабу и гадюку» нашли в создании библиотеки ранее «неизвестных» приключенческих романов как популярных зарубежных писателей, так и «вновь открытых». Таким образом сохранённая матрица начала наполняться новым содержанием в необходимом объёме.

Формально издательство, заключая договор с автором перевода «чужого» литературного произведения, должно было поинтересоваться не только судьбой создателя оригинального текста, но и как минимум предусмотреть возможность выплаты ему авторского вознаграждения. Должно было… но не предусматривало.

Позволю себе некоторое замечание по этому поводу. Точно такая же ситуация практически в деталях повторилась в 1990–2000-х годах на рынке русского искусства и антиквариата, как известно, переживавшего взрывной рост в то святое время. Крупные и не очень искусствоведы, неожиданно ставшие арт-дилерами, ухитрялись не только добывать из «запасников», то есть в самых неожиданных местах, произведения русских художников, но и создавать новые — это когда мелкий европейский живописец после несложных манипуляций реставратора становился нечаянно открытым «гением» русского классического или, не приведи Господь, авангардного искусства.

В начале XX века по аналогичным причинам российская массовая литература также бессовестно копировала зарубежные жанровые образцы в виде публикации вроде «Приключения петербуржского Макарки Душегуба» (1901), «Страшный преступник и разбойник Федот Чуркин: криминальный роман в 4-х частях» (1906), «Ванька Каин, знаменитый московский сыщик» (1900) и пр. Самыми популярными изданиями были дешёвые книжки о приключениях Шерлока Холмса, Ната Пинкертона, Ника Картера (с 1907 по 1909 год российский книжный рынок был запружен 150 выпусками серии «Нат Пинкертон, король сыщиков», 105 выпусками серии «Ник Картер, американский Шерлок Холмс», 48 выпусками серии «Гений российского розыска И. Д. Путилин» и 111 выпусками серии «Генрих Рау, Железная рука, знаменитый атаман XIX века»).

В новой, уже советской литературе, которая тестировала такой же высокий спрос на аналоги, это явление в условиях вынужденного импортозамещения приобрело совершенно иные масштабы: к середине 1925 года было опубликовано почти 200 авантюрных романов, большая часть которых остались в истории как «псевдопереводные», отличавшиеся от обычных наличием объекта авторского права при отсутствии самого автора оригинального произведения.

Довольно скоро выяснилось, что создателями захватывающих историй были сами «переводчики». Так, роман Жоржа Деларама «Кто смеётся последним» оказался написанным Юрием Слёзкиным, Сергей Заяицкий в этом же качестве выступал под именем Пьера Дюмьеля, автора приключенческой драмы «Красавица с острова Люлю». Борис Ипатов стал известен как переводчик (на самом деле автор) сатирического произведения «Блеф. Поддельный роман» американца Риса Уильки Ли, который, кстати, вышел в серии «Библиотека всемирной литературы» с предисловием Алексея Толстого.

В захватывающей авантюре по молодости отметилась и будущая главная «по Ленину» — Мариэтта Шагинян (кстати сказать, замечательная и действительно талантливая писательница), которая под именем американского рабочего Джима Доллара написала роман-сказку «Мессменд, или Янки в Петрограде», ставшую суперпопулярной. Нельзя не вспомнить и такой шедевр советской литературной мистификации, как пародийный роман-монтаж «Зелёные яблоки», который вышел в 1928 году в частном харьковском издательстве «Космос» как «переведённый с американского» Николаем Борисовым. На обложке его авторами были указаны семнадцать самых издаваемых иностранных писателей: Майкл Арлен, Роберт Стивенсон, Жюль Ромен, Марк Твен, Виктор Бридже, Виктор Маргерит, Стефан Цвейг, Джек Лондон, Герберт Уэллс и др., а также вымышленный «иностранный» литератор Корнелиус Крок, которого издатели обозначили как автора идеи компилированного текста (здесь ситуация с авторскими правами вообще стала катастрофической).

Переводчик Николай Борисов уже был хорошо известен по «головокружительным боевикам», опубликованным в 20-е годы, — кинороманам «Укразия» и «Четверги мистера Дройда». В этом случае талантливый литератор не только придумал от начала и до конца образ английского заключённого Корнелиуса Крока, который якобы от скуки, читая великие британские романы в тюремной камере, сочинял за их создателей продолжение сюжетов, но и спародировал труд целого авторского коллектива — приключенческий роман «Большие пожары», напечатанный по инициативе Михаила Кольцова в «Огоньке» в 1927 году. Среди создателей этого невероятного по своему нахальству проекта были почти все значительные советские писатели-попутчики: А. Грин, Л. Леонов, Ю. Либединский, Вл. Лидин, И. Бабель, Б. Лавренёв, К. Федин, Н. Ляшко, А. Толстой, М. Слонимский, М. Зощенко, В. Инбер, В. Каверин и другие, всего 25 человек!

В украинской столице — Харькове — был опубликован шпионский роман «Запах лимона» Льва Рубуса (под этим псевдонимом скрывались его настоящие авторы Лев Успенский и Лев Рубинов), сразу же ставший библиографической редкостью. При этом писатели, сами того не подозревая, настолько точно изобразили технологию работы спецслужб, что сотрудники ленинградского «Большого дома» посчитали публикацию несвоевременной. По этой причине пришлось передать рукопись в частное издательство «Космос»[214].

Подобная технология оригинальностью не отличалась и в России была известна ещё с XVIII века, если не раньше. Основной целью авторов в подобных случаях было зарабатывание денег, поэтому обвинять их в этом — последнее дело, сами они этого никогда не скрывали. С точки зрения действовавшего советского авторского законодательства откровенный плагиат в этих произведениях обнаруживался довольно сложно, речь могла идти только о недобросовестном заимствовании некоторых сюжетных линий, сама форма произведения — перевод оригинального текста — и вовсе лишала возможности правообладателя, если бы он даже неожиданно появился, предъявить какие-либо претензии.

Так как введение доверчивого читателя в заблуждение относительно истинного авторства книги рассматривалось законодателем как мелкое мошенничество, то и ответственность за него, по уголовному закону, возлагалась не на исполнителя (переводчика), а на заказчика, то есть непосредственно на издателя.

7.3. Честный плагиат

У поэтов есть такой обычай

— В круг сойдясь, оплевывать друг друга.

Магомет, в Омара пальцем тыча,

Лил ушатом на беднягу ругань.

Он в сердцах порвал на нем сорочку

И визжал в лицо, от злобы пьяный:

«Ты украл пятнадцатую строчку,

Низкий вор, из моего „Дивана“!»

Дм. Кедрин. Кофейня

В 1932 году Демьян Бедный написал стихотворную балладу «Как 14-я дивизия в рай шла». Надо сказать, что даже для такого популярного представителя похабного, а следовательно, популярного в народных массах жанра частушек и куплетов, как Ефим Придворов, это его произведение является просто апофеозом пошлости — возможно, поэтому его и включили в советскую школьную хрестоматию. Остановись бывший придворный кремлёвский поэт на стихотворном её варианте — и беды бы не было, но захотелось Придворову славы пролетарского драматурга, для чего он и переделал балладу в масштабное антирелигиозное обозрение «Как 14-я дивизия в рай шла. Занимательное, дива и любопытства достойное, силой благочестия и убеждения исполненное и красноречием дышащее народное зрелище в трёх священнодействиях, с музыкой, пением, танцами».

Демьян Бедный в кремлёвской квартире на фоне собственной библиотеки

Учитывая исключительно развлекательный жанр революционной пьесы, дирекцией Центрального управления цирками она была включена в постановочный план Московского мюзик-холла! Однако коллеги незамедлительно увидели, что сюжет «14-й дивизии» заимствован у Михаила Булгакова и является стихотворным переложением «вещего сна» героя романа «Белая гвардия» 30-летнего полковника Алексея Васильевича Турбина, отрывки которого печатались в журнале «Россия» ещё в 1925 году: «— Как же вы? — спрашивал с любопытством и безотчётной радостью доктор Турбин, — как же это так, в рай с сапогами, со шпорами? Ведь у вас лошади, в конце концов, обоз, пики? — Верите слову, господин доктор, — загудел виолончельным басом Жилин-вахмистр, глядя прямо в глаза взором голубым, от которого теплело в сердце, — прямо-таки всем эскадроном, в конном строю и подошли. Гармоника опять же. Оно верно, неудобно… Там, сами изволите знать, чистота, полы церковные».

И в балладе:

Пронеслася мимо старухи кавалерия.

Прогремела за ней артиллерия.

Потом, за ротою рота,

Пошла боевая пехота, —

До раю шла, кому как угодно,

Свободно.

Перед раем — построившись повзводно,

С музыкой впереди, словно на параде

Где-нибудь в Москве аль Петрограде.

Строго говоря, в соответствии с п. 6 ст. 9 Постановления ЦИК СССР и СНК СССР от 16 мая 1928 года «Основы авторского права» не являлось нарушением авторского права «пользование чужим произведением для создания нового произведения, существенно от него отличающегося, с тем, однако, что переделка повествовательных произведений в драматические и киносценарии и наоборот, а равно драматических произведений в киносценарии и наоборот допускается лишь с согласия автора или его правопреемников». То есть с точки зрения закона это было как бы не нарушение, но спросить у автора оригинального произведения всё равно было надо.

Надо сказать, что кульбит, исполненный кремлёвским скоморохом, был довольно опасен, так как к 1932 году произведения Михаила Булгакова практически перестали печатать, а его пьесы «Бег», «Зойкина квартира», «Дни Турбиных» были полностью изъяты из репертуара театров. В статье о Михаиле Афанасьевиче в «Литературной энциклопедии», вышедшей в 1930 году, отмечалось, что «Михаил Булгаков не сумел ни оценить гибели старого, ни понять строительства нового. Его частые идейные переоценки не стали поэтому источником большого художественного творчества… М. Булгаков вошёл в литературу с сознанием гибели своего класса и необходимости приспособления к новой жизни. Принял победу народа не с радостью, а с великой болью покорности». Да и что, собственно, нужно было спрашивать у врага народа?

Несмотря на тотальную нехватку оригинальных драматических произведений, связанных с советской тематикой, пьеса Д. Бедного сразу же попала под огонь критиков, которым прежде всего не понравилась её форма — как следовало из названия, постановка планировалась в духе народного балагана. Почувствовав неладное, Ефим Алексеевич, как всегда, обратился за защитой к И. В. Сталину — направил ему письмо с подчёркнуто уважительной интонацией, а не как раньше, когда мог запросто обращаться к вождю «Родной»:

«Глубокоуважаемый] Иос[иф] Виссарионович. При создавшихся — совершенно катастрофических для меня — обстоятельствах мне не остаётся другого выхода, как обращения к Вам. Прошу я немногого: организации в Мюзик-Холле ЗАКРЫТОГО показа моей „Дивизии“, на котором могли бы присутствовать и Вы. Дело идёт вовсе не о пустяке. Гениальный анекдот давно влёк меня к себе и послужил темой для брошюры. Теперь он мною инсценирован. Задача, которая была поставлена мною и разрешалась в содружестве с совершенно исключительными по талантливости мастерами (режис[сёр] Каверин и худож[ник] Сапегин), была: положить начало театру НАРОДНЫХ ЗРЕЛИЩ. Кто знает историю таких „зрелищ“, тот в оценке спектакля не впадёт в ту ошибку, в которую впадают некоторые товарищи, стыдливо опускающие свои целомудренные глаза при показе некоторых моментов спектакля. Народное зрелище есть народное зрелище. Ему присуща некоторая грубоватость — чисто внешняя, ядрёность, сочность. На сцене не припудренные развратные маркизы, а здоровые деревенские девки. Нет зализанной пошлости, есть здоровая откровенность живой непосредственности. Зритель первых рядов, который брезгливо подожмёт губы, должен проверить себя: не говорит ли в нём остаток наследственного или нажитого БАРСТВА, сомнительного эстетства и трусости. Спектакль должен быть проверен прежде всего на рабочем зрителе. Но до этого зрителя пьеса дойдёт уже будучи обкорнанной, зализанной, изуродованной. Мною и Кавериным принимаются во внимание многие дельные указания, но не все. Есть сцены (напр., полицейского архангела с девушкой), удаление которых для нас непереносимо. Мы просим строгого и окончательного просмотра пьесы, которая — на что у нас имеются данные — будет иметь успех именно у того нерафинированного зрителя, для которого мы создавали и оформляли пьесу, и будет первым шагом к созданию театра народных зрелищ, театра феерии, мелодрам, патетических представлений, балаганных площадок, словом, всех тех форм, которые наиболее доходчивы к массовому зрителю. Как агитатор, я видел перед собою новое широкое поле, новые способы воздействия зрительно-агитационного. Новизна и смелость моего первого „художественного балагана“, вызвав восторги одних, приводят в раздражение других. Орудуют активно — последние. Вокруг пьесы образуется нездоровая атмосфера. Я уже видел 180-градусные повороты в оценке: „великолепно, но знаете…“ И — оглядка. Не будет ли какой установки. Пока явная установка — на свистопляску. По инерции. Я, еле державшийся от работы и треволнения на ногах, вчера свалился. Ушёл из театра, махнув рукой на всё. Спектакль отложен снова на несколько дней. По городу ползут слухи.

Убийство пьесы — в связи с рядом других тяжёлых обстоятельств — приобретает для меня значение полнейшей творческой катастрофы в момент, когда я весь ушёл в работу по созданию оперы к 15-летию Окт[ября] и пантомимы об электрификации Волги. Масса планов. И всё это рушится.

Вы видите, что мне ничего не оставалось, как писать это письмо. Придите, посмотрите и судите» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 702. Л. 66–66 об. Машинописный подлинник на бланке «Демьян Бедный. Москва. Кремль». Подпись — автограф. Имеется штамп: «Прот. П. Б. № 97. п. 25/2». Есть подчёркивания).

Сам Иосиф Виссарионович на премьеру ожидаемо не пришёл, но и без внимания обращение не оставил. 17 апреля 1932 года Политбюро поручило выездной комиссии в составе К. Е. Ворошилова, А. Енукидзе, А. П. Смирнова, Шмидта присутствовать на спектакле и дать ему свою оценку. Участие наркома по военным и морским делам Клима Ворошилова в комиссии предопределило её положительное заключение. Вместе с художниками-баталистами поэт входил в круг деятелей культуры, опекаемых легендарным командармом. Секретарь Президиума ЦИК Авель Енукидзе, по слухам, отдававший всё свободное время театру академическому, поэтому его мнение об антирелигиозном балагане на сцене тоже было предрешено, но было оформлено в докладе в Политбюро ЦК ВКП(б) как особое.

19 апреля 1932 года партийная комиссия, по итогам просмотра спектакля, резюмировала: «По поручению ЦК мы просмотрели сегодня в театре „Мюзик-Холл“ пьесу Демьяна Бедного „Как 14-я дивизия в рай шла“. Пьеса наполнена острым антирелигиозным содержанием, смотрится легко и с большим интересом, вызывает массу здорового смеха. Ничего предосудительного пьеса не содержит». Но, несмотря на положительное заключение, И. В. Сталин высказался более чем однозначно: 7 июня он написал Л. М. Кагановичу: «Удалось, наконец, прочесть пьесу Демьяна Бедного „Как 14-я дивизия в рай шла“ (см. „Новый мир“). По-моему, пьеса вышла неважная, посредственная, грубоватая, отдаёт кабацким духом, изобилует трактирными остротами. Если она и имеет воспитательное значение, то, скорее всего, отрицательное. Мы ошиблись, приложив к этой плоской и нехудожественной штуке печать ПБ. Это нам урок. Впредь будем осторожны, в особенности в отношении произведений Демьяна Бедного».

Лазарь Каганович 12 июня 1932 года ответил генсеку: «Насчёт оценки „Демьяновой ухи“ я с Вами целиком согласен. Я прочитал и старую, и новую вещь, новую он сделал ещё более грубо и халтурно. Для того, чтобы быть народным, пролетарским писателем, вовсе не требуется приспособленчества к отрицательным сторонам наших масс, как это сделал Демьян Бедный. Я удивляюсь прямо, как Ворошилов мог быть в восторге от этой вещи, тем более что у Демьяна в пьесе много двусмысленностей». [1.235]

Как бы там ни было, агитка успешно была представлена зрителю, была напечатана в журнале «Новый мир», благодаря чему и получила скандальную известность. О выявленном в тексте баллады плагиате никто больше не вспоминал.

О творчестве «мужика вредного» снова вспомнили уже после его смерти и снова на уровне ЦК ВКП(б). 24 апреля 1952 года Центральный Комитет принял постановление «О фактах грубейших политических искажений текстов произведений Демьяна Бедного», в котором указывалось, что при составлении и редактировании сборников произведений Демьяна Бедного, изданных Гослитиздатом и Воениздатом, были «допущены произвол и самоуправство в обращении с текстами, в результате чего многие его стихи напечатаны с грубейшими политическими искажениями в ряде случаев до либерально-буржуазной фальсификации текстов Д. Бедного». Как установила очередная партийная комиссия, составитель сборников включил в них варианты произведений, забракованные самим поэтом, не считаясь с тем, что автор улучшал свои произведения, а в ряде случаев вносил в них исправления под влиянием партийной критики. Редактор Воениздата при редактировании одного из сборников не только не устранил допущенных составителем искажений, но самочинно сократил некоторые произведения — снял важные по политическому значению эпиграфы к ним, в результате ряд произведений Д. Бедного «по своему политическому содержанию оказался ухудшенным, а иногда и политически искажённым». На конкретных виновников допущенных нарушений были наложены взыскания. ЦК ВКП(б) обязал Главполиграфиздат, который в то время руководил издательским делом в стране, навести в издательствах необходимый порядок, исключающий возможность «повторения произвола в обращении с текстами художественных произведений».

Принимая во внимание правовую вольницу, традиционно царившую в благодарном деле перевода иностранных литературных произведений на русский язык, то есть в ситуации, когда автор оригинального произведения в СССР был в принципе лишён права на защиту сознанного им интеллектуального продукта, баталии за авторские права развернулись теперь между переводчиками.

К одной из них оказался причастен Осип Эмильевич Мандельштам.

Как известно, для абсолютного большинства советских писателей и поэтов, не вписавшихся в партийный мейнстрим, заказ на перевод того или иного зарубежного произведения нередко был единственным заработком. По воспоминаниям Анны Андреевны Ахматовой, сам Мандельштам не любил переводов: «О. Э. был врагом стихотворных переводов. Он при мне на Нащокинском <переулке> говорил Пастернаку: „Ваше полное собрание сочинений будет состоять из двенадцати томов переводов и одного тома ваших собственных стихов“. Мандельштам знал, что в переводах утекает творческая энергия, и заставить его переводить было почти невозможно». [1.15]

О. Мандельштам

И тем не менее 3 мая 1927 года О. Мандельштам подписал с крупным частным издательством «Земля и фабрика» (ЗИФ) договор на обработку, редактирование и сведение в единый текст двух уже имевшихся переводов романа Шарля де Костера «Легенда о Тиле Уленшпигеле»: один принадлежал известному переводчику А. Г. Горнфельду, другой — не менее известному В. Н. Карякину.

Свой перевод «Тиля Уленшпигеля» Аркадий Горнфельд впервые опубликовал еще в 1915 году — в первых шести выпусках «Русских записок» под псевдонимом Ю. Б. Коршан. Книжная версия была напечатана в 1919 году издательством «Всемирная литература» — в двух томах, — затем в 1925 году издательство «Молодая гвардия», а через год газета «Гудок» также перепечатывали его перевод, практически без купюр и без разрешения самого переводчика. А. Г. Горнфельд дважды подавал в суд на плагиаторов и оба раза выигрывал.

Василий Карякин свой вариант «Тиля» до описываемых событий тоже успел издать в 1916 году: первый раз — в книжном варианте, второй — в виде брошюр в качестве приложения к трём выпускам «Нивы», но до этого поводов с кем-то судиться у него не было.

В п. 1 издательского договора «ЗИФ» с О. Мандельштамом указывалось: «Редактор выполняет и представляет Изд-ву не позднее 10 июля 1927 года в совершенно готовом виде и переписанным на машинке свой труд — редактированное им произведение Костера „Тиль Уленшпигель“ на русском яз<ыке>, размером приблизительно в 20 печ. листов». Работа О. Э. Мандельштама заключалась исключительно в редактировании текста произведения и приведении его в понятный обычному читателю вид, то есть ему поручалось стилистически обработать оба имевшихся в его распоряжении перевода в контаминации (т. е. путём объединения) из двух, для чего около двух печатных листов было взято им из варианта А. Г. Горнфельда, а всё остальное — из перевода В. Н. Карякина.

Технология эта тоже не могла претендовать на оригинальность — таким же способом «ЗИФ» выпустил в 1928 году 13-томное собрание исторических романов Вальтера Скотта под общей редакцией А. Н. Горлина, Б. К. Лившица и О. Э. Мандельштама, в котором Осип Эмильевич был редактором и обработчиком текста восьми томов (Нерлер П. Битва под Уленшпигелем. Знамя. № 2.2014).

Когда в сентябре 1928 года знаменитый роман в новом его виде вышел в свет, издательство указало на титульном листе О. Мандельштама в качестве переводчика, хотя он был скорее редактором-составителем. Оба переводчика об этом ничего не знали и никаких денег за использование издательством текстов их переводов предварительно не получили.

Ошибка издательства была очевидна, и Осип Эмильевич, срочно вернувшийся из отпуска в Крыму, поспешил поставить А. Г. Горнфельда в известность обо всём произошедшем и заявил, что отвечает «за его гонорар всем своим литературным заработком».

Аркадий Георгиевич Горнфельд был известен как человек исключительно образованный — как-никак, окончил юридический факультет Харьковского университета, одновременно на филологическом факультете изучал теорию словесности и поэтику, затем в Берлинском университете прослушал курс по психологии и литературному творчеству, литературный критик, переводчик и опытный полемист, при всём этом страдавший многочисленными хроническими заболеваниями и имевший заметный физический недуг, из-за которого с конца 1920-х он практически не выходил из дома, по всей видимости поэтому и отличался на редкость злобным характером.

Неслучайно Виктор Шкловский относился к нему на удивление плохо: «А. Горнфельд — человек почтенный и украшенный многими ошибками. Так адмирал Макаров был славен своей неудачной попыткой совершить полярное путешествие на ледоколе. Горнфельд никуда не плавал и, кажется, этим очень гордится. Литературно он никого не родил, и это, вероятно, очень аристократично. Конечно, Горнфельд умнее журнала, в котором он писал, но тем хуже, так как он действовал сознательно. В литературе не надо жалости, и нужно поэтому не замалчивать бесполезность пути Горнфельда, а сделать из него памятник и пугало».

Так становилось понятно, почему А. Горнфельд решил придать этому, в общем-то, незначительному событию, связанному скорее с ошибкой издательства, чем с желанием известного поэта присвоить чужой труд, скандально-публичный характер.

В вечернем выпуске ленинградской «Красной газеты» от 13 ноября 1928 года мелким шрифтом на последней странице было напечатано письмо в редакцию члена правления «ЗИФ’а» А. Г. Венедиктова: «В титульный лист „Легенды о Тиле Уленшпигеле“ в издании „ЗИФ’а“ вкралась ошибка: напечатано „перевод с французского О. Мандельштама“, в то время как должно было стоять: „перевод с французского в обработке и под редакцией О. Мандельштама“».

Нам название этой газеты знакомо — именно в ней было опубликовано первое известие о трагическом самоубийстве В. В. Маяковского в Москве, и относилась она к категории «бульварных».

С учётом того, что издательство признало свою вину, речь шла о банальной небрежности. Тем не менее адвокат Е. А. Флейшиц[215] была уверена, что «при пересмотре советского уголовного законодательства присвоение авторства чужого произведения и извращение произведения по грубой небрежности должны влечь за собой уголовную ответственность». [1. 255]

Так вот, в вечернем выпуске газеты от 28 ноября 1928 года появилась заметка А.Е Горнфельда «Переводческая стряпня», где говорилось о том, что издательство «Земля и фабрика» «не сочло нужным сообщить имя настоящего переводчика изданного им романа, а О. Мандельштам не собрался объяснить, от кого, собственно, получено им право распоряжения чужим переводом». Далее её автор указывал на то, что, по его мнению, «французского подлинника О. Мандельштам не видел» и что из «механического соединения двух разных переводов с их разным стилем, разным подходом, разным словарём могла получиться лишь мешанина, негодная для передачи большого и своеобразного писателя».

10 декабря 1928 года Осип Мандельштам ответил на обвинения в «Вечерней Москве»: «Не важно, плохо или хорошо исправил я старые переводы или создал новый текст по их канве. Неужели Горнфельд ни во что не ставит покой и нравственные силы писателя, приехавшего к нему за 2000 вёрст для объяснений, чтобы загладить нелепую, досадную оплошность (свою и издательскую)? Неужели он хотел, чтобы мы стояли, на радость мещан, как вцепившиеся друг другу в волосы торгаши? Как можно не отделять „чёрную“ повседневную работу писателя от его жизненной задачи?.. Неужели я мог понадобиться Горнфельду как пример литературного хищничества?..

Мой ложный шаг — следовало настоять на том, чтобы издательство своевременно договорилось с переводчиками, — и вина Горнфельда, извратившего в печати весь мой писательский облик, — несоизмеримы. Избранный им путь нецелесообразен и мелочен. В нём такое равнодушие к литератору и младшему современнику, такое пренебрежение к его труду, такое омертвение социальной и товарищеской связи, на которой держится литература, что становится страшно за писателя и человека.

Дурным порядкам и навыкам нужно свёртывать шею, но это не значит, что писатели должны свёртывать шею друг другу».

Газеты в ту дивную пору выполняли функции современных социальных сетей, поэтому Горнфельд, в свою очередь, отправил в «Вечёрку» ответ Мандельштаму, но тут газета от его публикации уклонилась, мотивируя отказ нежеланием взваливать на читателей «тяжёлую обязанность (…) выслушивать все реплики обеих спорящих сторон», — творческая дискуссия и так уже превращалась в банальную кухонную свару.

Мэтр старался побольнее ужалить именно Мандельштама, судя по всему, в память о его язвительной рецензии на его некролог памяти Велимира Хлебникова, когда Осип Эмильевич публично назвал его в «Литературной Москве» «скудоумной, высокомерной заметкой».

Так что теперь Аркадий Георгиевич эпитетов не жалел: «Хочу ли я сказать, что из поправок нет ни одной приемлемой? Конечно, нет: Мандельштам опытный писатель. Но когда, бродя по толчку, я вижу, хотя и в переделанном виде, пальто, вчера унесённое из моей прихожей, я вправе заявить: „А ведь пальто-то краденое“». В неопубликованном письме в «Вечернюю Москву» квалифицированного юриста начинает в буквальном смысле нести, когда он пытается добавить в обычный бытовой конфликт уголовный аспект: «Обличённые в изнасиловании, боясь наказания, тоже обычно предлагают „достигнуть соглашение задним числом“, но далеко не всегда им это удаётся» (РГАЛИ. Ф. 155. On. 1. Ед. хр. 584. Л. 20).

Аркадий Горнфельд, по собственным словам, не планировал подавать иск в губернский суд. В частном письме Раисе Шейниной от 12 января 1929 года он признавался, что «с Мандельштамом я очевидно и судиться не буду: думаю, что сговорюсь мирно с „Землёй и фабрикой“ —

Несчастный, — мне его озорство очень помогло: я продал, Уленшп<игеля>, который весною выйдет; деньги буду получать понемногу, но всё-таки это хорошее подспорье» (Письмо от 27 ноября 1928 года (ОР РНБ. Ф. 211. Ед. хр. 266. Л. 29)).

Тем временем другой участник скандала — Василий Карякин — обратился с истерическим заявлением в Правление Всероссийского Союза писателей. В частности, он сообщил, что собирается «искать защиты своих пострадавших интересов перед Советским Судом». Получив копию его искового заявления, А.Е Горнфельд сообщил коллегам: «…я, ни в коей мере не отказываясь от ответственности за мои слова и действия, всё же просил бы Правление разъяснить В. Н. Карякину, что суждения и оценки, высказанные писателем о чужом произведении, могут быть предметом литературного спора и возражений, но не судебного разбирательства, — кроме, конечно, случаев, когда писатель обвинён в явной недобросовестности таких суждений». [1.185]

Оценив свой ущерб в 1550 рублей, В. Н. Карякин всё же подал исковое заявление в Московский губернский суд, в котором указывал, что издательство «ЗИФ» использовало его перевод без его разрешения, то есть совершило преступление, уголовная ответственность за которое была предусмотрена ст. 177 УК РСФСР, третьим лицом по делу привлечён А. Г. Горнфельд, соответчиком — О. Э. Мандельштам.

В возражениях на иск поверенный, представлявший интересы издательства «ЗИФ» в процессе, отклонял заявленные требования на том основании, что Мандельштам передал издательству «свой труд», то есть новое произведение, созданное им на основе представленных в редакции материалов. Ссылка поверенного истца на то обстоятельство, что редактор-обработчик якобы использовал перевод Карякина без его разрешения, по мнению ответчика, не имеет существенного значения по делу, так как это обстоятельство не даёт права истцу на взыскание гонорара с издательства, «а предоставляет ему право привлечь редактора-обработчика к уголовной ответственности за контрафакцию по 177 ст. УК РСФСР с возложением на него гражданской ответственности». То есть всю вину за содеянное издательство перекладывало на О. Э. Мандельштама, тем более что гражданская ответственность «ЗИФ» возникла бы лишь в том случае, если бы издательство знало, что предложенное Мандельштамом для издания произведение является чужим. Со слов ответчика Мандельштам представил издательству свой труд без указания на то, что он использовал перевод Карякина, то есть «создал у н<ашего> издательства представление о выполнении перевода самим Мандельштамом».

На суде поверенный «ЗИФ» также заявил, что О. Э. Мандельштам считался у них не столько редактором, сколько «подрядчиком»: «Он поставлял „дешёвку“ и брал за это ниже существующих профсоюзных ставок».

8 июня 1929 года в Московский губернский суд поступило заявление О. Э. Мандельштама — соответчика по делу:

«Совершенно исключительное значение для дела в связи с заявлением юрисконсульта ЗИФа имеют свидетельские показания тов. Шойхета Абрама Моисеевича, проживающего Б. Грузинская ул., № 19, кв. 14, и Колесникова Леонида Иосифовича, находящегося в редакции „Вечерняя Москва“, бывших: первого — пом. зав. редиздата ЗИФ-а, второго — штатного редактора ЗИФа. Эти свидетели могут подтвердить, что ЗИФ-у было известно, что я при своей редакторской работе при обработке „Уленшпигеля“ пользовался переводом Карякина, тогда как ЗИФ теперь это отрицает. Поэтому прошу вызвать указанных свидетелей в суд, выдав мне повестки на руки». [1.130]

Московский Губернский суд с целью установить объём заимствований из переводов Карякина и Горнфельда назначил литературную экспертизу.

ГПК РСФСР 1922 года не содержал чёткого перечня доказательств, которые могли быть представлены сторонами на судебном процессе. Согласно ст. 130 ГПК, суд мог выяснять обстоятельства дела при помощи показаний свидетелей (никто не мог отказаться от дачи показаний в качестве свидетеля, за исключением случаев, когда сообщение требуемых фактов было связано «с нарушением государственной или служебной тайны». В случае заявления стороны о заинтересованности свидетеля в исходе дела или при наличии особых отношений между свидетелем и стороной суд мог не допустить допроса этого свидетеля) либо письменных доказательств.

Формально гл. 15 была ограничена только перечисленными доказательствами, но из смысла процессуального закона вытекало, что ими также могли быть заключение эксперта (экспертиза проводилась для разъяснения возникавших при разборе дела вопросов, требовавших специальных познаний), объяснения сторон (тяжущихся) и третьих лиц и вещественные доказательства.

По всей видимости, экспертиза установила существенные отличия работы ответчика от представленных в суд переводов как самого Карякина, так и Горнфельда. В этом смысле для нас важным является мнение основоположника русского художественного перевода, профессора А. В. Фёдорова: «Большинство переводов (как старых, так и новых), вышедших в течение последних лет, — переводы редактированные. Целесообразность и плодотворность принципа редактуры, широко применяемого сейчас, — вне сомнения. <…>

Какой бы радикальный характер ни имела переделка, редактор всё же вынужден считаться со свойствами перерабатываемого материала, поскольку старый перевод, хотя бы и в изменённом виде, кладётся в основу. Случаи полной творческой переработки редки.

Подобный случай представляет собою изданный ЗИФом перевод „Тиля Уленшпигеля“ де Костера в переработке О. Мандельштама. Здесь мы видим контаминацию двух ранее вышедших переводов этого романа, отбор наиболее удачных вариантов, проверку одного перевода посредством другого и своеобразие подлинника, действительно, найдено (может быть, угадано) сквозь словесную чащу двух переводов. Блестящие результаты, достигнутые Мандельштамом, не случайны, конечно, в плоскости работы самого Мандельштама — крупнейшего художника слова и автора превосходных переводов, и лишь с точки зрения практики редактуры удача эта, пожалуй, случайна, как слишком индивидуальная» (Фёдоров А. В. О современном переводе // Звезда, 1929. № 9. С. 191–192).

В контексте поставленных перед экспертами вопросов они пришли к выводу о том, что О. М. Мандельштам создал самостоятельную версию, которая была лишена политических двусмысленностей, эффективна, сокращена и более привлекательна для читателей. Соотношение представленного варианта перевода оригинальному тексту Шарля де Костера предметом экспертизы не являлось.

В удовлетворении исковых требований истцу было отказано.

20 мая 1929 года, с «горьким недоумением», пострадавший переводчик А. Горнфельд обращается в конфликтную комиссию ФОСП, которую возглавлял С. И. Канатчиков — старый большевик и бывший сотрудник питерской ЧК, — с жалобой:

«В ответ на предложение Конфликтной Комиссии сообщить, каково моё отношение к столкновению между Д. Заславским и О. Мандельштамом, должен сообщить следующее:

Я считаю, что характеристика приемов М<андельшта>ма, данная 3<аслав>ским в Лит<ературной> Газете, в основе правильна. На основании знакомства с обстоятельствами дела, а равно исчерпывающем знании текста „Уленшпигеля“ и всех русских его переводов и изданий, я утверждаю, что в статье 3<аслав>ского нет ни клеветы, ни подтасовок, ни умолчаний. „Оскорбительные сопоставления“ там действительно есть, но повинен в них Мандельштам, и первый сделал их не Заславский, а я.

В частности, если после печатного заявления ЗИФа о том, что М<андельшта>м является только редактором перевода, его нельзя формально обвинить в переводческом плагиате, но всё же напрасно ссылаться на меня для его обеления: в моих словах нет ничего, кроме насмешки. Он ведь сам не отрицает, что исправлен перевод Карякина без помощи подлинника, но посредством моего перевода. Ясно, что редактор, заменяя неудачные выражения Карякина более удачными, взятыми из другого перевода без ссылки на переводчика, приписывает себе его литературный труд. Это мелочь, но ведь в таких мелочах заключается задача редакторского исправления, не говоря уже о сверке с оригиналами, которую Мандельштам произвести не мог.

С горьким недоумением прочитал я письмо писателей в Литературной Газ<ете> № 4, тем более что среди этих писателей немало таких, которых я высоко ценил не только за художественные достоинства, но и за общественно-моральную вескость их произведений. Обманутые, они вводят теперь в заблуждение общественное мнение. Они говорят об ответе М<андельшта>ма мне, полном достоинства, не зная, что я осветил как должно это достоинство в ненапечатанном и прилагаемом письме в редакцию „Вечерней Москвы“. К сказанному в этом письме я хотел бы прибавить один вопрос. М<андельшта>м винит меня в „омертвении социальной и товарищеской связи, на которой держится литература“. Я спрашиваю: кто повинен в таком омертвении, — тот ли писатель, который, получив от издательства подряд, пользуется для исполнения этого подряда чужим трудом, или тот, кого он поставил в необходимость жаловаться на это общественному мнению?

Своевременно я отказался от разбора моего возмущения М<анделыита>мом как в государственном, так и в товарищеском суде. Я считал, что могу ограничиться оглаской дела, о котором, казалось мне, не может быть двух суждений. Вижу, что вера в здравый смысл и здоровую литературную общественность в известной степени обманула. Состояние здоровья, вот уже ряд лет приковывающее меня к комнате, мешает мне приехать на разбор дела и там лично отвести те новые доводы, которые могут быть придуманы для самозащиты, перешедшей в нападение. Мне остаётся поэтому просить Конфликтную Комиссию защитить всемерно моё достоинство и мои моральные интересы, в отстаивании которых, прошу этому верить, с самого начала не было ничего личного. А. Горнфельд».

(РГАЛИ. Ф. 155. Оп. 1. Д. 584. Л. 28–29. Копия автографа)

13 мая 1929 года О. Э. Мандельштам в свою очередь обращается в редакцию «Литературной газеты»: «Уважаемый тов. редактор! Не откажите поместить в ближайшем номере „Литературной газеты“ следующее:

Присвоение авторства называется плагиатом. Присвоение материальных благ именуется кражей. Опубликование же всякого рода заведомо ложных, неполных, неточных или подтасованных сведений, а также порочащих человека немотивированных сопоставлений называется клеветой в печати.

Так называется поступок со мной гр. Заславского (см. его статью „Скромный плагиат и развязная халтура“ в № 3 „Литературной газеты“).

С приветом О. Мандельштам» (Литературная газета. 1929. № 4. 13 мая. С. 4. Под рубрикой «Письма в редакцию»).

13 мая в той же «Литературке» публикуется коллективное письмо 15 советских писателей в защиту О. Э. Мандельштама, которое подписали Корнелий Зелинский, Всеволод Иванов, Николай Адуев, Борис Пильняк, Мих. Казаков, Илья Сельвинский, А. Фадеев, Борис Пастернак, Валентин Катаев, Константин Федин, Юрий Олеша, Михаил Зощенко, Леонид Леонов, Л. Авербах, Э. Багрицкий (Литературная газета. 1929. № 4.13 мая. С. 4. Под рубрикой «Письма в редакцию»).

Теперь уже заявление в конфликтную комиссию подаёт сам Мандельштам, и оно уже касается обвинений Заславского, изложенных в его статье. Назначено заседание, представителем А. Г. Горнфельда должен был быть историк литературы А. Б. Дерман. При этом самую жёсткую позицию в отношении коллеги-поэта занимал член комиссии В. В. Маяковский.

Принимая во внимание, что ситуация, сложившаяся с переводами как иностранных писателей, так и литераторов в союзных республиках, пишущих на родных языках, медленно, но верно заходила в тупик, 21 мая 1929 года на заседании исполнительного бюро Федерации писателей обсуждался вопрос о переводчиках: «Постановили: Доклад т. Эфроса принять к сведению. Для проработки этого вопроса выделить комиссию в лице тт. Эфроса, Зелинского и Бела Иллеш. Для упорядочения работы по изданию переводной литературы поручить комиссии создать Бюро при Федерации. Поручить Бюро связаться с объединённым Бюро переводчиков при издательствах: конкретные обсуждения всех мероприятий перенести на Секретариат. Созыв Комиссии поручить т. Эфросу.

5) Слушали: Заявление О. Мандельштама.

Постановили: Принимая во внимание, что переделка старых переводов иностранных авторов и их переиздание повседневно практикуется сейчас издательствами, Исполбюро считает, что инцидент т. Мандельштама, квалифицированного и опытного переводчика и редактора, и т. Заславского является следствием не частного, а общего явления, характеризующего состояние переводческого дела в СССР, поэтому Исполбюро постановляет:

1. Частный инцидент между Мандельштамом и Заславским считать исчерпанным опубликованием всего фактического материала по этому вопросу в „Литературной газете“.

2. Создать Комиссию при ФОСП для проработки вопроса об урегулировании переводческого дела». (ИМЛИ. Ф. 51. Оп. 1. Д. 13. Л. 32)

10 июня 1929 года Конфликтная Комиссия Федерации Объединений Советских Писателей в открытом заседании рассмотрела конфликт, возникший в связи с изданием ЗИФ’ом перевода «Уленшпигель» Де-Костера, в обработке т. Мандельштама.

В заседании присутствовали представители ЗИФ’а — т. т. Яковлев и Свистунов, т. Заславский, переводчик т. Карякин; из числа 15 писателей, выступивших печатно по этому делу — т. т. Олеша, Б. Пастернак, К. Зелинский, Н. Адуев.

О. Э. Мандельштам на заседание комиссии не явился. А. Г. Горнфельд прислал письменное объяснение.

«Комиссия вынесла следующее постановление:

1. Признать недопустимой существующую практику издательств, когда они заключают с третьими лицами договора об издании переводных произведений, без согласия и даже ведома переводчиков. Всякое посредничество третьих лиц, получающих подряд на поставку переводов, является недопустимым в наших советских условиях и неизбежно ведёт к появлению так называемых в театральном деле „жучков“, а с другой стороны — „негров“.

2. Признать, что ЗИФ, заключив договор с т. Мандельштамом на обработку переводов, не только не оговорил прав переводчика на материальное вознаграждение, но и нарушил интересы переводчиков как художников слова, и должен нести за это ответственность со всеми вытекающими отсюда последствиями.

3. Признать, что т. Мандельштам не имел права пользоваться существующими переводами т. т. Карякина и Горнфельда и составлять из них новый перевод без их согласия. Он должен был получить согласие названных переводчиков, не только на право обработки, но и на окончательную редакцию текста. Между тем т. Мандельштам использовал чужой труд без согласия авторов-переводчиков и без оплаты их труда. Будучи квалифицированным литератором и переводчиком, он должен был помогать борьбе с посредничеством. Поэтому он несёт моральную ответственность перед авторами.

4. Т. Заславский поступил правильно, как общественный работник и журналист, когда в фельетоне, помещённом в „Литературной газете“, встал на защиту достоинства литературы и осудил поведение тов. Мандельштама. Все факты, приведённые им, верны, и в них нет никакой клеветы, но в тоне всего фельетона допущена резкость, дающая возможность непосвящённым в дело читателям неправильно осудить т. Мандельштама как халтурщика.

5. Это вызвало с другой стороны резкое письмо-ответ т. Заславскому со стороны 15 писателей, которые, недостаточно учитывая фактическую сторону дела, неправильно оценили выступление т. Заславского и безоговорочно оправдали поведение т. Мандельштама.

Члены конфликтной комиссии: Богданов, Канатчиков, Львов-Рогачевский Зав. Юрбюро Николаев Секретарь»

(РГАЛИ. Ф. 155. Оп. 1. Д. 584. Л. 33).

Наконец-то дело по обвинению поэта О. Э. Мандельштама в «плагиате» закончилось.

Позднее Осип Эмильевич высказался в отношении своего обвинителя: «К числу убийц русских поэтов или кандидатов в эти убийцы прибавилось тусклое имя Горнфельда. Этот паралитический Дантес, этот дядя

Моня с Бассейной, проповедующий нравственность и государственность, выполнил социальный заказ совершенно чуждого ему режима, который он воспринимает приблизительно как несварение желудка. Погибнуть от Горнфельда так же смешно, как от велосипеда или от клюва попугая». [1.132]

Издательство «Земля и фабрика» после такой резонансной истории с Осипом Мандельштамом договор расторгло, на всякий случай.

История, конечно, получилась громкая, но по накалу страстей вряд ли она могла бы соперничать с той многолетней травлей, которой подвергался замечательный советский прозаик Михаил Шолохов, тоже обвинённый в плагиате.

Журналистское расследование по поводу подлинного авторства романа «Тихий Дон» — одного из эпохальных произведений советской литературы, — длившееся несколько десятилетий и обретшее новое дыхание лет 10 тому назад, в этом смысле безусловно заслуживает нашего особого внимания.

М. А. Шолохов на церемонии вручения ему Нобелевской премии. Фото из фондов музея-заповедника М. А. Шолохова

Михаил Александрович Шолохов начал печататься с 1923 года, сначала как фельетонист — первый фельетон «Испытание», опубликованный в комсомольской газете «Юношеская правда», был подписан им «М. Шолох», затем, примерно через три года, вышла первая книга рассказов, однако особого внимания критики его произведения не удостоились.

Настоящая всесоюзная известность пришла к молодому литератору вместе с публикацией первых двух частей романа «Тихий Дон» в литературно-художественном журнале РАПП «Октябрь», который сразу же был напечатан отдельной книгой общим тиражом 180 000 экземпляров.

17 января 1929 года М. А. Шолохов писал своему двоюродному брату А. И. Сергину: «Читаю рецензии и с трудом дочитываю, потому что испытываю лёгкие приступы тошноты. А тут письма. Очень много писем, из числа которых есть и такие: грубо-бесцеремонные, наглые, самоуверенно-идиотские письма, в которых люди пытаются, сморкаясь и грязня ногами, влезть тебе в душу <.. > и милостиво берутся обогащать тебя!»

Вместе с оглушительной славой появились и первые слухи о том, что Михаил Александрович на самом деле не являлся автором романа, при этом особой популярностью в литературных кругах пользовалась версия о том, что ещё подростком будущий писатель похитил рукопись произведения из полевой сумки раненого офицера или, как вариант, она могла была быть найдена им на теле убитого в бою белогвардейца.

Далее развитие ситуации осуществлялось по типовому сценарию. Для начала в газете Ростовского обкома ВКП(б) «Молот» появилась статья известного театрального критика И. И. (Юзефа) Юзовского, в которой он поделился с читателями сомнениями по поводу того, как такое значительное художественное произведение могло принадлежать перу неприлично молодого и абсолютно неопытного человека.

Юзовский был тем самым ростовским журналистом, который в 1927 году опубликовал злобную статью о только что напечатанной поэме Владимира Маяковского «Хорошо!», которую назвал соответственно — «Картонная поэма». Поэт приехал в Ростов для очередной встречи с читателями, нашёл его в местной редакции, зазвал в какую-то пивную, где громко потребовал объяснений. От написанного журналист не отказался, даже попытался убедить его в том, что на фоне жестоких жизненных реалий его произведение выглядит не более чем глянцевая фантазия. Маяковский мрачно сказал в ответ: «Значит, так. Через десять лет в этой стране будет социализм. И тогда это будет хорошая поэма… Ну а если нет… Если нет, чего стоит тогда весь этот наш спор, и эта поэма, и я, и вы, и вся наша жизнь…» (Сарнов Б. М. Маяковский. Самоубийство. М.: Эксмо, 2006). Критику советского поэта № 1 еврею

Юзефу Юзовскому ещё припомнят во время борьбы с космополитизмом.

По какой-то причине особенно негативно в отношении М. А. Шолохова был настроен председатель Ленинградского отделения Союза писателей и один из руководителей РАПП Ю. Н. Либединский, который подверг его, по собственным словам, «большевистской критике». (Накануне пленума РАПП // Напостовство сегодня: Сб. статей // Красная газета, 1930. С. 58).

Надо сказать, что в советское время единственная внятная попытка обнаружить источники этих слухов была предпринята доктором филологических наук К. И. Приймой. Учитывая, что публикация третьей части романа была неожиданно приостановлена ГИЗ, учёный увидел в этом факте вполне возможные происки троцкистов, прежде всего связанные с освещением в печати восстания казаков в станице Вёшенской в марте 1919 года, как известно, проходившем под антибольшевистскими лозунгами «Советы без коммунистов!», «Долой коммуну и расстрелы!», «Да здравствует народная власть!». Здесь же находился штаб повстанцев во главе с героем Великой войны хорунжим П. Н. Кудиновым, в распоряжении которого была почти 30-тысячная армия из пяти дивизий и одной бригады. По мнению Л. Д. Троцкого, внимание М. А. Шолохова к этим драматическим событиям периода Гражданской войны на Дону было чрезмерным. // в этом с наркомвоенмором во многом был солидарен бывший комиссар 12-й армии Южного фронта, а затем председатель СНК РСФСР и кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) С. И. Сырцов. Описание в романе казацкого мятежа, который на самом деле был гораздо более масштабным, чем это признавалось официально, не только определённым образом характеризовало поведение командиров, непосредственно подчинённых Л. Д. Троцкому, но и могло повлиять на позиции самого С. Сырцова и его сторонников. Поэтому не было ничего удивительного в том, что и те, и другие участники описываемых событий стремились помешать публикации книги и всячески дискредитировать её автора. К тому же происхождение и биография самого Михаила Александровича делали его лёгкой мишенью для атак оппонентов: его дед был купцом 3-й гильдии, отец занимался коммерцией, затем служил управляющим мельницей, мать в своём первом браке была женой сына казацкого атамана, то есть они к казацкой бедноте никакого отношения не имели. В 1922 году Михаил, будучи станичным налоговым инспектором, находился под следствием по обвинению в превышении должностных полномочий. Как известно, в 1930-х годах таких оснований для предъявления обвинений в контрреволюционной деятельности было больше чем достаточно.

Так как со временем слухи о плагиате становились всё более настойчивыми, постепенно обрастая красочными деталями и свидетельствами литературного воровства, М. А. Шолохов решил обратиться за помощью в газету ЦК ВКП(б) «Правда». После получения от писателя рукописей первых трёх томов романа и плана четвёртого, а также «Донских рассказов», редколлегия газеты, вероятно, по инициативе М. И. Ульяновой, входившей в Центральную контрольную комиссию ВКП(б), обратилась в РАПП, где была собственная конфликтная комиссия во главе с А. Серафимовичем, как раз и призванная разбираться с подобными вопросами. По просьбе коллег М. А. Шолохов дополнительно представил рукописи, черновики и наброски всего того, что им было написано к тому времени. По итогам разбирательства, в конце марта 1929 года «Правда» напечатала письмо, в котором обвинения, выдвинутые против Михаила Александровича, были отвергнуты как «злостная клевета», распространяемая врагами советской власти.

«Правда», 29 марта 1929 года, № 72. Письмо в редакцию: «В связи с тем заслуженным успехом, который получил роман пролетарского писателя Шолохова „Тихий Дон“, врагами пролетарской диктатуры распространяется злостная клевета о том, что роман Шолохова является якобы плагиатом с чужой рукописи, что материалы об этом имеются якобы в ЦК ВКП(б) или в прокуратуре (называются также редакции газет и журналов).

Мелкая клевета эта сама по себе не нуждается в опровержении. Всякий, даже не искушённый в литературе читатель, знающий изданные ранее произведения Шолохова, может без труда заметить общие для тех его ранних произведений и для „Тихого Дона“ стилистические особенности, манеру письма, подход к изображению людей. Пролетарские писатели, работающие не один год с товарищем Шолоховым, знают весь его творческий путь, его работу в течение нескольких лет над „Тихим Доном“, материалы, которые он собирал и изучал, работая над романом, черновики его рукописей.

Никаких материалов, порочащих товарища Шолохова, нет и не может быть в указанных выше учреждениях. Их не может быть и ни в каких других учреждениях, потому что материалов таких не существует в природе.

Однако мы считаем необходимым выступить с настоящим письмом, поскольку сплетни, аналогичные этой, приобретают систематический характер, сопровождая выдвижение почти каждого нового талантливого пролетарского писателя. Обывательская клевета, сплетня являются старым и испытанным средством борьбы наших классовых противников. Видно, пролетарская литература стала силой, видно, пролетарская литература стала действенным оружием в руках рабочего класса, если враги принуждены бороться с ней при помощи злобной и мелкой клеветы. Чтобы неповадно было клеветникам и сплетникам, мы просим литературную и советскую общественность помочь нам в выявлении „конкретных носителей зла“ для привлечения их к судебной ответственности.

По поручению секретариата Российской ассоциации пролетарских писателей: А. Серафимович Л. Авербах, В. Киршон, А. Фадеев, В. Ставский».

Как следовало из протоколов заседаний комиссии, каких-либо подтверждений «литературного воровства» обнаружить не удалось, работа М. А. Шолохова над романом была хорошо известна многим его коллегам, рукопись видели несколько человек, и стилистически она была весьма близка к его ранним произведениям.

Вполне понятно, что для самого писателя обвинения в «незаконном заимствовании», хоть и необоснованные, были крайне неприятны. 1 апреля 1930 года он сообщал А. Серафимовичу о новой кампании клеветы, поднятой против него «друзьями»-писателями в связи с посмертной публикацией письма Л. Андреева о путевом очерке «Тихий Дон» театрального критика Сергея Сергеевича Голоушева:

Я получил ряд писем от ребят из Москвы и от читателей, в которых меня запрашивают и ставят в известность, что вновь ходят слухи о том, что я украл «Тихий Дон» у критика Голоушева — друга Л. Андреева — и будто неоспоримые доказательства тому имеются в книге-реквиеме памяти Л. Андреева, сочинённой его близкими. На днях получаю книгу эту и письмо от Е. Г. Левицкой. Там подлинно есть такое место в письме Андреева С. Голоушеву, где он говорит, что забраковал его «Тихий Дон». «Тихим Доном» Голоушев — на моё горе и беду — назвал свои путевые и бытовые очерки, где основное внимание (судя по письму) уделено политическим настроениям донцов в [19] 17 г. Часто упоминаются имена Корнилова и Каледина. Это и дало повод моим многочисленным «друзьям» поднять против меня новую кампанию клеветы. Что мне делать, Александр Серафимович? Мне крепко надоело быть «вором». На меня и так много грязи вылили. А тут для всех клеветников удачный момент: третью книгу моего «Тихого Дона» не напечатают. Это даёт им (клеветникам) повод говорить: «Вот, мол, писал, пока кормился Голоушевым, а потом и „иссякродник“»…

Однако С. С. Голоушев, по всей видимости, отправлял Леониду Андрееву не свои рукописи, а привлечённого для работы в газете Ф. Д. Крюкова.

Фёдор Дмитриевич — сын атамана из станицы Глазуновской — успешно окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, преподавал в гимназии, избирался в Государственную думу первого созыва, много печатался — был автором очерков и рассказов о донском казачестве. После его смерти от сыпного тифа все его рукописи бесследно исчезли. Что, по всей видимости, и способствовало появлению ещё одной и тоже несостоявшейся версии по поводу возможного участия 50-летнего литератора в создании эпохального произведения. Всё та же ростовская газета «Молот» писала: «Бесследно исчезли рукописи, а молва о Крюкове-отступнике в немалой степени способствовала тому, чтобы о нём долгие годы не вспоминали литературоведы и не издавались его книги. Нынешнему поколению читателей почти неизвестно имя Фёдора Дмитриевича Крюкова. Между тем его по праву можно считать одним из крупнейших донских литераторов дореволюционного периода. Побывайте в любой казачьей станице — там и поныне сохранилась память о нём».

Определённую роль в распространении порочащих пролетарского писателя слухов сыграла и эмигрантская пресса. В конце 20-х и начале 30-х годов парижская газета «Последние новости», издаваемая П. Н. Милюковым, опубликовала несколько статей о талантливом писателе и его романе «Тихий Дон», содержавших в основном положительные оценки, столь же благожелательно отзывались о произведении другие эмигрантские СМИ.

За крайне редким исключением, рецензенты хвалили «замечательный язык» Михаила Шолохова, его беспристрастность и способность «спокойно смотреть на правых и виноватых». Были даже предприняты попытки защитить молодой талант от советских критиков. В мае 1930 года некий «Б. Б.» опубликовал сообщение из Берлина о том, что писатель А. П. Каменский, возвратившийся из поездки в СССР, выступил с докладом о положении писателей в Советском Союзе. Сам докладчик не особо верил слухам об имевшем место плагиате, о чём не преминул сообщить корреспонденту «Последних новостей»: «Творческая энергия писателей, лишённых возможности писать и печататься, часто находит выход в создании самых невероятных историй и распространении диких и нездоровых слухов в связи с любым сколь-либо значительным событием в литературе. Каждый день рождаются десятки легенд, и люди верят им. Так, например, недавно литературная Москва была потрясена историей, связанной с „Тихим Доном“, романом молодого Шолохова. В литературных кругах внезапно „обнаружили“, что автором этого сенсационного романа был вовсе не Шолохов, а неизвестный белый офицер с Кавказа, расстрелянный Чрезвычайной комиссией (ЧК). Говорили, что Шолохов, служивший в ЧК, случайно завладел бумагами убитого, среди которых была и рукопись романа. Более того, когда роман был опубликован, Государственное издательство якобы получило письмо от пожилой женщины из провинции, в котором она заявляла, что роман принадлежит её сыну, которого она не видела уже много лет и считала погибшим. Государственное издательство, желая порадовать писателя, попросило женщину приехать в Москву и устроило ей встречу с Шолоховым, которая, впрочем, кончилась ничем, так как старушка не признала в Шолохове своего сына. Вся эта история передавалась в литературных кругах в мельчайших подробностях. Затем в это дело вмешались власти, организовав что-то вроде „домашнего трибунала“ с привлечением массы свидетелей. В „судебном разбирательстве“ приняли участие почти все московские писатели во главе с Пильняком, Лидиным и другими, оно закончилось оправданием Шолохова, которому удалось доказать, что роман действительно принадлежит ему. Распространителей слухов обнаружить не удалось».

Генеральный секретарь РАПП Леопольд Авербах на втором пленуме Ассоциации предпринял очередную попытку вернуть кампании по дискредитации «Тихого Дона» изначальный смысл, для чего поставил в повестку дня вопрос — только не о романе, а о его авторе. Теперь во главе угла был исключительно политический аспект в самой что ни на есть его вульгарной трактовке: интересы какого класса выражает и какому классу служит творчество Шолохова. После того, как в редакции журнала «Октябрь», не говоря уже о более высоких инстанциях, ознакомились с представленной автором рукописью третьей книги романа, «рапповцам» стало ясно: литературные критики, поспешившие причислить «Тихий Дон» к «пролетарской литературе», совершили грубую политическую ошибку. На писательском пленуме А. П. Селивановский — главный редактор «Литературной газеты» (он был одним из активных критиков), — выступавший с докладом о крестьянской прозе, незамедлительно определил Михаила Шолохова уже не как «пролетарского» писателя, а как «писателя крестьянского», который «перерастает в писателя пролетарского». При этом докладчик уточнял, что Шолохов представляет в литературе не крестьянина «вообще, но „зажиточное крестьянство“».

Поэтому в его романе «почти нет бедноты, она не дана в противостоянии с кулацкими слоями станицы… Проблема „Тихого Дона“ — это проблема распада и разложения старой крестьянской психологии».

В набиравшую силу истерическую кампанию по поиску «врагов народа» в рядах советских литераторов включился и В. В. Маяковский. На пленуме он выступал дважды: на утреннем заседании 23 сентября и на утреннем заседании 26 сентября 1929 года. Владимир Владимирович развернул собственную непримиримую борьбу с известным писателем Борисом Пильняком (Вогау). Только что в «Литературной газете» (от 2 сентября 1929 года, № 20), являвшейся органом Федерации объединений советских писателей, было напечатано его довольно резкое письмо «Наше отношение», в котором поэт приравнял «Повесть непогашенной луны», написанную коллегой[216] к «фронтовой измене»: «Вину Пильняка разделяют многие. Кто? Об этом — особо. Например, кто отдал треть Федерации союзу Пильняков?»

Вновь воспользовавшись высокой трибуной, Владимир Маяковский попытался окончательно добить своего оппонента: «Я считаю, что Пильняк объективно сделал махрово-контрреволюционную вещь, но субъективно он при этом бьёт себя в грудь и опирается на свои революционные произведения, которые, может быть, были или, может быть, будут. Это значит, что его революционные произведения, бывшие и последующие, не являются определителями его линии. В самой организации Союза писателей выражена аполитичность, отсутствие стремления идти на помощь советскому строительству» (Маяковский В. В. ПСС 1939. Т. X. С. 318).

Многие понимали, что ситуация могла бы быть существенно хуже. Бездарный литератор Л. Авербах, учитывая известные всем его родственные связи, в случае любого конфликта с ним представлял чрезвычайно серьёзную опасность. Бойкий еврейский юноша из новой коммунистической элиты, не имевший образования, кроме четырёх классов саратовской гимназии, в 15 лет в 1918 году сумел стать членом ЦК комсомола и редактором первой комсомольской газеты «Юношеская правда». В 1920 году, в 17 лет, — членом руководства Коммунистического интернационала молодёжи. В 1922-м Авербах выпускает книгу «Ленин и юношеское движение» с предисловием Льва Троцкого, и в том же году его назначают ответственным редактором только что созданного журнала «Молодая гвардия». В неполных 23 года он — генеральный секретарь Всесоюзной ассоциации пролетарских писателей, а в 1928 году Леопольд Авербах получил абсолютную власть в РАПП и мог «стереть с лица земли» любого не понравившегося ему писателя или поэта.

Как известно, ему самому, как и Борису Пильняку, от чекистской пули уйти не удалось — все их возможные защитники к тому моменту либо умерли, либо были расстреляны, а вот в судьбу Михаила Шолохова, как всегда неожиданно, вмешался Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин.

Когда корреспондент журнала «Крестьянка» Елена Микулина написала брошюру «Соревнование масс» и не сумела напечатать её в ГИЗ, она решила направить свою работу в секретариат тов. И. Сталина. В отличие от издателей, вождь высоко оценил работу, посвящённую проблемам социалистического соревнования и, после личной встречи с юной журналисткой, решил написать к её брошюре предисловие. Видимо, по этой причине главный редактор «Рабочей газеты» Ф. Я. Кон, получив для публикации критическую рецензию, решил на всякий случай отправить её на согласование в секретариат генсека. Иосиф Виссарионович в ответ на критику написал в редакцию газеты письмо, в котором, помимо всего прочего, упомянул и о своём отношении к активной дискуссии по поводу «Тихого Дона». Не согласившись с негативной оценкой брошюры «Соревнование масс», тов. Сталин задал читателям газеты риторический вопрос: «Разве ценность брошюры определяется отдельными частностями, а не её общим направлением? Знаменитый писатель нашего времени тов. Шолохов допустил в своём „Тихом Доне“ ряд грубейших ошибок и прямо неверных сведений насчет Сырцова, Подтелкова, Кривошлыкова и др., но разве из этого следует, что „Тихий Дон“ — никуда не годная вещь, заслуживающая изъятия из продажи?»

Личная встреча вождя с М. А. Шолоховым и А. М. Горьким окончательно расставила точки над i — с этого момента Михаил Александрович стал официально причислен к категории выдающихся советских писателей.

Свою высокую оценку творчества казацкого писателя И. В. Сталин подтвердил ещё раз в 1932 году в письме к Л. М. Кагановичу: «У Шолохова, по-моему, большое художественное дарование. Кроме того, он — писатель, глубоко добросовестный: пишет о вещах хорошо известных ему».

Вскоре вышла 3-я книга «Тихого Дона», затем была написана первая часть романа «Поднятая целина». Будучи широко известным и любимым своими читателями, Михаил Шолохов решился отправить Сталину несколько писем о чудовищных перегибах с продразвёрсткой на Дону, «когда вокруг него сотнями мрут от голода люди, а тысячи и десятки тысяч ползают опухшие и потерявшие облик человеческий», и вынужденно вмешался в деятельность местных партийных органов и ОГПУ по «расказачиванию» и изъятию в станицах «излишков хлеба».

ЦК ВКП(б) оперативно отреагировал на это отчаянное обращение, и казачьи поселения получили семенное зерно и необходимую помощь — вопрос курировал лично Генеральный секретарь.

После получения М. А. Шолоховым в 1965 году Нобелевской премии по литературе «за художественную силу и целостность эпоса о донском казачестве в переломное для России время» слухи о «литературном воровстве», как по команде, возобновились с новой силой. Кстати, главная литературная награда была получена советским писателем вполне заслуженно: во-первых, Михаил Александрович номинировался на премию не первый раз, а во-вторых, он, если можно так выразиться, «обошёл» 87 других всемирно известных кандидатов, среди которых были Сомерсет Моэм, Альберто Моравиа, Владимир Набоков, Луи Арагон, Жорж Сименон, Анна Ахматова, Пабло Неруда и некоторые другие признанные мастера слова. Однако его популярность в среде советской интеллигенции в значительной мере упала из-за его публичной позиции по отношению к уголовному процессу над писателями-диссидентами А. Д. Синявским, печатавшимся под псевдонимом Абрам Терц, и Ю. М. Даниэлем — Николаем Аржаком, — обвинёнными по ст. 70 УК РСФСР «антисоветская агитация и пропаганда».

В обвинительном заключении по их делу говорилось:

«Синявский, Андрей Донатович, (…) занимая по ряду вопросов политики КПСС и советского правительства враждебную позицию, написал и переправил за границу повести „Суд идёт“, „Любимов“ и статью „Что такое социалистический реализм“, содержащие клеветнические утверждения, порочащие советский строй и используемые реакционной пропагандой против советского государства; что он распространял эти произведения среди знакомых; что он переслал за границу произведения Даниэля-Аржака, а также участвовал в пересылке из СССР во Францию сочинений Ремезова-Иванова, т. е. в совершении преступлений, предусмотренных частью первой ст. 70 УК РСФСР.

Даниэль, Юлий Маркович, (…) написал и переслал за границу антисоветские произведения, порочащие советский государственный и общественный строй и используемые реакцией в борьбе против СССР, что он распространял свои произведения среди знакомых, т. е. в совершении преступлений, предусмотренных частью первой ст. 70 УК РСФСР».

Подсудимые, не признавшие своей вины, были приговорены Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда РСФСР под председательством Л. Н. Смирнова соответственно к 7 и 5 годам заключения в ИТЛ строгого режима. Однако опубликованный в центральных газетах приговор впервые вызвал среди советской культурной общественности просто бурю негодования в самых активных её проявлениях: от первой политической демонстрации на Пушкинской площади в Москве до «письма 62-х» — коллективного обращения советских писателей и поэтов в защиту осуждённых коллег, при этом была развёрнута и международная кампания во главе с Луи Арагоном.

Михаил Александрович Шолохов, напротив, открыто сожалел о мягкости постановленного Верховным судом приговора, в том числе когда выступал на XXIII съезде КПСС, который открылся буквально через месяц: «Мне стыдно не за тех, кто оболгал Родину и облил грязью всё самое светлое для нас. Они аморальны. Мне стыдно за тех, кто пытался и пытается брать их под защиту, чем бы эта защита ни мотивировалась. Вдвойне стыдно за тех, кто предлагает свои услуги и обращается с просьбой отдать им на поруки осуждённых отщепенцев (…) И ещё я думаю об одном. Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а „руководствуясь революционным правосознанием“, ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, ещё рассуждают о „суровости“ приговора».

Поэтому, когда осенью 1974 года в Париже была опубликована книга «Стремя „Тихого Дона“. Загадки романа», принадлежавшая некому тогда уже покойному советскому литературоведу, его имя было скрыто под псевдонимом D.*, под которым, как выяснилось позднее, выступала ленинградский литературовед Ирина Николаевна Медведева-Томашевская[217], в столичных литературных кругах она была встречена «на ура».

Предисловие к этой, мягко говоря, неоднозначной работе написал А. И. Солженицын, полностью поддержавший вывод, к которому пришла её автор: «Тихий Дон» не является произведением Шолохова; собственно, это исследование, судя по всему, и делалось по заказу будущего нобелевского лауреата. Александр Исаевич, судя по всему, не простил коллеге уничижительной оценки: «Прочитал Солженицына „Пир победителей“ и „В круге первом“. Поражает — если так можно сказать — какое-то болезненное бесстыдство автора, указывающего со злостью и остервенением на все ошибки, все промахи, допущенные партией и Советской властью. (…) Что касается формы пьесы, то она беспомощна и неумна (…) У меня сложилось впечатление о Солженицыне (в частности, после письма его съезду писателей в мае этого года), что он душевнобольной человек, страдающий манией величия. Что он, Солженицын, отсидев некогда, не выдержал тяжёлого испытания и свихнулся. Я не психиатр, и не моё дело определять степень поражённости психики Солженицына. Но если это так, человеку нельзя доверять перо: злобный сумасшедший, потерявший контроль над разумом, помешавшийся на трагических событиях 31-го года и последующих лет, принесет огромную опасность всем читателям, и молодым особенно».

Как уже отмечалось, обвинения в плагиате или литературных подделках довольно редко появлялись в советской прессе. Объектом таких разбирательств мог стать, например, случайно попавшийся «на горячем» секретарь пожилого литературного «генерала», воспользовавшийся своим положением и «позаимствовавший» у своего патрона произведения из неопубликованных ранее, но не более того. Поэтому понятно почему книга «D.*», едва появившись в столице, сразу же попала в списки литературы, запрещённой к распространению.

Несмотря на то что Герой Социалистического Труда, академик Михаил Александрович Шолохов в те годы был ещё жив, а советская общественность готовилась широко отметить его 70-летний юбилей, даже Институту мировой литературы, к удивлению многих его сотрудников, пришлось провести публичное обсуждение проблемы авторства «Тихого Дона» и заслушать по этому поводу доклад норвежского учёного Гейра Хетсо; затем эта странная дискуссия была продолжена журналом «Вопросы литературы».

Вообще-то, на этом гадливую историю о кампании по дискредитации по-настоящему большого советского писателя М. А. Шолохова, продолжавшуюся не одно десятилетие, можно было бы закончить…

Но в этой связи у нас появляется возможность коснуться некоторых практических методов установления авторства того или иного литературного произведения, которые могут быть приняты российским судом.

IP-юристам известно, что установление факта плагиата, то есть сходства или тождества двух произведений, представляет собой исследование творческих произведений, предназначенное для выявления случаев преднамеренного копирования работ другого автора — полностью или частично. При этом какой-либо список объектов, подпадающих под действие специального закона, регламентирующего порядок и процедуру защиты авторских прав, действующим российским законодательством не определён.

В настоящее время наиболее часто подобная экспертиза назначается в отношении следующих объектов авторского права:

— литературные тексты любого объёма и содержания;

— литературные переводы;

— сборники художественных объектов (литературных, музыкальных, живописных и пр.);

— формулировки законодательных актов;

— музыкальные произведения, а также тексты и либретто к ним;

— научные работы;

— промышленные образцы;

— дизайнерские работы и продукты, являющиеся воплощением идей, отображённых в эскизах дизайнера;

— произведения изобразительного искусства (живопись, скульптура, графика, чертежи, иллюстрации, компьютерная графика и пр.);

— лекции, доклады, устные произведения.

При этом пока ещё очень большим вопросом безусловно остаются произведения, созданные с использованием искусственного интеллекта.

По общему правилу, экспертиза по установлению незаконных заимствований направлена исключительно на выявление факта их наличия в спорном произведении. При этом доказывание умысла в действиях ответчика, как известно, является прерогативой суда (либо следственных органов). Однако на практике судьи при постановке того или иного решения в большинстве случаев руководствуются прежде всего результатами ими же назначенной экспертизы.

Окончательно подтвердить авторство Михаила Шолохова романа «Тихий Дон» позволило использование исследователями из университетов Москвы и Санкт-Петербурга метода, определяющего меру стилистической близости между текстами с помощью дельты Берроуза.

Этот метод был предложен в 2001 году австралийским филологом Джоном Бёрроузом. С тех пор дельту используют во многих исследованиях, большая часть которых посвящена установлению авторства различных произведений, в основном для атрибуции текстов на английском, немецком, польском, арабском, русском и других языках.

При подготовке экспертного заключения на основе вычисленных расстояний строится дендрограмма в качестве графической конструкции в виде «дерева», в которой похожие тексты оказываются в одной «ветке», что и позволяет распределить исследуемые тексты по авторам и представить результат в более наглядной форме[218].

Данные методики также были применены для атрибуции текстов популярнейшей дилогии И. Ильфа и Е. Петрова «12 стульев» и «Золотой телёнок», которая была опубликована в период с 1928 по 1931 год. Авторы, трудившиеся журналистами газеты «Гудок», смогли творчески переработать идею, изначально принадлежавшую Валентину Катаеву, правда, с его согласия. По другой версии, в 1926 году сам Валентин Петрович предложил Е. Петрову и И. Ильфу «поработать литературными неграми над романом про стулья, в которых спрятаны деньги и которые нужно найти». Но, несмотря на эти очевидные и широко известные факты, в 2013 году литературовед Ирина Амлински опубликовала в Германии книгу «12 стульев Михаила Булгакова», в которой пришла к выводу о том, что сатирические романы И. Ильфа и Е. Петрова на самом деле были написаны М. А. Булгаковым. «Всем читателям, читающим запоем, — писала её автор в предисловии, — известно чувство досады от того, что книга прочитана и всё удовольствие „жизни в произведении“ осталось позади. Возвращаться в реальность не хочется, и поневоле тянешься за следующим томом полюбившегося автора. Вот так, на протяжении многих лет, перечитывая роман „12 стульев“, я плавно перетекала в „Золотого телёнка“ и затем… натыкалась на то, что дальше продлить удовольствие мне было нечем. Ни рассказы, ни фельетоны Ильфа и Петрова не шли ни в какое сравнение с прочитанными ранее романами. Более того, меня не оставляла в покое мысль о какой-то подмене. Что это, — думалось мне, — может, они, как Дюма-отец, подписываются под произведениями начинающих авторов? Быть может, они разругались и перестали генерировать юмор? А может, они просто исписались? Куда, скажите на милость, подевалась живость повествования, калейдоскопическая смена картин, невозможность прервать чтение и отложить книгу до завтра? На сегодняшний день литературное наследие Ильфа и Петрова составляет пять томов, а если спросить у среднестатистического человека, читающего книги, что ему знакомо из их прозы, 99 процентов назовут „12 стульев“ и „Золотого телёнка“. Может, вспомнят „Одноэтажную Америку“. И всё. Исследователи, критики и просто читатели сыплют цитатами из обоих романов, любимые герои — тоже из этих произведений, и уже стали именами нарицательными. А почему осталась в стороне повесть „Тоня“? Почему забыты многочисленные герои из их рассказов и фельетонов? Почему объединяются только в общества любителей Остапа Бендера? Так продолжалось до 1999 года. В тот раз вместо Фейхтвангера, который обычно перечитывался мною после Булгакова, был взят в руки роман „12 стульев“. И вдруг, с первых его строк, я услышала тот же знакомый ироничный, местами язвительный смех, узнала ту же музыкальность, чёткость и ясность фраз. Я наслаждалась чистотой языка и лёгкостью повествования, легко и просто вживаясь в произведение, куда меня „пригласил“ тот же автор».

В похожей творческой манере действительно работали популярнейшие в 1920-х годах литераторы М. А. Булгаков и С. С. Заяицкий. Михаил Афанасьевич был известен как автор «трагических буффонад» «Роковые яйца», «Собачье сердце», «Зойкина квартира», «Иван Васильевич» и др., а его коллега Сергей Заяицкий был не менее знаменит как создатель многократно переиздаваемых сатирических произведений «Земля без солнца», «Красавица с острова Люлю», «Баклажаны», трагикомического «Жизнеописания Степана Александровича Лососинова». При этом оба писателя просто обожали литературные мистификации и часто печатались под псевдонимами: Г. П. Ухов (Михаил Булгаков) и Пьер Дюмьель (Сергей Заяицкий), что окончательно запутывало всё дело.

Наконец, собственную альтернативную гипотезу предложил учёный-математик и филолог В. Н. Тришин, который, ссылаясь на архивные материалы, утверждал, что С. С. Заяицкий перед смертью закончил большой, но впоследствии утраченный роман, который он мог успеть кому-нибудь передать, подарить или продать. Проведённый им сравнительный историко-филологический анализ также свидетельствовал о близости авторской манеры Сергея Заяицкого к стилю атрибутируемых произведений.

Учёные-исследователи Н. К. Мамаев, М. А. Марусенко, К. Р. Пиотровская, А. Л. Ронжин применили дельту Бёрроуза для проверки этих гипотез. Для анализа ими были использованы тексты с безусловно подтверждённым авторством И. Ильфа и Е. Петрова «1001 день, или Новая Шахерезада», «Светлая личность», «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска», «Одноэтажная Америка», записные книжки Ильи Ильфа (1925–1937), а также отдельные главы романов «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок», которые сравнивались с произведениями С. С. Заяицкого «Земля без солнца», «Красавица с острова Люлю», «Баклажаны», «Человек без площади», «Женитьба Мечтателева», «Рука бога Му-га-ша», «Внук золотого короля», «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова», «Шестьдесят братьев» и М. А. Булгакова «Собачье сердце», «Копыто инженера», «Тайному другу», «Мастер и Маргарита». (Метод Дельты Бёрроуза для определения авторства анонимных и псевдонимных литературных произведений на русском языке.)

В результате исследователи пришли к выводу о том, что Михаил Булгаков, возможно, и принимал участие в работе над отдельными главами дилогии, но при этом его авторство или С. С. Заяицкого этих произведений подтверждено не было.

И на самом деле, история написания лучших советских сатирических романов — «12 стульев» и «Золотой телёнок» — достаточно хорошо известна по многим томам воспоминаний и свидетельствам очевидцев их создания. Валентин Петрович Катаев, чьё блестящее литературное дарование не вызывает сомнений, действительно планировал написать авантюрный роман — жанр это был чрезвычайно популярный и «денежноёмкий». В своей автобиографической книге «Алмазный мой венец» он вспоминал: «Прочитав где-то сплетню, что автор „Трёх мушкетёров“ писал свои многочисленные романы не один, а нанимал нескольких талантливых литературных подельщиков, воплощавших его замыслы на бумаге, я решил однажды тоже сделаться чем-то вроде Дюма-пера и командовать кучкой литературных наёмников. Благо в это время моё воображение кипело и я решительно не знал, куда девать сюжеты, ежеминутно приходившие мне в голову. Среди них появился сюжет о бриллиантах, спрятанных во время революции в одном из двенадцати стульев гостиного гарнитура. Сюжет не бог весть какой, так как в литературе уже имелось „Шесть Наполеонов“ Конан-Дойля, а также уморительно смешная повесть молодого, рано умершего советского писателя-петроградца Льва Лунца, написавшего о том, как некое буржуазное семейство бежит от советской власти за границу, спрятав свои бриллианты в платяную щётку (…)[219]Поиски бриллиантов, спрятанных в одном из двенадцати стульев, разбросанных революцией по стране, давали, по моим соображениям, возможность нарисовать сатирическую галерею современных типов времен нэпа. Всё это я изложил моему другу и моему брату, которых решил превратить по примеру Дюма-пера в своих литературных негров: я предлагаю тему, пружину, они эту тему разрабатывают, облекают в плоть и кровь сатирического романа. Я прохожусь по их писанию рукой мастера. И получается забавный плутовской роман, в отличие от Дюма-пера выходящий под нашими тремя именами. А гонорар делится поровну». [1.97]

Таким образом плодотворная идея и первоначальный план будущего произведения оказались в распоряжении младшего брата Катаева Евгения, который печатался под фамилией Петров, и его друга и постоянного соавтора Иехиела-Лейбы бен Арье Файнзильберга, более известного читателям по литературному псевдониму Илья Ильф, которые были в полном восторге от поступившего им предложения!

Кстати, некоторые события в романе «12 стульев» происходили в «шаговой доступности» от квартиры самого В. Н. Катаева[220], который жил на первом этаже бывшего доходного дома Е. А. Соловьёвой, что на московской улице Жуковского. В доме № 10, расположенном по соседству, действительно когда-то обосновался известный присяжный поверенный Маврикий Осипович Гиршман — коллекционер мебели. Его родной брат Владимир Осипович тоже был крупным собирателем живописи, но жил чуть дальше — на Мясницком проезде, в районе Красных ворот.

После 1917 года их собрания, как и весь остальной «частный» антиквариат, были национализированы, в доме адвоката организовали «Музей мебельного мастерства», который любила посещать героиня романа, юная муза Ипполита Матвеевича Воробьянинова Лиза. Она же чаще, чем ей того хотелось, обедала «фальшивым кроликом» в Образцовой вегетарианской столовой на Сретенке. Неудачные для концессионеров торги мебелью происходили в Петровском пассаже, после которых стулья «из дворца» «расползались как тараканы» по центру столицы. Один из предметов буржуазного интерьера оказался в Казарменном переулке (дом 9, квартира 9, «там ещё татары рядом живут»), другой — в Доме Народов на Солянке, третий — у жены совслужащего Эллочки Щукиной, обладавшей словарным запасом современного «тик-токера», которая прожигала жизнь в Варсофоньевском переулке на Рождественке, и т. д.

Чего же взамен потребовал от «негров» известный одесский писатель?

«— Чего же вы от нас требуете? — спросил мой друг. — Я требую от вас следующего: пункт „а“ — вы обязуетесь посвятить роман мне и вышеупомянутое посвящение должно печататься решительно во всех изданиях как на русском, так и на иностранных языках, сколько бы их ни было. — Ну, это пожалуйста! — с облегчением воскликнули соавторы. — Тем более что мы не вполне уверены, будет ли даже одно издание — русское. — Молодые люди, — сказал я строго, подражая дидактической манере синеглазого, напрасно вы так легко согласились на моё первое требование. Знаете ли вы, что вашему пока ещё не дописанному роману предстоит не только долгая жизнь, но также и мировая слава? Соавторы скромно потупили глаза, однако мне не поверили. Они ещё тогда не подозревали, что я обладаю пророческим, даром. — Ну хорошо, допустим, — сказал друг, — с пунктом „а“ покончено. А пункт „б“? — Пункт „б“ обойдётся вам не так дёшево. При получении первого гонорара за книгу вы обязуетесь купить и преподнести мне золотой портсигар. Соавторы вздрогнули. — Нам надо посоветоваться, — сказал рассудительный друг. Они отошли к окну, выходящему на извозчичий двор, и некоторое время шептались, после чего вернулись ко мне и, несколько побледнев, сказали: — Мы согласны. — Смотрите же, братцы, не надуйте. — Вы, кажется, сомневаетесь в нашей порядочности? — голосом дуэлянта произнёс друг, для которого вопросы чести всегда и во всём стояли на первом месте. Я поклялся, что не сомневаюсь, на чём наша беседа и закончилась». [1.97] И действительно, после публикации первой части романа его соавторы выполнили своё обещание — Валентин Петрович Катаев получил в подарок золотой портсигар, предназначенный…для тонких женских папирос, то есть существенно уступавший по размерам (и весу драгоценного металла) «нормальному», но так как при достижении договорённости «половая принадлежность» портсигара изначально определена не была, формально все условия сделки были соблюдены.

Впрочем, на этом дело не закончилось. Литературоведы считают, что ещё один из героев романа «Золотой телёнок» — инженер товарищ Талмудовский — излагает свои мысли исключительно с помощью цитат из романа Ильи Эренбурга «Рвач»[221].

Для любителей делать hype на сенсациях, особенно из области «кто у кого что позаимствовал» совершенно бескорыстно предлагаю исследовать процесс создания Алексеем Николаевичем Толстым трилогии «Хождение по мукам» в 1920–1921 годах. Как выяснилось, это замечательное название («Хождение по мукам». — Авт.) уже ранее использовал для своего рассказа Лев Натанович Лунц, о котором как раз и вспоминал Валентин Катаев.

В отличие от Л. Н. Лунца, А. Н. Толстой впервые взял его для своей первой полной публикации романов в журналах «Современные записки» (№ 1–6), издававшихся в Париже.

Лев Натанович был известен как один из основателей объединения «Серапионовы братья», блестящий публицист и драматург и к тому времени уже смог покинуть Россию, эмигрировав в Гамбург, где в 1924 году умер от опухоли мозга. Перед отъездом он оставил часть своих рукописей А. А. Кази, которые вроде бы как были утеряны, другая их часть тоже пропала при неизвестных обстоятельствах. А. Н. Толстой вполне мог их «взять» (купить?) у умирающего коллеги. Чем не версия в пользу того, что «красный граф» списал свои лучшие романы у молодого еврейского писателя, умершего в изгнании? То же самое относится к его сюжетным заимствованиям у эмигранта Д. С. Мережковского (имеется в виду его роман «Антихрист. Пётр и Алексей»).

Постоянным объектом для обвинений в плагиате был поэт-песенник Василий Иванович Лебедев-Кумач, и это несмотря на то, что он являлся депутатом Верховного Совета СССР и лауреатом Сталинской премии. Автор национальных хитов «Широка страна моя родная…», «Легко на сердце от песни весёлой…», «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» именно благодаря своей популярности нажил себе множество врагов среди коллег. Здесь логика была понятна: тексты песен печатались в тысячах периодических изданий по всей стране, песенных сборниках, партитурах для самодеятельных и профессиональных музыкальных коллективов и т. д. За каждую публикацию поэту начислялся стандартный гонорар (и это без учёта их исполнений), то есть в общем итоге суммы получались значительные.

Советские люди, особенно после утверждения Иосифа Виссарионовича о том, что «жить стало лучше, жить стало веселее…», находили время для развлечений, модным стало увлечение «энергичными танцами» под патефонные пластинки. Массовый слушатель требовал нового материала: простых мелодий, запоминающихся текстов, новых танцевальных пластинок и т. д.

По воспоминаниям соратников И. В. Сталина, вождь особенно любил две песни: грузинскую — о трагической судьбе девушки Сулико — и криминальную балладу «С одесского кичмана». Последняя, по официальной версии её создания, была специально написана для спектакля легендарного Ленинградского театра сатиры Н. П. Акимова «Республика на колёсах», поставленного по пьесе Я. Мамонтова в 1928 году.

Сюжет пьесы был прост и поразительно актуален: на маленьком полустанке на украинском Триполье отряд «зелёных» создаёт «народную республику». Кстати, возможности для этого действительно были: соединения атамана Зелёного (Даниилы Терпило) были реальной властью на востоке Украины, пользовавшейся авторитетом у местного населения.

Главой вновь провозглашённой администрации избрали полевого командира Андрея Дудку — из уголовных. В состав руководящего органа вошли: подельник Дудки по прошлым делам Сашка Хапчук, телеграфист и два бывших помещика. Роль главы непризнанной республики в спектакле исполнил молодой артист Леонид Утёсов (Лазарь Вайсбейн). По ходу пьесы на торжественном ужине, посвящённом обретению независимости, его персонаж Дудка и исполнял задушевную уркаганскую песню для своих побратимов.

На афишах «Республики на колёсах» значилось: «Музыка Ф. Кельмана, слова Б. Тимофеева». Авторству Бориса Тимофеева принадлежали тексты других известных романсов, в том числе популярного «Каравана» на музыку Б. Прозоровского из репертуара Изабеллы Юрьевой:

Мы странно встретились и странно разойдёмся,

Улыбкой нежности роман окончен наш…

Музыку к спектаклю написал композитор Ферри Кельман (Михаил Феркельман). Однако роль обоих авторов в создании шлягера оказалась до конца не выясненной, так как, по мнению некоторых исследователей, речь, скорее всего, должна была идти только об обработке какой-то исходной версии, как показывали ранние записи, уже существовавшей и достаточно широко известной. В числе таких первоисточников назывались:

— романс на стихи русского поэта XIX века Михаила Михайлова «Во Францию два гренадера из русского плена брели» (перевод из Генриха Гейне):

Во Францию два гренадера

Из русского плена брели,

И оба душой приуныли,

Дойдя до немецкой земли.

Печальные слушая вести,

Один из них вымолвил: «Брат!

Болит мое скорбное сердце,

И старые раны горят!»…

— песню времён Первой мировой войны «Шли два героя с германского боя»:

Шли два героя с германского боя,

И шли два героя домой.

Они повстречались на финской границе.

И финн из них ранил одного.

«Товарищ, товарищ, болят мои раны,

Болят мои раны тяжело.

Одна засыхает, другая нарывает,

А с третьей придется умереть…»

Существовали и другие варианты: «С немецкого боя шли трое героев», «У каждого дома осталась подруга» и т. д. Так, после неудачного Польского похода 1920 года появился новый вариант:

шли три героя с польского боя,

с польского боя домой…,

а в 1939 году — очередная актуальная версия, связанная с советско-финским вооружённым конфликтом:

Только они вышли на финску границу,

по ним финн ударил три раза…

В 1926 году отбывавший наказание в СЛОН Борис Глубоковский издал в Бюро печати Соловков брошюру «Материалы и впечатления», где привёл ряд образцов «уркаганского народного творчества», одним из которых был текст песни «Шли два уркана с советского кичмана»:

Шли два уркана

С советского кичмана,

С советского кичмана домой.

И только ступили на тухлую малину,

Как их разразило грозой.

Товарищ мой верный,

Товарищ мой милый!

Болят мои раны на груди…

Одна утихает,

Другая начинает,

А третья рана на боку.

Товарищ мой верный,

Товарищ мой милый!

Зарой мое тело на бану.

Пускай малахольные легавые смеются,

Что умер геройский уркан я!

Её же упоминал в своих мемуарах «Неугасимая лампада» соловецкий сиделец Борис Ширяев[222] — но, правда, в несколько изменённом варианте:

…Глубоковский и я заинтересовались «блатным» языком и своеобразным фольклором тюрьмы. Мы собрали довольно большой материал: воровские песни, тексты пьесок, изустно передававшихся и разыгрывавшихся в тюрьмах, «блатные» слова, несколько рождённых в уголовной среде легенд о знаменитостях этого мира. Некоторые песни были ярки и красочны. Вот одна из них:

Шли два уркагана

С одесского кичмана,

С одесского кичмана на домой.

И только ступили

На тухлую малину,

Как их разразило грозой…

Неприличной популярности песни способствовало само ОГПУ Издательство Управления северных лагерей особого назначения (УСЛОН) решило издать сборник лагерного фольклора отдельной брошюрой, которая продавалась в специальных магазинах управления по всей стране — таким образом тексты трагических баллад з/к стали известны широкой советской публике. Борис Ширяев вспоминал: «Тут получился неожиданный, но характерный для того времени анекдот: издание было очень быстро раскуплено. Материалы по фольклору разбирались как песенник, сборник модных в то время (да и теперь в СССР) романсов…» (Ширяев, 1954).

О «Кичмане» после посещения Соловков упоминал и Максим Горький в сборнике своих статей «По Союзу Советов». К приведённым примерам вполне можно добавить цитату из песни, которую И. Бабель включил в черновую редакцию пьесы «Закат»:

Рвали когти два уркана

Да с Одесского чикмана

От лягавых утекали —

Два одесские уркана…

Видимо, именно из брошюрки лагерного издательства трогательная история «махновских партизан» перекочевала не только в спектакль «Республика на колёсах», но и в другие произведения — например, в повесть украинского писателя Ивана Микитенко «Вуркогани» (Уркаганы), написанную в 1928 году:

И шли два уркагана

С одесского кичмана

Домой.

Лишь только вступили

В одесскую малину,

И тут поразила им

Гроза.

Впрочем, не исключено, что eidoMud письменник Микитенко черпал вдохновение непосредственно из «воровского фольклора» или из других менее брутальных источников, так как ноты «С одесского кичмана» издавались в Тифлисе ещё в 1924 году. На первый взгляд — простая песенка, относящаяся к популярному среди определённой категории граждан жанру «шансон», а какой простор для 1Р-юристов!

Практически так же обстояло дело с не менее известной песней «Кирпичики», мелодия которой последовательно приписывалась организаторам варьете «Павлиний хвост» популярным композиторам В. Кручинину и Б. Прозоровскому. Однако наиболее вероятной считается версия её создания, согласно которой шлягер появился на свет в связи с легендарной постановкой в ГосТиМе спектакля «Лес» по пьесе А. Н. Островского, где одна из сцен сопровождалась мелодией вальса «Две собачки» композитора С. Бейлинзона, написанной ещё до революции. На моментально ставшую популярной мелодию поэт П. Д. Герман сочинил «Песню о кирпичном заводе» (в народе — «Кирпичики»), а И. Ильф и Е. Петров даже упомянули о ней в романе «Золотой телёнок»: «Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретён дизель-мотор, написаны „Мёртвые души“, построена Днепровская гидростанция и совершён перелёт вокруг света. В маленьком мире изобретён кричащий пузырь „уйди-уйди“, написана песенка „Кирпичики“ и построены брюки фасона „полпред“» (Ильф И., Петров Е. Золотой телёнок. М.: ACT, 2021).

В 1934 году эстрадный джаз-оркестр Леонида Утёсова решил включить в репертуар порядком подзабытую, но когда-то популярную польскую песенку про самовар и девушку Машу в собственной аранжировке и с русскими словами. Музыка этого фокстрота была написана Фаиной Квятковской (Гордон) для кабаре «Морское око», слова — поэтом из Варшавы Анджеем Властом. По неизвестной причине в качестве автора слов шлягера Утёсов указал Лебедева-Кумача, после чего она стала мегахитом советской эстрады, а Василий Иванович до конца жизни доказывал, что не имеет к ней никакого отношения.

Сразу же после выхода музыкальной комедии Бориса Александрова «Весёлые ребята» поэты Семён Кирсанов — ученик Владимира Маяковского и автор текстов «У Чёрного моря», «Эти летние дожди», «Жил-был я» — и Александр Безыменский (как известно с ним отношения у Владимира Владимировича не сложились):

Ну а что вот Безыменский?!

Так…

ничего…

морковный кофе),

на страницах «Литературной газеты» обвинили Василия Лебедева-Кумача в нарушении их авторских прав.

Затем, уже на приёме у Секретаря СП А. А. Фадеева, писатель-фантаст, поэт Абрам Палей представил в качестве доказательства своей позиции ежемесячник «Свободный журнал» за январь 1915 года, в котором он опубликовал стихотворение «Вечер», строчки из которого, по его мнению, Лебедев-Кумач использовал в тексте песни «Москва майская».

У А. Палея было:

Город замер в сонной дымке,

Гаснет зарево зари,

И на ножке-невидимке

Блещут бусы-фонари…

А у Лебедева-Кумача:

Вечер реет в белой дымке

В ярком зареве зари,

И на ножке-невидимке

Блещут бусы-фонари…

Действительно, похоже получилось… возможно, поэтому после очередного скандала третий куплет песни «Москва майская» автор всё-таки изменил, и мы его периодически исполняем в «последней», хорошо знакомой всем версии:

День уходит, и прохлада

Освежает и бодрит,

Отдохнувши от парада,

Город праздничный гудит…

При этом сам Абрам Рувимович относился к подобному недобросовестному цитированию довольно снисходительно, даже как-то написал в своих воспоминаниях: «Когда знаменитый поэт Фёдор Сологуб председательствовал на каком-то собрании поэтов, молодые люди читали стихи, общим и главным недостатком которых была подражательность… Участники обсуждения указывали на это… Но в своём заключительном слове Сологуб сказал, что однажды придёт такой поэт, который ограбит всех своих предшественников, и это будет великий поэт… Мысль Сологуба ясна: подлинный поэт не пренебрегает творческим наследием предшественников, он использует его, переплавит в своём творческом горне и создаст произведения, отличающиеся яркой поэтической самобытностью…»

А тут ещё 22 августа 1937 года В. И. Лебедев-Кумач опубликовал в «Правде» свой новый стих «Капитаны воздушных морей», вскоре положенный на музыку М. Зельцером, в котором многие узнали «переплавленное в творческом горне» стихотворение расстрелянного Петроградской ЧК контрреволюционера Николая Гумилёва «Капитаны».

У Николая Гумилёва:

На полярных морях и на южных,

По изгибам зелёных зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель,

Чья не пылью затерянных хартий, —

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на разорванной карте

Отмечает свой дерзостный путь.

и у Лебедева-Кумача:

По широким воздушным просторам

Необъятной Советской земли,

Подчиняясь весёлым моторам,

Днем и ночью летят корабли.

Не задержат их крыльев могучих

Цепи гор и безмолвие льдов,

Побеждают и мели, и кручи

Капитаны летучих судов.

Большая страна,

Родная страна,

От моря до моря легла ты.

Куда ни пойдёшь —

Везде молодёжь,

И все от рожденья крылаты!

Профессиональным литераторам, конечно, виднее, но с точки зрения сегодняшней лингвистической экспертизы по вопросам определения степени оригинальности текста или выявления заимствования отрывков текста у других авторов, а также степени сходства произведений по фонетическим, семантическим и структурно-композиционным признакам и т. д. в обоих произведениях хоть и есть единичные пересекающиеся образы, но относить их к плагиату просто непрофессионально.

И тем не менее по настоятельному требованию коллег по Союзу, хоть и не сразу, Александр Фадеев внёс соответствующий вопрос в повестку заседания президиума ССП. Говорили, что претензии к Василию Ивановичу должны были быть выказаны ещё в 1937 году. Однако руководство посчитало имеющуюся фактуру явно недостаточной. Семён Кирсанов, видимо, взялся расширить список литературных заимствований Лебедевым-Кумачом, но за три года сумел найти всего четыре примера, все они были из стихов, написанных им уже гораздо позже.

В книге Ан. Валюжевича «Пятнадцать лет после Маяковского» мы находим описание эпохального события, когда президиум Союза писателей СССР в течение нескольких дней обсуждал книги, посвящённые творчеству революционного поэта, вышедшие в юбилейном 1940 году.

Основной доклад секретаря Союза А. А. Фадеева должен был открывать заседание. Однако первым выступил Семён Кирсанов, который и задал тон дискуссии, когда привёл больше десятка случаев «литературного воровства» В. Лебедева-Кумача. На втором заседании Александр Фадеев, отвечая на выступления других участников, говорил вначале о футуризме как части биографии Маяковского, потом о поэтических направлениях вообще, а под конец заявил, что в ССП несколько поэтов тоже объявили себя направлением, хотя они не имеют для этого никаких оснований, после чего Александр Александрович взялся за Кумача. В «Литературной газете» была опубликована сокращённая стенограмма заседаний, где фадеевское выступление занимает едва ли не целую полосу, и примерно четверть его речи была посвящена «заклятому коллеге»: «Я знаю, что о поэтическом направлении можно говорить только тогда, когда форма совершенна, то есть поэтически сильно и целостно выражает содержание. Здесь Маяковский — пример для всех. А если человек не владеет этим, то ему надо учиться. Приведу пример, как некоторые люди пытаются искусственно создать поэтическое „направление“. На одном из собраний обсуждались стихи поэта Исаковского. И поэт Алтаузен сказал, что он относит Исаковского к тому поэтическому „направлению“, к которому якобы принадлежат Лебедев-Кумач, Сурков, Жаров и он сам, Алтаузен.

Объективный анализ поэзии Исаковского говорит мне, что он не может быть причислен к этому случайному набору поэтов разного уровня дарования, разной квалификации и разного поэтического лица. Среди перечисленных поэтов есть, например, поэт Сурков с не очень громким, но индивидуальным и искренним поэтическим голосом, в котором можно действительно установить известное родство с поэтическим голосом Исаковского. И оба они родственны третьему поэту, наиболее крупному из всех троих, и вообще крупнейшему советскому поэту Твардовскому. Все они, конечно, имеют свои индивидуальные особенности, но им присуща общая поэтическая традиция, идущая от поэзии Некрасова и от народной поэзии. Среди современного поэтического молодняка можно видеть немало поэтов, тяготеющих к Твардовскому. К сожалению, я не имею времени доказать это на примерах, но, несомненно, мы можем говорить здесь о некотором своеобразном направлении в области поэзии.

Что же касается самого Алтаузена, то о нём нельзя говорить вообще как о представителе поэтического направления в силу его абсолютного невладения какой бы то ни было формой и полного незнания русского языка. Нужно прежде всего взять грамматику, синтаксис и сесть за учёбу. Также трудно говорить о Жарове как о поэте какого бы то ни было направления, поскольку он тоже не владеет формой и утратил даже то, что имел в молодости, а главное, потерял всякую охоту учиться.

Наконец, среди поэтов, перечисленных Алтаузеном, есть поэт Лебедев-Кумач, который по жанру своему, несомненно, принадлежит к своеобразному поэтическому направлению, порождённому самой жизнью. Я никогда не принадлежал и не буду принадлежать к людям снобистского склада, которые забывают, что в нашей действительности заложена потребность в поэтах, обслуживающих текущий политический день. Я знаю, признаком высокой поэзии является умение так ответить на текущий политический день, что это остаётся жить надолго. Это — умение увидеть в сегодняшнем вечно живущее, непреходящее. История поэзии говорит о том, что крупнейшие поэты, оставившие поколениям монументальные поэмы, как истые современники, не брезговали текущими потребностями дня, и эти их произведения тоже остались. Достаточно вспомнить Пушкина. Да ведь этим велик был и Маяковский. Но великих поэтов на свете бывает немного, то есть таких поэтов, которые могут объять всё. Поэтому надо с уважением относиться к поэтам, основной деятельностью которых является обслуживание конкретных практических задач текущего политического дня, если они делают это хорошо и добросовестно. Лебедев-Кумач, несомненно, принадлежит к этому направлению поэтов, но, к сожалению, он часто работает небрежно.

Лебедев-Кумач стал известен народу благодаря своим песням. Говорят, что в его песнях, если их читать, тоже можно обнаружить признаки неряшливости. Но, как говорится, „победителя не судят“. В ряде песен Лебедеву-Кумачу удалось выразить новое, советское содержание нашей жизни, песни эти легко легли на музыку и стали народным достоянием. Это новое, советское содержание, которое Лебедеву-Кумачу удалось выразить именно в песенном ладе, сделало его песни популярными не только у нас, но и за рубежом. И это — сильная сторона Лебедева-Кумача как поэта. Надо сказать, что в области песни работает и такой крупный, недостаточно оцененный нами поэт, как Исаковский. Даже по количеству песен, распеваемых народом, Исаковский не имеет себе равного. Известно, что многие его песни („Пограничник“, „Вдоль деревни“, „Катюша“, „Прощание“, „И кто его знает…“) народ поёт, даже и не подозревая о существовании их автора. Это объясняется глубокой лирической народной песенной эмоциональностью, свойственной Исаковскому, а также и тем, что Исаковский и в песнях, и в стихах любовно и бережно оттачивает каждую строку.

Я должен с сожалением сказать, что Лебедев-Кумач слишком часто небрежно работает над словом, и особенно в тех стихах, которые он пишет на злобу дня. Он пишет их слишком много, и это уже плохой признак для поэта. Ведь у нас много поэтов, работающих в газетах и откликающихся на политические потребности дня, ведь дело не обстоит так, что Лебедев-Кумач вынужден печатать даже то, что получилось неважно.

Торопливость, небрежность приводят к тому, что Лебедев-Кумач из своей памяти выхватывает рифмы, строчки, даже целые строфы других поэтов и вкрапливает их в свои стихи (курсив авт.)».

Далее докладчик привёл конкретные примеры такой «торопливой небрежности»:

Ростан («Сирано де Бержерак»)

Дорогу, дорогу гасконцам,

Мы — юга родного сыны.

(перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник).

Лебедев-Кумач (Песня молодости)

Дорогу весёлым питомцам

Великой советской страны.

Маяковский (Десятилетняя песня).

Крепни и славься в битвах веков,

Красная Армия большевиков.

Лебедев-Кумач (Песня о партии)

Крепни и здравствуй во веки веков…

…мудрая партия большевиков.

Маяковский (Помните).

Под аркой,

где свет электрический множится,

лежит,

отдыхая,

мать-осьминожица.

Лебедев-Кумач (Про осьминога)

В океане, где тих и глубок

Свет зелёный дробится и множится,

Лупоглазый живёт осьминог

И супруга его, осьминожица.

Маяковский (Революция. Поэтохроника).

И мы никогда,

никогда!

никому,

никому не позволим!

землю нашу ядрами рвать…

Лебедев-Кумач (Украина моя, Украина!)

Мы теперь никому не позволим

Украинскую землю топтать.

«Подобные примеры я мог бы умножить, — говорил А. Фадеев. — Я считаю своим долгом сказать ему об этом, потому что одним из качеств поэта, завещанных нам Маяковским, является добросовестное отношение к поэтическому слову. Сейчас есть немало поэтов, которые пытаются оправдывать своё небрежное отношение к слову тем, что они, дескать, работают на злобу дня. Но ведь тот же Маяковский, отдавший всё своё перо насущным политическим задачам рабочего класса, дал пример того, как можно и должно работать на злобу дня. Всё это я говорю к тому, чтобы показать: о поэтических направлениях можно говорить тогда и там, когда и где люди владеют стихом, работают над ним серьёзно и тем достигают настоящей поэтической индивидуальности».

Направления в поэзии не могут сложиться так, что встретятся хорошие люди, поговорят друг с другом и образуют направление. Надо, чтобы люди сходились не из побочных, вне поэзии лежащих соображений, а сходились по правильно понятому, взаимному поэтическому тяготению. А критика, если она хочет помочь этому процессу, должна также, невзирая на сложившиеся личные отношения между теми или иными поэтами, объективно анализировать их поэтическую работу и объяснять людям, что их роднит между собой и что между ними разного. Тогда вместо скучных склок между искусственно создаваемыми «направлениями» будет происходить подлинное социалистическое соревнование различных направлений единой социалистической литературы (Литературная газета, 1 декабря 1940 года, № 59).

Вот что вспоминал об этом заседании Юрий Олеша в своих мемуарах «Книга прощания»: «Позавчера в Клубе писателей Фадеев разгромил Лебедева-Кумача. Сенсационное настроение в зале. Фадеев приводил строки, свидетельствующие о плагиате… В публике крики: позор!» [1. 197]

В состоявшихся по докладу прениях участвовали А. Жаров, М. Парный, Дж. Алтаузен, А. Сурков, С. Кирсанов, А. Коваленков и другие. Многие выступили в защиту В. Лебедева-Кумача.

А. Жаров: «Маяковский остаётся для нас живым примером боевой, патриотической, поэтической работы. Маяковский остаётся также примером живой связи поэта с действительностью, которой многим из нас не хватает. Почему бы об этом не поговорить с пользой для дела? Но от разговора товарища Фадеева пользы для дела советской поэзии, для поэтических кадров, по-моему, не получилось. Тов. Фадеев выступал на дискуссии как писатель Фадеев и представитель определённого литературного направления. Это очень приятно, тем более что т. Фадеев доказывал нам два года, что в советской литературе нет никаких направлений. Сегодня же оказывается, что литературные направления есть. Мы и до сих пор вели спор по многим принципиальным вопросам. Только теперь т. Фадеев счёл удобным создать новые условия для некоторых спорящих с ним товарищей: он заявил об отсутствии у этих товарищей права представлять какое бы то ни было литературное направление.

Очень ли новы эти условия, выдвинутые т. Фадеевым в дискуссии?

Ещё на Пушкинском пленуме он высокомерно декларировал, что ему, познавшему Фидия и Бенвенуто Челлини, даже не о чем разговаривать с нами, маленькими людьми. С тех пор много воды утекло, много событий произошло, много произведений написано, а позиция Фадеева, как видно, мало изменилась.

Разве у Маяковского была нетерпимость по отношению к поэтам, работающим иначе, чем он сам?

Маяковский хвалил светловскую „Гренаду“ и другие произведения советских поэтов, хотя в „Гренаде“ и рифмы глагольные, и ритмика классическая. Принципы своего направления Маяковский не выставлял как догму.

Он не считал эти принципы обязательными для всех. Тов. Фадеев отсутствие приятной для него формы склонен представлять как отсутствие формы вообще.

А Маяковский, борец за новые формы искусства, как мы знаем, считался с возможностью существования и традиционной формы стиха, если эта форма не конфликтует с содержанием, если она доходчива до народа. Главное, что Маяковский подходил конкретно к произведениям поэзии.

Тов. Фадеев конкретно подошёл только к одному Лебедеву-Кумачу, и то в той мере, в какой эта конкретность могла скандализовать т. Лебедева-Кумача.

Для этого он привёл несколько строк Кумача, якобы заимствованных у других авторов, и несколько бродячих образов и рифм, которые найдутся у любого поэта.

Так, например, у Лебедева-Кумача срифмовано „во веки веков“ и „большевиков“. А эта рифма была уже у Маяковского. Потом она пришла к Кумачу. Давайте судить его. А совсем недавно эта же рифма пришла к Н. Н. Асееву, поэма которого не стала от этого хуже, она осталась хорошей поэмой. Смотрите эту рифму в 11-й главе его поэмы „Маяковский начинается“. Давайте, значит, судить и т. Асеева. Но давайте тогда судить и Пушкина, и Лермонтова. Лермонтов целую строчку „Белеет парус одинокий“ взял у Марлинского.

Ничего не выйдет из такого суда. Неудачные строки есть у т. Лебедева-Кумача, как и у всех нас. Есть они у его „судьи“ т. Кирсанова в большом количестве и в таком качестве, что в „Правде“ недавно собрание таких строк было названо попросту „дребеденью“.

Но как можно поэта всего целиком сводить к его отдельным плохим строчкам? Как можно сводить к ним Лебедева-Кумача, завоевавшего любовь и признание советского народа?

Иной масштаб и иной характер дарования Лебедева-Кумача не мешают ему по-своему продолжать линию Маяковского — линию поэзии, адресованной миллионным массам, перестраивающим мир. Лебедева-Кумача не принято было критиковать. Тов. Фадеев пытался его критиковать, сделать первый опыт, дал образец критики. Является ли это образцом большевистской критики, критики мобилизующей, критики, поднимающей роль патриотического стиха, песни, ставшей бомбой и знаменем? Нет, к сожалению, не является»…

М. Чарный: «До боли обидно, когда вокруг героической и отчасти трагической фигуры Маяковского некоторые литераторы устраивают сейчас пляску пустяков, с размусоливанием сомнительных анекдотов, случайных мелочей».

А. Сурков: «…Мне казалось, что разговор должен был начаться с выяснения политического смысла таких явлений, как попытка выдвинуть кандидатуру Анны Ахматовой на соискание Сталинской премии по поэзии или утверждение ленинградского критика Гринберга о том, что эта явно „не с нами поющая“ поэтесса — единственная после Маяковского выразительница „чувства времени“.

Мне казалось, что заметят, как в суровые зимние месяцы борьбы с белофиннами в ленинградских „толстых“ журналах пузырилась мутная лирическая водичка эпигонского версификаторства. Мне казалось, что обратят внимание на это явление, характерное, к сожалению, не только для литераторов Ленинграда.

А вот у нас разговор, переходя на современную поэзию, миновал эти острые вопросы и сосредоточился на Лебедеве-Кумаче, Алтаузене, Жарове. Этим дискуссия была скандализована. (…)

Вместо того, чтобы назвать своим именем всех „не с нами поющих“, всех дряблосердечных эпигонов, процветающих у нас, т. Фадеев свёл весь разговор к малоубедительному сличению похожих строк и образов в стихах Лебедева-Кумача — поэта, занимающего значительное место в культурной жизни страны (…)

Если бы т. Фадеев всерьёз захотел говорить об отклонениях от „маяковской“ традиции работы поэта в газете, он мог бы выбрать объектом для плодотворной критики не т. Лебедева-Кумача, а Семёна Кирсанова.

Кирсанов считает себя продолжателем дела Маяковского, носителем его традиций. Он яростно „не допускает“ к Маяковскому других поэтов, отрицая за ними даже право пропаганды творчества Маяковского. Он основывает своё право на „первородство“ тем, что в течение некоторого времени состоял вместе с Маяковским в Лефе и в Рефе. Достаточно ли этого для утверждения „монополии“?

Сила и цельность Маяковского — в абсолютном единстве формы и содержания, в слиянии лирической личности поэта с тематикой и проблематикой его стихов.

А на стихах Кирсанова легко и безошибочно можно проследить своеобразный „дуализм“, раздвоение личности. Издавна повелось, что Кирсанов или занимается формалистической игрой в стихи (от „Опытов“, через „Слово предоставляется Кирсанову“, „Дорога по радуге“, „Тетрадь 1932 г.“ до последней „Поэмы поэтов“), или пишет архи-„политические“ холодные лозунговые версификации „на темы дня“ для газет (…) это не от сердца, что это не преемственность традиции Маяковского. Нет. Строчки в лесенку и рифмы „не такие, как у других“ и близкие сердцу Шкловского „ритмико-синтаксические фигуры“ не помогают.

Подросли мы за последние годы. Многое поняли. Многому научились. Другими глазами читаем мы Маяковского в 1940 году. И безошибочно отличаем ремесленный суррогат от подлинного Маяковского».

С. Кирсанов: «Тов. Фадеев поставил вопрос о направлениях в советской поэзии. Выяснилось существование пока двух „направлений“ — одного в составе тт. Алтаузена, Жарова, Суркова и других и второго направления поэтов „некрасовской“ традиции.

Мне кажется, что главное сейчас — это избежать этакого распределения писателей по направлениям по развёрстке президиума ССП. Не направлять в „направления“!

Дайте писателям самим самоопределиться в области принципов литературного мастерства. Тем более что направление — это не группка, а взгляды на мастерство в сочетании с практикой. (…)

Призыв Маяковского — „Чем нам делить поэтическую власть — сгрудим нежность слов и слова-бичи, и давайте без завистей и без фамилий класть в коммунову стройку слова-кирпичи!“ — полностью забыт, и то, что здесь говорилось Алтаузеном и Сурковым, опять напоминает делёж „поэтической власти“. Каждое возражение, каждое указание на ошибку в стихах эти товарищи воспринимают не как кирпич в стройку, а как удар кирпичом. Ни Лебедев-Кумач, ни Алтаузен, ни Жаров не желают согласиться ни с одним словом критики, и всякое критическое слово становится причиной организации „направления грызни“ — травли всех критикующих их. Мне брошен упрёк в том, что я написал на тему о нашей авиации шесть вещей. Но это упрёк в количестве, а не оценка по качеству. А я заявляю, что на наши советские темы буду писать много и ещё больше, а вот вы их разбирайте по существу.

Но дело и в том, что критерий качества, мерило оценок у Маяковского было другим, нежели у Суркова и его товарищей» («Литературная газета», 8 декабря 1940 года, № 60 (911).

А. Коваленков: «Тов. Фадеев сказал, что сейчас намечаются различные поэтические направления, и, в частности, упомянул, что есть направление, которое труппирует вокруг себя поэтов Лебедева-Кумача, Алтаузена, Суркова, Жарова и нескольких других. Далее Фадеев сказал, что это направление является мнимой величиной (я употребляю здесь свою терминологию и передаю лишь смысл того, что говорил Фадеев), потому что нет реальных предпосылок, которые объединили бы этих товарищей на настоящей творческой платформе. Сурков пишет, руководствуясь иными принципами, чем Алтаузен, а Жаров — иначе, чем Лебедев-Кумач, следовательно, в этом поэтическом направлении объединяющим началом является не творческая заинтересованность, а нечто иное, сказал Фадеев.

С этим высказыванием т. Фадеева я согласен. Но, развивая свою мысль, т. Фадеев сказал ещё и следующее: „Можно ли говорить о принадлежности Алтаузена к какому-нибудь поэтическому направлению, когда Алтаузену нужно учиться элементарной грамотности, когда он вообще плохо владеет русским языком, не говоря уже о поэтической форме?“ Это утверждение по меньшей мере спорно (…) Поэма Алтаузена, которая мне нравится, по своей манере и по стилистическим особенностям, гораздо ближе к П. Антокольскому, например, чем к Жарову. Стихи Суркова, напечатанные в одном из номеров „Нового мира“ за этот год, находятся на более короткой дистанции от „Ночного обыска“ Хлебникова, нежели от песен В. И. Лебедева-Кумача. Какие же общие творческие принципы могут защищать эти поэты, будучи столь разнородными?

Вопрос отпадает, ибо ответ на него может быть только отрицательный.

Дискуссия о книгах, посвящённых Маяковскому, затронула живые явления нашей советской поэзии. Первоосновой всего этого было выступление Фадеева на прошлом собрании. Я хочу вернуться к этому выступлению. Считаю необходимым возразить главным образом против второй части этого выступления. Тов. Фадеев начал с того, что он является представителем определённого направления в литературе. Нужно напомнить, что Фадеев за последнее время уже признал ряд своих литературных ошибок. Не мешало бы ему, выступая с декларацией о своей принадлежности к определённому направлению, исправить грубую ошибку и в этом вопросе. Ведь ещё совсем недавно в книжке, где собраны его статьи и речи, было сказано, что слово „направление“ надо выкинуть из нашего обихода, так как ни о каких направлениях в литературе речи быть не может.

Объектом своей критики т. Фадеев избрал несколько поэтов, которым он даже отказал в праве на направление. Под флагом эстетики т. Фадеев попытался свести литературные счёты, причём сделал это в совершенно безответственной, недостойной форме.

В чём же дело, товарищи? Живёт на нашей советской земле поэт В. И. Лебедев-Кумач. Своей работой, своим трудом, своим талантом добился т. Лебедев-Кумач любви и признания советского народа, стал одним из популярнейших поэтов нашей страны. Я понимаю и даже приветствую самую резкую критику отдельных недостатков поэзии т. Лебедева-Кумача, но критику перспективную, помогающую поэту с таким широким резонансом работы подняться на более высокую ступень поэтического мастерства. К сожалению, о критике т. Фадеева этого сказать нельзя. Она была наполнена желанием дисквалифицировать т. Лебедева-Кумача в глазах читателя. Для этого т. Фадеев привёл несколько строк и образов, которые в какой-то степени совпадают со строчками и образами других поэтов.

Вопрос о совпадении отдельных строк и образов вовсе не является столь сенсационным, как здесь пытался изобразить т. Фадеев. Я мог бы привести десятки примеров в подтверждение этого — ну, например, вспомните повесть Олеши „Зависть“ и образ: „пенсне-велосипед“. Потом этот образ, как вы знаете, повторился у Маяковского: „Профессор, снимите очки-велосипед“. В поэме Светлова „Хлеб“ была такая строка: „Словно в очередь к богу, вразвалку лежат мертвецы“. Потом эта строка почти полностью повторилась у Маяковского: „Словно в очередь к богу“, лежат западные безработные в одной из ночлежек. А сколько строчек т. Лебедева-Кумача блуждает и варьируется в песнях и стихах других поэтов!

И напрасно т. Фадеев пытался придать этому вопросу недостойную сенсационность и тем дискредитировать популярнейшего поэта советской страны.

(…) Заканчивая своё выступление, я хочу подчеркнуть, что дискуссия о книгах, посвящённых Маяковскому, могла бы принести большую пользу советской литературе, если бы с самого же начала т. Фадеев под флагом дискуссии не попытался дискредитировать поэтов, которые работают не так, как хочется т. Фадееву». (Валюженич А. Пятнадцать лет после Маяковского. Т. 2. Последние годы Осипа Брика. Кабинетный учёный. М.-Екатеринбург, 2015).

Сам Василий Лебедев-Кумач ни слова не сказал по поводу обвинений в плагиате, хотя формально должен был. Его выступление касалось отдельных поэтов и их места в советской литературе: «Поэтическая общественность просто жаждет получить ответы на ряд волнующих её вопросов и недоумений. А т. Фадеев не довёл до сих пор до всех писателей даже недавних указаний партии по вопросам литературы. А если и пытался доводить, то в очень неясном виде.

Кто же виноват в том, что разговор пошёл, как говорится, не туда? Быть может, здесь есть и некоторая вина отдельных авторов книг о Маяковском, которые слишком упорно хотели, чтобы их взгляды на жизнь и работу Маяковского считались единственно правильными и чуть ли не каноническими. Но основная вина, как мне кажется, падает на т. Фадеева, ибо, переводя дискуссию непосредственно на разговор о современной поэзии, он перевёл совсем не ту стрелку, и разговор покатился по неправильным рельсам.

На заседании 10 ноября т. Фадеев специально подчеркнул, что он выступает не от лица президиума союза, а как выразитель одного из направлений в литературе. „Я сам пишущий человек, — сказал он, — и не хочу отказываться от своих взглядов, как писатель Фадеев. Я сам принадлежу к какому-то литературному направлению“. Интересно бы знать: к какому?

Позволительно сделать вывод, что писатель Фадеев имеет на литературу одни взгляды, руководитель ССП Фадеев — другие, а просто гражданин Фадеев, быть может, и третьи — словом, как говорится, возможны варианты.

Я не пойду по пути т. Фадеева и не буду оговаривать, в какой ипостаси я выступаю, ибо считаю, что взгляд у советского человека на то или иное явление может быть только один. Он может быть правилен или неправилен, но он — один.

Выступление т. Фадеева, особенно в той части, где он касается современной поэзии и поэтов, кажется мне по меньшей мере легкомысленным. Сегодня мы имеем два варианта выступления т. Фадеева — один устный, который он произнёс с этой трибуны 10 ноября, — и другой, напечатанный в „Литературной газете“. Они значительно разнятся друг от друга, хотя бы потому, что в последнем варианте т. Фадеев уже не оговаривается, что он выступает только как писатель. В печатном варианте речи т. Фадеева изъяты имена Демьяна Бедного и Безыменского, характеристики поэтов Пастернака и Сельвинского и несколько изменена дозировка похвал и заушений по адресу различных поэтов. Это, однако, в основном дела не меняет.

Из обоих выступлений т. Фадеева видно, что собственной точки зрения на современную советскую поэзию т. Фадеев не имеет».

Общим выводом по итогам состоявшейся дискуссии стало допущение: «С кем не бывает?».

«Наезд» Александра Фадеева на своего оппонента не заладился с самого начала — писатели оказались людьми с позицией, несмотря на смутное время за окном, перед начальством лебезить не стали, даже имя «отца всех народов» не упоминали всуе. Поэтическое дарование Василия Ивановича Лебедева-Кумача сомнений вызывать не могло. Безусловно талантливый поэт не раз подтверждал свой высокий профессиональный класс созданием песен, которые люди с удовольствием поют до сих пор. Очевидно, что при таком огромном творческом наследии — только за период с 1933 по 1937 год им были написаны слова свыше 100 песен — неизбежны повторы, устоявшиеся штампы, цитаты, в конце концов. Но споры на эту тему не утихают по сей день. Жадная до любых сенсаций «Новая газета» отвечала в Мытищинском районном суде г. Москвы по иску правопреемников В. И. Лебедева-Кумача, так как её журналист в одном из опубликованных материалов утверждал, что автором текста песни «Священная война» на самом деле являлся учитель мужской гимназии из Рыбинска, выпускник филологического факультета Московского университета Александр Боде. Суд газета проиграла…

И в заключение, в 1916 году молодой поэт Василий Лебедев (позднее — Кумач) был популярен на поэтических вечерах, когда эмоционально обращался к собравшимся зрителям:

Или честных людей не осталось в России?

Или нет патриотов, а есть шулера?

Или сгинули честные люди большие?

Или полной разрухи настала пора?

Там — стоят перед ужасом смерти и плена

Сыновья и мужья, женихи и отцы.

Здесь — министры-шпионы готовят измену

И карман набивают мерзавцы-купцы!

Но я верю: терпенья наполнится чаша,

И великого мщенья настанет пора…

7.4. Всё лучшее — детям!

В таком специфическом вопросе, как несанкционированные литературные заимствования, мы просто не можем пройти мимо творчества самых популярных в СССР детских писателей. И здесь всё тоже обстояло далеко не так просто и однозначно.

Шокирующие откровения о том, что любимые книжки, которые до дыр (в буквальном смысле) были зачитаны абсолютным большинством советских детей и подростков, имели свой иностранный оригинальный первоисточник, настигло меня и моих ровесников уже в зрелом возрасте — на сформированное в результате восприятие окружающего нас мира как справедливой среды, где каждый готов прийти на помощь друг другу, а зло обязательно будет наказано, это никак не повлияло. Тем не менее оказалось, что бестселлер «Волшебник Изумрудного города», опубликованный писателем и драматургом А. М. Волковым в 1939 году, являлся авторским (вольным) переводом сказки «Великолепный волшебник из страны Оз» (The Wonderful Wizard of Oz) классика мировой детской литературы Лаймэна Фрэнка Баума, и его первое издание действительно имело специальную сноску «По мотивам Л. Ф. Баума».

В новой редакции американской истории профессиональный переводчик Александр Волков дал главным героям книги новые имена, и «Чучело» стало «Страшилой Мудрым», «Железный Человек» превратился в «Железного Дровосека», в повествовании появились саблезубые тигры и пропала Фарфоровая страна.

Как литературные чиновники не увидели в сказке крамолу и пародию не только на РККА, но и на Политбюро ЦК ВКП(б), остаётся загадкой.

Её последующие продолжения — «Урфин Джюс и его деревянные солдаты», «Семь подземных королей», «Огненный бог Марранов», «Жёлтый туман», «Тайна заброшенного замка», — написанные уже в короткий период «оттепели», несмотря на оставшиеся от оригинала цитаты, имели абсолютно самостоятельные сюжетные линии и были действительно талантливыми произведениями.

Ещё одна литературная фантазия для детей — «Старик Хоттабыч» Лазаря Иосифовича Лагина (Гинзбурга) — представляла собой советскую версию английской книги «Медный кувшин» Томаса Энсти Гатри (Ф. Энсти), трагической истории о джине Факеш-эль-Аамаше, заключённом 6000 лет назад в металлический кувшин за попытку убийства (!) своего хозяина. Повесть была написана в 1901 году, пользовалась популярностью и в 1923 году была экранизирована режиссёром Морисом Тёрнером.

Советизация истории, по своей сути являвшейся кровавой драмой в оригинальной версии, придала ей необходимую для советских детей человечность и демонстрировала веру во впечатляющие способности пионера, который был в состоянии перевоспитать даже восточного «неадеквата», страдавшего приступами клаустрофобии. Такой перенос событий в «царство социальной справедливости» сделал произведение относительно самостоятельным. Вдобавок ко всему, в зависимости от международной ситуации, в последующих переизданиях книги появлялись актуальные мотивы, связанные с изменением изменяющейся линии партии.

Стремление автора «колебаться только вместе с партийным руководством» было очевидным, что нашло своё отражение и в его последнем произведении — романе «Голубой человек», который рассказывал читателю о путешествии главного героя во времени: он переносился в царскую Россию 1894 года, встречался с В. И. Лениным и участвовал в революционной борьбе.

Про очевидные совпадения в повести Алексея Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино» и сказки «Приключения Пиноккио: история деревянной куклы» Карло Коллоди, впервые опубликованной в виде романа-фельетона в 1881 году, не писал только ленивый. Действительно, впервые в России итальянская сказка была опубликована в 1906 году и выдержала десятки изданий на русском языке. Из официальной версии появления фантазии на свет следовало, что писатель-эмигрант А. Н. Толстой, редактировавший русский перевод оригинального текста, подготовленный известной писательницей Н. И. Петровской для берлинского издательства «Накануне», был так захвачен сюжетом, что написал свой вариант сказки, адоптированный для отечественного читателя. В октябре, в соавторстве с Ниной Ивановной, Толстой подписал договор с ГИЗ на творческую переделку этой итальянской книги, и в 1936 году она вышла в знакомом для нас варианте. С тех пор эта увлекательная история была переиздана в количестве около 15 миллионов экземпляров на 47 языках. По слухам, «граф» приложил определённые усилия для того, чтобы оригинальный текст Карло Коллоди никогда больше не был опубликован в СССР, но в это нам верится с трудом…

Конечно, про «литературное воровство» в данном случае говорить довольно сложно — русская история итальянского полена сохранила только некоторые сюжетные линии из оригинала и по сей день горячо любима миллионами читателей, особенно после её блестящей экранизации в 1975 году режиссёром Леонидом Нечаевым по сценарию Инны Веткиной.

История ветеринарного врача с говорящим именем Айболит, написанная прозой Корнеем Чуковским в 1924 году, полностью построена на сюжете книги Хью Лофтинга «Доктор Дулиттл». На титуле первого издания 1925 года было написано: «Гай Лофтинг. Доктор Айболит. Для маленьких детей пересказал К. Чуковский». Переводчик даже посвятил свою работу терапевту Григорию Борисовичу Конухесу, который лечил его детей («чуковят»).

При этом стихотворная версия Корнея Ивановича, написанная в 1929 году, настолько оригинальна, а его поэтический стиль так самобытен, что проблема подлинного авторства сюжетной линии объективно отходит на второй план. Более того, «Айболит», пожалуй, был самым бесконфликтным творением Чуковского. В своё время все его лучшие детские стихи — «Крокодил», «Тараканище», «Муха-цокотуха» и др. — не смогли преодолеть советскую цензуру, как содержащие скрытые намёки на «корниловский мятеж», репрессии и даже карикатуру на товарища Сталина (усы им что-ли не понравились?)

Н. К. Крупская назвала «Крокодила» «буржуазной мутью», опубликовав по этому поводу статью в «Правде»: «Изображается народ: народ орёт, злится, тащит в полицию, народ — трус, дрожит, визжит от страха („А за ним-то народ и поёт, и орёт…“, „Рассердился народ и зовёт, и орёт, эй, держите его да вяжите его. Да ведите скорее в полицию“, „Все дрожат, все от страха визжат…“). К этой картинке присоединяются ещё обстриженные под скобку мужички, „благодарящие“ шоколадом Ваню за его подвиг. Это уже совсем не невинное, а крайне злобное изображение, которое, может, недостаточно осознаётся ребенком, но залегает в его сознании. Вторая часть „Крокодила“ изображает мещанскую домашнюю обстановку крокодильего семейства, причём смех по поводу того, что крокодил от страха проглотил салфетку и др., заслоняет собой изображаемую пошлость, приучает эту пошлость не замечать. Народ за доблести награждает Ваню, крокодил одаривает своих землячков, а те его за подарки обнимают и целуют. „За добродетель платят, симпатии покупают“ — вкрадывается в мозг ребёнка. Крокодил целует ноги у царя-гиппопотама…» (Крупская Н. К. О «Крокодиле» Чуковского. Правда. 01.02.1928).

К. Чуковский просил опубликовать хотя бы первую часть стиха, но из-за фразы «очень рад /Ленинград» категорически против выступил Николай Семашко — председатель Деткомиссии. «Всё это ещё месяц назад казалось невинной шуткой, а теперь, после смерти Кирова, звучит иносказательно. И потому… И потому Семашко, даже не уведомив меня, распорядился вырезать из сборника моих сказок „Крокодила“» (Корней Чуковский, 29 декабря 1935 года). И действительно, о какой «радости» может идти речь в городе, где совсем недавно был убит троцкистом любимец партии С. М. Киров?

В 1887 году супруга присяжного поверенного В. Д. Хвольсона Анна решила написать тексты к популярным в Канаде комиксам художника и писателя Палмера Кокса про маленьких человечков — брауни (домовых), — которые летят путешествовать на самодельном воздушном шаре и попадают в различные приключения. Издательство «Товарищество М. О. Вольф» выступало заказчиком адаптаций английского текста для русского издания и напечатало книгу «Царство малюток. Приключения Мурзилки и лесных человечков в 27 рассказах А. Хвольсон с 182 рисунками Кокса», которая неоднократно переиздавалась вплоть до революции 1917 года.

Будучи уже известным детским писателем и лауреатом Сталинской премии III степени, Николай Николаевич Носов вспомнил о дореволюционной сказке и решил её «переосмыслить». Первой в серии стала сказочная история «Винтик, Шпунтик и пылесос», затем была написана трилогия, в которую вошли повести «Приключения Незнайки и его друзей», «Незнайка в Солнечном городе» и «Незнайка на Луне», где знакомые с конца XIX века персонажи живут в прекрасном фантастическом мире. История о космическом путешествии маленьких человечков и их героическая борьба с капитализмом, который, к ужасу читателей, был успешно построен на Луне, с момента первой публикации немедленно попала в разряд исключительного советского дефицита.

Каких-либо судебных разбирательств с наследниками авторских прав на вышеперечисленные оригинальные произведения в судах зафиксировано не было. Писатели К. Чуковский, Н. Носов, А. Толстой или Л. Лагин особо ни от кого не скрывали первоисточников своих популярных фантазий, действовали открыто, справедливо полагая, что отсутствие каких-либо претензий от возможных правообладателей, а также договор с государственным издательством в случае судебного разбирательства означали бы как максимум их «добросовестное заблуждение».

7.5. Восточная хитрость

История с национальными поэтами и переводами их произведений на русский язык не относится к плагиату в юридическом смысле этого понятия, скорее это всё та же литературная мистификация.

В 1933 году Ленинградский союз композиторов командировал Е. Г. Брусиловского в Алма-Ату, где он стал музыкальным руководителем Казахского музыкального театра. Помимо этого, композитор всерьёз занимался изучением народной казахской музыки, собирал песни и записывал кюев — традиционные инструментальные пьесы, — создал одну из первых национальных опер «Кыз-Жибек» на основе лирико-эпического эпоса XVI века. В Центральном государственном архиве Казахстана сохранились его воспоминания о том, как в 1935 году в газете «Казахстанская правда» была напечатана поэма акына Маимбета «Песнь о асане Кайгы» в русском стихотворном переводе Павла Кузнецова. Эта публикация произвела чрезвычайно благоприятное впечатление на читателей и литературных чиновников. По мнению последних, наконец-то можно было вести речь о национальной поэзии самого высокого уровня. Вторая публикация талантливого автора не заставила себя ждать — теперь это была поэма «Сказание о Жеруюк», в том же кузнецовском переводе. Поэтому, когда в 1936 году в Москве решили организовать декаду казахской литературы и искусства, первый секретарь Казахстанского крайкома ВКП(б) Л. В. Мирзоян настоял на включении в состав делегации уважаемого и талантливого казахского поэта Маимбета. Более того, высокий партийный руководитель рекомендовал акыну написать новую поэму и посвятить её товарищу Сталину. К большому сожалению, народного поэта не удалось разыскать в установленное время, так как никто из его коллег о таком человеке никогда не слышал. Решили разыскать его через переводчика — уж он-то точно должен был знать акына. Однако, версия Павла Кузнецова о его случайной встрече на железнодорожном полустанке с бедным, усталым степным человеком, исполнявшим для случайных зрителей свои лирические импровизации, окончательно запутала дело. Несмотря на то что для хорошо знавшего казахский язык поэта Кузнецова было совсем несложно запомнить сюжетную канву случайно услышанных произведений, это никак не могло объяснить стойкое нежелание их автора явить себя широкой публике. Следы акына терялись в бескрайних казахских степях, но здесь у его переводчика появилось новое объяснение: Маимбет скрывался от преследования 1-го секретаря Актюбинского обкома ВКП(б) А. И. Досова, который по какой-то причине хотел отправить его в психиатрическую больницу. Действительно, власть в Казахстане традиционно недолюбливала народных поэтов. Такие прецеденты были известны и раньше: например, у знаменитого певца Биржансала перед визитом в Степь русского генерал-губернатора А. Дюгамеля волостные главы Жанбота и Азнабай сломали домбру и объявили его сумасшедшим. Принимая во внимание, что методы управления даже при народной власти в Казахстане не особо отличались от царской деспотии, П. Кузнецову поверили.

Ошибку с выбором кандидата на позицию народного сказителя СССР № 1 никому бы не простили. Первоначально на высокую «должность» готовили действительно талантливого и очень популярного в Азербайджане и Дагестане слепого ашуга Сулеймана Гасанбекова (Стальского), которого А. М. Горький в своём докладе на первом съезде советских писателей назвал «Гомером XX века», но он, к сожалению, скончался в 1937 году. Поэтому партийные чиновники Казахстана решили не упускать представившуюся возможность и на место так не вовремя «пропавшего» Маимбета оперативно предложили пожилого (1846 года рождения) Джамбула Джабаева (Жамбыла Жабаева) — неграмотного народного исполнителя из старшего жуза Шапрашты, к которому, кстати, принадлежит семья Нурсултана Назарбаева.

Далее мы обратимся к мемуарам Дмитрия Шостаковича: «Один мой знакомый композитор рассказал мне историю — необыкновенную и обыкновенную. Обыкновенную — потому что правдивую. Необыкновенную — потому что речь в ней всё-таки идёт о жульничестве прямо-таки эпохальном. Композитор этот десятилетиями работал в Казахстане. Сам он хороший профессионал, окончил Ленинградскую консерваторию, как и я, по классу Штейнберга, но годом позже. В Казахстане он очень пошёл в гору. Был чем-то вроде придворного композитора, а потому и знал многое, что от непосвящённых скрыто.

У нас каждый знает имя Джамбула Джабаева. У меня сын его стихи в школе учил — разумеется, по-русски. В переводе с казахского. Ну а что было во время войны… „ленинградцы, дети мои“.

И всё оказалось, понимаете ли, выдумкой. То есть, конечно, Джамбул Джабаев как таковой существовал. Переводы были. Вот только оригиналов не было. Потому что Джамбул был, может быть, и хороший человек, но поэтом он не был. То есть, может быть, и был, но это никого не интересовало. Потому что так называемые переводы несуществующих творений Джамбула сочинялись русскими поэтами. И они, поэты эти, даже не спрашивали у великого народного певца разрешения. а если бы и захотели спросить, то не смогли бы. Потому что переводчики ни слова по-казахски не понимали, а Джамбул ни слова не знал по-русски. (…) За Джамбула трудилась целая бригада русских стихотворцев. среди них весьма знаменитые — Симонов, например. Уж они-то конъюнктуру знали хорошо. И писали так, что вождю и учителю нравилось. Разумеется, больше всего о нём, о Сталине, но и подручных не забывали, например Ежова. Песню о Ежове в своё время, помнится, очень хвалили. Стихоплёты писали торопливо, много. Когда кто-нибудь из „переводчиков“ выдыхался, его заменяли новым. И, таким образом, производство не останавливалось. Фабрику прикрыли только со смертью Джамбула».

За сравнительно короткое время литературный дуэт Джамбул — Кузнецов создал на русском языке приличное количество действительно хороших произведений. Незамысловатая технология работала следующим образом: молодой поэт Касым Тогузаков — литературный секретарь сказителя — переводил предложения Кузнецова на казахский, Джамбул импровизировал на их тему, Касым переводил эту импровизацию на русский, затем П. Кузнецов придавал ей стихотворную форму. Через пару лет к творческому процессу подключился К. Н. Алтайский-Королёв, поэт и публицист, официальный биограф К. Е. Ворошилова, написавший о нём две книги. Тот легко переводил с казахского, калмыцкого, белорусского, при этом никогда не жил в Казахстане и, судя по всему, никаких других языков, кроме русского, не знал.

Так появились на свет такие бессмертные шедевры, как, например, «Песнь о батыре Ежове»:

Кочуй по джайляу, лети по аулам,

Степная, гортанная песня Джамбула —

О верном и преданном сталинском друге,

Враги пред которым трепещут в испуге.

Любви своей к Родине он не изменит.

Как лучшего сына страна его ценит.

Он снится шпионам, злодеям заклятым,

Всегда — с обнажённым разящим булатом.

(…) Я славлю героя, кто видит и слышит,

Как враг в темноте подползает к нам, дышит.

Я славлю отвагу и силу героя,

Кто бьётся с врагами железной рукою…

(Пер. с каз. К. Алтайского, 1937 год)

Или гневный памфлет о Троцком:

Первого пса Троцким зовут,

Он кровожаден, бешен и лют.

Второго пса Зиновьевым кличут,

У третьего Каменева обличье.

А с ними шакалья семья поднялась

Из ям, где зловоние, падаль и грязь…

Апрельский номер «Мурзилки» за 1938 год открывался передовой статьёй: «Да здравствует советская разведка!», которая начиналась с призыва «Ребята! Наши славные чекисты во главе с Николаем Ивановичем Ежовым, народным комиссаром внутренних дел, разоблачили ещё одно змеиное гнездо врагов советского народа», а завершалась злободневными стихами Джамбула:

…Враги нашей жизни, враги миллионов, —

Ползли к нам троцкистские банды шпионов,

Бухаринцы, хитрые змеи болот,

Националистов озлобленный сброд,

Они ликовали, неся нам оковы,

Но звери попались в капканы Ежова.

Великого Сталина преданный друг,

Ежов разорвал их предательский круг.

Раскрыта змеиная, вражья порода

Глазами Ежова — глазами народа.

Всех змей ядовитых Ежов подстерёг

И выкурил гадов из нор и берлог.

Разгромлена вся скорпионья порода

Руками Ежова — руками народа.

Поэт и журналист А. И. Алдан-Семёнов утверждал, что тоже сочинил от имени акына несколько стихотворений. После его ареста по обвинению в террористической деятельности доходную эстафету подхватили другие его коллеги — например, «виртуоз рифмы» Марк Тарловский.

Вместе с А. Алданом был арестован и К. Алтайский, который после непродолжительного следствия был осуждён военным трибуналом Московского военного округа на 10 лет лагерей. В столицу переводчик-имитатор смог вернуться только в 1954 году.

По свидетельству журналиста Е. Курманбаева, настоящими авторами стихов Джамбула были действительно талантливые казахские поэты, в различное время трудившиеся его литературными секретарями: Абдильду Тажибаев, Калмакан Абдукадыров, Таир Жароков и Гали Орманов, известный также как автор очень хорошего литературного перевода на казахский язык сборника сказок «1001 ночь».

Признаться, как-то охарактеризовать такую кипучую «литературную» деятельность трудно. С юридической точки зрения это безусловное мошенничество. Однако нельзя не принимать во внимание тот факт, что Джамбул был действительно одарённым акыном, к тому же был известен как жирши — эпический сказитель, в репертуаре которого были и романтический эпос «Козы-Корпеш и Баян-Сулу», и песни из знаменитого киргизского эпоса «Манас». Распространёнными жанрами для акына считались толгау — песни-размышления, арау — песни-призывы, матау — песни-славословия, но настоящим испытанием для народных поэтов был айтыс — песенное состязание, в котором они демонстрировали свой дар импровизации. Традиционно в таком состязании выступали два представителя из разных родов, каждый из которых должен был как можно эпичнее прославить свой жуз и очернить своего противника. Всё как в жизни — хула и слава выступали в поэтическом единстве. Как правило, айтыс продолжался до тех пор, пока один из его участников не признает себя побеждённым. В качестве наказания он должен был воспроизводить свою версию по первому желанию собравшихся слушателей. По понятным причинам какие-либо верифицированные образцы такого творчества отсутствовали — это всё-таки устное повествование, облечённое в особую форму мелодекламации. Русского языка народные сказители в большинстве своём не знали, но при этом отрицать такое креативное культурное своеобразие тоже было бы довольно странно. Авторский перевод никогда не существовавшего стихотворения национального поэта, а затем его продажа издателю были вызваны не столько стремлением обмануть доверчивого читателя, сколько банальным желанием заработать на политической конъюктуре. Поэтому вокруг легендарного имени Джамбула ещё долгое время, в том числе и после его смерти, продолжал кормиться хорошо организованный отряд литераторов, редакторов, издателей и переводчиков разной степени талантливости и успешности.

Глава VIII

Проблемы реализации исключительного права русских авторов-эмигрантов

Audiatur et altera pars[223]

Злободневность этой главы вызывает глубокое разочарование. Прошло ровно сто лет, а в Европе снова зазвучали споры по поводу «понаехавших» из России, да и методы решения проблем всё те же: выдача россиянам эрзац-документов, арест государственных и корпоративных активов с дальнейшим использованием их для решения «гуманитарных» вопросов, патологический страх перед пропагандистским влиянием Кремля и т. д. и т. п… даже речи политиков европейских держав, как и заголовки СМИ, практически не изменились.

Начиная с 1920-х годов за пределами РСФСР (СССР) де-факто сформировалось квазигосударство, которое формально сохранило практически все институты дореволюционной России в виде некого подобия административно-бюрократической системы, политических партий, общественных организаций, культурных центров, просуществовавших практически без изменений до 1925 года дипломатических представительств, армии, с собственным государственным языком, но при всём этом — не имевшее собственной территории.

Основными странами, куда после революции и Гражданской войны эмигрировали граждане бывшей Российской империи, были Германия, Франция, Турция, Югославия, Болгария и Северный Китай.

Столь массовое перемещение людей прежде всего относилось к периоду эвакуации воинских соединений под командованием генерала А. И. Деникина и генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля на юге России. Для координации действий русского командования и штаба союзников в Севастополь прибыл крейсер «Вальдек Руссо» с контр-адмиралом Ш. А. Дюмени-лем — командующим французской миссией — на борту. Благодаря его личному участию вскоре была подписана конвенция, по которой русские военнослужащие и беженцы переходили под покровительство Французской республики. В качестве залога для компенсации расходов, которые могли возникнуть в результате такого покровительства, были выставлены российские военные корабли.

Осознавая, какие испытания лягут на плечи вынужденных переселенцев, правительство юга России перед эвакуацией обратилось к гражданам с воззванием, в котором предупредило о том, что ни одна из зарубежных держав не располагает достаточными средствами для содержания десятков тысяч русских беженцев, что эвакуация будет сопряжена с длительным нахождением в море, лишениями и пр., а также предлагалось тем, кто может быть уверен в своей относительной безопасности при большевистской власти, остаться на родине. Тем не менее только в первые три месяца 1920 года тысячи гражданских беженцев из Одессы, Севастополя и Новороссийска выехали в Турцию и Балканские страны. План эвакуации, разработанный командующими из штаба ВСЮР, может справедливо считаться одной из самых блестящих операций такого рода. По приказу барона П. Н. Врангеля ценное имущество, в том числе 9000 лошадей, которое не могло быть вывезено, передавалось представителям рабочей охраны, так как «принадлежало русскому народу».

Помимо всего прочего, кому-то удалось уйти вместе с подразделениями Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича в Эстонию в 1920-м, а кто-то эвакуировался с частями Земской рати генерала М. К. Дитерихса, уходившими из Владивостока в Китай в октябре 1922 года.

По данным РазведУпра Генерального штаба РККА, только через крымские порты было вывезено до 15 000 казаков, 12 000 офицеров и рядовых солдат регулярных частей, 10 000 юнкеров, около 7000 раненых, более 30 000 офицеров вспомогательных частей и чиновников тыла и до 60 000 гражданских лиц, включая членов офицерских семей. По договорённости с турецкими властями в районе Галлиполи был размещён 1-й армейский корпус генерала А. П. Кутепова, в состав которого были включены оставшиеся части Добровольческой армии. Рядом с ними, на острове Лемнос, был размещён Кубанский корпус генерала М. А. Фостикова. Донской корпус генерала Ф. Ф. Абрамова стал лагерем под Константинополем, в районе Чаталджи.

По сведениям объединённого армейского командования, на 16 ноября 1921 года во временных военных поселениях проживало в общей сложности 43 266 человек.

В общем итоге временный кров в Турции обрели не менее 150 000 русских.

Для того чтобы хоть как-то систематизировать учёт прибывших, в Константинополе было организовано специальное регистрационное бюро. В докладной записке В. Н. Бобринского «О плане регистрации прибывших из Крыма беженцев» говорилось: «Работа французов по эвакуации ведётся иначе, чем она велась англичанами, тайны никакой не делается: куда направляются какие суда — всё известно, и если широко оповестить беженцев, то разрозненные члены семьи имеют уже руководящую нить в своих руках. Но знать о том, за рубежом ли террора близкое лицо, является настоятельной, мучительной нравственной жаждой, и не удовлетворить эту жажду никакое Правительство в мире не имеет права» (Главное справочное бюро в Константинополе, 1920–1922 гг. Именные списки беженцев и чинов Русской армии. Сборник документов. Выпуск 1. Составитель А. В. Ефимов. М., 2022).

В этот же период, по отчётам немецкого отделения Американского Красного Креста, на территории Германии официально проживали не менее 560 000 бывших российских подданных.

В 30-е годы прошлого века немцы также были вынуждены создать специальную структуру — Управление делами российской эмиграции, которым руководил генерал В. В. Бискупский — коллаборационист, работавший на нацистов.

Надо сказать, что в советском общественном сознании в течение долгого времени формировалось неверное представление относительно действительного финансового положения русских эмигрантов первой волны. Образ нищего, утратившего жизненные ориентиры, бесконечно тоскующего по «тонкому ржаному колоску» бывшего офицера Добровольческой армии или опустившегося интеллигента, который культивировался в многочисленных кинофильмах, пьесах, книгах и пр., конечно же, имел место, но был далеко не настолько массовым, как того хотелось бы советской пропаганде.

Прежде всего значительные финансовые средства были выделены по программам поддержки беженцев Лигой Наций, часть российских финансовых активов, находившихся в зарубежных банках, были конфискованы европейскими правительствами и также направлены на поддержку эмигрантов; существенными денежными средствами располагали и отдельные представители русской диаспоры в Германии, Франции и др. странах, многие из которых серьёзно поддерживали земляков. Определённые деньги оставались на банковских счетах российских посольств. Так, транш американского кредита в сумме 31,7 миллиона долларов, которые поступили на зарубежные счета Временного правительства А. Ф. Керенского 1 ноября 1917 года, то есть уже после его падения, полностью оказались в распоряжении российского посла Б. А. Бахметьева, по-прежнему считавшегося американским Белым домом легитимным представителем законной власти, и были использованы им для финансирования антибольшевистского движения (Лозинский В. Экономическая политика Временного правительства. ГИЗ).

При этом позиция графа А. А. Игнатьева — военного агента во Франции, передавшего советскому правительству 225 миллионов золотых франков, находившихся в его распоряжении, — была исключительно редким явлением.

Материальное и моральное содействие русским беженцам оказывали международные, иностранные и собственно эмигрантские учреждения. Его виды и формы были довольно разнообразны: от сугубо благотворительной, правовой и информационной до социальной, связанной с расселением людей и их трудоустройством, и т. п. Очевидно, что особого внимания требовали наиболее уязвимые с этой точки зрения категории беженцев, не способные обеспечить себя средствами к существованию, т. е. несовершеннолетние дети, женщины, старики, инвалиды, а также часть молодёжи студенческого возраста.

Некоторым особо прозорливым российским предпринимателям, имевшим многомиллионные состояния, удалось в «угрожаемый период» своевременно «выйти в кэш» и перевести основные средства за границу: нефтяник Г. Нобель (тот самый), его коллеги по бизнесу — братья Гукасовы, С. Г. Лионозов, С. Н. Третьяков, «стальной король» Н. К. Денисов и некоторые другие, находясь в эмиграции, продолжали активную предпринимательскую деятельность и финансирование борьбы с экспроприаторами.

Естественно, что правительства стран-реципиентов пытались административно и законодательно адаптироваться к необычно большому количеству незапланированных гостей. Поиски механизма решения проблемы беженцев велись в первую очередь Францией и Великобританией, которые истратили к августу 1921 года соответственно 150 000 000 франков и 1 000 000 фунтов стерлингов для решения эмигрантского кризиса. Неудивительно, что европейские лидеры стремились максимально сократить объём собственных расходов через создание международной системы поддержки русских изгнанников для более-менее равномерного распределения их между всеми странами — участниками программы. В результате чего постепенно сложились институты на различных уровнях и в эмигрантской среде, одной из главных задач которых была социальная защита вынужденных переселенцев.

«Ликвидация беженской проблемы», учитывая её нешуточные масштабы, была возложена на Лигу Наций, при которой в 1921 году был организован Верховный комиссариат по делам русских беженцев во главе с выдающимся норвежским полярным учёным и общественным деятелем Ф. Нансеном.

В этих же целях создавались и различные специализированные организации. Так, 27 января 1921 года участники международного совещания земских и городских деятелей в Париже создали «Российский земско-городской комитет помощи российским гражданам за границей» (РЗГК), который ставил перед собой прежде всего социальные задачи:

1) представительство и защита интересов русских беженцев перед иностранными правительствами и международными организациями;

2) изыскание и распределение денежных и материальных средств;

3) планомерное осуществление различных видов помощи и создания условий для работы беженских организаций;

4) организация помощи на местах и поддержка учреждений, ведающих этой помощью.

Как уже отмечалось, многие выходцы из России утратили гражданство в силу принятия Советским государством определённых решений в отношении бывших подданных империи. Как известно, Декретом СНК РСФСР от 15 декабря 1921 года все, кто не принял советского гражданства до июня 1922 года, окончательно лишались такого права. Напомню, что в данном случае речь шла о 2 000 000 человек. В связи с чем этот вопрос впервые стал мировой проблемой.

Само понятие «беженец» появилось в июле 1922 года в документах Женевской конференции: таковым признавался эмигрант русского (!) происхождения, не принявший никакого другого подданства. Затем Женевское межправительственное соглашение от 12 мая 1926 года уточнило его: эмигрантом считалось всякое лицо русского происхождения, не пользующееся покровительством правительства СССР и не приобретшее другого подданства.

Поворотным моментом в вопросе юридической интеграции русских стал 1924 год, когда были установлены или восстановлены дипломатические отношения между Советским государством и крупными европейскими странами, прежде всего с Францией. В результате которых большинство эмигрантов окончательно потеряли всякую надежду на возвращение в Россию — теперь им приходилось искать способы социальной и правовой интеграции в стране проживания (Щупленков О. В., Щупленков Н. О. Проблемы правовой интеграции русских эмигрантов 1920–1930-х годов И Социодинамика. 2013. № 12).

Во Франции в 1924 году был открыт Центральный офис по делам русских беженцев, по своим функциям заменивший дипломатические представительства Российской империи, наделённый французским правительством правами выдавать консульские бумаги, подтверждающие личность, гражданское состояние, состав семьи и образование заявителей. Несмотря на понятную процедуру организации таких учреждений, на практике их работникам приходилось доказывать правомочность своих полномочий. К примеру, мэрия Марселя не признавала легитимными выданные здесь документы, что вылилось в бюрократическую переписку между консулом и канцелярией Министерства внутренних дел, завершившуюся только 9 мая 1925 года публикацией специального циркуляра о признании полномочной подписи и печати консула на выдаваемых бумагах.

Не оставались в стороне от этого непростого процесса и многочисленные деятели культуры, проживавшие в различных европейских странах.

3 марта 1922 года на объединённом собрании литераторов в Праге был образован инициативный деловой комитет для «обсуждения и выяснения вопроса об устройстве общежития для русских писателей и журналистов» в составе А. В. Амфитеатрова, Е. Н. Чирикова, И. Д. Сургучёва, Е. А. Лядкого, И. М. Брущвита, В. Г. Архангельского и А. Е. Котомкина.

В протоколе собрания говорилось: «Условия эмигрантского существования вообще неблагоприятны, но они складываются особенно неблагоприятно для представителей такой свободной профессии, свободной в прямом и переносном смысле, как литераторы и журналисты… Только преемственность и непрерывность движения в литературном деле может служить гарантией против горестной не только для России, но и для всего славянства, если не для всего мира, катастрофы, какою поистине было бы даже временное исчезновение литературы, давшей Пушкина и Толстого, и таящей в себе ещё не раскрытые безграничные возможности» (РГАЛИ. Ф. 1568. Оп. 1. Ед. хр. 287. Л. 10).

Комитет «по улучшению быта», который возглавил Е. Н. Чириков, получал финансирование непосредственно от правительства Чехословацкой Республики и поэтому мог оказывать финансовую помощь многим нуждавшимся художникам, музыкантам, артистам и учёным. Так называемую «чешскую субсидию» после переезда из Праги в Париж продолжала получать какое-то время М. И. Цветаева (Цветаева М. Письма В. Булгакову. Прага, 1992. С. 31).

При этом эти деньги выдавались в качестве беспроцентной ссуды, которую эмигранты обязывались возвратить «после того, как в России установятся возможности нормальной работы», для этого проситель заполнял анкету со своими данными и направлял её в МИД, а также должен был подписать обязательство утверждённой формы:

«Я, нижеподписавшийся____________выдал настоящее обязательство Министерству Иностранных Дел Чехословацкой Республики в том, что, получив от него сего числа заимообразно_____чешских крон, обязуюсь уплатить их означенному Министерству или по его приказу через один год по возстановлению в России нормального порядка и по наступлению для меня возможности выезда туда. Но, если бы я остался за границей и материальное положение моё улучшилось бы, я обязуюсь означенную сумму уплатить Министерству, как только это окажется для меня возможным по состоянию моих средств. Обязательство это действительно и для моих наследников________».

Строго говоря, условия возврата денег, изложенные в расписке, предполагали, что предоставленная ссуда всё-таки рассматривалась как безвозмездная.

Аналогичная схема помощи деятелям культуры была использована в 1919 году, когда по инициативе членов американского «Фонда помощи нуждающимся российским литераторам и учёным» в Париже был создан общественный комитет с единственной целью помощи и поддержки нуждающихся русских писателей и учёных в изгнании[224]. При этом инициаторы его создания К. М. Оберучев, С. М. Ингерман и А. И. Зак установили аналогичные условия использования денег: «…Посылаемые средства могут быть расходуемы как на выдачу безвозвратных пособий, так равно и выдачу временных беспроцентных ссуд, кому таковые необходимы до приискания работы». В этом случае предполагалось, что, когда проситель получал ссуду, он эти деньги был обязан рано или поздно вернуть, тогда как выдача пособия подобного обязательства не предполагала. Однако с течением времени стало понятно, что, поскольку правление Комитета не требовало обязательного возврата выданных средств, многие стали этим пользоваться и в конечном итоге деньги не возвращали.

Публицист Василий Яновский, входивший в писательское объединение «Круг», вспоминал о том, как он сам получал в комитете финансовую помощь: «Думаю, что следует пояснить наше тогдашнее отношение к чужим деньгам и вообще к услугам посторонних… В те годы получить субсидию или подачку почиталось лестным! Вспоможествования, милостыня становились в нашем обиженном сознании чем-то вроде чинов и орденов в чеховской Руси. Случаев гордого отказа от таких денег почти не бывало».

Поначалу финансирование Комитета осуществлялось из США, затем он начал самостоятельно находить способы для пополнения своей кассы, при этом лишь небольшая их часть поступала от пожертвований организаций и частных лиц, а основная — от устроения различных мероприятий: балов, творческих вечеров и спектаклей. То есть деньги, которые выдавались нуждающимся, были по сути заработанными, а общий объём ежегодно оказанной помощи исчислялся десятками тысяч франков (Евдошенко Н. В. Финансовые взаимоотношения между И. А. Буниным и комитетом помощи русским писателям и учёным во Франции // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: История и политические науки. № 1. 2019).

В 1924 году Д. Мережковский по совету П. Б. Струве обратился к чехословацким властям с просьбой об оказании помощи русским писателям, живущим в Париже. В ответ на это обращение президент республики Т. Масарик определил индивидуальные пособия: Мережковскому и Гиппиус — 3 тысячи чешских крон в месяц, И. А. Бунину и И. С. Шмелёву — по 2 тысячи крон. Кроме того, желающие писатели-эмигранты приглашались на постоянное жительство в Прагу. Этой возможностью, правда, не воспользовался никто, но деньги, регулярно поступавшие до начала 1930-х годов, оказались существенным подспорьем, дающим возможность, конечно, не обеспеченного, но, по крайней мере, более-менее сносного существования, не обременённого нищенскими проблемами оплаты квартиры, электричества, газа, транспорта или творческого досуга.

3. Гиппиус

До середины 1930-х годов ежемесячное пособие известным русским писателям — Мережковскому, Гиппиус, Бунину, Ремизову, Зайцеву, Тэффи, Куприну и Шмелёву — выплачивалось по личному поручению короля югославским правительством.

Немецкую столицу — тогда ещё сравнительно дешёвую для жизни из-за ослабления марки — для своего места жительства выбрали Илья Эренбург, Павел Муратов, Владислав Ходасевич, Виктор Шкловский, Владимир Лидин, Александр Ващенко, Андрей Белый, Борис Зайцев, Нина Берберова и многие другие.

Наличие значительной читательской аудитории мотивировало предпринимателей к открытию десятков русских издательств вместе с книжными магазинами, наиболее крупными из которых были «Слово», «Геликон», «Знание», «Медный всадник», «Петрополис», в том числе специализированные: «Русское искусство» (им руководили А. С. Коган и ГК. Лукомский); «Стрела», издававшее популярные политико-социологические издания по актуальным темам; «Гранит» (вскоре переименованное в издательство «Бюллетень оппозиции»), получившее эксклюзив на сочинения Л. Д. Троцкого, медицинское издательство «Врач», которое приобрело у немецких коллег авторские права на перевод и издание крупных медицинских сочинений, в том числе различных медицинских атласов и др.

В Праге благодаря государственной поддержке смогла обосноваться многочисленная группа представителей русской культуры, поэтому в разное время здесь выходило около восьмидесяти периодических изданий на русском языке, в том числе не менее сорока пяти эмигрантских газет.

В турецком Константинополе с начала 1920-х на русском языке издавались повременные издания «Русское эхо: Ежедневная газета»; «Державная Русь: Монархический журнал», «Экономическая и литературная газета: Еженедельная воскресная газета», выходившая на русском и французском языках, «Зарницы: Русский еженедельный политический и общественный журнал», «Душевный собеседник: Духовно-просветительный и религиозный журнал русского Пантелеймонова монастыря и прочих русских обителей на Святом Афоне», «Коммерческий курьер», журналы «Развей горе в чистом поле», «Шакал», который выпускался Марковским пехотным полком, «Сергеевец» — газета Сергеевского артиллерийского училища, «Весёлые бомбы» — газета Дроздовского артиллерийского дивизиона, популярный «Эшафот» и пр.

Особенностью местного книжного мира являлось то, что в большинстве своём здесь массово выпускалась специальная литература для военных поэтому современная беллетристика и поэзия в перечне книжной продукции занимали заслуженное последнее место.

Немало русских литераторов обосновались в Польше, Болгарии, Литве, Эстонии и Финляндии. В Риге, уже после получения Латвией независимости, издавались крупные эмигрантские газеты и журналы, работал русский театр, в университете многие лекции читались русскими преподавателями на русском языке.

В китайском Харбине выходили несколько десятков русских газет, в том числе «Заря», «Харбинское время», «Луч Азии», «Рупор», «Русское слово», журналы «Рубеж», «Вестник Маньчжурии», откровенно фашистское издание «Наш путь», а также просоветские газеты «Молва» и «Трибуна».

Но особенно благоприятная обстановка для беженцев из России всё-таки складывалась в Югославии. Правящий король КСХС (королевства сербов, хорватов и словенцев) Александр I Карагеоргиевич — выпускник Пажеского корпуса в Санкт-Петербурге — был счастливо женат на правнучке Александра II Марии Румынской, прекрасно говорил по-русски. С началом Великого исхода монарх решил воспользоваться ситуацией для осуществления масштабных реформ в югославских промышленности, образовании и культуре, для чего пригласил в Югославию более 75 000 высокоподготовленных специалистов в различных областях. Неоценимый вклад эмигранты оказали в развитии наукоёмких отраслей — авиации, связи, строительства. При активном участии офицеров РИА в кратчайшие сроки была завершена реформа армии, создана боевая авиация, ПВО и т. д. Многие специальности из числа тех, которыми владели русские, в королевстве просто отсутствовали, и в этом смысле они оказали своё существенное влияние на общее состояние экономики страны (к примеру, русские отставные офицеры-топографы и землемеры составили первое подробное описание земельных угодий страны, генеральные планы, кадастровые книги, которые использовались до недавнего времени).

По понятным причинам среди учёных, пожелавших здесь остаться, преобладали бывшие профессора и преподаватели университетов юга России: Новороссийского, Донского (Варшавского), Киевского, Харьковского и некоторых других. Так, по данным Т. Миленковича, к началу 1922 года в эту страну прибыли 88 университетских преподавателей, 836 инженеров, 108 агрономов, 370 учителей средних учебных заведений, 185 врачей, 401 юрист и судья, 133 адвоката, 150 деятелей искусства (Миленкович Т. Общество русских ученых в Югославии, 1921–1940 // Сб. Русская эмиграция в Югославии. М., 1996. С. 136).

В общей сложности в югославских университетах преподавали свыше 1000 русских профессоров и учёных, только в одном Белграде их было более 700.

Всё было как в советском анекдоте про евреев: если в аэропорту им. Бен Гуриона в Тель-Авиве по трапу самолёта спускается еврей и не держит в руках футляр со скрипкой, то он — пианист.

Такая активность вынужденных переселенцев стала основанием для утверждения главы югославского парламента Л. Ивановича о том, что «прибывшие к нам русские представляют собой лучшее, что Россия имеет».

В мае 1928 года по предложению Сербской академии наук и её председателя А. Белича в Белграде начало свою работу оргбюро I съезда русских эмигрантских писателей и журналистов: от русской диаспоры Белграда его подготовкой занимался редактор газеты «Возрождение» А. И. Ксюнин, от югославской — председатель югославского Союза русских писателей и журналистов Е. А. Жуков.

25 сентября 1925 года на торжественном открытии форума с рефератом «О значении и задачах съезда» выступил известный российский писатель Василий Немирович-Данченко. Всего же на съезде было заслушано 17 докладов по 11 темам, большей частью касавшимся организационных основ литературной жизни. Всего в нём участвовало около 600 делегатов, в том числе 3. Гиппиус, Д. Мережковский, Б. Зайцев, И. Шмелёв, А. Куприн, Е. Чириков, П. Струве, А. Бем и др.

1-й съезд Союза писателей и журналистов за рубежом. Белград, 1928 г.

В итоге съезд принял решение основать Зарубежный союз русских писателей и журналистов. На резолюции белградского форума непосредственное влияние оказал и тот факт, что за несколько месяцев до его открытия в Риме состоялась международная конференция по вопросам авторского права, которая была созвана с целью внесения изменений в положения Бернской конвенции 1886 года. Учитывая, что в 1925 году Италия уже имплантировала существенные поправки в национальное законодательство по защите интересов авторов, именно участие итальянских юристов оказало основное влияние на документы, касающиеся адаптации положений конвенции 1886 года к современным условиям, прежде всего связанных с развитием средств коммуникации — радио, например, — а также расширения объектов охраны за счёт признания личных неимущественных прав авторов, что, в частности, нашло отражение в признании охраны прав авторов при трансляции по радио их произведений (ст. 11 bis).

Также был повышен уровень охраны авторского права в связи с включением устных литературных произведений (лекций, речей, проповедей и т. п.) в круг произведений, охраняемых в соответствии со ст. 2 конвенции. Правда, в её дополнительной статье (2 bis) государствам-участникам предоставлялись права исключать полностью или частично из объектов охраны политические доклады и речи, произнесённые во время законодательных или общественных собраний, в том числе в судах, а также определять условия, при которых эти лекции, проповеди или речи могли цитироваться в СМИ.

К числу принципиальных новелл т. н. «Римского пересмотра» относилось признание личных прав автора, сохранявшихся за ним, в том числе и при отчуждении имущественных прав, как издание, публикация, или постановка. В ходе состоявшейся дискуссии крупнейший специалист в области интеллектуальной собственности доктор Эдуардо Пиола Казелли выступил в поддержку международной охраны личных неимущественных прав, при этом подчёркивал, что принцип права авторства на произведение, и в особенности права требовать признания своего авторства и противодействия всякому изменению этого произведения, способного нанести ущерб неимущественным интересам автора, уже признан юридической наукой и доктринами многих государств. Важным было и отражение в рабочих документах конференции того обстоятельства, что, по мнению её участников, развитие современных способов передачи информации неизбежно приводит к многочисленным посягательствам на целостность произведения, а также на частные и личные интересы автора, тогда как его исключительные имущественные привилегии становятся всё менее абсолютными из-за изменений политического или социально-культурного характера. Принимая во внимание многочисленные возражения, поступившие от стран — участниц т. н. общего права на это утверждение, необходимый компромисс был найден в редакции ст. 6 bis, в которой говорилось: «Независимо от имущественных прав автора и даже после уступки этих прав он имеет право требовать признания своего авторства на произведение и противодействовать всякому искажению, извращению или иному изменению этого произведения, способному нанести ущерб или репутации автора».

Также принципиальной была достигнутая между участниками договорённость о сохранении за национальным законодательством свободы действий в отношении регламентации не только процедуры правовой защиты, но и условий осуществления авторских прав.

Принимая во внимание такие изменения в международной доктрине авторского права, на I съезде русских писателей и журналистов в изгнании была создана специальная комиссия, разработавшая основные положения по защите исключительного права писателей-эмигрантов. Итоговый документ, разработанный этой комиссией с учётом имевшейся специфики, представлял из себя некий обобщённый вариант, состоявший из положений российского закона 1911 года, новелл Римской конвенции и авторского законодательства стран пребывания. Таким, хоть и опосредованным способом, русские литераторы оказывались включены в общую международную систему защиты авторского права.

Главным же достижением съезда стало создание при Сербской Академии наук специальной издательской комиссии, развернувшей активную деятельность по выпуску в серии «Русская библиотека» неизданных произведений известных писателей-эмигрантов: И. А. Бунина, А. И. Куприна, Д. С. Мережковского, Б. К. Зайцева, Н. А. Тэффи, А. М. Ремизова и др.

Форум неожиданно для его участников превратился в литературный бенефис Д. Мережковского, оказавшегося безусловным «бенефициантом» на всех его мероприятиях. Достаточно вспомнить, что на заключительном заседании, 29 сентября, король Александр I объявил о том, что «за выдающиеся заслуги в деле развития славянской культуры» Дмитрий Мережковский награждён орденом Святого Саввы первой степени, после чего лично возложил на него орденскую ленту и звезду (его супруга Зинаида Гиппиус была награждена таким же орденом, но второй степени, предусматривавшим только звезду, что её почему-то задело. Возможно, поэтому в дальнейшем она использовала высокую награду в качестве броши, которой по обыкновению закалывала края шали). Награды получили также В. И. Немирович-Данченко, Б. К. Зайцев и А. И. Куприн.

Б. Зайцев, который жил вместе с четой Мережковских в отеле «Ройяль», вспоминал, что Дмитрий Сергеевич признавался ему: «Первый раз в эмиграции чувствую себя не отщепенцем и парией, а человеком».

В культурной жизни небольшой Сербии литературный съезд безусловно стал важнейшим научным и общественным событием: «Если считать, что съезд русских писателей и журналистов был созван для того, чтобы привлечь внимание в мире и в особенности в Советском Союзе к русской зарубежной литературе как к новому общественному явлению, то тогда этот съезд своей цели достиг… Известия о съезде распространялись по всему миру». Форум дал писателям русского зарубежья существенную моральную поддержку, стимул для творчества и, хоть и небольшую, но надежду на европейское признание. Однако для дальнейшего развития культурной жизни он практического значения не имел, тем не менее запомнился как единственное собрание, на короткий период объединившее всю русскую литературную эмиграцию.

Д. Мережковский

В любом случае, в крупных европейских городах почва для активной деятельности e'crivain — эмигранта — всё ещё оставалась благоприятной: здесь журналисты и писатели находили не только читателей, ожидающих если не откровений, то хотя бы рефлексии на актуальную политическую повестку, как и большое количество покупателей книг и периодики. Последней, в силу её доступной цены, отдавалось явное предпочтение.

В этой связи известный итальянский учёный-славист, профессор С. Гардзонио отмечал, что изначально «представители русской эмиграции, с одной стороны, готовились или просто надеялись возвратиться на родину, а с другой, они стремились ассимилироваться, интегрироваться в культуру принимавшей их страны». Ассимиляарт-кация становилась одним из способов достижения материального благополучия, повышения социального статуса эмигранта. Такая тенденция не могла не отразиться на читательском спросе на русскую литературу и периодику. Русское общество жаждало новостей из России, как и объяснений происходившего там, в силу этого высокий спрос на русскоязычную прессу оставался достаточно постоянным.

По этим же причинам совершенно невероятного размаха достигла издательская деятельность в Берлине. Только за 1921 год, помимо «Москвы», в Берлине возникло ещё 15 новых крупных издательств («Мысль», «Слово», «Врач», «Геликон», «Литература», «Скифы», «Огоньки», «Русское творчество», «Эпоха», издательства Гржебина, Дьяковой, Бергера, Гликмана и др.), где печатали русскую классику, прозу и поэзию эмигрантов и, что важно, советских авторов: произведения А. Аверченко, А. Белого, С. Есенина, О. Мандельштама, Вяч. Иванова, Л. Лунца, В. Маяковского, И. Северянина, В. Набокова, Б. Пастернака, Б. Пильняка, А. Ремизова, И. Соколова-Микитова, A. Толстого, Вл. Ходасевича, М. Цветаевой, С. Чёрного, B. Шкловского, И. Эренбурга… В огромных количествах выпускались различные мемуары, религиозная литература, справочники, пособия, поваренные книги… Для координации этой деятельности в апреле 1922 года представители 25 издательств и книжных магазинов образовали Союз книгоиздателей. Своей главной задачей они видели формирование единой книгоиздательской политики на книжном рынке в Германии, а также в целом в Европе и Америке, как недалёкой перспективы. Однако после изменения политической ситуации в Германии знамя эмигрантской столицы оперативно переместилось в Париж.

Всего же с 1918-го по 1928 год в Берлине с разным успехом существовали не менее 87 русских издательских контор (по некоторым источникам, с учётом «однодневных» проектов, в действительности их было около 200).

По статистическим данным объём годового производства книг на русском языке в 1922 году превышал количество изданий, выпускавшихся для немецкой аудитории. Пожалуй, подобного феномена в издательской деятельности как по разнообразию наименований (2200), так и по тиражам, не было ни в одной другой русской диаспоре в Европе. Не случайно из-за обилия русских берлинцы прозвали кварталы вокруг бульвара Курфюрстендамм «Невским проспектом».

По данным Подкомитета частных организаций по делам беженцев, в 1922 году аудитория русских периодических изданий во Франции насчитывала около 70 тысяч человек, а к 1930 году их число возросло до 175 тысяч. Здесь же активно работали частные телеграфные бюро «Русуннион», «Руспресс», «Руссбюро», «Славбюро», «Норд-Ост», «НордЭкспресс», «Ден», «Русаген», сотрудничавшие со многими официальными иностранными агентствами. Однако из-за невозможности получения аутентичной и дорогостоящей телеграфной информации некоторые газеты прибегали к банальному перепечатыванию сведений из других, более крупных изданий, переделывая заглавия и снабжая чужие тексты собственными комментариями (Т. С. Кутаренкова. Русская периодическая печать во Франции в 1920-х гг.: типология и проблемы развития).

За счёт средств «ветеранских» организаций издавались многочисленные военно-исторические журналы и сборники. Своя военно-научная газета «Русский инвалид» (редактор — генерал Н. Н. Баратов) была у Зарубежного совета русских военных инвалидов, пользовались популярностью журнал «Часовой», сборник «Белый архив», «Вестник союза офицеров участников войны», «Оповещение», «Русский военный вестник», военно-морской журнал «Сигнал», альманах «Белое дело» и пр.

Общины французских приходов Русской православной зарубежной церкви периодически публиковали «Вестник Русского христианского движения», «Вера и Родина», а также философско-теоретические издания «Новый град», «Путь», «Православная мысль», «Сергиевские листки»; выходили и литературно-художественные журналы «Встречи» и «Жар-птица», еженедельники «Звено» и «Перезвоны», сборник «Числа».

В это же время во Франции работали более трёхсот различных русских общественных организаций и объединений, и практически у каждого из них был свой печатный орган, как, например, журналы «Еврейская трибуна», «Казачий путь», «Театр и жизнь», «Русский экономист».

Такое видовое разнообразие средств массовой информации позволяло популярным писателям, таким как Иван Бунин, Александр Куприн, Борис Зайцев, Иван Шмелёв, Алексей Ремизов, Дмитрий Мережковский, Михаил Ильин (Михаил Осоргин) и Марк Алданов (Марк Ландау), поэтам Константину Бальмонту, Зинаиде Гиппиус, Георгию Иванову, Георгию Адамовичу, художникам Марку Шагалу, Василию Кандинскому, Александру Бенуа, Михаилу Ларионову, Ивану Билибину иметь возможность работать по специальности, во всяком случае гонорары за свои публикации они получали.

Вместе с издательствами литераторы организовали различные клубы и общественные структуры. Одной из таких было «Свободное литературное объединение „Кочевье“», созданное М. Л. Слонимом, сориентированное в основном на эмигрантскую молодёжь, члены которого традиционно по четвергам собирались в небольшой таверне «Дюмениль» на Монпарнасе: «К двум часам ночи у стоек баров собирался всякий сброд: праздные гуляки, натурщицы, предтечи теперешних „хиппи“ — длинноволосые „монпарно“, проигравшиеся картёжники, пьяницы, полусумасшедшие бродяги, наркоманы, проститутки, сутенёры. Один из кругов парижского дна, парижского ада. Тут воскресал, казалось, Двор Чудес: сейчас войдёт Франсуа Вийон. Вот эти кафе и стали излюбленным местом сборищ самых эмигрантских из всех эмигрантских писателей и поэтов» (Иван Толстой. Забытая проза Владимира Варшавского, www.svoboda.org.)

И. А. Бунин — лауреат Нобелевской премии по литературе 1933 г.

Наше внимание к этой, в общем-то, рядовой организации связано с тем нехарактерным обстоятельством, что бывший эсер Марк Слоним поставил перед собой благородную цель сделать «Кочевье» свободной литературной трибуной, лишённой каких-либо партийных предпочтений. Поэтому это общество было принципиально открыто в том числе и для обсуждения произведений советских писателей В. П. Катаева, М. М. Зощенко, Ю. К. Олеши, Л. М. Леонова, В. В. Маяковского, А. М. Горького и др. Довольно экзотично выглядела в эмигрантской среде дискуссия по поводу документов ВКП(б) в области литературы, работ советских литературоведов и критиков и т. д.

В октябре 1929 года здесь состоялся диспут «О пролетарской литературе», затем обсуждался доклад «Литературное направление и „социальный заказ“», прочитанный Н. А. Бердяевым, и т. д.

Ну что же, как писал Владислав Ходасевич: «многое в большевизме мне глубоко по сердцу». И это только на первый взгляд кажется антропологическим феноменом.

Но обратим внимание на записку Л. Д. Троцкого в Политбюро ЦК ВКП(б) от 24 января 1922 года «О борьбе с „меньшевистской и прочей агитацией за границей“»:

«Взаимоотношения специальной комиссии ЦК (по борьбе с меньшевистской и пр. агитацией за границей) и комиссии Коминтерна представляются мне в следующем виде:

Фактическое руководство работой естественно сосредотачивается в комиссии ЦК: она собирает материалы, текущую информацию, пишет или заказывает брошюры, статьи, воззвания и пр.

Комиссия Коминтерна является передаточным аппаратом для распространения всех этих материалов, информации, заметок (дописано: об эсэрах, м[еныпеви] ках, анарх[истах]) и пр. за границей и для своевременного их распределения в заграничной печати.

В то же время комиссия при Коминтерне под интересующим нас углом зрения следит за заграничной печатью (делает вырезки из иностранных изданий, касающихся русских меньшевиков, анархистов, синдикалистов, Грузии и пр. и пр.), группирует этот материал и, если найдёт нужным, со своими комментариями передаёт специальной комиссии ЦК.

Время от времени Комиссия ЦК может устраивать совместные заседания с комиссией Коминтерна для обсуждения общих вопросов нашей контрагитации, для выработки её методов, приемов и пр.

В частности, комиссия ЦК должна обеспечить русскую советскую печать за границей соответственной информацией и статьями.

Примечание. Настоящие замечания относятся к протоколу заседания специальной комиссии ЦК от 24-го января.

Л. Троцкий. 24/1–223». (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 240. Л. 21. Машинописный подлинник. Подпись и правка — автограф Троцкого).

Так становится понятно, что вся эта необычайная активность некоторых влиятельных эмигрантов и русскоязычных СМИ, оказывается, являлась результатом целенаправленной работы пропагандистского аппарата ЦК ВКП(б) и советской внешней разведки.

Сложность и масштабы стоящих перед партией задач, реализовывать которые приходилось в условиях враждебного окружения, потребовали создания специальных структурных подразделений: в 1920 году — Иностранного отдела ВЧК, через два года — ИНО ГПУ (ОГПУ). Затем была организована группа Я. И. Серебрянского — СГОН при председателе ОГПУ и 5-й «эмигрантский» отдел ИНО.

Периодически нужная информация специально распространялась чекистами в зарубежных СМИ, в том числе для решения прикладных политических задач внутри СССР. Примечательно, что при сборе доказательств вредительской деятельности «врагов народа» и подготовке обвинительных приговоров в их отношении ОГПУ неоднократно использовало возможности эмигрантской печати. Так, в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) «О т. Дыбенко» от 25 января 1938 года указывалось, что «СНК СССР и ЦК ВКП(б) считают также заслуживающим серьёзного внимания опубликованное в заграничной прессе сообщение о том, что т. Дыбенко является немецким агентом. Хотя это сообщение опубликовано во враждебной белогвардейской прессе, тем не менее нельзя пройти мимо этого, так как одно такого же рода сообщение о бывшей провокаторской работе Шеболтаева[225] при проверке оказалось правильным».

Пожалуй, самый финансово благополучный литератор-эмигрант А. М. Горький 3 июня 1925 года писал из Сорренто К. А. Федину: «С изумлением, почти с ужасом слежу, как отвратительно разлагаются люди, еще вчера „культурные“. Б. Зайцев пишет жития святых. Шмелёв нечто невыносимо истерическое. Куприн не пишет — пьёт. Бунин переписывает „Крейцерову сонату“ под титулом „Митина любовь“. Алданов тоже списывает Л. Толстого. О Мережковском и Гиппиус не говорю. Вы представить не можете, как тяжко видеть всё это».

Алексей Максимович, который относился к коллегам по цеху без особого пиетета и, как всегда, был склонен к обобщениям, мягко говоря, был не прав. За границей русские литераторы оказались в разных ситуациях, в большинстве своём в достаточно сложных и в материальном, и в моральном отношении, но при этом их творческий уровень по-прежнему оставался достаточно высоким. Более того, сегодня мы можем уверенно говорить о том, что традиции русской классической литературы в их нормальном, то есть дореволюционном понимании, были сохранены именно писателями в эмиграции. Лишения, переживаемые невольными изгнанниками, добавили в их книги правды жизни, ярких красок, что называется «напитали их болью». Так, у Ивана Бунина вышел блестящий роман «Жизнь Арсеньева» и не менее потрясающий сборник новелл «Тёмные аллеи» или дневники «Окаянные дни», у Бориса Зайцева — роман «Золотой узор», повести «Анна» и «Преподобный Сергий Радонежский», у Ивана Шмелёва — эпопея «Солнце мёртвых», которая была переведена на множество языков, романы «Солдаты» и «Богомолье», у Марка Алданова — трилогия исторических романов «Ключ», «Бегство», «Пещера», не говоря уже о подлинном успехе книг Гайто Газданова и Владимира Набокова-младшего.

Однако говорить о действительном величии русской литературы в изгнании я бы не решился. «Страшно далеки они от народа» — своего народа, языковой среды, привычного уклада повседневной жизни, — поэтому и формы для воплощения замысла выбирались скромные, да и описываемые ими проблемы, увы, не относились к категории общечеловеческих.

Великий Джордж Гордон Байрон признавался: «Для того, чтобы написать трагедию, нужно иметь не только талант, но и многое пережить в прошлом и успокоиться. Когда человек находится под влиянием страстей, он может только чувствовать, но описать свои чувства не может. Но когда всё уже прошло, тогда, доверившись памяти, можно создать нечто значительное».

В жизни русских писателей ещё ничего не прошло, их душевная боль пока ещё никуда не исчезла, поэтому, «по Байрону», им необходимо было дождаться внутреннего успокоения.

Естественно, что разнообразные результаты интеллектуальной собственности подразумевало и наличие исключительного права на них, хотя, по мнению немногочисленных исследователей этого вопроса, ситуация с соблюдением авторских прав литераторов-эмигрантов была довольно своеобразной. Мало было разработать положение о защите их авторских прав и утвердить его на писательском съезде — существенно важнее было убедить/заставить всех участников этого процесса принять его в качестве общего правила.

Юридически верным путём при отстаивании исключительного права русских писателей, конечно, было бы обращение правообладателей к национальному законодательству страны пребывания, но это справедливо только в том случае, если бы речь шла, например, о договоре с издательством, зарегистрированным и осуществляющим свою деятельность в соответствии с местными законами.

Да и уважаемые бывшие профессора Московского и Петроградского университетов, следуя теории Фридриха фон Савиньи, были убеждены, что прекращение функционирования российского государства не означало прекращения действия его права, так как оно складывается постепенно из исторической судьбы этого народа, местных обычаев и традиций, объединённых понятием «народный дух».

При этом было очевидно, что сам процесс реализации права осложнялся тем, что к основным юридическим проблемам русской эмиграции добавлялось и то важное обстоятельство, что большинство из её представителей, как уже говорилось, были гражданами де-юре не существовавшего государства.

По инициативе французской секции в Лиге Наций был составлен проект об учреждении Верховного комиссариата по делам русских беженцев для координации усилий государств. Франция одной из первых ратифицировала международные акты об особом юридическом статусе русских эмигрантов — Соглашение от 30 июня 1928 года и Женевскую конвенцию от 28 октября 1933 года о юридическом статусе русских и армянских беженцев.

У сравнительно небольшой группы бывших российских подданных, конечно, имелись европейские паспорта, но основная их часть могла использовать только «нансеновские», утверждённые Лигой Наций в качестве единого документа, удостоверяющего личность для русских, которые принципиально не отказывались от гражданства Российской империи и поэтому относились к апатридам.

Нельзя сказать, что состояние бесподданства (statelessness) было неизвестно международному праву, но оно считалось недопустимым, поскольку в большинстве государств установилась практика равноправности подданных и иностранцев.

Бесподданные, с одной стороны, могли пользоваться всеми гражданскими правами, а с другой — были свободны от обязанностей, налагаемых на граждан государств, находясь, таким образом, в относительно привилегированном положении. Но масштабы трагедии оказались таковы, что мировое сообщество было вынуждено совершенно иначе рассматривать существовавшую проблему.

В этом смысле показательна дискуссия, состоявшаяся на первом съезде русских юристов[226], в октябре 1922 года в Берлине. В повестку дня форума были внесены два основных вопроса: о правовом положении российских эмигрантов и о правовом положении граждан в Советской России.

Выступавшие в прениях констатировали, что российские эмигранты в прямом смысле этого слова не могли быть отнесены к категории беженцев (refugies), бежавших от революции и Гражданской войны и искавших спасения и благотворительной помощи в чужих странах, так как их эмиграция была вызвана прежде всего политическими обстоятельствами, а их возвращение на родину в большинстве случаев означало бы для них потерю не только свободы, но и жизни.

Действительно, международное право с подобной ситуацией столкнулось впервые. По этой же причине, по мнению участников съезда, они должны были иметь право на убежище в тех странах, где они пребывали на тот момент, и высылка на родину, где невозможно «какое-либо правовое обеспечение личности», осуществлённая помимо их воли, должна была быть признана недопустимой. Отсюда делался вывод, что российским эмигрантам должно быть обеспечено как право передвижения в пределах страны пребывания, так и право переезда в другие страны, причём в том же объёме прав, как это было предоставлено гражданам других государств. Вопрос о юридических основаниях такого особого положения русских в изгнании понимался участниками дискуссии как их естественное право.

Основные положения «публичных прав» эмигрантов были изложены в докладе профессора С. К. Гогеля «Публично-правовое положение русской эмиграции», который впервые предложил термин «политические эмигранты», затем делегаты съезда сформулировали само понятие «политическое убежище» в его современном понимании, введя в практику международного права описание основных его признаков и условий предоставления.

Обсуждение гражданских прав — «личного статута» российских эмигрантов — было ограничено констатацией обязательного распространения на них действия национальных законодательств, после такого важного заключения участники дискуссии перешли к обсуждению проблем, относящихся к коммерческому праву. Действительно, в эмиграции самыми сложными и зачастую практически неразрешимыми становились именно имущественные вопросы, связанные с подтверждением прав собственности на недвижимость, вклады, акции коммерческих предприятий и обществ, авторские права, принятия наследства и т. д.

Этим актуальным проблемам повседневной жизни тысяч людей были посвящены доклады А. Я. Гальперна «Судебная практика английских судов по вопросам правового положения русских юридических лиц и о пределах применения советского законодательства», А. Н. Зака «Охрана прав на акции торгово-промышленных предприятий», П. Дубинского «Новейшая французская практика и законодательство по русским делам» и другие.

Известно, что часть российских акционерных обществ, которым удалось сохранить зарубежные активы и денежные средства на счетах в иностранных банках, оказались в достаточно сложном положении, так как имевшиеся у их западных партнёров долговые обязательства никто не забыл и отказываться от них не собирался. Расчёт с кредиторами являлся одним из непременных условий, при котором те немногие российские предприниматели, которым удалось восстановить свою деятельность в эмиграции, могли рассчитывать на её продолжение в рамках новой правовой ситуации, когда попытки расплатиться по долгам, российскими рублями иностранными кредиторами отвергались. Поэтому съезд предпринял попытку предложить в качестве «разумного компромисса» новую расчётную единицу для погашения долгов российскими фирмами за границей: не золотой рубль, что было бы крайне желательно кредиторам, и не обесцененный, что осчастливило бы должников, а девальвированный. Увы, но это была всего лишь некая юридическая фантазия из разряда «а поговорить…»

По этому же поводу интересно мнение «интеллигентного антисемита» В. В. Шульгина, напомнившего в своей неоднозначной книге: «Что нам в них не нравится…» российскую ситуацию совсем недавнего времени:

Многое ясно уже и сейчас. Разве сейчас мы не влачим туже судебу, которую имели евреи в течение тысячелетий? Разве мы не находимся сейчас «в рассеянии»? Самое слово это взято нами из еврейской практики. Разве сейчас мы не испытываем те же самые «ограничения в правах», которые раньше применяли к евреям? Разве наши «визные муки» не напоминают до поразительности стеснений, которые были испробованы евреями по причине «черты оседлости»? Разве нансеновские паспорта, которые являются своего рода волчьим билетом, заграждающим путь, не напоминают надпись «иудейского вероисповедания», которую мы делали на еврейских паспортах, запирая этим для евреев многие двери?

(Шульгин В. В. «Что нам в них не нравится…». Об антисемитизме в России. 2-е издание. Париж, 1930)

Как известно, Франция признала нансеновский паспорт только в 1924 году. Получение этого документа было возможным после соблюдения несложной бюрократической процедуры: заполнения формуляра установленного образца в Префектуре по месту фактического проживания и уплаты государственной пошлины в размере 35 франков. При этом этот квазидокумент необходимо было ежегодно продлевать. Хотя он и не устранял трудностей при переезде из одной страны в другую или при получении разрешения на работу и не давал прав на получение пособий по инвалидности, болезни, безработице, обладателями таких паспортов только на территории Франции по различным подсчетам были от 67 до 71 тысячи беженцев из России. Кроме того, уже в 1927 году «нансеновцы» получили некоторые преимущества — теперь, согласно циркуляру Министра внутренних дел республики от 18 июня 1927 года, право на налоговые льготы для многодетных семей распространялось не только на граждан Франции, но и на беженцев, при том обязательном условии, что русские платили французские налоги наравне с гражданами этой страны.

Беженцы на основании национального паспорта могли получить carte d' identite'. Для её получения русским чинам, служившим во французской армии или в составе русского экспедиционного корпуса, которых насчитывалось не менее 46 000 человек, в том числе 750 офицеров, достаточно было свидетельства, тем, кто проходил службу в иностранном легионе, — увольнительного билета. (Наши жалобы — глас вопиющего в пустыне. Судьба русских солдат французского иностранного легиона. 1920–1925 гг. ⁄ Сост. З. С. Бочарова И Исторический архив. 2011. № 2. С. 131–147).

Заявление о carte d' identite' подавалось на специальном бесплатном бланке, выдаваемом в префектуре. В нём эмигрант указывал в том числе фамилию и адреса двух французских граждан, которые в случае надобности могли дать справку о просителе. К прошению прилагались копия паспорта, с которым иностранец прибыл во Францию (с визой французского консула), 4 фото, удостоверение о месте жительства (certificat de domicile), заверенное комиссаром полиции, и квитанция об уплате госпошлины.

Правда, иногда процедура получения этого документа отнимала немало времени. Наталья Кодрянская — подруга и биограф А. М. Ремизова — приводит такой эпизод: «„Мастер слова и живописец образов“, символист Алексей Ремизов в 1923 году переехал из Берлина в Париж. Когда ему потребовалось продлить удостоверение беженца в местной префектуре, то выяснилось, что ожидание приёма может занять не один день, — желающих было много. На встрече с чиновниками Алексей Михайлович решил выглядеть соответствующе: надел высокую суконную шапку с мехом, калоши на несколько размеров больше, поверх пальто закутался в красную женскую шаль, перевязав её по-бабьи: крестом на груди. Продрогшая очередь в присутствии при его появлении расступилась, но не экзотический внешний вид посетителя решил дело — в парижских префектурах и генералов в исподнем видали, — а текст прошения, исполненный с каллиграфической роскошью. Ремизов, который отличался беззаветной любовью к письму с излишествами, оказался на приёме у чиновника, одержимого тем же недугом — страстью к каллиграфии. Искомое удостоверение было оформлено немедленно и без всякой очереди» (Кодрянская Н. В. Алексей Ремизов. Париж: Б.и., 1959).

Однако сертификат не был единственным документом, подтверждающим личность и права беженца. Французская Республика стала первой европейской страной, разработавшей собственную систему удостоверяющих документов. Ещё в 1917 году Министерство внутренних дел Франции утвердило форму удостоверения личности иностранца (Carte de Sejour), которое за период с 1917 по 1920 год смогли получить почти 1,5 миллиона эмигрантов. Формально введение этого нового документа было предназначено для контроля за иностранной рабочей силой, обеспечения правового статуса иммигрантов как иностранных граждан и обеспечение собираемости специального налога за получение документа.

В Германии ситуация осложнялась тем, что министерство внутренних дел в распоряжении от 20 июля 1922 года в качестве обязательного условия для проживания русских эмигрантов на территории страны потребовало от них предоставления национального русского паспорта, выданного в РСФСР. И только в тех случаях, когда проситель мог «достоверно доказать» невозможность получения им советского паспорта или же невозможность «по особым причинам» обратиться к советским властям, он реально признавался беженцем и мог рассчитывать на получение паспорта Лиги Наций.

Действие паспортов Лиги Наций на территории Германии было введено другим циркуляром МВД от 27 сентября 1923 года. Основные положения этого документа в целом соответствовали представлениям русских юристов о том, кто имеет право на получение нансеновского паспорта.

В виде общего правила таким правом наделялись те русские беженцы, которые происходили из РСФСР, Украины, Белоруссии или Закавказья и которые или бежали оттуда вследствие политического или экономического положения, или по тем же основаниям не могли туда вернуться. Но в то же время лица, происходившие из Финляндии, Эстонии, Латвии, Польши, Западной Украины, Бессарабии и Турецкой Армении, не получали таких прав. Вводились ограничительные требования и для тех, кто таким правом всё-таки был наделён: состояние в русском подданстве до 1 августа 1914 года, потеря прав русского подданства на основании советских декретов, отсутствие подданства или паспортов других государств, прибытие в Германию до момента признания ею Советской России, то есть до 6 мая 1921 года. Последнее требование существенно ограничивало круг беженцев, имевших право на получение паспорта Лиги Наций, поскольку мало кому удалось прибыть в Германию, не прожив какое-то время в Турции или Балканских странах. Немногие смогли обойтись и без паспортов других государств. Очень часто, особенно в Крыму и Константинополе, чтобы получить возможность скорейшего и беспрепятственного выезда в Европу, русские беженцы, имевшие деньги, покупали иностранные, в большинстве случаев поддельные паспорта.

Конечно, при таком юридическом сумбуре впору было бы говорить о правовой незащищённости русских литераторов в эмиграции. С падением Временного правительства нормы авторского законодательства Российской империи утратили юридическую силу, а за границей они если и принимались во внимание, то только в качестве правового ориентира, не более того. В то же время в странах, давших приют писателям-эмигрантам, положения национальных авторских законодательств на эту категорию литераторов-иностранцев вообще не распространялись в силу отсутствия каких-либо законных оснований либо международных обязательств.

Исключение в данном случае составляли так называемые «оптанты», т. е. эмигранты, принимавшие гражданство страны пребывания. Поэтому если иностранные государства и предоставляли русским писателям правовую защиту на своих территориях, то, как указывает один из исследователей этого вопроса, делали это скорее из юридической любезности, а не на основе существовавшего законодательства. Единственное в ту пору многостороннее международное соглашение в области авторского права — Бернская конвенция об охране литературных и художественных произведений — также не могла предоставить авторам-эмигрантам юридическую защиту, так как ни Российская империя, ни тем более СССР не принимали в нём участия.

Тем не менее большинство покинувших родину литераторов почему-то были уверены в неизменности своих авторских прав. Поэтому с большой долей вероятности можно утверждать, что русская творческая интеллигенция в изгнании, по всей видимости, в силу гипертрофированного самомнения о своём исключительном общественном предназначении оперировала преимущественно устаревшими представлениями о масштабах и пределах своих авторских правомочий. Из-за инертности собственного юридического мышления они довольно плохо ориентировались в той совершенно новой и, в общем-то, не вполне благоприятной юридической реальности, тем более в чужой для многих из них языковой среде. Мечта о триумфальном возвращении «подлинной, не залапанной большевиками русской культуры» на историческую Родину сразу же после падения «кровавого режима», как обычно, сыграла с русскими интеллигентами, которые больше доверяли своим товарищам — выпускникам юридических факультетов Московского и Санкт-Петербургского университетов, чем местным юристам, — злую шутку. Сама же их попытка выстроить отношения с издателями на основе существовавшей в дореволюционной России модели изначально была утопией.

Для примера, французское авторское законодательство рассматриваемого периода шло по пути развития норм, касавшихся объектов интеллектуальной собственности, путём их обновления, при этом сохранялось следование традициям, сложившимся в предыдущих актах. В частности, Законом от 14 июля 1866 года был увеличен объём правомочий наследников автора и установлен узуфрукт[227] в пользу пережившего супруга, при этом срок действия исключительных прав в пользу наследников умершего автора был увеличен до 50 лет со дня его смерти.

В начале XX века французское (впрочем, как и российское) авторское право переживало период своего бурного развития: Закон от 11 марта 1902 года наделил понятие «творческое произведение» новым смыслом, отбросив привязки к достоинству и назначению результата творчества в связи с предоставлением ему правовой охраны. В Законе 1910 года были закреплены новые права авторов произведений искусства, среди которых — право на воспроизведение. Помимо этого, были разграничены права автора на его отчуждённое произведение и права приобретателя материального носителя, в котором произведение воплощено. Позднее был расширен круг авторских правомочий: Закон от 20 мая 1920 года предоставил охрану авторскому праву следования. Его субъектом мог быть не только сам автор, но и его правопреемник. Закон обеспечил право получения процента от суммы каждой последующей перепродажи произведения. Наследникам гарантировалось получение отчислений в течение 50 лет после смерти автора результата творчества. Важнейшим этапом в развитии общих положений авторского права Франции стало принятие в 1925 году закона, предоставлявшего правовую охрану произведению в силу факта его создания и вне зависимости от совершения каких-либо формальностей.

В Германии в начале прошлого века также развивались «авторские» законы, которые, кстати сказать, продолжают действовать и сегодня, например Закон об издательском праве 19 июня 1901 года и Закон от 9 января 1907 года об авторском праве на произведения изобразительного искусства и фотографии.

Однако условная европейская правовая модель, как уже говорилось, давала сбой в том случае, когда договорные отношения устанавливались между автором произведения и его издателем, не имевшим иного гражданства, кроме российского, особенно при том условии, что сами эти авторские права уже были национализированы Советской властью. Впрочем, как и во все сложные периоды отечественной истории, русские эмигранты нашли выход из создавшегося положения в формировании оригинальной юридической конструкции, которую смело можно было бы отнести к категории правовых обычаев.

Так, Зиновий Гржебин, издавая собрание сочинений Николая Лескова в Берлине, выплатил значительную сумму формальному владельцу авторских прав, к тому времени принадлежавших РСФСР, издателю И. Д. Сытину, хотя мог бы этого и не делать вовсе. Обратись И. Д. Сытин с исковыми требованиями в немецкий суд — он бы точно проиграл.

Несколько иной была ситуация в югославской юриспруденции. В 1930 году в королевстве был принят новый закон об авторском праве, который был опубликован и активно обсуждался в эмигрантской прессе.

Известные писатели М. А. Алданов, И. А. Бунин, З. Н. Гиппиус, Б. К. Зайцев, А. И. Куприн, Д. С. Мережковский, П. П. Муратов, М. А. Осоргин, А. М. Ремизов, Н. А. Тэффи, В. Ф. Ходасевич, И. С. Шмелёв, А. А. Яблоновский решились на демарш, выступив с открытым письмом против негативной ситуации, которая, по их мнению, сложилась в области издания произведений эмигрантов после его введения.

Вряд ли такой протест мог остаться незамеченным для югославской юстиции, но я не думаю, что русские литераторы, даже очень знаменитые, имели на него моральное право. В основу нового закона в применении к иностранным авторам был положен так называемый «принцип взаимности», являвшийся основополагающим для международного права: именно на нём обычно строятся межгосударственные отношения. Он, как известно, предполагает, что данное государство обеспечивает иностранным гражданам на своей территории тот же объём правовой охраны, какой их страна предоставляет гражданам данного государства, попросту говоря: «ты — мне, я — тебе…» В случае с писателями-эмигрантами из России принцип взаимности был неприменим из-за проблем с гражданством правообладателей, а РСФСР от любого обсуждения проблем авторского права за границей благоразумно уклонялась. Фактически новый авторский закон Югославии неожиданно лишил их возможности отстаивать своё исключительное право и, в частности, требовать, чтобы издание написанных ими произведений (в том числе в переводе) осуществлялось на основании соответствующего договора с выплатой гонорара. В письме подчёркивалось, что ничего подобного не было «ни в одной европейской стране (не исключая и стран, не связанных законом)». Однако в действительности, как уже отмечалось, тот «режим наибольшего благоприятствования», которым русские литераторы, обосновавшиеся в Европе, пользовались, был не правилом, а всего лишь исключением из правила.

Неудивительно, что отсутствие формального авторского закона в такой специфической среде творческих людей с не самой лёгкой судьбой было оперативно замещено наличием неформальных коммуникаций, которые эта среда сама для себя каким-то непостижимым образом установила. Так, по мнению одного из самых популярных фельетонистов эмигрантской прессы А. А. Яблоновского (Снадзского), едва ли не самой характерной чертой издательского «быта» послереволюционного периода было снисходительное отношение как к самим людям творческого труда, так и к их материальным запросам. В статье

«Дела литературные», которая была напечатана в газете В. Л. Бурцева «Общее дело», он писал: «…во всей России (как прежней, так и нынешней) я не знаю ни одного вида труда, который до такой степени был бы не защищён, как труд писательский. Дело не только в том, что писатель был едва терпим на русском книжном рынке. (…) Но самое понятие о литературном труде и авторском праве у нас всегда отливало всеми цветами воровской радуги!»

Насколько справедливо такое утверждение — разговор особый, но, по общему мнению, российский Закон об авторском праве 1911 года когда-то был основан на самых передовых для начала прошлого века принципах охраны литературных и художественных произведений, равнялся на лучшие европейские образцы юридической мысли и по многим своим принципиальным позициям несомненно был и совершеннее, и гармоничнее «зарубежных аналогов». Кстати, довольно скоро русские учёные-правоведы сумели воссоздать полноценную систему юридического образования по типу существовавшей в Российской империи. В Праге в мае 1922 года правлением Союза Русских академических обществ был открыт Русский юридический факультет, получивший статус частного учебного заведения, обучение в котором было платным (60 крон за полугодие). При этом часть финансовых средств на содержание факультета предоставлялась из государственного бюджета. Обучение студентов осуществлялось по программам российских университетов: в частности, студентам преподавались различные отрасли русского права в том состоянии, в котором оно находилось до революции 1917 года, а также право Советской России (!), римское право, история русского права, государственное право, международное право, история России, история экономических учений, логика, психология, экономическая география, иностранные языки, в том числе чешский язык. Первым деканом факультета долгое время являлся кадет П. И. Новгородцев — бывший профессор Московского университета.

Практически через год на базе Высших экономикоюридических курсов в Харбине открылся Русский юридический факультет, деканом которого стал профессор Н. В. Устрялов. Финансирование этого частного учебного заведения также осуществлялось из различных источников: в первые два года — за счёт самих студентов, плативших за своё обучение, а с осени 1924 года материальную помощь факультету оказывала советская администрация КВЖД.

Как и Русский юридический факультет в Праге, Харбинский в своей деятельности руководствовался Университетским уставом Российской империи 1884 года, поэтому программа обучения предусматривала изучение студентами русского гражданского права и судопроизводства, русского уголовного, торгового, римского, государственного, административного, церковного права. В дополнение к перечисленным в уставе дисциплинам студенты-правоведы должны были с 1923 года изучать различные отрасли китайского права, а с 1924 года было введено преподавание советского права. (Томсинов В. А. Правовая мысль русской послереволюционной эмиграции «Законодательство». 2001. № 12. С. 80–83. 2002. № 1. 86–90. № 2. С. 88–91).

Эти юридические факультеты были самыми крупными из научных и учебных учреждений, созданных в эмиграции, представляя собой уникальное явление — воспроизведённую за пределами России модель дореволюционного российского университета.

В качестве примера того, что русские учёные-юристы в изгнании были не только в курсе новелл законодательства СССР, но и довольно объективно оценивали состояние советского судопроизводства, правоприменительной практики, как и качество постановленных судебных решений и приговоров, можно привести составленный профессорами Русского юридического факультета в Праге Н. Н. Алексеевым, С. В. Завадским, А. В. Макленцовым и Н. С. Тимашевским сборник статей «Право Советской России», более чем объективный по своему содержанию.

Таким образом, процесс взаимодействия литераторов-эмигрантов и их издателей строился на базе русского гражданского права, то есть юридической конструкции, привычной и понятной для его участников. Во всяком случае, специалистов в этой отрасли, как мы видим, было вполне достаточно.

Не располагая собственным законом об авторском праве, русские издательства тем не менее продолжали печатать книги и периодические издания на родном языке, оформляя для этого коммерческие договоры с авторами произведений и выплачивая им положенные гонорары.

И здесь всё было просто — писатель приносил в издательство, расположенное в Берлине, свою рукопись и получал за её публикацию деньги. Но вот как ему можно было получить свои деньги в том случае, если его произведение было самовольно перепечатано эмигрантской газетой/журналом в соседней Франции? Ответ был очевиден — никак!

А. В. Бакунцев — один из немногих специалистов, которые исследуют историю данного вопроса — отмечает: «Само по себе русское зарубежье было в сущности культурно-политическим „анклавом“, жившим по собственным, неписаным, законам, которые в совокупности составляли своего рода кодекс чести, распространявшийся на все без исключения сферы жизни и деятельности, в том числе на область литературно-художественного и научного творчества. С учётом этого обстоятельства любые посягательства на материальные интересы авторов-эмигрантов (в том числе „литературное воровство“) следует расценивать не как правовую, а как этическую проблему» (Бакунцев А. В. «Литературное воровство» в эмигрантской прессе 1920-х гг. // Газета «Последние известия» (Ревель/Таллин).

Но если с точки зрения морали и этики русского интеллигента конфликт между правообладателем и нарушителем его исключительного права ещё мог быть разрешён без участия суда и альтернативных органов принуждения, то в том случае, если ответчиком являлось французское или, скажем, немецкое издательство, перспективы добиться справедливости становились весьма туманными.

Далеко не однозначной с точки зрения права оставалась и ситуация с переизданием значительной части тех произведений, права на которые принадлежали РСФСР. Несмотря на этот прискорбный факт, некоторые крупные издательства, находившиеся за рубежом, чувствовали себя в этом вопросе достаточно комфортно, то есть о Декрете СНК безусловно знали, но во внимание не принимали. Например, издательство «Слово», созданное при участии немецкой фирмы Ульштейн видным деятелем кадетской партии, редактором популярной газеты «Руль» Иосифом Гессеном, уделяло особое внимание мемуарам и исторической литературе. Здесь были опубликованы «Воспоминания Н. Н. Врангеля», «Дневник императора Николая II», «Письма императрицы Александры Фёдоровны к императору Николаю II», «Воспоминания: царствование Николая II» С. Ю. Витте, третий и четвёртый тома «Очерков русской смуты» А. И. Деникина, «Очерки русской культуры» П. Н. Милюкова, «Россия в мировой войне 1914–1915 гг.» Ю. Н. Данилова и др.

«Слово» выпустило 22 сборника знаменитого «Архива русской революции», в которых были опубликованы воспоминания З. Ю. Арбатова, А. А. Блока, А. П. Будберга, А. А. Гольденвейзера, Р. Б. Гуля, В. Гурко, А. С. Изгоева, В. И. Кельсиева, П. Н. Краснова, А. С. Лукомского, Д. А. Лухотина, В. Д. Набокова, М. В. Родзянко, князя Е. Н. Трубецкого и др., труды А. Эйнштейна «Теория относительности: общедоступное изложение», «О физической природе пространства» из серии «Научные книги», переведённые на русский язык.

При этом сотрудничество с немецкими коллегами нельзя было назвать безоблачным. Камнем преткновения как раз и стали авторские отчисления, которых, по мнению русской стороны, вполне можно было избежать. Скорее всего, тесное сотрудничество с таким заметным партнёром являлось обязывающим для «Слова» прежде всего в соблюдении прав авторов и выплат им гонораров, так как с момента своего образования издательство сформировало неприкосновенный резерв в размере 10 % от общего фонда авторского вознаграждения.

К сожалению, после двух более-менее успешных лет предприятие начало генерировать долги перед своими немецкими учредителями, которые и сами стремились переложить бремя финансовых затрат на своё дочернее предприятие. В основном это было связано прежде всего с изменением политической ситуации в Германии, ростом производственных издержек и существенным сокращением русскоязычной аудитории, поэтому первоначальные «рабочие» разногласия между участниками проекта быстро переросли в открытый корпоративный конфликт.

Именно в этот момент к работе издательства подключился когда-то богатейший предприниматель юга России, бывший владелец издательства «Донская речь» Николай Елпидифорович Парамонов. В октябре 1922 года он предлагал вложить 1000 английских фунтов (это много — примерно 9 500 000 советских послереформенных рублей) в издательство, при обязательном условии, что станет не только пайщиком на одну четверть дела, но и директором предприятия. Вхождение в паевой капитал общества Н. Е. Парамонова — человека опытного, но абсолютно беспринципного — привело к существенным переменам как в структуре его управления, так и в связанном со «Словом» книготорговом акционерном обществе «Логос». Стараясь уменьшить влияние Ульштейнов в издательстве, Парамонов применил столь любимую современными российскими коммерсантами схему негласной скупки паёв, что позволило рейдеру вскоре вообще объявить издательство «Слово» «национальным русским делом», и это вызвало соответствующую реакцию официальных властей. 25 февраля 1925 года в Журнале Отдела печати германского МИД под грифом «тайно» было зафиксирован факт смены учредителей в издательстве в виде сообщения: «Приобретение издательства „Слово“ и книготоргового общества „Логос“ (Н. Е. Парамонов)».

Затем последовал краткий период экономического возрождения «Слова», основные усилия которого теперь были направлены прежде всего на получение государственных контрактов по экспорту книг в СССР, для чего руководимый главным юридическим консультантом Н. Е. Парамонова Б. И. Элькиным «Союз русских книгоиздателей и книготорговцев в Германии» успешно решил вопрос со снижением вывозных таможенных пошлин на изданные в Германии книги.

Представитель Улыптейнов в Правлении издательства Фридрих Росс дважды посещал Россию для изучения вопроса о возможности продолжения поставок туда печатной продукции, но вскоре убедился, что этот проект не имеет коммерческой перспективы. Тем более что в соответствии с п. 4 Декрета от 12 декабря 1921 года СНК РСФСР № 685 «О частных издательствах»: «издательствам предоставляется заготовлять за границей книги, картины и другие произведения печати и ввозить их в Россию с соблюдением действующих узаконений и правил о ввозе товаров из заграницы и с разрешения в каждом случае Государственного издательства».

Но при всём этом практически до 1925–1930-х годов советские литераторы относительно свободно печатались за границей. Тиражи были, конечно, сравнительно небольшие, но качество книг было существенно лучше, и гонорары выплачивались в твёрдой валюте.

Немалую роль в этом сыграл легендарный издатель Зиновий Гржебин, который талантливо дружил с Максимом Горьким и до определённого времени не менее талантливо занимался бизнесом. Доверительные отношения с Алексеем Максимовичем позволяли ему получать финансовую поддержку от советского государства.

Рекомендация директора картинной галереи «Эрмитажа» А. Н. Бенуа позволила ему оказаться в числе коммерсантов, не только считавшихся лояльными к новой власти, но и способных принести ощутимую пользу республике. В 1918 году Зиновий Исаевич вместе с А. М. Горьким, А. Тихоновым (Серебровым), И. П. Лажечниковым открыли издательство «Всемирная литература» с отделениями в Петрограде, Москве, Берлине и Стокгольме. Первоначальная программа издательства предусматривала переводы на русский язык и публикации со «вступительными статьями, примечаниями и рисунками» избранных произведений иностранной художественной литературы XVIII — начала XX века, а также издание отдельных произведений русских писателей того же времени. Договор уполномочивал М. Горького вести с Наркомпросом переговоры об организации предприятия, причём с самого начала предполагалось, что издательство будет финансироваться Советским правительством через народный комиссариат. А. В. Луначарский вспоминал: «Я ещё помню, с какой робостью мы с Рязановым подходили к Горькому, чтобы через посредство издательства „Всемирная литература“ перекинуть к нему мост от партии. Ведь всем хотелось сохранить за нею этого блестящего писателя…» (Луначарский А. В. Максим Горький // Призыв. 1924. № 5. С. 119).

Реализация проекта проходила в условиях жёстких экономических санкций, которые были введены большинством европейских государств в ответ на свержение большевиками Временного правительства А. Ф. Керенского.

Советская власть отчётливо понимала, что без лояльных СМИ и массового выпуска книг определённой тематики по «копеечной» цене донести до населения суть и смысл проводимых революционных реформ не получится. Печать становится делом «архиважным» и политическим. Однако вскоре стало ясно, что материальная база для реализации национального проекта «Всеобщая грамотность» отсутствует: типографское оборудование импортное, запчастей для него нет, шрифты сплошь немецкие, бумага поставлялась из Швеции и Финляндии. С началом действия экономических санкций скандинавы отказались поставлять её в Россию.

Горький настойчиво требовал необходимые средства — в издательстве были собраны лучшие специалисты, переводчики, редакторы, которых привлекали именно гарантированными заработными платами. Общее число сотрудников превышало 300 человек. Дополнительно привлекли к работе академиков В. А. Десницкого (Строева) — историка русской литературы, А. П. Пинкевича — доктора педагогических наук, выдающегося математика В. А. Стеклова, Ю. А. Филиппченко — профессора биологии и генетики, известного зоолога Н. М. Книпповича и др.

Алексей Максимович убеждён, что экономический бойкот можно обойти: по его мнению, финны и шведы бумагу поставлять, конечно же, не будут, но вопрос с печатью книг в типографиях за границей уже был принципиально решён Зиновием Гржебиным.

Категорически против такой идеи выступил народный комиссар торговли и промышленности Л. Б. Красин: «Даже буквари мы едва ли будем в состоянии печатать за границей, по отсутствию средств вынуждены отказывать лазаретам и детским приютам в выписке сгущённого молока и лекарств. Убедительно советую поставить крест над неосуществимым в ближайшее время планом заграничных заказов» (Письмо Л. Б. Красина А. М. Горькому от 10 января 1920 года).

Горький по своему обыкновению обращался непосредственно к В. И. Ленину: «…меня всю жизнь угнетали факт подавляющего преобладания безграмотной деревни над городом, зоологический индивидуализм крестьянства и почти полное отсутствие в нём социальных эмоций… Так я думал и 13 лет тому назад и так — ошибался» (Горький А. М. Собр. соч. Т. 17, С. 26).

Договор, подписанный наркомом по просвещению

A. В. Луначарским, во всех отношениях был уникальным. Согласно этому документу, Алексей Максимович имел абсолютную свободу определения редакционной политики, проведения переговоров, назначения сотрудников и т. д., более того, все расчёты осуществлялись путём перечисления наркоматом авансовых платежей на его личный банковский счёт. Бухгалтерия должна была вестись, но в данном случае это пока ещё была всего лишь формальность. Единственные имевшиеся ограничения были связаны с обязанностью соблюдать установленную смету и «производственный план»: издательство в достаточно короткий срок должно было опубликовать 800 брошюр и 60 томов различных изданий. Кстати, М. Горький планировал к публикации и современный перевод Библии, о чём писал заведующему ГИЗ В. В. Воровскому (М. Горький и советская печать. Кн. 1. М.: Наука, 1964).

Издательство З. И. Гржебина, в котором Алексей Максимович занимал пост председателя редакционного совета, получило 25 миллионов бюджетных рублей для закупки в Финляндии остродефицитной печатной бумаги (это к вопросу о санкциях!), после чего заключило с Госиздательством договор на выпуск 54 наименований книг «национализированных» писателей. Правда, рукописи, имевшиеся в распоряжении ГИЗ, были переданы для публикации только после личного вмешательства B. И. Ленина, при этом перечень имевшихся авторских прав и оригинальных текстов был существенно ограничен приложением к договору, хотя сами издатели рассчитывали получить всё, что имелось в наличии в Наркомпросе.

В рекламных проспектах предприятия появляются названия серий популярных брошюр «История развития русской промышленности», «Деятели культуры, творцы революции и социалистической мысли», «Люди революционного дела, вожди народа», «Народное творчество», «Художественная литература», но основные силы брошены на переводы иностранной литературы — помимо общеобразовательной задачи, народный комиссариат считает это важным элементом поддержки нуждающихся литераторов. Платить же авторские отчисления правообладателям никто не планировал, во всяком случае такая графа в статье расходов издательства отсутствовала.

И если «Всемирная литература» ориентировалась только на классику, то в своём собственном издательстве гражданин Гржебин планировал издавать всю имевшуюся номенклатуру: от популярных брошюр до учебников, монографий и географических карт, спрос на которые в условиях борьбы со всеобщей неграмотностью обещал быть огромным.

Однако летом 1919 года коллегия ГИЗ признала нецелесообразным, чтобы издательство «Всемирная литература» печатало непереводные произведения, одновременно советские чиновники лишили предпринимателя государственных дотаций, согласившись оплачивать только техническую подготовку уже заявленных к выпуску изданий. Более того, издатель был обвинён чиновниками в нецелевом использовании бюджетных средств: «Деньги получил, а работу не выполнил!» — докладывал в малый Совнарком 4 марта 1921 года П. М. Вейс.

Не прошла мимо разгоравшегося конфликта и газета «Правда», отметившая в статье «Странное недоразумение», напечатанной на первой полосе, что рекламная кампания ещё не написанных книг «по нашему мнению, — это по меньшей мере авантюра политически-коммерческого спекулянта» (здесь, естественно, имелся в виду Зиновий Гржебин). Не обошлось и без «наезда» на наркома А. Луначарского, чья книга «Великий переворот» открывала серию «Летопись революции» с мемуарами Л. Мартова, В. Чернова и других товарищей с неоднозначной с точки зрения постоянно меняющейся революционной конъюнктуры репутацией.

Несмотря на критику главной партийной газеты — а совсем скоро она будет равносильна приговору, — 3. Гржебин по-прежнему оставался на свободе и продолжал активно работать. Более того, он выступал со считавшимся абсолютно крамольным предложением о переносе печати необходимых книг в Германию, где цены на полиграфию были невысокими, а в типографиях ещё с дореволюционных времён имелись запасы отличных русских шрифтов, — тем не менее в январе 1920 года Госиздат заказал ему 16 наименований книг из русской классики, 34 научно-популярные брошюры и 4 учебника при условии, что они будут изготовлены на европейском оборудовании и на качественной бумаге.

В свою очередь, один из членов Драматического союза и ВССП актёр, фельетонист Г. Г. Стеффен (Этингер) предложил А. В. Луначарскому альтернативу — организовать акционерное общество по реализации за границей советских произведений. Основной идеей, изложенной в его докладной записке, являлась работа по отстаиванию прав советских драматургов и киносценаристов за границей, а также организации взимания авторских гонораров с иностранных зрелищных предприятий и издательств. Целью проекта было привлечение как можно большего количества иностранной валюты в Советскую Россию, источником которой должна была стать советская драматургия (Плотников К. И. История литературной организации Всеросскомдрам. Дисс. на соиск. ученой степени канд. филол. наук. ИМЛ РАН им. А. М. Горького, 2015).

Как водится, курировал такую многообещающую программу особый отдел ВЧК в лице тов. Менжинского, так как в соответствии с ней предполагалось за пять месяцев 1921 года отпечатать в Австрии, Германии, Латвии, Литве, Швеции, Эстонии более 10 миллионов книг — почти 150 миллионов печатных листов. К сожалению, в условиях тотального безденежья достаточных средств на выполнение амбициозного плана не нашли, и в конечном счёте он так и не был реализован.

В октябре 1922 года последовало очередное постановление Совнаркома, в котором говорилось: «Ввиду тяжёлого положения русской полиграфической промышленности» всем государственным учреждениям и предприятиям обеспечить заказами именно отечественные типографии, «издавать необходимую им литературу исключительно в России через Государственное издательство, при помощи кооперативных или частных издательств, а также своими средствами».

Базовым аргументом в распоряжениях Госиздата была забота об импортозамещении — это прежде всего, ну и, конечно, о рациональном расходовании ограниченных материальных ресурсов.

16 марта 1921 года СНК постановил: «В целях урегулирования и налаживания печатного дела в РСФСР» «вся газетная и печатная бумага, находящаяся в типографиях, состоит на учёте Госиздата и его местных органов и может быть расходуема только с разрешения органов Госиздата». Более того — ни одна работа (за исключением технической — печатания типографских бланков, канцелярских форм и пр.) не могла осуществляться без разрешения органов Госиздата.

Отсутствие полноценного контроля над такой важной идеологической сферой, как печать, давно и явно раздражало партийных чиновников. Заведующий Совцентропечатью А. М. Гертик докладывал в ЦК ВКП(б): «Гора родила мышь. Из сотен книг, намеченных в программе, и десятков книг, на которые приняты заказы и получены задатки, выпущено в свет свыше чем за полтора года пять или, в лучшем случае, девять названий, из которых новых только четыре, а остальные — перепечатки. Вся издательская деятельность Гржебина характеризуется следующим: скупка почти всех русских писателей, в том числе кое-кого из коммунистических, и, по слухам, за бесценок; <он> разработал большую программу и разрекламировал свою деятельность, получил громадные заказы и громадные авансы и выжидал благоприятного времени, когда сможет появиться на книжном рынке полным монополистом, а пока, чтобы была видимость деятельности, выпускает время от времени никому не нужные брошюрки».

По рекомендации А. М. Горького Зиновию Исаевичу, который уже отчётливо представлял себя сидящим в лишённой всяческого комфорта тюремной камере на Лубянке, было разрешено покинуть РСФСР.

Весной 1920 года Политбюро было принято постановление о том, что:

«1) впредь до восстановления полиграфической промышленности и достаточного снабжения её бумагой признать необходимым печатание за границей наиболее важных для страны изданий;

2) просить Совет народных комиссаров забронировать некоторый фонд для оплаты расходов по печатанию книг за границей; (…)

6) на предмет выяснения возможности печатания изданий за границей разрешить выезд за границу Гржебину и Тихонову».

Гржебин незамедлительно воспользовался полученным разрешением, при этом покинул родные пределы, в отличие от многих коллег, имея на руках советский паспорт. В Германии талантливый предприниматель сумел достаточно быстро занять лидирующие позиции на рынке. Созданное им издательство за время своего существования с мая 1922-го по октябрь 1923-го года выпустило 225 наименований книг. Все они были напечатаны, в том числе при финансовой поддержке Советского правительства, под издательской маркой «Берлин — Петроград», и были адресованы прежде всего многомиллионной армии советских читателей.

Здесь вышли: собрание сочинений М. Ю. Лермонтова в 4 томах, Н. В. Гоголя в 10, произведения К. Бальмонта, И. Бунина, Ф. Сологуба, Е. Замятина, А. Н. Толстого, М. Горького, Б. Пильняка, Б. Зайцева, А. Чапыгина, А. Ремизова, А. Белого, Б. Пастернака, Н. Гумилёва, В. Ходасевича, Г. Иванова, М. Цветаевой, книги серии «Жизнь замечательных людей»… В редакционный совет издательства, помимо А. М. Горького, входили А. Бенуа, академик С. Ф. Ольденбург и профессор А. П. Пинкевич.

Коллеги-эмигранты уже в первые послереволюционные годы стали обвинять Зиновия Гржебина в том, что он на большевистские деньги скупает права на те произведения русских писателей, которые невозможно было напечатать по политическим соображениям, то есть, по мнению его недругов, делал коммерсант всё это исключительно на случай падения большевистского режима. «С первого момента революции, — писала Зинаида Гиппиус, — он как клещ впился в Горького. Не отставая от него ни на шаг, кто-то видел его на запятках автомобиля великой княгини Ксении Александровны, когда в нём в мартовские дни разъезжал Горький… Теперь он правая рука… Горького. Вхож к нему во всякое время, достаёт ему по случаю разные предметы искусства, ведь Горький жадно скупает всякие вазы и эмали у презренных „буржуев“, умирающих с голоду… К писателям Гржебин относится теперь по-меценатски. У него есть как бы своё (полулегальное, под крылом Горького) издательство. Он скупает всех писателей с именами — скупает впрок, ведь теперь нельзя издавать. На случай переворота — вся русская литература в его руках, по договорам, на многие лета и как выгодно приобретённая! Буквально, буквально за несколько кусков хлеба! Ни один издатель при мне и со мной так бесстыдно не торговался, как Гржебин… Ремизову за его произведения внёс мешок мёрзлого картофеля… Мережковскому за избранные сочинения — такую сумму, которая в переводе составила 50 франков. Покупку совершает со знанием буржуазных предрассудков. Договоры старается писать на гербовой бумаге и закупает, так сказать, впрок: или навсегда, или, как было с Куприным, не меньше, как на 100 тыс. экземпляров».

Справедливости ради надо сказать, что «дочь юриста» Зинаида Николаевна давно и страстно ненавидела Зиновия Исаевича. В первые послереволюционные годы Гржебин действительно выполнял различные посреднические функции в интересах советского правительства — приобретал за линией Северо-восточного фронта (на территории, которая контролировалась войсками генерала от инфантерии Н. Н. Юденича) медикаменты, телеграфные аппараты, медную проволоку и прочий дефицит, осуществлял их бесперебойную доставку в Петроград, за что и получал 15 % от суммы контракта от Наркомата торговли. Бизнес был опасным, сложным по логистике, а потому высокодоходным. Почему у живших по соседству Д. Мережковского и З. Гиппиус это вызывало столь крайнюю реакцию, сказать трудно, но иначе как «прирождённым паразитом и мародёром интеллигентной среды» они его не называли.

Среди критиков издателя были и те, кто считал покупку авторских прав у беспомощных, не сумевших адаптироваться к реалиям новой жизни литераторов благотворительностью, спасением их от голодной, в буквальном смысле этого слова, смерти. К тому же в условиях сложившегося правового вакуума писатели могли продать (и продавали) один и тот же текст разным издательствам, что позволяло им хоть как-то увеличить свой скромный гонорар. Поэтому Зиновий Исаевич имел все основания обвинять правообладателей в банальном жульничестве: «Немедленно по продаже мне своих произведений… Мережковский снова продаёт те же сочинения другим издательствам. Пытался он продать и Государственному издательству, которое переслало мне его весьма пикантное письмо. Гиппиус продала мне свои стихи в 1918 году, деньги получила, а материал не сдала. Куприн продал мне сочинения, уже ранее проданные другому издательству».

Становилось очевидно, что большевики были готовы финансировать всё, что предлагал им А. М. Горький, только вот достаточных средств для этого у них не было. Поэтому «Буревестник» был вынужден постоянно обращаться к В. И. Ленину за поддержкой того или иного проекта. Алексей Максимович писал Председателю СНК в феврале 1919 года: «На днях закончим печатание перечня книг, предположенных к изданию „Всемирной Литературой“. Я думаю, что нехудо будет перевести эти списки на все европейские языки и разослать их в Германию, Англию, Францию, Скандинавские страны и т. д., дабы пролетарии Запада, а также А. Франсы, Уэллсы и разные Шейдеманы видели воочию, что российский пролетариат не токмо не варвар, а понимает интернационализм гораздо шире, чем они, культурные люди, и что он в самых гнусных условиях, какие только можно представить себе, сумел сделать в год то, до чего им давно бы пора додуматься.

Будьте здоровы! А товарищи-коммунисты очень нерадивый, нетрудоспособный и самолюбивый народишко. Работать с ними трудно, знаете ли!»

Такие технические вопросы, как, например, получение разрешения на вывоз за границу рукописей мемуаров В. Чернова и Л. Мартова, которые уполномоченными Главного управления таможенного контроля были отнесены к антисоветским, Владимир Ильич решал оперативно, но вот в вопросах выделения бюджетных средств, увы, быстро помочь не мог. Тогда Гржебин вновь предложил СНК идею реализовывать книги на русском языке в Европе, прежде всего среди русскоязычной диаспоры. Предложение это, конечно, имело право на жизнь, но в то же время оно создавало неразрешимые проблемы с экономическими расчётами (средняя цена на книгу в Германии составляла 12–15 марок, что делало её рентабельной при нереальном для того времени тираже не менее 10 тысяч экземпляров), недостаточной востребованностью такой литературы среди хорошо образованных людей, свободно владеющих иностранными языками, а также наличием проблем с правообладателями, при том условии, что они постоянно проживали за границей.

10 января 1920 года между З. И. Гржебиным и заведующим Госкомиздатом В. В. Воровским был заключён договор на печатание книг и учебных пособий, а 31 января того же года — договор на покупку бумаги в Финляндии между ГИЗ и А. М. Горьким, который затем должен был передать полномочия Гржебину. Последний договор выполнен не был.

Через неделю издатель получил аванс в 1 000 000 рублей, также ему было обещано ещё два миллиона наличными, 30–35 000 000 рублей должны были быть переведены на расчётный счёт издательства. Для осуществления зарубежных платежей СНК дополнительно выделялись 1 000 000 рублей и 5 000 000 «думских рублей»[228] для закупки типографской бумаги.

Однако Наркомат внешней торговли опротестовал договор Гржебина с ГИЗ на том основании, что В. В. Воровский не был «правомочен решать подобного рода вопросы». Тем не менее 16 февраля 1921 года А. М. Горький направил В. И. Ленину новое экономическое обоснование о целесообразности печатания книг за границей.

Через какое-то время коллегия Госиздата рассмотрела вопрос о прекращении сотрудничества с «Издательством Гржебина», при этом представитель ВСНХ в Берлине Н. М. Федоровский сумел убедить А. В. Луначарского в том, что имя издателя известно всей Европе, но при этом о Наркомпросе РСФСР никто не слышал: «Пользуясь деньгами от Вас и сотрудничеством посланных Вами же профессоров… этот господин по всей Европе разрекламировал себя: „Издательство Гржебина. Стокгольм-Берлин-Петербург“. Это значится на всех книжках и даже на глобусах, которые сей предприниматель посылает к вам. Получилась совершенно дикая вещь. Германский книжный и типографский мир не знает РСФСР, не знает Комиссариата просвещения, но хорошо знает Гржебина». Для наркома всё это звучало, конечно же, обидно.

Владимир Ильич сумел вовлечь в конфликт практически всех членов Политбюро. Гржебин забрасывал вождя письмами, настаивал на встрече, но, судя по всему, председатель СНК имел достаточно полную информацию относительно планов издателя осуществлять независимую коммерческую деятельность параллельно с выполнением государственного задания.

Политбюро ЦК ВКП(б) с учётом мнения ответственных товарищей приняло специальное постановление: «Принять меры к ликвидации договора с Гржебиным с наименьшим денежным ущербом для РСФСР и полнейшим финансовым и торговым бойкотом этого издательства… Во исполнение данного решения немедленно вступить в переговоры с соответствующими учреждениями (таможнями и т. п.)».

Окончательное решение партийного руководства фактически разорило крупного частного издателя, в течение нескольких лет осуществлявшего собственную и, как ему казалось, успешную игру с советскими чиновниками. Правда, одновременно было принято предложение о печатании за границей продукции издательства «Всемирная литература» — таким образом, несмотря на аннулирование прежних договоров, Гржебин снова получил новый государственный заказ.

Вскоре после принятия такого довольно противоречивого решения М. Горький торжественно представил Владимиру Ильичу Ленину отдельные книги, изданные в Германии. Их качество, дизайн, лучшая бумага «хольцфрай-44» впечатляли, хотя, по слухам, было напечатано всего лишь несколько подарочных экземпляров.

На нужды «Всемирной литературы» Малый совнарком выделил 2,5 миллиона немецких марок, однако издатели этих денег так и не получили.

25 апреля 1923 года в Торгпредство СССР в Германии поступила телеграмма из Наркомата внешней торговли (НКВТ), в которой торгпреду Б. С. Стомонякову давалось указание прекратить сотрудничество с З. И. Гржебиным.

В связи с односторонним отказом от исполнения договорных обязательств советским торгпредством издатель обратился в третейский суд в Берлине. Такую альтернативную форму защиты права в качестве обычного судопроизводства активно использовали русские предприниматели-эмигранты, по причинам как скорости рассмотрения иска, так и относительной дешевизны самой процедуры. При этом вопросы правоприменения и последующего исполнения постановленного решения в большинстве случаев оставались открытыми.

16 ноября 1923 года состоялось заседание суда под председательством профессора Ф. А. Брауна. Интересы истца по делу представлял адвокат Б. Л. Гершун[229].

Выслушав в процессе стороны, суд постановил вердикт: «Из объяснения сторон, обстоятельств дела и собственного опыта суду известно, что не менее чем 65 % покупаемых в Берлине от русских издательств книг экспортируется за границу, то суд считает справедливым обязать Генриха Закса уплачивать 65 % всех следуемых по договору платежей в американских доллара, остальные 35 % — в золотых марках».

Данные относительно объёмов продаж, приведённые в мотивировочной части постановленного решения суда, с которым, кстати, стороны согласились, вызывали большие сомнения.

Тем не менее 3. Гржебину предоставлялось право под своим логотипом допечатать десятую часть заявленного тиража 59 наименований книг, указанных ГИЗ в приложении к договору. Принимая во внимание, что издателю удалось сократить сметные расходы, советская сторона намеревалась истребовать у него 500 000 германских марок из общей суммы, выплаченной авансом за полиграфические услуги. При этом в случае согласия 3.И. Гржебина сократить сумму иска с 15 000$ до 12 600$, ГИЗ в лице торгпредства гарантировал выкуп напечатанных изданий.

Окончательное решение вопроса планировалось в Московском третейском суде — такая возможность была предусмотрена главой XXII ГПК РСФСР (1923) «О третейских записях и решениях» для сторон в коммерческих спорах.

На суд в Москву Зиновий Гржебин благоразумно не поехал, тем более что по произведённым расчётам он оставался должен советской стороне 8000 американских долларов, которые, правда, рассматривались им как неустойка за сорванный заказ, а также 2500 фунтов стерлингов, которые он получил от советского торгпредства в Лондоне в качестве срочного кредита, под залог большой партии книг. Не удалось ему рассчитаться и со своим адвокатом.

В марте 1926 года встал вопрос об аресте имущества издательства З. И. Гржебина и об аукционной продаже книг, остававшихся на складе. В этих целях кредиторы создали общество, все члены которого получали свою долю в реализованном имуществе, в зависимости от размера своей части в общем долге предприятия. В конечном итоге по указанию заместителя заведующего отделом печати ЦК ВКП(б) Г. И. Бройдо ГИЗ выкупило у кредиторов складские запасы готовой продукции на сумму 100 000 долларов США (1500 000 $ в современных ценах), с 50 % скидкой.

Эпоха работающих на Советскую Россию частных заграничных издательств неожиданно закончилась вместе с катастрофическим спадом экономики Германии, но реклама, которую Зиновий Гржебин сделал российскому книжному рынку, сыграла свою безусловную роль — западные фирмы буквально засыпали советских чиновников предложениями не только печатать книги, но и организовать в России современное полиграфическое производство. Принимая во внимание, что государственные типографии обеспечивали независимость от «частников», в абсолютном большинстве своём идеологически чуждых советской власти, в октябре 1921 года СНК принял новое постановление, обязывающее все госучреждения печатать книги только в России. ОГПУ получает указание установить и пресечь каналы контрабандного ввоза печатной продукции в республику.

Как говорил один мудрый человек: «Евреи, не танцуйте на русских свадьбах…»

Осознание того, что эмиграция в ближайшей временной перспективе вряд ли станет лояльной, неожиданно пришедшее к советской бюрократии, привело к прекращению любого финансового участия большевиков в зарубежных издательских проектах. Перед тем как принять такое решение, сотрудники торгпредств распространили слух о том, большевики планируют снять эмбарго на участие эмигрантских издательств на коммерческую деятельность в СССР. Поверившие в «дезу» предприниматели понесли существенные расходы на «открывающуюся перспективу», за что и поплатились огромными убытками. Таким образом удалось лишить эмигрантские организации не только каких-либо реальных перспектив влиять на умы советских граждан, но и необходимых денежных средств для осуществления этой высокой миссии.

По мнению Ходасевича, «с издателем Гржебиным поступили ещё коварнее: ему надавали твёрдых заказов на определённые книги, в том числе на учебники, на классиков и т. д. Он вложил в это дело все свои средства, но книг у него не взяли, и он был разорён вдребезги. Но (…) провокация обнаружилась лишь впоследствии».

Зиновий Исаевич писал Горькому: «Всё, что я теперь печатаю (а это стоит очень много денег), я печатаю на деньги не от правительства полученные. Часть денег брата, часть моих. В общем, рассчитываю сейчас вложить в дело несколько миллионов марок. Это даст возможность напечатать такое большое количество книг, что „утопией“ наше дело не будут считать больше» (Письмо З. И. Гржебина А. М. Горькому. 20 февраля 1922 года).

Переход В. В. Воровского на дипломатическую работу и его смена на посту заведующего ГИЗ С. М. Заксом — давним недругом Гржебина, большим другом Г. Ягоды, вдобавок ещё и близким родственником Г. Зиновьева — обострили и без того напряжённую обстановку. В результате издатель был обвинён в продаже финской типографской бумаги «по вольной цене», «некорректных» операциях с валютой от имени А. М. Горького и прочих «смертных грехах».

В соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП(б) ГИЗ начал подготовку к изданию собрания сочинений А. М. Горького, сообщение об этом было опубликовано в газете «Правда», что не только решало все его материальные проблемы, но и делало его эксклюзивное сотрудничество с частным издателем коммерчески нецелесообразным. Узнав об этом, Зиновий Гржебин потребовал выплатить ему гонорар за публикацию ряда произведений, которые он считал своей собственностью. Дело в том, что ещё в 1919 году Алексей Максимович подарил издателю права на издание своего сборника «Избранные рассказы», куда среди прочего входил и его гениальный роман «Мать». Судя по всему, письменный договор между ним и издателем не составлялся, а сам Максим Горький о своих обязательствах перед Гржебиным решил не вспоминать, а потом и вовсе перестал с ним общаться. В отсутствие каких-либо доказательств судебных перспектив дело не имело. Тем более что вскоре Народный комиссариат по просвещению вообще отменил обязательства по старым договорам, которые были заключены между авторами и издательствами до Октябрьской революции, уставив тем самым новые формы таких отношений.

Параллельно 3. Гржебин предпринял не менее авантюрную попытку издания исторического журнала «Летопись революции» со статьями авторов из противоборствующих лагерей. «Я готов печатать от Ленина до Шульгина и еще правее, — говорил издатель, — если это будет талантливо и правдиво… Я совершенно независим и печатаю то, что нахожу нужным. Я не могу оторваться от России, хочу, чтобы мои книги попали в Россию…». Однако введённый запрет на ввоз в РСФСР книг, изданных за рубежом, а затем последовавшее за ним окончательное прекращение заказов со стороны советского торгпредства в совокупности с началом общего спада книгоиздательского дела в Германии его предприятие всё-таки разорили.

Постоянное упование в бизнесе на политическую конъюнктуру ещё никого до добра не доводило. Оно было как-то оправдано в предреволюционные годы, когда будущие «ниспровергатели антинародной власти» щедро оплачивали услуги типографий и издательств, но в условиях, когда большевики взяли власть «всерьёз и надолго», такая экономическая близорукость нередко приводила к массовым банкротствам.

В 1921 году критик и переводчик, член партии социалистов-революционеров Евгений Германович Лундберг основал издательство «Скифы», поначалу печатавшее издания политического толка, которые прежде всего отражали позицию левых эсеров, а потом по необходимости значительно расширившее свою деятельность за счёт философских, исторических, литературоведческих книг, сборников современной поэзии, а также научно-популярной и учебной литературы. Часть изданий тоже печатались на основании советских заказов. Издательство работало до середины 1920-х годов — пока не закончились денежные средства, щедро выделенные советским бюджетом. Оказалось, что Москва спонсировала ещё с десяток различных издательских проектов за рубежом, в том числе газету «Накануне», которая официально выпускалась как издание «сменовеховцев», стоявшее на позициях примиренчества между советской властью и белой эмиграцией. Книги одноимённого издательства, которое тайно финансировалось из Москвы через ИНО ОГПУ, практически беспрепятственно пропускались в РСФСР.

Совсем скоро в эмигрантской среде стало известно, что предприятие финансируют большевики. Действительно, это издание было основано решением Политбюро ЦК РКП(б) от 9 февраля 1922 года. Деньги на содержание двух редакций (берлинской и московской) с 400 корреспондентами выделялись из секретных фондов ИНО ОГПУ. Тиражи легально ввозились в СССР регулярными рейсами из Германии и свободно там распространялись, что было совсем не удивительно, так как газета оправдывала революцию, разоблачала преступления Белого движения во время Гражданской войны, рассуждала о кризисе европейской цивилизации и пропагандировала панславянский мир, но главное — осуждала эмиграцию и призывала всех желающих вернуться, тем более что о чуде жизни в СССР на страницах газеты очень талантливо рассказывали М. Булгаков, Б. Пильняк, М. Пришвин. Газета «Накануне» просуществовала всего два с небольшим года и была ликвидирована, так как, по официальной версии партийного руководства, она «выполнила свою задачу разложения белой эмиграции» (Волохова У. Этот журнал создан для изгнанников. Журнал Коммерсант Weekend № 22. 01.07.2022).

С такой же целью за границей издавался, пока не стала очевидна его неэффективность, журнал «Новый мир».

Алексей Толстой до своего возвращения на Родину успел издать в Берлине три тома своих самых известных и популярных произведений («Хромой барин», «Лихие годы» и др.), опубликовал «Избранные сочинения», «Повесть о многих превосходных вещах», «Хождение по мукам» (ч. I), «Аэлиту», «Рукопись, найденную среди мусора под кроватью» и др.

Здесь же выходили книги профессора-экономиста А. В. Чаянова — члена коллегии Наркомзема и писателя-фантаста («Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», «Мистические повести» и пр.). Анатолий Мариенгоф опубликовал в берлинском издательстве «Petropolis Verlag»[230] свой лучший роман «Циники», правда, планировалось, что книга выйдет одновременно в СССР и Германии, но немцы оказались проворнее.

В «Новой русской книге» увидели свет произведения Бориса Пастернака, Владимира Лидина, Владимира Маяковского, который передал туда свою автобиографию «Я поэт — этим и интересен». Из писателей, живших в Советской России, постоянными авторами немецкого издательства были Э. Голлербах, А. Соболь, Инн. Оксёнов, Н. Ашукин, А. Яковлев и др.

В 1922 году председатель Всероссийского Союза Писателей Борис Пильняк в качестве одного из первых официальных представителей советской литературы посетил Германию с почётной миссией представить писателей, «родившихся в революции», на Западе. Его книга «Голый год» произвела настолько благоприятное впечатление на эмигрантов самых разных политических убеждений, что Пильняка равно благосклонно приняла вся «русская Германия», вопреки изменившейся в худшую сторону точке зрения ЦК ВКП(б) на его творчество. Тогда же были опубликованы в Берлине ещё две его книги — «Иван-да-Марья», «Повесть Петербургская, или Святой камень-город».

В результате такого культурного обмена только за один 1922 год из Германии в Россию было ввезено книг, брошюр и других различных изданий на сумму более 150 000 золотых рублей.

Евгений Замятин тоже надеялся опубликовать свои произведения за рубежом, но в дело вступила «Литературная газета», которая в 1929 году в передовой статье резко осудила известных советских писателей за «политическую близорукость, создание слабых, во всех смыслах, произведений», а также существенные отличия их личной позиции с партийной.

Через восемь лет к этому вопросу вернулись снова, для многих, в том числе Бориса Пильняка, дискуссия о праве автора печатать свои книги за границей закончилась в 1938 году на спецобъекте НКВД «Коммунарка».

С укреплением немецкой марки «чудо» книгоиздательского бизнеса в Германии закончилось.

Некогда успешное издательство «Слово» после вынужденной продажи концерна Улыптейнов в 1934 году было передано в управление И. В. Гессену, но уже через год было ликвидировано. Такая же участь ждала абсолютное большинство русскоязычных издательств — советские заказы закончились, а к власти в Германии пришли нацисты, которые в числе своих первых законодательных инициатив приняли целый ряд правовых актов, ограничивавших независимых издателей. В числе новых законов были в том числе распоряжения «О защите немецкого народа» от 04.02.1933 и о «Защите народа и государства» от 28.02.1933, которые разрешали властям применять практически любые меры, вплоть до закрытия, к издательствам, продукция которых по своему содержанию являлось идеологически неприемлемой и несла угрозу «общественной безопасности и порядку».

Ещё одним шагом к тотальной нацификации СМИ стало преобразование Союза издателей в ведомство, подотчетное рейхсляйтеру по делам прессы, тем более что уже начиная с 1935 года любой журналист обязан был состоять в НСДАП. Общая стоимость более 100 издательств, реквизированных только у немецких социал-демократов, составила порядка 40 миллионов марок.

Все эти меры, принятые в первой половине 1933 года, послужили беспрецедентным изменениям в структуре немецких СМИ, осуществлённым в рекордно короткие сроки. Типографии нелояльных нацистам газет переходили во владение национал-социалистских издательств «по закону революционного времени», без соблюдения каких-либо юридических процедур, что окончательно поставило крест на всех более-менее значимых идеологических проектах, организованных по линии Коминтерна или всё того же ИНО.

Вместе с тем постепенное признание Советского государства в качестве субъекта международных отношений наряду с активной возвращенческой пропагандой, проводимой в среде русской эмиграции, способствовали формированию у некоторой её части вполне лояльного отношения к большевистской власти и осознания невозможности самого факта её вооруженного свержения. Один из неформальных лидеров эмиграции С. Н. Третьяков — руководитель Русского комитета объединенных организаций, действовавший как агент ИНО ОГПУ «Иванов», — докладывал в Москву: «Эмиграция потеряла какое-либо значение в смысле борьбы с советской властью и в смысле влияния на политику иностранных государств. (…) с ней никто не считается, её никто не слушает, и те истины, которые она ежедневно повторяет в своей прессе, созданной на последние трудовые гроши старых беженцев (молодыерусские газет не читают), никого не волнуют и не убеждают» (цит. по: Политическая история, 1999).

А. М. Горький и заведующий иностранным отделом Союза писателей СССР М. Е. Кольцов приложили немало усилий для убеждения лидеров общественного мнения в эмигрантской среде в том, что СССР сегодня — это «страна мечты».

Летом 1935 года по приглашению М. Горького СССР посетил французский писатель и общественный деятель Ромен Роллан, который после общения с И. В. Сталиным, а затем длительной личной переписки с ним сумел оценить «историческую миссию СССР» и выразил «преданность идеям этой „ударной бригады“ мирового пролетариата». В 1936 году Алексей Максимович предложил Генеральному секретарю ЦК в этих же целях задействовать влиятельного французского писателя Жоржа-Андре Мальро, который, по его мнению, «глубоко понимал всемирное значение работы Союза Советов», при этом настаивал, что «организуя интеллигенцию Европы против Гитлера с его философией, против японской военщины, следует внушать ей неизбежность всемирной социальной революции».

В конце 1935 года Политбюро ЦК ВКП(б) поручило М. Е. Кольцову организовать ежегодное посещение Советского государства 10–12 иностранными писателями («для ознакомления с СССР»), а также начать издание «небольшого ежемесячного литературно-художественного журнала на немецком языке». И именно М. Е. Кольцов и А. М. Горький возглавляли делегацию советских писателей на Международном конгрессе защиты культуры, который проходил в Париже летом 1935 года, в состав которой вошли А. Н. Толстой, И. Г. Эренбург, Н. С. Тихонов, Вс. В. Иванов, И. Э. Бабель и Б. Л. Пастернак. Участие Толстого и Эренбурга в работе форума было принципиальным, остававшиеся пока ещё в Европе их менее удачливые коллеги должны были «почувствовать разницу».

То есть работа проводилась грандиозная и, надо сказать, эффективная. Необходимые средства выделялись в немалом объёме. Например, тому же Михаилу Кольцову решением Политбюро ЦК ВКП(б) для обеспечения его участия в судебном процессе по обвинению членов КПГ в поджоге рейхстага в Берлине было выделено 1000 золотых рублей (50 000 долларов США в современных ценах).

Постепенно у русских эмигрантов начинает пропадать интерес к политике, как и к некогда влиятельным общественным движениям вместе с их печатными органами. Существенно изменилась не только тональность, но и сами темы создаваемых литературных произведений. От описания кровавых преступлений большевиков и голода в «Совдепии» журналы и газеты, следуя за своей аудиторией, перешли к развлекательному жанру: приключенческому роману, детективу или фантастике. Так, газета «Последние новости» в 1925 году начала публикацию детективных рассказов, а некогда радикально правый и непримиримый к большевикам «Руль» (издатели И. В. Гессен, В. Д. Набоков), издававшийся в Берлине 20-тысячным тиражом, постепенно переродился в обычную местечковую газету с такими же провинциальными новостями, а потом и вовсе прекратил своё существование.

Как известно, в СССР к необходимости полноценного законодательного регулирования авторских прав пришли с принятием известного Постановления ЦИК СССР и СНК СССР от 30 января 1925 года «Об основах авторского права», но, регулируя деятельность советских правообладателей, законодатель по-прежнему принципиально проигнорировал права как писателей-эмигрантов, так и их иностранных коллег. Принимая во внимание миллионные тиражи, которыми издавались многие их популярные произведения, такой подход был более чем рационален и формально служил благородной цели — развитию грамотности и образованности советских народов. Поэтому и в РСФСР, и в союзных республиках, где, как известно, было собственное авторское законодательство, литературные произведения авторов, проживавших за рубежом, по-прежнему издавались и переиздавались свободно, и конечно же, без учёта их материальных интересов.

Но вот кто бы мог подумать, что век спустя современное российское законодательство об интеллектуальной собственности вернётся в свою исходную точку 1918 года! Экономические санкции, которым пока не видно конца и края, а сам факт их введения с точки зрения видового разнообразия уже является примером креативной фантазии коллективного Запада, вновь привели нас к зарекомендовавшим себя на практике идеям национализации авторских прав зарубежных литераторов (они начали первыми!).

8.1. Народный артист республики Ф. И. Шаляпин против правительства Советского Союза

Начиная с 1920 года в отношениях между советской властью и либеральной интеллигенцией наступает окончательная ясность — надеяться на то, что «креативный класс» поддержит реформы, большевикам больше не приходится. Вечная оппозиционность либералов из рутинного явления становится опасной тенденцией. Это и понятно — демократия всегда мешала демократическим реформам… Лидеры большевиков не особо скрывали своё отношение к образованной части общества, требуя от неё либо безоговорочного принятия новых ценностей и идеалов революции, либо полного отказа от любой сколько-нибудь заметной общественно-политической деятельности.

Яркий пример тому — статья Льва Троцкого «Диктатура, где твой хлыст?», посвящённая книге известного литературоведа Ю. И. Айхенвальда «Поэты и поэтессы» («Северные дни», М.: 1922): «Книжка г. Айхенвальда насквозь пропитана трусливо-пресмыкающейся гнидой, гнойной ненавистью к Октябрю и к России, какой она вышла из Октября. Сей жрец чистого искусства подходит к поэтам и к поэтессам, проще всего, с той бескорыстной эстетической целью, чтобы найти у них чуть-чуть замаскированный булыжник, которым можно было бы запустить в глаз или в висок рабочей революции. <…> Это философский, эстетический, литературный, религиозный блюдолиз, то есть мразь и дрянь. <…> У диктатуры не нашлось в свое время для подколодного эстета — он не один — свободного удара хотя бы древком копья. Но у неё, у диктатуры, есть в запасе хлыст, и есть зоркость, и есть бдительность. И этим хлыстом пора бы заставить Айхенвальда убраться за черту, в тот лагерь содержанства, к которому он принадлежит по праву — со всей своей эстетикой и со всей своей религией[231]».

Отправка в «лагерь содержанства» была для литератора, как мы сейчас понимаем, не самым плохим вариантом развития событий.

В 1922 году первый народный артист Республики, всемирно известный бас Федор Иванович Шаляпин[232], выехавший из СССР для зарубежных гастролей, организованных крупнейшим американским импресарио Солом Юроком (Соломоном Гурковым), принял окончательное решение не возвращаться на родину.

Владимир Маяковский, в традиционной для таких случаев «отвязанной» манере, написал «Письмо писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому» по поводу «предательства» Ф. Шаляпина (оно было опубликовано в журнале «Новый ЛЕФ» № 1 за 1927 год):

Или жить вам,

как живёт Шаляпин,

разрушенными аплодисментами оляпан?

Вернись

теперь

такой артист

назад

на русские рублики —

я первый крикну:

— обратно катись,

народный артист Республики!

Молодой поэт и знаменитый оперный певец познакомились на вечере, посвящённом первой годовщине журнала «Летопись», в петроградском Народном доме. На торжественное мероприятие Владимира Маяковского привёл писатель А. Н. Тихонов (Серебров) — член редколлегии и один из авторов издания. Фёдора Ивановича они застали в гримёрке, где тот, снимая грим Бориса Годунова (дело было уже после его триумфального выступления) обратился к Маяковскому: «Вы, как я слышал, в своём деле то же Шаляпин?» — тот, сильно смущаясь, ответил: «Орать стихами научился, а петь ещё не умею». Теперь от былого смущения у поэта не осталось и следа.

Ф. И. Шаляпин во всех смыслах был случаем особым — А. В. Луначарский неоднократно говорил товарищам по СНК и ЦК РКП (б): «Рано или поздно, но он от нас удерёт. Это не подлежит для меня никакому сомнению. Разница между его заработком в России и за границей громадная. Допустим даже, что он не соблазнится в этот раз остаться в Америке. Это случится в следующую его поездку, либо просто он в один прекрасный день перейдёт финскую границу и — конец. У нас таким образом уехало из России видимо-невидимо актёров без всякого нашего разрешения. Легко может сделать это и Шаляпин, будет скандал».

А. В. Луначарский

Нарком действительно искренне старался помочь народному артисту республики. Надо сказать, что его многочисленные обращения в высшую партийную инстанцию по поводу судьбы некоторых видных деятелей культуры, в том числе и их возможного выезда за границу, были предметом его постоянной заботы: Вячеслав Иванов исключительно благодаря вмешательству А. Луначарского смог выехать за границу, под личное обещание ему же не печататься в антисоветских изданиях. Следом за ним смог покинуть Россию Иван Шмелёв, который, как и большинство людей его круга, измучил себя вопросом: «Ехать или не ехать?», перед своим окончательным решением эмигрировать признался в письме В. В. Вересаеву: «Москва для меня — пустое место. Москва для меня — воспоминания счастья прошлого. Крым — страдание, но это страдание связано с сам[ым] дорогим в жизни. Пусть оно остаётся, я не в силах уйти. Москва — сутолока и надежда дальше устраивать что-то в жизни. Мне нечего больше устраивать. (…) Теперь я знаю, что и как надо писать. Но, кажется, поздно. Одн(им] слов [ом], я не еду. Я, м[ожет] б[ыть], нелогичен: я могу уехать из Крыма, но только не в Россию. Чтобы начать свою новую литературную] работу и работу оч[ень] большого калибра — „Храм человечий“ и „Его Величество Лакей“, работа на года, — мне необходима перспектива. Мне нужно то ещё, чего уже нет в России, — тишины и уклада. Чтобы не мызгаться, не крутиться с утра до ночи за куском, за одеждой, за топливом. Чтобы жизнь не мешала. Я не могу работать с перерывами, урывками. Я написал Лунач[арско] му и М. Горькому о разрешении уехать» (Шмелёв И. С. — Вересаеву В. В. 8/21 сентября 1921 г.).

Юрий Безелянский в своей книге «Опасная профессия: писатель» приводит в качестве примера удостоверение, выданное А. М. Ремизову, следующего содержания: «Настоящим удостоверяю, что Народный Комиссар по Просвещению находит вполне целесообразным дать разрешение писателю Алексею Ремизову временно выехать из России для поправки здоровья и приведения в порядок своих литературных дел, т. к. сочинения издаются сейчас за границей вне поля его непосредственного участия. Нарком по просвещению А. Луначарский». [1.20]

Такая чересчур заметная активность крупного советского функционера вызывала устойчивую «нервную реакцию» председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского, который направил в ЦК РКП(б) записку с возражениями против ходатайств наркомпроса РСФСР о выезде за границу деятелей искусства: «В последнее время вновь участились случаи ходатайств различных артистических кругов — отдельных лиц и целых театров о разрешении на выезд за границу. Ходатайства эти систематически поддерживаются тов. Луначарским.

ВЧК на основании предыдущего опыта категорически протестует против этого. До сих пор ни одно из выпущенных лиц (как, например, Кусевицкий, Гзовская, Гайдаров, Бальмонт) не вернулось обратно, некоторые — в частности Бальмонт — ведут злостную кампанию против нас.

Такое послабление с нашей стороны является ничем не оправдываемым расхищением наших культурных ценностей и усилением рядов наших врагов. Теперь тов. Луначарский возбуждает ходатайство о разрешении выезда заграницу 1-й студии Художественного театра.

Между тем, по вполне достоверным сведениям, группа артистов этого театра находится в тесной связи с американскими кругами, имеющими очень близкое отношение к разведочным органам. Театру обещано материальное содействие за границей. Артистка Сухачёва была в близких сношениях с рядом этих лиц.

Перед этим возбуждал ходатайство и Камерный театр. Ссылки на отдых и лечение отнюдь не являются убедительными, т. к. артисты легко могут использовать каникулярное время для поездок по провинции.

Высказываясь решительно против подобных ходатайств, ВЧК просит Центральный Комитет отнестись к этому вопросу со всей серьёзностью. С коммунистическим] приветом.

Председатель] ВЧК Дзержинский».

Когда после массовых арестов участников эсеровского мятежа А. М. Ремизов оказался в ВЧК, от тюремного подвала его спас всё тот же нарком по просвещению. Утончённый писатель и художник смог уехать «за кордон» вместе со своей женой Серафимой Ремизовой-Довгелло. Позднее в своей книге воспоминаний «Иверень. Загогулины моей памяти» он писал: «А когда я „по недоразумению“ попал на Гороховскую (дело о восстании левых с.-p., сами посудите, какой же я „повстанец“), первые слова, какими встретил меня следователь: „Что это у вас с Луначарским, с утра звонит?“ И я робко ответил: „Старый товарищ“». [1.216] Близкий к партии социалистов-революционеров Алексей Ремизов, плохо скрывавший своё скептическое отношение к большевикам, в Россию больше не вернулся — продолжил лечение в Берлине, а затем в Париже.

Однако, несмотря на категорическое нежелание ВЧК добровольно «расставаться с культурными ценностями», А. В. Луначарский продолжал, в буквальном смысле слова, спасать людей. Очень многие литераторы, художники и театральные деятели, арестованные Петроградской ЧК в самое «горячее» время 1918–1919 годов, вышли на свободу исключительно благодаря его личному вмешательству.

Для Ф. И. Шаляпина зарубежные гастроли были действительно «вопросом жизни и смерти» — без активной концертной деятельности он умирал как звезда мировой оперной сцены, тем более что его репертуар не особо соответствовал принципиально изменившимся вкусам российской публики, разве что только легендарный гимн народников «Дубинушка» ещё как-то оставался в тренде.

А. Луначарский настойчиво пытался решить вопрос с Шаляпиным, для чего добился его включения в повестку дня заседания Политбюро ЦК РКП(б), которое наконец-то приняло решение в виде п. 2 постановления от 10 мая 1921 года № 24 — О выпуске за границу Шаляпина (утверждение постановления Оргбюро от 9.V.21): «Утвердить постановление Оргбюро и выпустить Шаляпина за границу при условии гарантии со стороны ВЧК за то, что Шаляпин возвратится. Если ВЧК будет возражать, вопрос пересмотреть».

Понятно, что проблема «отпускать — не отпускать» являлась исключительно актуальной, но для её купирования нужны были свежие, «остроумные» решения. Об одном из таких, предложенном консультантом при Наркомпросе Олейниковым, по всей видимости прикомандированным сотрудником ВЧК, А. Луначарский докладывал в Политбюро служебной запиской: «Дорогие товарищи! Согласно постановлению Политбюро ЦК, мною составлен был список лиц, отправившихся за границу. Теперь Политбюро надлежит в окончательной форме разрешить вопрос о посылке за границу нескольких артистов, а именно: труппы 1-й студии, квартета Страдивариуса вместе с пианистом Орловым, а также дать Наркомпросу право разрешить выезд ещё нескольким отдельным лицам. Консультант при Наркомпросе, тов. Олейников, предложил чрезвычайно остроумный способ, а именно — установить для всех желающих выехать за границу артистов очередь при Главном художественном комитете, отпускать их по 3 или по 5 с заявлением, что вновь отпускаться будут только лица после возвращения ранее уехавших. Таким образом мы установим естественную круговую поруку. Отправлять будем только по ходатайству артистов, может быть, через профессиональный] союз или через мес[тные] коммуны, так что они сами будут виноваты, если из первой пятёрки кто-либо останется за границей, и, таким образом, они автоматически закупорят для себя выезд. Думается, что в такие же условия следует поставить и труппы, т. е. отпустить сейчас Первую Студию только с тем, что, скажем, поездка Художественного театра окажется возможной, если Студия вернётся. Одновременно с этим предлагаю чрезвычайной важности письмо ко мне тов. Красина с запиской замнаркома Каражана, просил бы не задерживать с рассмотрением этого вопроса и назначить поскорей» (АП РФ. Ф. 3. Оп. 35. Л. 11).

Ф. И. Шаляпину было выдвинуто ещё одно дополнительное, но обязательное условие: половину от всех полученных гонораров артист должен был передавать сотрудникам советских представительств. Оказаться он не мог: во-первых, зарубежные импресарио платили довольно хорошо и в валюте, во-вторых, выезд разрешён только одному Фёдору Ивановичу — жена и дети ждали его возвращения в России[233].

Первое зарубежное турне Фёдора Ивановича прошло с большим успехом. Столица молодой Эстонской республики Таллин (Ревель) с восторгом аплодировала народному артисту РСФСР. Концерты организовал бывший тенор Мариинского театра Витинг. Затем Шаляпину поступили довольно выгодные предложения о гастрольных турах в Америке, Европе, Китае, Японии.

Выходец из самых низов, сирота, а ныне блестяще одарённый драматический артист, Фёдор Шаляпин самозабвенно любил деньги. Упрекать его за это трудно — время было страшное, голодное. Всю свою жизнь великий русский бас мечтал о спокойной, обеспеченной жизни для себя и своих детей. В конце — концов она (эта мечта. — Авт.) сбылась ценой его неимоверного труда, постоянных нервных срывов, связанных с критической эксплуатацией голосовых связок и реальной опасностью потерять голос от перенапряжения.

Иногда с благородной целью заработать сотню другую всемирно известный солист пускался во все тяжкие. Представим себе океанский лайнер «Адриатик», являвшийся одним из четырёх самых быстрых в мире и принадлежащий английской компании White star line. Из Саутгемптона шикарный корабль берёт курс на Нью-Йорк. Соседями певца по каютам 1 класса являются мировые знаменитости — композитор Рихард Штраус и выдающийся писатель, социалист-утопист Герберт Уэллс.

По просьбе капитана Шаляпин даёт концерты в музыкальном салоне корабля, исключительно для заработка, но самый большой и неожиданный доход ему приносит продажа собственных рисунков по цене в 100 американских долларов за лист. Благодарными поклонниками они были раскуплены все, доход певца составил внушительные 3000 американских долларов[234].

После успешного турне народный артист вновь пересёк Атлантику и после оглушительного успеха в Лондоне благополучно вернулся в Петроград. Следуя договорённостям, перед отъездом на родину певец вручил советскому полпреду Л. Б. Красину 1400 фунтов стерлингов — половину полученного им гонорара.

Убедившись в своей востребованности у иностранной публики, Ф. И. Шаляпин вновь обращается в СНК РСФСР за разрешением на выезд, теперь уже просит отпустить его вместе с семьёй. «И вот тут — каюсь — я решил покривить душою, — вспоминал Фёдор Иванович, — я стал развивать мысль, что мои выступления за границей приносят советской власти пользу, делают ей большую рекламу. „Вот, дескать, какие в `Советах` живут и процветают артисты!“ Я этого, конечно, не думал. Всем же понятно, что если я неплохо пою и неплохо играю, то в этом председатель Совнаркома ни душой, ни телом не виноват, что таким уж меня задолго до большевизма создал Господь Бог. Я это просто бухнул в мой профит».

Такое разрешение было получено, конечно же, только после ходатайства А. Луначарского. 29 июня 1922 года с борта парохода «Oberburgermeister Hakken», пришвартованного в петроградском порту, Ф. И. Шаляпин в последний раз увидел русский берег. Спустя два месяца это судно назовут «философским пароходом», так как именно на нём покинут родные пределы многие известные философы, писатели, поэты, учёные.

В ОГПУ уже были подготовлены три списка для административной высылки: московский — 67 человек, петроградский — 51 и украинский — 77.

Заместитель начальника 4-го отделения (секретно-политического) московского ГПУ докладывал секретным порядком 7 сентября 1922 года: «Интеллигенция, высылаемая из Москвы, разделена на 2 партии: В 1-ю партию отправляются 23 семьи, около 70 человек. <…> 1-ю партию полагал бы направить через Ригу (Москва — Рига) <…>. Что касается отправки через Петроград — Штеттин, то это считаю не рациональным по следующим соображениям:

1) пароход будет приблизительно через 2 недели, пароход товарно-пассажирский с 15–20 местами;

2) высылаемые должны в Петрограде делать пересадку и блудить там, ждать парохода — очень затяжная история».

Несмотря на то, что многие из тех, чьё присутствие на родине вскоре было признано нежелательным, уже адаптировались к новой власти — например, Н. А. Бердяев читал лекции и был избран профессором историко-филологического факультета Московского университета, там же преподавал С. Л. Франк, педагогической деятельностью занимались П. А. Флоренский, П. А. Сорокин и др., в общей сложности высылке подлежали 195 человек вместе с членами семей.

Для придания процедуре видимости законности ВЦИК принял специальный декрет «Об административной высылке», в котором указывалось: «В целях изоляции лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям, в отношении которых испрашивается у Президиума ВЦИК разрешение на изоляцию свыше 2-х месяцев, в тех случаях, когда имеется возможность не прибегать к аресту, установить высылку за границу или в определённые местности РСФСР в административном порядке» (то есть без соблюдения судебных процедур).

Для «отъезжающих» из РСФСР действовала инструкция от 21 декабря 1917 года Народного комиссариата иностранных дел о порядке выезда из страны, в соответствии с которой было предусмотрено:

«1). Все выезжающие за границу, как иностранные, так и русские граждане, должны иметь соответственные заграничные паспорта с фотографиями их владельцев, заверенные надлежащими печатями. Этому постановлению подлежат и лица, едущие по дипломатическим паспортам, причём выезжающие из России должны иметь специальные разрешения:

а) русские граждане в Петрограде — от иностранного отдела Комиссариата по внутренним делам (Гороховая, 2–6), в Москве — от Комиссариата по иностранным делам, в Гельсингфорсе — от областного комитета Финляндии (Мариинский дворец); б) иностранные граждане — от уполномоченного Народного Комиссара по иностранным делам (…)

2). Все лица, выезжающие за границу — мужчины, женщины и дети, — подвергаются личному осмотру, тщательному осмотру подлежат также и все вещи уезжающих.

3). При осмотре уезжающих за границу конфискуется всё недозволенное к перевозу за границу.

Примечание.

Запрещается к вывозу:

а) документы, могущие повредить политическим и экономическим интересам Российской Республики;

б) золото и серебро в слитках и монетой, платина и другие металлы, перечисленные в прежних инструкциях, а также драгоценные камни и проч, ценности;

в) деньги в бумажных знаках сверх суммы 500 рублей или соответствующее количество денег иностранной валюты;

г) (к пунк. „б“ и „в“) исключение из означенных пунктов допускается лишь по специальному разрешению учреждений, перечисленных в первых параграфах настоящей Инструкции;

д) всякого рода оружие огнестрельное и холодное;

е) всякие продукты питания сверх необходимой суточной нормы потребления;

ж) одежда, обувь и всякие ткани, перечисленные в ранее изданных инструкциях.

4). Все конфискованные деньги, драгоценности и оружие, а также все компрометирующие бумаги должны немедленно быть доставлены в Народный Комиссариат иностранных дел с препровождением копии протокола осмотра.

5). Лица, у коих будут найдены компрометирующие бумаги, арестовываются и препровождаются в распоряжение Комиссариата по иностранным делам».

Условия для того, чтобы покинуть родные пенаты, просты и понятны: помимо всего прочего, рукописи, дневники, личные записи, деньги и ценности должны остаться на родине. (Как это ни странно, но эта инструкция продолжала действовать практически без изменений в течение всего периода существования советской власти и особенно пригодилась, когда Президиум ЦК КПСС по предложению КГБ СССР установил специальную квоту на ежегодный выезд из страны в Израиль 1500 лиц еврейской национальности).

Конечно, бриллиантов (у кого они были) и семейных реликвий было жалко, но для большинства серьёзных ученых действительной проблемой являлись собственные архивы и рукописи научных работ, которые при оформлении выезда за рубеж бдительная пограничная стража относила к запрещённым. Судьба большинства из изъятых на границе документов неизвестна.

Хотя большевистское правительство и пыталось представить высылаемых как незначительных для науки и культуры людей, зарубежные газеты, обнаружив в списках вынужденных эмигрантов имена ректоров московского и петроградского университетов, историков Л. П. Карсавина, М. М. Карповича, философов Н. А. Бердяева, С. Л. Франка, С. Н. Булгакова, П. А. Флоренского, Н. О. Лосского, социолога П. А. Сорокина, публициста М. А. Осоргина и многих других наиболее заметных деятелей российской науки и культуры, назвали акцию «щедрым даром». «Великие русские» за рубежом стали основателями исторических и философских школ, современной американской социологии, важных направлений в биологии, зоологии, технике. Тогда ведь не блогеры и тик-токеры уезжали, спасаясь от частичной мобилизации… Столь значительный подарок европейской науке безусловно изменил её к лучшему, а для Советской России обернулся потерей целых научных отраслей и направлений.

За десять дней до начала обсуждения на заседании ВЦИК первой редакции Уголовного кодекса РСФСР Владимир Ильич Ленин попросил народного комиссара юстиции Д. И. Курского предусмотреть в нём возможность высылки за пределы страны отдельных граждан, изобличённых в контрреволюционной деятельности.

Новый УК вступил в силу 1 июня, «пропаганда и агитация в направлении помощи международной буржуазии» в нём теперь карались лишением свободы или изгнанием, из РСФСР.

Первые высылаемые по этой статье граждане отправились за границу уже в день опубликования закона. Например, Екатерина Кускова и Сергей Прокопович, организаторы и руководители Всероссийского комитета помощи голодающим, были арестованы после разгона благотворительной организации в 1921 году и до апреля 1922-го отбывали ссылку в районах Крайнего Севера, после чего 1 июня того же года они были бессрочно высланы в Берлин.

На тот случай, если высланные вдруг решат вернуться на родину самовольно, в Уголовном кодексе РСФСР была предусмотрена 71-я статья, предусматривающая, что самовольное возвращение в пределы РСФСР в случае применения наказания по статье 32 карается высшей мерой наказания[235]. То есть для тех, кто был выслан, возвращение на родину было невозможно. Делалось это в основном для тех, кто уже после эмиграции решил поучаствовать в контрреволюционных акциях и террористических атаках на территории республики.

Кстати, если вы думаете, что такая форма устранения политических оппоненов была now-how «кровожадных комиссаров», смею вас разочаровать: 21 декабря 1919 года, под Рождество, американские власти депортировали из США в Советскую Россию (через Латвию[236]) на военном грузовом пароходе «Буфорд» (позднее названном журналистами «Красным ковчегом») 249 бывших граждан Российской империи, преимущественно еврейского происхождения, «подозреваемых в анархизме и большевизме». Правительство США в качестве обоснования своих столь неоднозначных действий ссылалось аж на четыре федеральных закона: «Об исключении анархистов» 1903 года, «О шпионаже» 1917 года, «Об иммиграции» 1918 года и «О подстрекательстве к мятежу» того же года.

184 депортированных были членами «Союза рабочих США и Канады», 10 относились к международной организации «Индустриальные рабочие мира», 7 человек вообще не имели отношения к политике. В числе высланных были и граждане США: Эмма Гольдман — писатель и крупный теоретик анархизма и Александр Беркман — американский публицист и издатель.

А. Беркман ранее был осуждён на 14 лет тюремного заключения за покушение на убийство Генри Фрика, имевшего репутацию абсолютно беспринципного промышленника, а Э. Голдман неоднократно подвергалась административным арестам за выступления против военного призыва.

Откровенно говоря, политические основания для таких радикальных действий у американских официальных властей всё-таки были. В 1918 году из США уже были депортированы 37 итальянских анархистов во главе с Луиджи Галлеани, которые были обвинены в организации рассылки ведущим американским политикам адских машин в виде почтовых посылок, минировании Капитолия в Масачусетсе, взрыве завода в Вобурне и полицейского участка. Они же считались виновными в организации терактов в доме судьи Альберта Хайдена в Бостоне и в мэрии Нью-Йорка.

Политбюро ЦК РКП(б) принимает постановление «Об антисоветских группировках среди интеллигенции», которое наделяет Наркомат юстиции и Наркомат иностранных дел правом заменять более суровые приговоры по политическим статьям административной высылкой за границу, а также учреждает комиссию для составления списка высылаемых и обоснования такой необходимости. В целом — решение довольно гуманное. В комиссии три человека — заместитель председателя ВЧК Иосиф Уншлихт, нарком юстиции Дмитрий Курский и зампредседателя СНК и СТО РСФСР Лев Каменев.

В таком составе она проработала до 20 июля, но Политбюро ЦК её работой осталось недовольно — количество высылаемых было незначительным, а сами основания для применения такой меры социальной защиты выглядели неубедительно (здесь речь шла прежде всего об основаниях замены смертного приговора на административную высылку). Списки пополнились фамилиями новых вынужденных эмигрантов только после смены состава комиссии.

Политбюро рассмотрело их и утвердило в окончательном виде: в московский включены 61 человек, в петроградский — 51. При этом согласно декрету лица, причастные к «контрреволюционным выступлениям», могли быть высланы не только за границу, но и в отдалённые районы РСФСР. Так что «философский пароход» — не самый радикальный вариант.

Дела контрреволюционеров передавались не в суд, а рассматривались Особой комиссией под председательством Феликса Дзержинского.

Часть осуждённых, уже после заседаний комиссии, не могут найти — решения вынесены заочно. Для розыска «уклонистов» в ночь с 16 на 17 августа в Москве и Петрограде происходят массовые обыски с содержаниями. В тюрьме или под домашним арестом оказываются Лев Карсавин, Николай Бердяев, Юлий Айхенвальд и многие другие. К 12 часам дня 17 августа только в Москве были арестованы 33 человека. Поиск остальных фигурантов списка продолжался ещё несколько дней: на квартирах оставлены засады, соседи и родственники предупреждены о необходимости немедленно оповестить ОГПУ в случае их возвращения. Всех арестованных в течение следующих нескольких дней допрашивали по заранее составленному опроснику, после чего им благородно предлагали выехать за границу, вместе с семьями.

Л. Д. Троцкий в интервью американской журналистке А. Стронг из International News Service У. Хёрста назвал эту акцию «гуманизмом по-большевистски»: «Те элементы, которых мы высылаем или будем высылать, сами по себе политически ничтожны. Но они потенциальное орудие в руках наших возможных врагов. В случае новых военных осложнений (…) все эти непримиримые и неисправимые элементы окажутся военно-политической агентурой врага. И мы будем вынуждены расстреливать их по законам войны. Вот почему мы предпочли сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно. И я выражаю надежду, что вы не откажетесь признать нашу предусмотрительную гуманность и возьмёте на себя её защиту перед общественным мнением».

И здесь не согласиться со Львом Давидовичем довольно сложно — административная высылка за пределы страны действительно спасла жизни многим выдающимся русским литераторам, ученым и философам.

Выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета, социалист-революционер П. А. Сорокин (партийная кличка «товарищ Иван») по постановлению Коллегии ОГПУ от 26 сентября 1922 года был отправлен из Петрограда в Германию, перед отъездом дал подписку о невозвращении в Россию под страхом применения к нему высшей меры наказания. Спустя пять дней после прибытия в Берлин Питирим Александрович уже выступал в Союзе русских журналистов и литераторов в Германии с докладом «О современном состоянии России», посвящённым уровню распространения венерических болезней в СССР, разрушению образовательной системы, моральной деградации советского общества и его естественного бесславного конца, которого сам автор и восторженно слушавшая его публика ожидали в самое ближайшее время.

Затем учёный получил приглашение выступить с циклом лекций от различных организаций Европы, а уже в 1931 году основал в Гарвардском университете социологический факультет, став основоположником теории социальной стратификации и социальной мобильности.

Судьба многих эмигрантов «поневоле», особенно по сравнению с их остававшимися на родине коллегами, сложилась скорее успешно: Николай Бердяев написал в эмиграции 21 книгу и семь раз будет номинирован на Нобелевскую премию по литературе, Николай Лосский будет преподавать философию в Праге, Париже и Нью-Йорке, Фёдор Степун — в Праге и Дрездене, затем возглавит созданную специально для него кафедру истории русской культуры в Мюнхенском университете, правда, в 1937 году нацисты уволили его и лишили права публикаций. Заслуженный артист РСФСР Михаил Чехов, оставшийся после успешных гастролей МХАТ 2-го в Германии, стал всемирно знаменит и востребован как театральный педагог и создатель собственной системы подготовки актёров, на основе которой, объективно говоря, до сих пор построена актерская школа современного Голливуда.

Великому русскому исполнителю Ф. И. Шаляпину тоже удалось триумфально продолжить свою творческую карьеру: вскоре после окончательного отъезда из РСФСР он стал ведущим солистом Метрополитен Опера в Нью-Йорке, востребованным на лучших оперных площадках мира. Начиная с 1930 года Шаляпин с огромным успехом выступал в труппе «Русская опера», организованной выдающимся оперным режиссёром Александром Акимовичем Саниным[237], а уже через пять лет вместе с главным дирижёром Нью-Йоркского симфонического оркестра Артуро Тосканини его избрали академиком Королевской Академии музыки.

Ещё до своей эмиграции Фёдор Шаляпин вместе со своим близким другом Максимом Горьким решил написать свою биографию, точнее — автобиографическую повесть. Летом 1916 года в крымском Форосе, в имении промышленника К. К. Ушкова, Алексей Максимович вместе с Фёдором Ивановичем почти шесть недель работали над будущей книгой. К их услугам предоставлены роскошный дворец, построенный в своё время чайным магнатом А. Г. Кузнецовым, знаменитый на всю Россию винный погреб, огромный розарий. Шаляпин невероятно талантливо, что называется «в лицах», рассказывал полную драматизма и различных перипетий историю своей жизни, стенографистка готовила черновую запись, которую потом практически полностью переписывал А. М. Горький. Очевидно, что при всём своём артистическом таланте он не мог составить конкуренцию могучему литературному дарованию всемирно известного писателя. Певец не пишет свою автобиографию в юридическом смысле этого слова, а диктует — следовательно в данном случае Алексей Максимович выступал в роли его полноценного соавтора и литературного редактора. Более того, значительно позднее свою вторую книгу — «Маска и душа» — Шаляпин тоже надиктовал известному журналисту Соломону Полякову-Литовцеву.

Горький и Шаляпин выступали как творческий дуэт, подобного которому не было и до их пор нет в русской национальной культуре, при этом оба экземпляра рукописи книги находились у соавторов: один у Фёдора Шаляпина, второй оставался в рабочих бумагах Максима Горького.

Первая часть «Страниц моей жизни» увидела свет в январе 1917 года в журнале «Летопись»[238], одним из основателей и издателей которого был Алексей Максимович, то есть была опубликована в России.

А. М. Горький, Ф. И. Шаляпин. Почтовая карточка

Начиная с празднования 25-летнего юбилея творческой деятельности в 1910 году, интерес мировой публики к жизни и творчеству Фёдора Шаляпина остаётся неизменно высоким. Поэтому его решение вернуться в 1927 году к идее публикации своей автобиографии вместе с новой частью воспоминаний, надиктованных во время очередных гастролей, была вполне оправданна и предполагала высокий доход от продаж в Европе и Америке. Певец обращается в одно из крупных американских издательств с предложением о сотрудничестве, но получает вежливый отказ. Издатели сообщили Фёдору Ивановичу, что подобная книга уже опубликована и им существенно проще приобрести права на её переиздание и перевод, чем выплачивать запрошенный авторский гонорар её автору.

Оказалось, что ещё в мае 1930 года во французском русскоязычном издательстве «Прибой» уже была опубликована автобиографическая повесть Шаляпина «Страницы моей жизни». Французы приобрели все необходимые права у Всесоюзного внешнеторгового объединения «Международная книга». Аналогичные сделки были заключены этой госкомпанией с издательствами в Германии и Австрии.

Надо сказать, что одной из основных задач ВАО «Международная книга» прежде всего была организация подписки на иностранные газеты и журналы для советских государственных и научных структур. В частности, благодаря этой деятельности тысячи советских учёных получали редкую возможность ознакомиться с актуальными публикациями по тем или иным вопросам современной зарубежной науки и техники.

В СССР переводятся и издаются массовыми тиражами книги американских авторов: автопромышленника Г. Форда, инженера, специалиста в области менеджмента в сталелитейном бизнесе и организации труда Г. Гантта, экономиста Ф.Х Тейлора. Понятно, что вопрос о приобретении на них авторских прав перед советским издательством вообще не стоял. Такая же «естественная» позиция у СССР была в отношении так называемых «невозвращенцев». Знаменитый художник и иллюстратор Юрий Анненков, который с 1924 года проживал во Франции и сделал там прекрасную карьеру, вспоминал в своих дневниках о том, как однажды встретился с одним из советских литературных «генералов» в Париже. Тот с гордостью сообщил Юрию Павловичу, что книга Корнея Чуковского «Мойдодыр» с иллюстрациями художника вышла в СССР уже тридцатый раз и огромным тиражом. Анненков, сославшись на издательский договор, заключенный с ним как оформителем этой книги Государственным издательством ещё в 1924 году, поинтересовался, почему он не получает предусмотренного авторского вознаграждения. В качестве примера привёл французского писателя Луи Арагона, которому исправно платили в Советском Союзе значительные суммы авторских отчислений. Чиновник ответил: «Вы живёте во Франции, а с ней у СССР нет специальной конвенции, поэтому платить ему ничего не должны… Арагон, да, он получает, но не надо забывать, что Арагон состоит членом коммунистической партии и, значит, принадлежит не Франции, а Коммунистическому Интернационалу, таким образом, получает гонорар наравне со всеми советскими гражданами, не нуждаясь ни в каких конвенциях».

Фёдор Шаляпин тоже был искренне возмущён — рукопись, оставленная им в СССР, как выяснилось, была издана без его согласия, о чём он писал дочери Ирине: «книгой моей торгуют вовсю разные купцы Франции, Германии, Австрии… Под покровительством „нет авторских контрактов с Россией“ они зарабатывают за мой счёт огромные деньги. Жульё!»

Более того, артист обвинил Алексея Максимовича Горького в том, что тот самостоятельно принял решение о публикации автобиографической повести и присвоил себе чужой авторский гонорар — в ответ получил крайне оскорбительное письмо Горького, где тот после многолетней дружбы обращался к нему подчёркнуто официально и беспощадно критиковал за пародийное качество его литературных изысканий. Позиция писателя понятна — уж он-то прекрасно знает о том, кто же является настоящим автором литературных воспоминаний, при всей их «автобиографичности». Обвинения великого писателя в присвоении гонорара выглядели мелко: Горький — миллионер, Шаляпин тоже человек достаточно богатый. «Я потерял друга», — подвёл итог конфликту певец. Ответное письмо Алексея Максимовича было полно искренних обид, в нём прозвучало разочарование и от его неудавшейся попытки выполнить личное поручение И. В. Сталина — вернуть народного артиста республики на Родину. Вождь народов придерживается справедливого мнения о том, что мастера культуры должны быть прежде всего заинтересованы в сотрудничестве с властью в материальном смысле. После эмиграции Фёдора Ивановича солистам Большого театра СССР на всякий случай втрое (!) повысили оклады. Шаляпину вообще пообещали «золотые горы», но возвращаться он категорически отказывается… Впрочем, как и сам Горький: в 1926 году он всё ещё живёт за границей.

В стихотворении Владимира Маяковского «Письмо к Горькому» есть ещё одна (первая) часть:

Горько,

думать им

о Горьком-эмигранте.

Оправдайтесь,

гряньте!

Я знаю —

Вас ценит

и власть,

и партия,

Вам дали б всё —

от любви

до квартир.

Прозаики

сели

пред Вами

на парте б:

— Учи!

Верти!

2 марта 1927 года «Комсомольская правда» опубликовала очередное стихотворение Владимира Маяковского на злобу дня «Господин „народный артист“»:

С барина

с белого

сорвите, наркомпросцы,

народного артиста

красный венок!

Маяковский неприлично резок по отношению к «невозвращенцу» Шаляпину — у него свои претензии к русской эмиграции, представители которой считали его «самым безнравственным орудием ОГПУ в обелении репрессий, массовых казней и пыток политических оппонентов». В газете «Последние новости» невероятно популярный среди соотечественников Дон-Аминадо[239], не жалея эпитетов, писал о В. Маяковском как о «дюжем мясникообразном профессионале», «совершеннейшем маньяке, жрущем по неисчислимым добавочным пайкам, требующем себе прижизненного монумента на Красной площади, прокладывающим пути от прохвоста к сверхчеловеку».

Обязанности литературного секретаря Максима Горького по-прежнему выполняет Мария Фёдоровна Андреева. Благодаря её протекции директором отделения ВАО «Международная книга» в Германии назначен сотрудник НКВД Пётр Петрович Крючков[240]. Именно он организует издание литературных трудов Горького за рубежом, в благодарность станет его личным помощником и поверенным в делах.

22 августа 1927 года Политбюро ЦК ВКП(б) в п. 23 постановления № 121, п. 23 лишило Ф. И. Шаляпина звания народного артиста республики. Вскоре он был приглашён в полпредство СССР, где полномочный представитель Советского Союза Христиан Георгиевич Раковский (Станчев) объявил артисту о решении правительства аннулировать ещё и его советское гражданство.

Перед этой встречей дипломат и на редкость порядочный и интеллигентный человек Раковский фактически спас от неминуемого ареста молодого, но уже считавшегося мировой знаменитостью пианиста Владимира Горовица, категорически отсоветовав тому возвращаться в Москву. У музыканта к тому времени заканчивался срок творческой стажировки, после которой он должен был представлять СССР на престижном конкурсе Ф. Шопена в Варшаве.

15 августа 1936 года в советских центральных газетах опубликовано сообщение Прокуратуры СССР о том, что в результате следствия по делу троцкистско-зиновьевско-го блока («дело 16-ти»), установлено, что указание убить С. М. Кирова было отдано лично Л. Д. Троцким, соратники которого совершенно отчётливо понимают выводы следствия как приговор себе.

X. Раковский срочно отозван в Москву. Пытаясь хоть как-то облегчить свою очевидную участь, ранее не скрывавший своих симпатий легендарному наркомвоенмору, он публикует в «Правде» открытое письмо «Не должно быть никакой пощады!»: «Для троцкистско-зиновьев-ских убийц, для организаторов покушения на жизнь любимого нашего вождя товарища Сталина, для троцкистов — агентов германского Гестапо, не должно быть никакой пощады — их надо расстрелять». К сожалению, даже такая гипертрофированная демонстрация лояльности не спасла выдающегося дипломата от расправы. В 1938 году как участник «Антисоветского правотроцкистского блока» он был осуждён на 20 лет тюремного заключения с конфискацией всего принадлежащего ему имущества, в ходе следствия признал себя виновным в оппозиционной деятельности и шпионаже в пользу Японии и Великобритании. Признание вины послужило основанием для пересмотра ранее постановленного приговора. 11 сентября 1941 года старый большевик был расстрелян в Медведевском лесу под Орлом.

В такой ситуации обращение в суд, хоть и бывшего, но всё-таки первого народного артиста республики с иском о взыскании огромной суммы с правительства СССР безусловно являлось случаем из ряда вон выходящим.

Между тем ВАО «Международная книга» формально не нарушало советских законов и действовало строго в пределах своих полномочий. Совместным постановлением ЦИК и СНК СССР от 30 января 1925 года «Об основах авторского права» устанавливалось, что «авторское право в части или в целом, может быть отчуждено по издательскому договору или иным законным способом, причём характер использования авторского права должен быть определён в точности договором» (ст. 12 Постановления). Таким образом, издание «Страниц моей жизни» осуществлялось как публикация произведения, ранее напечатанного в России и написанного в соавторстве с Алексеем Максимовичем Горьким, с которым заключён издательский договор, в соответствии с которым выплачен авторский гонорар в сумме 2500 американских долларов.

Несмотря на отсутствие международных обязательств, предусмотренных конвенциями по вопросам охраны интеллектуальной собственности, ВАО «Международная книга», с учётом своего предназначения, не могло не принимать во внимание возможности и перспективы судебного преследования компании за возможные нарушения авторских прав за рубежом, причём касалось это не только Ф. И. Шаляпина. Исполнение декрета ВЦИК от 14 февраля 1918 года, о котором уже упоминалось выше, на основании которого была осуществлена национализация прав на издания произведений 58 авторов, включая писателей А. П. Чехова, А. С. Пушкина, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского и И. С. Тургенева, чьи многочисленные наследники проживали не только в Советской России, но и за её пределами, в любом случае создавали предпосылки для правовых претензий вне советской юрисдикции и угрозу вынесения зарубежными судами политически мотивированных решений не в пользу СССР.

Такие обязательства появятся только начиная с 27 мая 1973 года, после присоединения СССР к Всемирной конвенции об авторском праве (Женевская конвенция), и то только на произведения, которые опубликованы в Советском Союзе после этой даты.

И в этом смысле судебный процесс по иску Ф. И. Шаляпина против правительства СССР, проходивший в Коммерческом трибунале города Парижа, был действительно беспрецедентным.

Руководствуясь положениями французского законодательства, адвокаты истца в своём исковом заявлении утверждали, что публикация его воспоминаний осуществлена без его согласия, является контрафактной, а также принесла ему убытки в сумме от 150 000 до 500 000 франков. Истец через своих представителей также заявлял дополнительные требования о компенсации ему морального вреда в сумме 2 000 000 новых французских франков[241].

Ответчиком по поданному иску трибунал определил торговое представительство СССР, статус-кво которого закреплялся Постановлением ВЦИК, СНК РСФСР от 16 октября 1922 года «О внешней торговле», дополненным декретом СНК РСФСР от 16 октября 1922 года, утвердившим инструкцию о порядке заключения торговых сделок за границей. В них было законодательно закреплено правовое положение торговых представительств как органов Народного комиссариата внешней торговли (НКВТ), образующих непременную составную часть Полномочного представительства РСФСР в каждой отдельной стране.

Самой главной трудностью в международном признании такой системы как раз и оказалось урегулирование правового положения торгпредств как части соответствующего полномочного представительства СССР.

Торгпредства СССР, с одной стороны, выступали как государственные органы, формально входящие в состав полномочных представительств (посольств), но с другой стороны, они имели своей задачей исполнение функции внешней торговли со страной пребывания, то есть осуществляли предпринимательскую деятельность и, соответственно, несли коммерческие риски при реализации различных сделок. Именно наличие этого противоречия и было использовано советскими властями для выработки правовой позиции при подготовке возражений на исковое заявление Ф. И. Шаляпина.

Советское торговое представительство настаивало, что по своему статусу не является коммерческой организацией, а обладает дипломатическим иммунитетом — соответственно, не может быть ответчиком в суде и нести ответственность за деятельность ВАО «Международная книга». Однако коммерческий трибунал обратил внимание сторон на раздел II «Торговые представительства и торговые агентства Союза ССР за границей» Постановления ЦИК СССР от 12 ноября 1923 года об утверждении «Положения о Народном Комиссариате Внешней Торговли Союза Советских Социалистических Республик».

п. 5 этого раздела гласил: «В задачи коммерческой части торгового представительства Союза ССР за границей входит выполнение плановых заданий Народного Комиссариата Внешней Торговли и других органов Союза ССР, а также торгово-комиссионных операций по поручениям коммерческих органов НКВТ, государственных учреждений и предприятий, кооперативных, общественных и частных предприятий и лиц, коим разрешено совершение экспортно-импортных операций. Коммерческая часть торгового представительства в своей коммерческой работе подчинена через торговые представительства Управлению торговыми предприятиями и учреждениями Народного Комиссариата Внешней торговли».

Такой статус торгового представительства был de jure закреплён и в различных международных договорах с участием СССР. В этом случае, все юридические действия, произведённые торговым представительством в данной стране, и их экономические последствия подчинялись местным законам и местной гражданской юрисдикции, при этом правительство Союза ССР принимало на себя полную ответственность за торговые сделки, произведённые торгпредством.

Более того, Советское правительство соглашалось с правом местных властей накладывать арест на имущество Союза ССР, находящееся в данной стране, за исключением предметов, предназначенных для осуществления прав суверенитета или официальной деятельности дипломатического или консульского представительства Союза ССР.

Например, в договоре с Грецией и Латвией было, в частности, оговорено, что к сделкам с участием торгпредства СССР не могут применяться судебные меры предварительного и административного характера. В Швеции иностранное, советское в том числе, торговое представительство было обязано уплачивать фиксированный налог на любую коммерческую деятельность. [1.9].

В этом смысле характер прецедента имело судебное разбирательство по заявлению лесопромышленного общества «Лютер», которое обратилось в Лондонский суд с требованием о признании недействительной сделки, заключённой между советским торговым представительством во главе с Л. Б. Красиным и компанией «Джеймс Загор и Ко» о продаже последней партии российского леса. Представители «Люгера» заявили в суде о том, что ранее этот лес принадлежал их компании и был конфискован правительством РСФСР. Ответчик не отрицал того факта, что лес был конфискован, но при этом сослался на то, что основанием для изъятия товара послужил закон — Декрет СНК РСФСР от 20 июня 1920 года. Суд первой инстанции на основании того, что «британское правительство не признало советского правительства, а значит, и декреты последнего не имеют силы перед лицом английского закона», признал сделку недействительной. Однако апелляционный суд, куда обратилась компания «Джеймс Загор и Ко», 12 мая 1921 года отменил решение суда первой инстанции. Основанием для вердикта послужило разъяснение Министерства иностранных дел по поводу того, что Великобритания признала советское правительство фактическим правительством России. Дело вызвало большой резонанс и обсуждалось даже в Палате лордов. Лорд главный судья Англии и Уэльса Бенке высказался таким образом, что королевские суды вправе рассматривать декрет 20 июня 1918 года о национализации с точки зрения нравственности и справедливости. Но тогда они обязаны отнестись к нему не иначе, как к средству проведения фактическим правительством цивилизованной страны такой политики, какую оно считает отвечающей её высшим интересам. Одним словом, если государство объявляет некую вещь своей собственностью, например яхту или особняк российского предпринимателя, находящегося под санкциями, то английский суд не вправе входить в рассмотрение вопроса об основаниях приобретения государством такого права. [1.21] Это судебное решение в определённом смысле создало правовой прецедент при рассмотрении «советских дел» в европейских судах.

Несмотря на то что у Франции с СССР никаких соглашений о взаимном признании прав авторов нет, да и сами дипломатические отношения между странами установлены сравнительно недавно, на подготовительной стадии процесса Парижский Коммерческий Трибунал посчитал, что на основании представленных документов торговое представительство СССР является ответственным за юридические последствия контракта, заключённого между ВАО «Международная книга» и французским издательством.

В 1930 году во Франции действует Декрет о праве собственности авторов на всякого рода литературные произведения, композиторов, живописцев и рисовальщиков от 19/24 июля 1793 года с изменениями от 11 марта 1902 года и 19 мая 1925 года, предоставлявший монополию на представление своих произведений для всех авторов, в течение их жизни и 10 лет после смерти создателей произведений, закон от 14 июля 1866 года, который увеличил период такой монополии до 50 лет после смерти автора, а также Декрет о контрафакции произведений иностранцев от 28 марта 1852 года.

В соответствии с французским законодательством личные неимущественные права создаются на основе прецедентного права в целях сохранения связи между автором и его произведением. Поэтому Парижский Трибунал, опираясь на эти положения, уже 9 февраля 1931 года (что было довольно скоро по французским судейским традициям) вынес окончательное решение о взыскании с правительства СССР в пользу апатрида Ф. И. Шаляпина 10 000 франков, а также судебных издержек, понесённых им в данном процессе.

Несмотря на то что ещё в середине XIX века французская правовая доктрина открыла такое понятие, как моральное право автора, которое не было ранее установлено революционными законодателями, суд не принял во внимание доводы истца о том, что данное нарушение исключительного права автора принесло ему глубокие моральные страдания, тем более оценённые им в 2 000 000 франков. Это обстоятельство не было доказано стороной истца и было отклонено судом.

Также неизвестно, назначалась ли парижским судом экспертиза авторства рукописи Ф. И. Шаляпиным, на которой должен был настаивать истец, — трибунал принял этот факт как безусловный и не нуждавшийся в доказательстве. Между тем участие Максима Горького в создании повести «Страницы моей жизни» никто, включая самого Фёдора Шаляпина, никогда не отрицал.

8.2. Братья Бессель против «Оксфорд Юниверсити Пресс»

Как уже говорилось в этой книге, существовавшие проблемы правоприменения при реализации владельцами принадлежащих им прав на то или иное произведение со всей очевидностью проявлялись в различных судебных процессах, которых, надо признаться, было совсем немного. В этом смысле обращение музыкального издательства братьев Бессель с обвинением Макса Эшика — директора «ОЮП» — в контрафакции и незаконном ввозе во Францию партитуры оперы М. Мусоргского «Борис Годунов», поданный в 1928 году в Исправительный трибунал Департамента Сены (12 камера), был прецедентным по целому ряду причин.

Прежде всего исковые требования были заявлены бывшими владельцами крупнейшего в России нотопечатного предприятия, национализированного вместе с авторскими правами на большинство музыкальных произведений, которые истцы по-прежнему считали своей интеллектуальной собственностью. Во-вторых, приобретение авторских прав, о нарушении которых заявляли в суде В. и А. Бессели, было осуществлено на территории государства, которое являлось участником международной Бернской конвенции. В-третьих, Василий Бессель был одним из самых известных специалистов в области авторского права, активно участвовал в подготовке проекта российского закона 1911 года, написал по этому поводу несколько брошюр и научных статей, то есть был в состоянии профессионально оценить перспективы этого дела в иностранном суде.

Тем не менее истцы настаивали, что несанкционированный ввоз на территорию Франции изданной в Великобритании компанией «Оксфорд Юниверсити Пресс» (ОЮИ) партитуры оперы М. Мусоргского «Борис Годунов» привёл к ущербу принадлежащего им французского издательства в размере 50 000 франков (в сегодняшних ценах эта сумма была эквивалентна примерно 175 ООО долларов США).

В дореволюционной России Василий Бессель был, пожалуй, самым известным издателем нотной продукции, прежде всего с точки зрения управления бизнес-процессами. Сегодня его «светлый образ» почему-то «затмил» не менее успешный Пётр Юргенсон, но в начале XX века именно нотопечатня Бесселей была абсолютным лидером отрасли.

Свой первый магазин музыкальной литературы братья открыли в Петербурге при издательстве «W. Bessel et Cie Editeurs» осенью 1869 года, затем, спустя два года, — современную нотопечатню, оснащённую самым передовым оборудованием. Решив заняться изданием нот и музыкальной литературы, купцы достаточно хорошо изучили опыт, накопленный известными фирмами Европы ко второй половине XIX века. Постепенно были определены содержательная часть и коммерческая политика будущего издательства: Василий, имея профессиональное музыкальное образование, отвечал за музыкальную часть, Иван — за технологическую и коммерческую деятельность.

Василий Бессель.

Фото из архива семьи Гельфрейх

Популярности их нотной продукции способствовал и специально разработанный фирменный стиль: красивые нотные знаки и оригинальные шрифты, яркое художественное оформление обложек и титульных листов. Так, обожаемый музыкантами-любителями вокальный цикл М. Мусоргского «Детская» вышел с титулом, созданным академиком ИАХ Ильёй Репиным — с такой неожиданной просьбой к мэтру обратился В. В. Стасов. Шикарное подарочное издание партитуры было преподнесено В. Бесселем Ф. Листу во время их встречи в мае 1873 года. [1.190]

Знаковыми изданиями нотопечатни также были: симфоническая поэма Антона Рубинштейна «Иван Грозный» в переложении П. И. Чайковского для фортепиано в четыре руки; его же увертюра «Ромео и Джульетта», клавиры и партитуры опер Модеста Мусоргского, Александра Бородина, Цезаря Кюи, Николая Римского-Корсакова, Павла Бларамберга. В издательском списке Бесселей значительное место занимали романсы — самый популярный жанр своего времени.

Талантливые предприниматели не только создали современное производство, но и лично занимались тем, что сегодня называется бизнес-образованием, для чего в 1901 году Василий Бессель издал книгу под названием «Нотное дело (краткие сведения). Необходимое пособие для продавцов нот и для всех желающих заниматься нотной торговлей», мгновенно ставшую bestseller s. Известный музыкальный критик и историк музыки Н. Ф. Финдейзен вспоминал: «Наиболее полно и практично он изложил всё, чему научили его долголетний издательский опыт и изучение музыкально-издательской отрасли торговой промышленности, в своём крупном, несмотря на сжатое изложение, труде „Нотное дело“ — первая и до сих пор единственная не только у нас, но, пожалуй, и за границей подобная книга. Она действительно может быть рассматриваема как диссертация — вернее всего учебного характера — на звание „учёного издателя“. Практическое значение её давно уже всеми признано как пособие для лиц, ведущих торговлю нотами. Изучивший эту книгу не будет уже слепо, наугад вести своё торговое дело».

Магазин В. Бесселя на Невском, 54

Принимая во внимание, что бизнес-гуру, в отличие от многих своих коллег, был выпускником Петербургской консерватории, а затем приобрёл опыт работы, служа альтистом в оркестрах императорских оперных театров, его рекомендации по организации нотной торговли сочетались с изложением общеисторических и культурных вопросов, призванных расширить кругозор продавцов нот. Он подробно сообщал своим читателям необходимые сведения об особенностях печатания и издания нот, описывал подробные финансовые схемы их покупки и продажи, а также приводил примерные расчёты стоимости партитур при их приобретении за границей.

Пожалуй впервые особое внимание было уделено вопросам авторского и издательского права в нотном, производстве, что было принципиально важно для предпринимателей, работавших с иностранными авторами и правообладателями.

Василий Бессель подробно разъяснял юридические алгоритмы и методы финансовых расчётов в процессе уступки композиторами права собственности на свои произведения.

Учитывая различные способы продвижения музыкального товара, он настаивал на использовании нотных каталогов, которые тогда считались одним из самых эффективных средств рекламы, а также включил в качестве специального приложения «Словарь авторов» — перечень наиболее активно продаваемых нотных изданий, составленный с учётом рейтинга их торговой востребованности. Так, в начале второго раздела «Словаря» издатель указывал: «В сочинениях русских композиторов невозможно точно определить то, что нужно держать на складе и что не нужно. Причины тому весьма различны: прежде всего ещё не установилась популярность авторов и их произведений. Обыкновенно спрос на подобные сочинения является в зависимости от публичного их исполнения, в концертах или салонах, в театре или собраниях. Поэтому совершенно необходимо следить за программами концертов, вечеров и всяких музыкальных собраний. Весьма естественно, что сочинения наших знаменитых, всемирно известных композиторов, следует всегда иметь на месте».

При этом условный коммерческий рейтинг того или иного современного русского композитора определялся не только с точки зрения доходности от реализации партитур его произведений, но и с позиции эффективности финансовых вложений в новые сочинения издаваемых авторов [1.256] (ЦГИА СПб. Фонд 294 Торговый дом «Василий Бессель и К» — музыкальное издательство с собственной нотопечатней. Петроград 1875–1918).

То есть в данном конкретном случае речь шла о профессиональной компании с хорошо организованными производственными и маркетинговыми процессами, для которой её деловая репутация объективно являлась исключительно важным активом.

По всей видимости, менеджмент издательства был абсолютно убеждён в том, что исключительное право на творческое наследие М. Мусоргского по-прежнему принадлежит компании, причём этот вывод делался вне зависимости от политических изменений, произошедших в России после 1917 года.

При этом сама история уступки исключительного права на собственные произведения композитором М. П. Мусоргским изначально предполагала некоторую интригу. Как известно, главным творением композитора явилась народная музыкальная драма «Борис Годунов», тема которой базировалась на произведениях А. С. Пушкина и Н. М. Карамзина. Мысль взять историческое произведение в качестве основы для оперного сюжета принадлежала другу композитора — профессору истории В. В. Никольскому. Мусоргский сам написал либретто, используя в работе над ним исторические документы, при этом периодически обращался за консультациями к профессору Н. И. Костомарову — панслависту и ведущему специалисту по истории Малороссии. Сюжет настолько захватил композитора, что опера была готова уже через 14 месяцев.

Летом 1870 года композитор обратился в дирекцию императорских театров по поводу возможной премьеры: «…я шлёпал к Гедеонову: он был строг, но справедлив, и я был строг, но справедлив; в результате — меня позовут начиная с 15 августа (?), но ставить нового они ничего в этом году не могут» (из письма М. П. Мусоргского Н. А. Римскому-Корсакову. 23 июля 1870 г.).

Официальное решение комитета было озвучено 10 февраля 1871 года: «Рассмотренный комитетом, состоящим из Направника — капельмейстера оперы, Манжана и Беца — капельмейстеров немецкой и французской драмы — и контрабасиста Джиованни Ферреро, он был забракован. Новизна и необычность музыки поставили в тупик почтенный комитет», — писал Римский-Корсаков. Прекрасный композитор, член объединения «Могучая кучка» генерал-инженер Цезарь Кюи довольно резко высказывался о составе комитета, выносившего окончательный вердикт: «Не должно подлежать сомнению, что единственный член-музыкант, г. Направник, чуткий к современному музыкальному движению… стоял горячо за „Бориса“, а остальные шесть членов, из которых четыре едва ли знают и по-русски… забраковали замечательную русскую оперу».

Такое странное решение вызвало очередной душевный кризис и обострение проблем со здоровьем композитора, но в этот сложный период жизни его поддержали друзья-музыканты. В. В. Стасов писал: «С самой зимы 1868 года и по начало 1874 года, когда „Борис“ поставлен на сцену, сначала отрывки оперы, а потом и вся опера целиком десятки раз исполнялись в кружке товарищей композитора. Радость, восхищение, любование были всеобщие… Обыкновенно Мусоргский исполнял всё сам на музыкальных сходках товарищей; и хоры, и речитативы, и ансамбли, и партии отдельных личностей. Чудесной помощницей его являлась Ал. Ник. Пургольд, она исполняла все женские партии… и исполняла с художественностью, огнём, страстью, грацией, задором и шаловливостью, а главное — с простотой и естественностью, близко подходившими к несравненному исполнению самого Мусоргского. Эти пробы „Бориса“ бывали на собраниях у Л. И. Шестаковой, у В. Ф. Пургольда, у Ал. Ал. Хвостовой…»

В «Автобиографической записке» Мусоргский вспоминал об этом важном для себя событии: «В семье тайного советника Пургольда, большого любителя искусства, при участии его племянниц А. и Н. Пургольд, серьёзных и талантливых исполнительниц музыки, „Борис Годунов“ был исполнен при громадном обществе в присутствии знаменитого Петрова, Платоновой, Комиссаржевского и товарища директора (императорских театров) Лукашевича. Тут же на месте было решено поставить на сцене 3 картины этой оперы, хотя сама опера незадолго до этого была забракована театральной дирекцией». [1.185]

5 февраля 1873 года композитор смог увидеть на сцене Мариинского театра только три картины из своей оперы. Эта долгожданная премьера имела невероятный успех у столичной публики. Известный музыкальный критик, профессор Московской консерватории Герман Ларош с восторгом написал: «„Борис Годунов“ — явление весьма знаменательное. Опера эта обнаружила, что в кружке, образующем крайнюю левую нашего музыкального мира… есть самобытное, самостоятельное содержание… Говорят, знание — сила. В гораздо большей степени справедливо, что талант — сила». С ним оглашались влиятельные СМИ: «Петербургская газета» 8 февраля сообщала о том, что «весь театр, от верху до низу, был в восторге». Д. М. Леонова сумела создать незабываемый бытовой образ разбитной женщины, привыкшей к каждодневным опасностям. «Старая греховодница» носила «грязное платье, из-под одной стороны которого — мужичий сапог, платок, надетый совершенно криво, и волосы, падающие на лицо» («Биржевые ведомости», 1874, № 40).

Модест Петрович впервые представил окончательную версию партитуры «Бориса Годунова» в петербургскую Дирекцию Императорских театров в 1869 году, где ему было вновь отказано в выдаче сценического удостоверения. Официальной причиной запрета чиновников театрального комитета стало отсутствие в драматическом произведении выигрышного женского образа, как того требовала устойчивая театральная традиция в XIX веке, тем более что они же обнаружили в сюжете какую-то двусмысленность. Вторую, исправленную редакцию партитуры Мусоргский завершил в 1872 году, но и при этом оставались цензурные претензии к её либретто. Наконец композитору удалось добиться, чтобы в бенефисном спектакле (к таким постановкам предъявляемые цензурой требования были существенно проще) были представлены три сцены (корчма, сцена у Марины, сцена у фонтана) с участием Ф. Комиссаржевского, О. Петрова, Д. Леоновой, Ю. Платоновой и О. Палечека.

Друзья М. Мусоргского как могли старались материально поддержать его: «По инициативе В. Жемчужникова они сделали Мусоргскому заказ на окончание „Хованщины“ и, сложившись, выдавали ему… ежемесячную субсидию (сто рублей) „в счёт“ выполнения заказа. В этом благородном деле, помимо В. Жемчужникова, участвовали государственный контролёр Т. Филиппов… благоговевший перед талантом Мусоргского, их общий знакомый Ф. Неронов, затем и В. Стасов… Материальная поддержка товарищей сберегла его последние силы, дала возможность продолжать творческую работу». [1.271]

Однако 11 февраля 1881 года на музыкальном вечере, в котором Модест Мусоргский принимал участие вместе с солисткой Императорских театров Д. М. Леоновой[242], с ним случился приступ, который, по мнению врачей, был очень похож на микроинсульт.

Дом Дарьи Леоновой стал последним приютом для великого музыканта, который попал туда «в самом нервном, раздражительном состоянии». После очередного обострения врачи предложили «в виду предполагавшегося сложного лечения и необходимости постоянного ухода поместиться в больницу, объяснив, как это важно и полезно для него. Он долго не соглашался, желая непременно остаться у меня. Наконец его убедили», — вспоминала певица. Так как нервные приступы продолжались, уже на следующий день композитор под чужой фамилией был помещён в Первый Николаевский военный сухопутный госпиталь. Надо сказать, что в этом лечебном учреждении было сделано действительно всё, чтобы вернуть Мусоргского к полноценной жизни: сказались помощь старых друзей, забота врачей и полный отказ пациента от алкоголя.

2, 3,4 и 5 марта в госпиталь приезжал Репин и написал его ставший каноническим портрет (тот самый, на котором композитор изображён в богемном серо-зелёном халате с малиновым воротником). К большому сожалению, Мусоргский так и не смог побороть «душевную тоску», тем более что навестивший его родной брат Филарет Петрович, как назло, привёз деньги. Обещая санитарам по 25 рублей за четверть «белой», гениальный музыкант вместе с водкой «купил» себе и вечное забвение.

Так как все понимали, что его скорый трагический исход неизбежен — дело было только во времени, — перед почитателями таланта Мусоргского встал вопрос о сохранении его значительного творческого наследия. По совету всё того же В. В. Стасова Модест Петрович назначил своего хорошего товарища, мецената, тайного советника Тертия Ивановича Филиппова своим душеприказчиком и передал ему «в полную и единственную его собственность» права на все свои изданные и рукописные сочинения. Т. И. Филиппов с большим усердием выполнил это поручение — собрал и издал практически всё музыкальное наследие композитора. Возможно, поэтому музыкант перед своей смертью оформил дарственную на его имя: «Я, нижеподписавшийся… Модест Петрович Мусоргский, выдал сей акт тайному советнику Тертию Ивановичу Филиппову, в том, что подарил в полную и единственную его собственность все принадлежащие мне авторские права на все музыкальные мои сочинения как изданные, так и не изданные, оценивая эти права в две тысячи рублей серебром…». Подписано «за болезнью» Мусоргского и «по его просьбе» Голенищевым-Кутузовым, в качестве свидетелей расписались Стасов, Римский-Корсаков и гражданский муж певицы Леоновой Гриднин.

Выбор душеприказчика был вполне органичен — собиратель народного фольклора и певец-любитель Т. И. Филиппов был известен как человек исключительных личных качеств, а также тем, что организовал из своих подчинённых в Департаменте Государственного контроля (аналог Счётной палаты РФ) прекрасный народный хор. Композитор Александр Оленин, присутствовавший на репетиции самодеятельного коллектива в служебном кабинете его руководителя, вспоминал, что и сам Тертий Иванович «…старческим, едва слышным голосом, но изумительно просто и проникновенно спел какую-то песню». Более того, используя своё значительное служебное положение, чиновник нередко включал в штат департамента бедствующих музыкантов.

При всех своих невинных чудачествах Т. И. Филиппов считался в музыкальных кругах Москвы и Петербурга человеком добрым и отзывчивым, «облагодетельствовавшем жалованьем чиновника не один десяток русских музыкантов». Тертий Иванович способствовал открытию мемориальной доски в Берлине на доме, где жил и скончался Михаил Глинка; выхлопотал пенсию для нуждающегося автора многих популярных романсов, музыкального теоретика А. И. Дюбюка, а затем и для композитора М. А. Балакирева, способствовал сооружению памятника Ф. Шопену в Варшаве. В возглавляемом им ведомстве прошёл последний год государственной службы самого Модеста Мусоргского. При всём этом вряд ли меценат думал о приобретённых им правах как о выгодной сделке, поэтому и распорядился её результатами более чем достойно.

Впрочем, как и Н. А. Римский-Корсаков, пообещавший над гробом великого коллеги: «Я соберу, отредактирую и подготовлю к изданию все сочинения Мусоргского…» и действительно предпринявший попытку возродить оперу «Борис Годунов», написав её новую редакцию, которая привела произведение в необходимое для её продвижения соответствие с традиционной исполнительской практикой русского оперного театра.

Считается, что исключительно благодаря Ф. И. Шаляпину, исполнившему заглавную партию Бориса, опера наконец-то обрела признание. Этому немало способствовал и С. П. Дягилев, который включил гениальную музыкальную драму в программу «Русских сезонов» в Париже в 1908 году, чем, в буквальном смысле, открыл её для европейского зрителя.

С учётом цензурных замечаний и переделок, в конечном итоге имелось около 12 различных вариантов партитуры «Бориса Годунова»: М. Мусоргский оставил два, Н. А. Римский-Корсаков сделал ещё два, один вариант оркестровки оперы предложил Д. Д. Шостакович, и ещё два варианта были сделаны Д. Гутманом и К. Ратгаузом в середине XX века для Метрополитен-опера. Каждая из существовавших версий имела собственное решение относительно включения тех или иных сцен, вписанных автором в контекст оперы, а также предполагала собственную последовательность театральных картин. Вдобавок ко всему последние два варианта вообще отвергали оркестровую версию Римского-Корсакова и восстанавливали оригинальное решение Мусоргского.

Тем не менее, чтобы понять причины, вызвавшие такую нехарактерную для классического музыкального произведения многовариантность, имеет смысл обратиться к предисловию Н. А. Римского-Корсакова к его изданию партитуры «Бориса» в 1896 году: «Опера, или народная музыкальная драма, „Борис Годунов“, написанная 25 лет тому назад, при первом своём появлении на сцене и в печати вызвала два противоположных мнения в публике. Высокая талантливость сочинителя, проникновение народным духом и духом исторической эпохи, живость сцен и очертания характеров, жизненная правда и в драматизме, и в комизме, и ярко схваченная бытовая сторона при своеобразии музыкальных замыслов и приёмов вызвали восхищение и удивление одной части; непрактичные трудности, обрывочность мелодических фраз, неудобства голосовых партий, жёсткость гармонии и модуляций, погрешности голосоведения, слабая инструментовка и слабая вообще техническая сторона произведения, напротив, вызвали бурю насмешек и порицаний у другой части. Упомянутые технические недостатки заслоняли для одних не только высокие достоинства произведения, но и самую талантливость автора; и наоборот, эти самые недостатки некоторыми возводились чуть ли не в достоинства и заслугу».

Партитура народной музыкальной драмы М. П. Мусоргского «Борис Годунов»

Принимая во внимание, что в 1874 году М. Мусоргский сам выпустил партитуру оперы в переложении для пения и рояля, мы имеем дело с различными версиями авторской переработки одного музыкального произведения, каждая из которых имела формальные основания для самостоятельной охраны.

Проблемы с цезурными ограничениями, по всей видимости, привели композитора к необходимости продать права на её издание во всех зарубежных странах фирме Бесселей, которая, в свою очередь, уже выпустила несколько последовательных изданий в Лейпциге в 1896 году, в Лейпциге и Вене в 1911 году, в Париже, Лондоне, Берлине, Лейпциге, Нью-Йорке в 1922 году.

Таким образом, на момент установления факта контрафакции имели место: дарственная М. Мусоргского на оперную партитуру «Бориса Годунова» на имя Т. И. Филиппова, договор уступки авторского права на неё же с издательством братьев Бессель, а также примерно 12 вариантов переделок произведения, из которых два считались оригинальными, а остальные являлись аранжировками (ремейками), созданными другими музыкантами.

С учётом того, что известным декретом СНК авторские права на произведения М. П. Мусоргского были национализированы, компания «Оксфорд Юниверсити Пресс» заключила соответствующий договор с советским правительством на выпуск в Лондоне 1928 году издания «Бориса Годунова», которое полностью соответствовало оригинальной партитуре, восстановленной на основе имевшихся в императорской библиотеке Санкт-Петербургских театров вариантов, то есть, в отличие от Василия Бесселя, который тиражировал вариант Римского-Корсакова, они как раз воспроизвели оригинальный авторский вариант.

Имевшаяся правовая неопределённость неизбежно приводила к конфликту интересов. Первоначально братья Бессель подали соответствующий иск в Лондонский уголовный суд, но судебное следствие по правилам островного судопроизводства оказалось неспешным, утомительным и неоправданно дорогим. В Парижском трибунале позиция истцов строилась на том постулате, что, так как Россия никогда участвовала в Бернской конвенции, для разрешения спора следует применять положения декрета 25 марта 1852 года о признании непрерывной связи с законодательством предыдущей эпохи и ст. 425 Уголовного кодекса Франции. При этом довольно странно, что в поданном иске отсутствовали ссылки на положения Российско-французской Конвенции от 6 апреля 1861 года «О литературной и художественной ценности», которая распространялась на «авторов произведений ума или художеств, которым законами одного из государств обеспечивается право собственности или авторства».

При этом обвинения в контрафакции, совершённой на французской территории, не выдвигались — исковые требования основывались только на самом факте незаконного ввоза произведения, которое после того, как оно было напечатано во Франции, и являлось предметом контрафакции за её пределами. В качестве доказательств незаконности ввоза были представлены протоколы об аресте спорных изданий.

В соответствии с французским законом, истцы могли требовать охраны исключительного права лишь при условии предварительного установления того, что они обладают этим исключительным правом на объект интеллектуальной собственности и оно предусмотрено законодательством страны, где они впервые были получены. По мнению истцов, такое право подтверждалось самим фактом сделки о его уступке, в части издания и постановки музыкального произведения, заключённой в Санкт-Петербурге 31 января 1874 года между композитором М. П. Мусоргским и издателем В. В. Бесселем.

Однако, в ходе судебного следствия сторона защиты выдвинула предположение о том, что данный договор являлся сделкой с пороком, в том смысле, что истцы не смогли объяснить и представить документарные доказательства об истинном объёме передаваемых прав и условиях их приобретения. Более того, в ходе судебного процесса вопрос о том, кто же является наследником авторских прав на произведения композитора после его смерти, вообще не обсуждался.

В этом смысле принципиально важным для постановки судебного решения фактом оказалось то обстоятельство, что 28 октября 1924 года были восстановлены дипломатические отношения между СССР и Францией, после того как премьер-министр Эдуардо Эррио от имени Совета министров Франции направил председателю ЦИК М. И. Калинину телеграмму, в которой говорилось, что французское правительство готово «установить теперь же нормальные дипломатические отношения с Правительством Союза путём взаимного обмена послами». Французское правительство отмечало, что «отныне невмешательство во внутренние дела станет правилом, регулирующим взаимоотношения между нашими двумя странами», а также указывалось, что Франция признаёт де-юре правительство Союза ССР «как правительство территорий бывшей Российской империи, где его власть признана населением, и как преемника на этих территориях предшествующих российских правительств» и предлагает обменяться послами. Это, по мнению французского суда, создало не только новую политическую, но и юридическую реальность. Выбирая между правовой позицией российского закона 1845 года в его системной связи с французским декретом 1852 года, и политической конъюнктурой, парижский трибунал опирался исключительно на конъюнктуру: «Законы СССР, изданные после признания СССР де-юре Францией, т. е. после 28 октября 1924 года, должны применяться во Франции к русским гражданам».

Поэтому трибунал и посчитал возможным руководствоваться постановлениями ЦИК и СНК СССР от 30 января 1925 года и от 26 мая 1928 года, которые с точки зрения судебной коллегии имели силу закона и должны были применяться при рассмотрении данного спора. Согласно их положениям, авторское право на литературные и художественные произведения признавалось за автором в течение всей его жизни, а за его наследниками — в течение 15 лет после его смерти. По мнению судей, исходя из положений применяемого закона, никакое право не может быть признано после смерти автора за иными лицами, кроме его наследников.

Поскольку автор «Бориса Годунова» М. П. Мусоргский умер 16(28) марта 1881 года, не оставив после себя таковых, «братья Бессель не могут установить, что они обладают в настоящее время в России какими-либо правами, которые французский закон должен был бы заставить уважать в силу декрета 1852 года», то есть тот факт, что композитор в своём завещании в качестве наследника авторских прав на свои произведения указал Т. И. Филиппова, не был известен суду и, по всей видимости, по понятным причинам, не афишировался истцами.

Позиция адвокатов фирмы Бессель относительно того, что сделка, в силу её отношения к 1874 году, должна подчиняться положениям российского закона 1845 года, который тогда действовал и устанавливал, что «права художественной собственности» сохраняются в течение 50 лет после смерти автора, не была принята судом во внимание.

При этом, по мнению судейской коллегии, авторские права на произведения не ускользают от эволюции законодательства, которым эти права регулируются: российский закон 1845 года был изменён последующими законами, которые в свою очередь создали «новое положение вещей», а, следовательно, действующая в СССР регламентация литературной и художественной собственности не находилась в коллизии с публичным порядком Франции. В итоге трибунал постановил, что поскольку нет доказательств контрафакции произведений во Франции и поскольку истцы — братья Бессель — не доказали наличия у них исключительного права, признанного законом страны происхождения, при постановке судебного решения основания применять к изданию «Бориса Годунова» положения декрета от 30 марта 1852 года отсутствовали.

«По изложенным соображениям суд отвергает выдвинутое против Кульса обвинение о контрафакции и ввозе во Франции произведений, подвергшихся контрафакции за границей, и объявляет, что сторона, вчинившая гражданский иск, этот иск не обосновала, отклоняет его и присуждает истца к судебным издержкам».

Заключение

В своём очерке «Ленин», посвящённом кончине вождя мирового пролетариата, Алексей Максимович Горький вспоминал: «Как-то вечером, в Москве, на квартире Е. П. Пешковой Ленин, слушая сонаты Бетховена в исполнении Исайи Добровейна, сказал: „Ничего не знаю лучше `Appassionata`, готов слушать её каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, детской, думаю: вот какие чудеса могут делать люди. — И, прищурясь, усмехаясь, он прибавил невесело: — Но часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого нельзя — руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Гм-м, — должность адски трудная“».

Согласно своему хрестоматийному образу, Владимир Ильич вроде бы как любил классическую музыку. Помимо Бетховена, соратники вспоминали о популярных произведениях Шопена, Грига, Чайковского, которые для него с успехом исполнял не только приятель Горького И. Добровейн, но и пианистка-любительница Инесса Арманд.

В современной немецкой драме «Жизнь других»[243](многие видели этот шедевр Ф. Х. фон Доннерсмарка с Себастьяном Кохом и Ульрихом Мюэ в главных ролях) её главный герой драматург Драйман (Кох) очень кстати цитирует ленинские слова опять же о музыке Бетховена: «Слушая её, не довести революцию до конца», и продолжает: «Кто слушал эту музыку, слушал её душой — не может быть негодяем!»

Как известно, среди большевистского руководства очень многие обладали не только художественным вкусом, но и действительными талантами, в том числе литературными и журналистскими способностями: хорошим драматургом и литературным критиком был нарком просвещения Анатолий Луначарский, историком музыки, крупнейшим специалистом по творчеству В. Моцарта — наркоминдел Георгий Чичерин, Григорий Зиновьев был автором профессиональных переводов, а публицистический дар Владимира Ленина или Льва Троцкого не ставили под сомнение даже их противники.

Такая исключительная одарённость властей предержащих в какой-то момент стала создавать у творческой интеллигенции ошибочное ощущение собственной необходимости в поступательном движении общества к светлому будущему. Не смущал даже возникавший с завидной постоянностью вопрос «С кем вы, мастера культуры?».

Ответившие на него неправильно становились пассажирами «философского парохода» (это в лучшем случае) или спешно учились пришивать бирку с номером на лагерный клифт. Угадавшие правильный ответ — а таких было большинство — могли рассчитывать на массовые тиражи собственных произведений, высокий уровень жизни, которому могли позавидовать их европейские коллеги, Сталинские премии, спецпайки и персональные автомобили.

Проблема заключалась в том, что партия периодически очищала ландшафт, не особо принимая во внимание ни степень их талантливости, ни былые заслуги перед пролетарской революцией.

В этом смысле Владимир Маяковский со своими неизменными жизненными правилами и принципами, усвоенными ещё на кутаисских баррикадах, был просто обречён.

В мае 1930 года в Праге была опубликована статья Романа Якобсона «О поколении, растратившем своих поэтов» — первая и, пожалуй, лучшая попытка проанализировать поэтический мир Маяковского. Рефлексируя по поводу его самоубийства, её автор убеждал читателей, что смерть поэта являлась логичным завершением его творчества. И с этим выводом нам трудно не согласиться.

По всей видимости, Владимир Маяковский искренне верил в то, что за «горами горя» есть «солнечный край непочатый», увидеть который ему не суждено. Его же участь — смерть искупителя, неразрывно связанная с идеалами революции.

И последнее. Как известно, крайне избирательная в общении Анна Ахматова дружила с Арсением Тарковским, как-то подарила ему свою книгу с надписью: «Арсению Тарковскому, автору чудесных и горьких стихов», даже написала рецензию на его первый поэтический сборник. В ответ Арсений Александрович посвятил ей стихотворение «Рукопись» о роковой судьбе любого настоящего поэта в России:

Я кончил книгу и поставил точку,

И рукопись перечитать не мог.

Судьба моя сгорела между строк,

Пока душа меняла оболочку.

Так блудный сын срывает с плеч сорочку,

Так соль морей и пыль земных дорог

Благословляет и клянёт пророк,

На ангелов ходивший в одиночку.

Я тот, кто жил во времена мои,

Но не был мной. Я младший из семьи

Людей и птиц, я пел со всеми вместе

И не покину пиршества живых —

Прямой гербовник их семейной чести,

Прямой словарь их связей корневых.

Позднее Анна Андреевна часто и с удивлением повторяла: «Судьба моя сгорела между строк», а потом сказала Тарковскому, что это стихотворение должна была написать она.

Указатель имён

Авербах Леопольд Леонидович (Исер-Лейб Меер-Шоломович) (1903–1937) — литературный критик, член СП СССР, ответственный редактор журнала «На литературном посту», руководитель РАПП. По линии Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ) был на нелегальной работе в Германии и во Франции. Утверждал что участвовал в подготовке террористический акций и ликвидаций. В 1937 году был арестован как входивший в число близких родственников Г. Ягоды, обвинён в «участии в антисоветской заговорщицкой террористической организации», расстрелян в «особом порядке» 14 августа 1937 года вместе с рядом высокопоставленных сотрудников НКВД СССР.

Агранов Яков Саулович (1893–1937) — начальник ГУГБ НКВД СССР, 1-й заместитель наркома внутренних дел СССР Г. Ягоды, руководил работой всех оперативных отделов Главного управления ГБ НКВД, организатор судебных процессов над Г.Е Зиновьевым, Л. Б. Каменевым, М. Н. Рютиным — автором оппозиционной платформы «Сталин и кризис пролетарской диктатуры», В. Н. Таганцевым, Н. С. Гумилёвым и др. После назначения с понижением начальником управления НКВД Саратовской области раскрыл троцкистский заговор в регионе, потребовал ареста Н. К. Крупской и заведующего отделом руководящих парторганов ЦК ВКП (б) Г. К. Маленкова. За участие в контрреволюционной заговорщицкой организации в НКВД по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР от 1 августа 1938 года расстрелян. В посмертной реабилитации Верховным Судом СССР отказано.

Андриянов Александр Александрович (1861–1918) — московский градоначальник, главноначальствующий над Москвой (1914–1915), генерал-майор, генерал-майор свиты Е. И. В. Окончил Александровскую военно-юридическую академию по 1-му разряду. Помощник военного прокурора, военный следователь в Варшавском и Санкт-Петербургском судах. В 1904–1905 годах военный следователь суда Маньчжурской армии, затем военный судья Московского и Петербургского военноокружных судов. По требованию министра внутренних дел Н. А. Маклакова был уволен с поста московского градоначальника как ответственный за бездействие властей, не сумевших предотвратить немецкие погромы в мае 1915 года.

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919) — родоначальник русского экспрессионизма, писатель, выпускник юридического факультета Московского университета. В мае 1897 года сдал экзамены и получил диплом адвоката, работал помощником присяжного поверенного Московского судебного округа. Литературную деятельность начал как судебный репортёр журнала «Московский вестник». По рекомендации А. М. Горького был принят в литературный кружок «Среда». Активно участвовал в первой русской революции 1905 года, арестован за помощь революционерам, находившимся на нелегальном положении, содержался в Таганской тюрьме вместе с Максимом Горьким. Писатели были освобождены благодаря залогу, внесенному Саввой Морозовым. С 1908 года постоянно проживал в Финляндии. В годы Первой мировой войны — ведущий сотрудник журнала «Отечество» 3. Гржебина.

Анненков Юрий Павлович (литературный псевдоним Борис Темирязев) (1889–1974) — русский, французский живописец, график, дизайнер, художник театра и кино, писатель. Автор лучших иллюстраций к первому «революционному» изданию поэмы «Двенадцать» А. Блока, серии графических портретов выдающихся деятелей Октябрьской революции, пролетарских литераторов. Портрет Л. Д. Троцкого работы Ю. Анненкова был центральным экспонатом советской экспозиции на XIV Международной художественной выставке в Венеции (1924). Эмигрировал во Францию. Оформил декорации и костюмы к более чем 50 кинофильмам, избирался президентом «Синдиката техников французской кинематографии». В 1955 году номинировался на премию Американской киноакадемии «Оскар» как художник по костюмам к фильму «Мадам де…». В 1969–1970 годах оформлял книги А. Солженицына и М. Булгакова в издательстве YMCA-Press.

Андреева Мария Федоровна (1868–1953) — актриса, общественный деятель. Служила в МХТ, где дебютировала в качестве партнёрши К. С. Станиславского, а затем играла главные роли во многих спектаклях в течении семи сезонов. Член РСДРП с 1904 года, партийная кличка «товарищ Феномен». Организовала популярный литературно-художественный салон в Петербурге, который активно использовался большевиками для нелегальной деятельности. Привлекла известного мецената, владельца Никольской мануфактуры С. Т. Морозова к финансированию революционного движения, с которым близко дружила. В течении многих лет была гражданской женой Максима Горького, организовывала партийную печать, участвовала в выпуске газеты «Искра». В советское время была инициатором создания Большого драматического театра в Петрограде, работала заведующей отделом в торгпредстве СССР в Берлине, позднее возглавляла Московский Дом учёных, считавшийся одной из самых либеральных и популярных сценических площадок советской Москвы.

Азеф Евгений Филиппович (Евно Фишелевич) (1869–1918) — один из руководителей партии социалистов-революционеров, создатель боевых дружин. Совмещал партийную работу с должностью платного сотрудника — осведомителя Охранного отделения Департамента полиции (псевдоним «инженер Раскин»). Организовал успешные теракты в отношении министра внутренних дел В. К. Плеве, Великого князя Сергея Александровича — московского генерал-губернатора, московского градоначальника генерал-майора П. П. Шувалова, главного военного прокурора — начальника Главного военно-судного управления генерал-лейтенанта В. П. Павлова, а также устранение священника о. Григория (Гапона), объявленного эсерами провокатором и осведомителем «охранки». Был разоблачён журналистом В. Л. Бурцевым, получившим компромат от бывшего руководителя российской полиции А. А. Лопухина. С 1912 года в эмиграции, в 1915 году арестован немецкими властями, содержался в берлинской тюрьме Моабит. Умер в Берлине.

Арагон Луи (1897–1982) — французский поэт-сюрреалист и прозаик, один из лидеров коммунистической партии Франции. Участвовал в I Мировой войне в качестве санитара, во французском движении Сопротивления. Кавалер орденов «За военные заслуги» с мечами 1 и 2 степени. Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами». Неоднократно выступал в защиту советских писателей-диссидентов, осудил ввод советских войск в Чехословакию.

Асеев (Штальбаум) Николай Николаевич (1889–1963) — поэт, переводчик, сценарист. Один из основателей русского футуризма и лидеров группы ЛЕФ. Лауреат Сталинской премии 1 степени за биографическую поэму «Маяковский начинается». Автор 80 сборников стихов, в том числе слов популярной песни «Марш Будённого» на музыку А. Давиденко.

Бабель Исаак Эммануилович (1894–1940) — советский писатель, переводчик, сценарист, военный корреспондент. Автор циклов рассказов «Конармия» и «Одесские рассказы». Сотрудник Одесской ВЧК, боец Первой Конной армии, политработник. Участник Польского похода 1920 года. Печатался в журналах «ЛЕФ», «Красная новь». Автор киносценариев по произведениям А. Шолом-Алейхема, пьес «Закат», «Мария». Член редакционного совета Государственного издательства художественной литературы. В 1939 году арестован по обвинению в антисоветской заговорщицкой террористической деятельности, признал свою вину (дело № 419). По приговору Военной коллегии при Верховном суде СССР расстрелян 27 января 1940 года.

Блюмкин Яков Григорьевич (Симха-Янкев Гершевич Блюмкин) (1900–1929) — псевдонимы Исаев, Макс, Владимиров. Член партии социалистов-революционеров, диверсант, разведчик-нелегал. В секретариате Л. Д. Троцкого отвечал за его охрану. Издал книгу о Ф. Э. Дзержинском. В 1920 году по его личной рекомендации вступил в РКП (б) и был назначен сотрудником ИНО ОГПУ Выполнял секретные миссии в Монголии, Персии, Китае, Тибете, Индии. Курировал работу секретного отдела по изучению сверхспособностей человека. Командовал отрядами по борьбе с кулачеством в Поволжье, 61-й бригадой в боях с отрядами барона Унгерна. С 1928 года советский резидент в Константинополе. За участие в троцкистском заговоре «тройкой» ОГПУ был приговорён к смертной казни, расстрелян. Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев), издаваемый Л. Д. Троцким в эмиграции, посвятил его расстрелу несколько своих номеров.

Булгаков Михаил Афанасьевич (1891–1940) — писатель, драматург, театральный режиссёр и актёр. Автор пьес «Дни Турбиных», «Кабала святош», «Зойкина квартира», «Театральный роман», «Багровый остров», романа «Мастер и Маргарита», который был полностью опубликован только в 1966 году. С 1930 года публикация его произведений находится под запретом, пьесы исключены из репертуаров театров. В 1939 написал героическую драму «Батум» о молодом Иосифе Сталине. После первых репетиций спектакль был отменён. Попытался эмигрировать, но в разрешении на выезд ему было отказано.

Бурцев Владимир Львович (1892–1942) — издатель, публицист, журналист. За участие в студенческих беспорядках был приговорён к каторге и сослан в Восточную Сибирь, откуда бежал в Швейцарию. Неоднократно арестовывался в Великобритании и во Франции по делам, связанным с обвинением в подготовке диверсий и распространении нелегальной литературы. За издание журнала «Народоволец» осужден на 18 месяцев лишения свободы Лондонским уголовным судом, после освобождения продолжил издавать его в Женеве, за что был выслан и из Швейцарии. В 1900 году начал издавать популярнейший исторический альманах «Былое». Выступил с разоблачениями агентов охранки Е. Азефа, Р. Малиновского, 3. Генгросс-Жученко, А. Гартинга, А. Серебряковой. В 1917 году арестован по личному приказу Л. Д. Троцкого. После освобождения из Петропавловской крепости, благодаря протекции наркома юстиции РСФСР левого эсера И. З. Штейнберга, эмигрировал в Париж.

Бурлюк Давид Давидович (1882–1967) — художник, поэт, один из основоположников футуризма. В 1920 году эмигрировал в Японию, затем в США. Занимал активную просоветскую позицию, пропагандировал русское искусство, издавал журнал «Цвет и рифма» на русском и английском языках. Неоднократно посещал СССР.

Брюсов Валерий Яковлевич (1873–1924) — русский поэт, прозаик, драматург. Один из основоположников русского символизма. В 1914 году с началом Первой мировой войны в качестве военного корреспондента «Русский ведомостей» находился на фронте. После 1917 года занимал различные должности в органах советской власти, Наркомпросе. Организатор и бессменный ректор Высшего литературно-художественного института. Автор лучших переводов произведений Поля Верлена, Эдгара По, Оскара Уайльда, Мольера, Байрона, Гёте.

Брик Осип Меерович (1888–1945) — литературовед, писатель, сценарист, общественный деятель, один из ведущих теоретиков новой пролетарской культуры. С отличием окончил юридический факультет Московского университета. Первый издатель, биограф и литературный агент В. В. Маяковского, организатор и участник группы «ЛЕФ». Вступил в РКП (б) в 1919 году. Автор сценариев популярных советских фильмов «Потомок Чингисхана», «Два-Бульди-два». Вместе с В. Мейерхольдом написал сценарий фильма «Евгений Базаров» по роману И. Тургенева «Отцы и дети», с М. Розенфельдом — приключенческой ленты «Случай в вулкане» и т. д.

Бениславская Галина Артуровна (1897–1926) — журналистка, литературный секретарь С. А. Есенина. Автор незавершенных воспоминаний о нём.

Бедный Демьян (Ефим Алексеевич Придворов) (1883–1945) — поэт, писатель и общественный деятель. Член РСДРП (б) с 1912 года. Автор популярных революционных стихов, частушек, написанных в псевдонародной манере. В годы Гражданской войны служил в политуправлении РККА у Л. Д. Троцкого. Активный участник антирелигиозной пропаганды, писал сатирические фельетоны и политические памфлеты. В июле 1938 года был исключён из ВКП (б) и Союза писателей за «моральное разложение».

Гапон Григорий Аполлонович (1870–1906) — бывший священник, политический и общественный деятель, проповедник и выдающийся оратор. Создатель организации «Собрание русских фабрично-заводских рабочих», инициатор шествия рабочих и членов их семей 9 (22) января 1905 года к Зимнему дворцу с петицией к императору Николаю II. Агент Охранного отделения. Выступал в поддержку реформ графа С. Ю. Витте, с которым состоял в переписке. Считал себя «толстовцем». Пользовался огромной популярностью среди петербургской бедноты. Ликвидирован по приговору боевой организации ПСР Петром Рутенбергом, ставшим впоследствии одним из руководителей сионистского движения, организатором Еврейского легиона и Американского еврейского конгресса.

Ганин Алексей Алексеевич (1893–1925) — поэт и прозаик, представитель новокрестьянского направления в русской поэзии начала XX века. Друг С. А. Есенина. Публиковался в лево-эсеровском литературном альманахе «Скифы». Автор 11 стихотворных сборников. Соавтор программы спасения России от «ига еврейского интернационала». Автор идеи «Великого Земского собора», «Тезисов манифеста русских националистов». Арестован как руководитель организации «Орден русских фашистов» (организация была придумана сотрудниками ОГПУ), после многодневных допросов признан психиатрами невменяемым, тем не менее был расстрелян во внесудебном порядке в 1925 году. Реабилитирован в 1966 г.

Галкин (Горев) Михаил Владимирович (1885–1948) — бывший священник, писатель и проповедник. С 1918 года инициатор т. н. «галкинской реформы» РПЦ, член специальной комиссии СНК РСФСР по подготовке декрета об отделении церкви от государства. Издатель ежемесячного журнала «Революция и церковь». В годы Великой Отечественной войны руководил кафедрой марксизма-ленинизма в Новосибирском институте инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии. Автор 58 книг и брошюр.

Гендин Семён Григорьевич (1902–1939) — старший майор госбезопасности. Член РКП (б) с 1918 года, участник Гражданской войны. С 1921 года в органах ВЧК. Заместитель начальника, начальник контрразведывательного отдела ОГПУ, начальник 9 и 10-го отделений КРО ГПУ СССР, участвовал в реализации операции «Синдикат-2». В 1937 году — заместитель начальника секретно-политического (4-го) отдела ГУГБ НКВД СССР, позднее был назначен и.о. начальника Разведуправления РККА. Арестован 22 октября 1938 года. За участие в военно-фашистском заговоре приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу. Реабилитирован в 1957 году.

Горожанин Валерий Михайлович (1889–1938) — старший майор госбезопасности, писатель. Учился на юридическом факультете Новороссийского университета в Одессе. В 1907 году вступил в партию социалистов-революционеров. Был арестован, осуждён, сослан в Вологодскую область. С1917по1919 год член левоэсеровской партии боротьбистов. С 1919 в РКП(б). С мая 1919 в органах ВЧК — следователь по особо важным делам Одесской губ. ЧК. В период деникинской оккупации Одессы находился на нелегальном положении, был арестован контрразведкой и приговорён к расстрелу. Освобождён из тюрьмы Красной армией. Занимает различные руководящие должности в ГПУ Украины. Близкий друг и соавтор В. В. Маяковского. С 1932 года на руководящих должностях в ИНО ОГПУ (внешняя разведка). С 1937 года — заместитель начальника Особого бюро НКВД СССР. Арестован по делу «о заговоре в НКВД УССР», расстрелян по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. В 1957 году реабилитирован. Автор книг, сценариев к кинофильмам.

Гумилёв Николай Степанович (1886–1921) — выдающийся русский поэт Серебряного века, основатель русской школы акмеизма. Писатель, переводчик, литературный критик. Учился в Царскосельской гимназии и Сорбонском университете. При поддержке В. Брюсова издал первую книгу своих стихов «Путь конквистадоров». Издавал журнал «Сириус», «Аполлон». Участвовал в нескольких экспедициях в Северную Африку, поддерживал неформальные отношения с правителем Абиссинии Менеликом II. В ходе путешествий выполнял секретные поручения военной разведки РИА, за что был награжден орденом св. Святослава ГУстепени. В период Первой мировой войны находится в действующей армии, служил разведчиком в Лейб-Гвардии Уланском полку. За личное мужество при проведении разведывательных операций награжден георгиевскими крестами 3 и 4-й степени. В 1917 году в качестве адъютанта комиссара Временного правительства направлен в Русский экспедиционный корпус во Францию. Принимал личное участие в подавлении бунта 1 и 2-й бригад корпуса. Затем был переведён в шифровальной отдел Русского правительственного комитета. В 1918–1920-х годах вместе с А. В. Луначарским, В. Э. Мейерхольдом, А. Ф. Кони, К. А. Сюннербергом читал лекции в Институте живого слова. В 1921 году арестован по подозрению в участии в «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева», на допросах, которые проводил Я. Агранов, своей вины не отрицал. Николай Гумилёв вместе с 56-ю другими обвиняемыми по делу был расстрелян в ночь на 26 августа 1921 года. Реабилитирован в 1992 году.

Гумилина Антонина Михайловна (1895–1918) — российская художница, поэт. Велимир Хлебников включил её имя в список «Председателей земного шара». Ученица художника Ильи Машкова. Автор картин «Свадьба Маяковского», «Тайная вечеря», в центре которой был изображён сам Владимир Маяковский. Участвовала в выставках объединений художников «Мир искусства» и «Бубновый валет». Покончила с собой в состоянии наркотического опьянения. В 1919 году в Москве состоялась 17-я государственная «Посмертная выставка А. Гумилиной».

Делянов Иван Давыдович (1818–1897) — сенатор, министр народного просвещения, член Государственного совета. На посту министра способствовал усилению влияния РПЦ на систему начального образования, ограничил автономию университетов, при этом увеличил количество начальных школ. Завещал огромную личную библиотеку Петербургскому университету и гимназиям, а часть самых редких книг — Публичной библиотеке.

Денисова-Щаденко Мария Александровна (1892–1944) — скульптор-монументалист. Училась в ВХУТЕМАС, который окончила в 1925 году. Во время Гражданской войны сражалась в Первой конной армии на Южном фронте, под Царицыным, была ранена. Возглавляла художественно-агитационный отдел армии. Стала известным скульптором, работы выставлялись в Швейцарии, Италии, Польше, Германии и Дании. Неоднократно проводила персональные выставки в Москве. Ей В. В. Маяковский посвятил свою поэму «Облако в штанах».

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) — профессиональный революционер. Партийные клички — Яцек, Переплётчик, Астроном, Юзеф, Доманский. Неоднократно арестовывался за революционную деятельность, был приговорён к каторге, с которой бежал. Избирался секретарём зарубежного комитета партии «Социал-демократия Королевства Польского и Литвы» (СДКПиЛ). Председатель ВЧК. Секретарь ЦК ВКП (б), кандидат в члены политбюро ЦК ВКП (б). В 1921–1924 годах — народный комиссар путей сообщения. С февраля 1924 года — председатель ВСНХ СССР. Скончался от сердечного приступа во время проведения пленума ЦК ВКП (6) 20 июля 1926 года.

Ежов Николай Иванович (1895–1940) — генеральный комиссар госбезопасности. Председатель комиссии партийного контроля при ЦК ВКП (б), секретарь ЦК ВКП (б), народный комиссар внутренних дел СССР, народный комиссар водного транспорта СССР. Участник Гражданской войны. С 12 октября 1937 года — кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП (б). Возглавил НКВД после ареста Г. Ягоды. Организатор масштабной «чистки» в ведомстве, в ходе которой было арестовано 2273 сотрудника комиссариата. Инициатор массовых репрессий против бывших кулаков и антисоветских элементов. Был обвинён в подготовке государственного переворота и приговорён Военной коллегией Верховного Суда СССР к ВМН 3 февраля 1940 года. В 1988 году Военная коллегия Верховного суда СССР в реабилитации Н. И. Ежова отказала.

Каляев Иван Платонович (1877–1905) — профессиональный революционер, член партии социалистов — революционеров, террорист. Известен как организатор террористических актов против высших государственных чиновников. Учился в одной гимназии с Борисом Савинковым. Неоднократно арестовывался за революционную пропаганду. Исполнитель убийства Великого князя Сергея Александровича — московского генерал-губернатора, после которого вдова князя Елизавета Фёдоровна ходатайствовала перед императором о помиловании преступника. Был повешен в Шлиссельбургской крепости. От прошения о помиловании на Высочайшее имя отказался.

Каменский Василий Васильевич (1884–1961) — поэт-футурист, соратник В. Маяковского по футуристическим турне. Один из первых российский авиаторов. Участник Гражданской войны, сотрудник агитационного отдела РККА. Один из организаторов группы «ЛЕФ». Талантливый художник и драматург. Автор популярной пьесы «Степан Разин» и поэмы «Емельян Пугачев», многих поэтических сборников.

Каплан Фанни (Ройтблат Фейга) (1890–1918) — активный член партии социалистов-революционеров. Одна из организаторов убийства Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора В. А. Сухомлинова. В результате самоподрыва взрывного устройства получила ранения, практически потеряла зрение. Была арестована, приговорена к смертной казни, замененной Киевским окружным военным судом пожизненной каторгой по причине её несовершеннолетия. Содержалась в Акатуйской каторжной тюрьме. Под влиянием М. Спиридоновой вступила в партию эсеров. В тюрьме полностью потеряла зрение, страдала глухотой и суставным ревматизмом. После Февральской революции амнистирована. 30 августа 1918 года во время покушения на В. И. Ленина на заводе Михельсона Ф. Каплан была задержана рабочим Ивановым. При обыске у неё был обнаружен браунинг.

Во время допроса созналась в покушении, была расстреляна без суда комендантом П. Д. Мальковым на территории Кремля, по устному указанию председателя ВЦИК Я. М. Свердлова.

Каннегисер Леонид Иокимович (1896–1918) — русский поэт, член партии народных социалистов. Родился в еврейской семье крупного инженера-механика, ведущего специалиста в российском судостроении И. А. Каннегисера. Учился в Михайловском артиллерийском училище. В ночь Октябрьского восстания 1917 года вместе с другими юнкерами защищал Зимний дворец. Позднее входил в подпольную антибольшевистскую боевую группу, связанную с эсерами. Близко дружил с С. А. Есениным, был известен как лирический поэт. Есенин посвятил ему строки из стихотворения «Весна на радость не похожа…»: «Мы поклялись, что будем двое/ И не расстанемся нигде». По поручению Б. Савинкова 30 августа 1918 года Каннегисер застрелил Моисея Урицкого — председателя Петроградской ЧК, который, несмотря на занимаемую должность, был последовательным противником смертной казни и досудебных приговоров. Смерть видного чекиста вызвала массовые репрессии в отношении представителей дворянства, интеллигенции, буржуазии, остававшихся в Петрограде. Приговорён революционным трибуналом к расстрелу.

Коллонтай (Домонтович) Александра Михайловна (1872–1952) — революционерка, общественный деятель, дипломат. Член РСДРП (6) с 1915 года. Первая в истории женщина-министр, занимала пост народного комиссара государственного презрения в СНК РСФСР. В 1919 году возглавляла политотдел 1-й Заднепровской Украинской советской дивизии, которой командовал П. В. Дыбенко, позднее политотдел Крымской армии. В 1921 году вместе с А. Г. Шляпниковым возглавила «Рабочую оппозицию». С 1922 года на дипломатической работе — Полномочный представитель СССР в Норвегии, Полномочный представитель СССР в Мексике, Полномочный представитель СССР в Швеции. Последовательная феминистка. Выдвигалась на Нобелевскую премию мира в 1946 и 1947 годах депутатами норвежского стортинга (парламента).

Лацис Мартын Иванович (Ян Фридрихович Судрабс) (1888–1938) — профессиональный революционер, один из руководителей ВЧК — ОГПУ С 1905 года член социал-демократической партии Латышского края. Находился на нелегальном положении, неоднократно арестовывался. В июле 1918 года руководил латышскими стрелками при подавлении левоэсеровского мятежа. С мая 1918 года член коллегии ЧК, председатель ЧК и военного трибунала 5-й армии Восточного фронта, по поручению В. И. Ленина организовывал работу особых отделов на Чехословацком фронте. Председатель Всеукраинской ЧК. После Гражданской войны директор Московского института народного хозяйства. 29 ноября 1937 года был арестован, по обвинению в том что состоял в «центре» фашистской националистической латышской организации при обществе «Прометей» приговорён к расстрелу Комиссией наркома НКВД и Прокурора СССР. Реабилитирован посмертно 2.06.1956 г.

Лопухин Алексей Александрович (1864–1928) — директор департамента полиции, губернатор Эстляндии (Эстонии), действительный статский советник. Выпускник юридического факультета Московского университета. В 1902 году был назначен руководителем российской полиции. Придерживался либеральных взглядов, являлся противником «зубатовской системы». За непринятие мер по предотвращению убийств высокопоставленных государственных чиновников освобождён от должности, назначен губернатором Эстляндии.

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) — революционер, государственный деятель, искусствовед, публицист, драматург, переводчик. Активный участник русских революций. Первый нарком просвещения РСФСР. Вместе с Н. Бердяевым учился в Первой мужской гимназии в Киеве. Окончил Цюрихский университет. За участие в революционной работе неоднократно арестовывался, содержится в Лукьяновской тюрьме в Киеве, по приговору суда был сослан в Вологодскую губернию. По окончании ссылки продолжил нелегальную деятельность, примкнул к большевикам. Участвовал в работе III и IV съездов РСДРП. Делегат первого Всероссийского съезда Советов. Активно поддерживал В. В. Маяковского. Позднее был назначен директором Института литературы и языка Коммунистической академии, затем ИРЛИ АН СССР. В 1933 году был назначен Полномочным представителем СССР в Испании. Умер по дороге в Мадрид во Франции.

Мариенгоф Анатолий Борисович (1897–1962) — русский поэт-имажинист, искусствовед, драматург, мемуарист. Учился на юридическом факультете Московского университета. С началом Великой войны ушёл на фронт, служил в инженерно-строительной дружине.

С 1917 года профессионально занимался литературной деятельностью. При поддержке главного редактора «Правды» Н. И. Бухарина работал литературным секретарём в издательстве ВЦИК, где познакомился с С. А. Есениным, с которым организовал группу поэтов-имажинистов. В 1924–1925 годах заведовал сценарным отделом Пролеткино, написал более десятка сценариев. После опубликования некоторых своих произведений в Германии был обвинён в буржуазности. Автор пьесы «Шут Балакирев», которая до сих пор идет в московском театре «Ленком», романа «Циники» и мемуаров «Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги».

Мандельштам Осип Эмильевич (1981–1938) — крупнейший русский поэт XX века. Прозаик, переводчик, эссеист, литературовед. Сын купца I гильдии. Учился в Тенишевском училище, Сорбонне, Гейдельбергском университете. Для того, чтобы обойти положение о еврейской квоте при поступлении в университет крестился в методисткой церкви в Петербурге. После революции работал в Наркомпросе, много ездил по стране. Опубликовал 8 книг, считался партийным руководством «видным советским литератором». В ночь с 16 на 17 мая 1934 года был первый раз арестован и осужден. Заключение отбывал в Пермском крае. Уже после отбытия наказания был снова арестован, содержался в Бутырской тюрьме, получил новый пятилетний срок лагерей. Умер в пересыльном лагере от сыпного тифа (по другим источникам — от паралича сердца). Посмертно реабилитирован Верховной Коллегией по уголовным делам Верховного Суда СССР 28.10.1987 г.

Мальков Павел Дмитриевич (1887–1965) — участник русских революций, Гражданской войны. Служил старшим санитаром на крейсере «Диана», где был членом подпольной организации РСДРП. Участник штурма Зимнего дворца. Первый комендант Смольного. С 1918 по 1920 годы комендант Кремля. Член ВЦИК 3-х созывов. Арестован в 1936 году, осужден, отбывал 10-летний срок в лагерях. После освобождения в 1948 году был вновь арестован и приговорён в 8 годам исправительных работ как троцкист. В 1954 году освобождён и реабилитирован. В 1957 году награжден орденом Ленина.

Маринетти Филиппо Томмазо (1876–1944) — основоположник футуризма, поэт, писатель, политический деятель. В апреле 1915 года был арестован во время политической демонстрации в Риме, в тюремной камере познакомился с Бенито Муссолини — редактором газеты «Аванти», будущим Дуче. После Великой войны создал политическую партию футуристов — «Политические футуристические фашии». В 1919 году он вступил в фашистскую партию, выступал с радикально-националистических позиций. Вместе с Габриеле Д’Аннунцио разработал основные «идеологемы» раннего итальянского фашизма, его лозунги и эстетику. Играл ведущую роль в формировании фашистских боевых групп, лично участвовал в уличных столкновениях с коммунистами, организовал первую «Ассоциацию итальянских ардити» («отважных» — ит.). 65-летний писатель участвовал в Сталинградской битве в составе итальянского экспедиционного корпуса, был ранен. Награждён 3-мя золотыми медалями «За воинскую доблесть» за храбрость и личную отвагу, проявленную на поле боя.

Мессинг Станислав Адамович (1890–1937) — один из руководителей ОГПУ. Член социал-демократической партии Польши с 1908 года. Неоднократно арестовывался за революционную пропаганду. С 1914 года воевал на Кавказском фронте. В 1918 году назначен заведующим секретно-оперативным отделом Московской ЧК. В 1921 году — председатель Петроградской ЧК, затем руководитель городского ГПУ. С 27 октября 1929 года по 31 июля 1931 года — 2-й заместитель председателя ОГПУ, начальник ИНО ОГПУ В 1931 году уволен из органов и направлен на работу в Наркомат внешней торговли. В 1937 году по обвинению в участии в подпольной шпионской организации «Польска Организация Войскова» арестован и расстрелян. Реабилитирован посмертно в 1956 году.

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940) — театральный режиссёр, актёр, педагог. Идеолог и создатель нового революционного театра, биомеханики — новаторской системы подготовки актёров. Член РКП (б) с 1918 года. В годы Гражданской войны находился в Крыму и на Кавказе, арестовывался белогвардейской контрразведкой. В 1920–1921 гг. заведующий театральным отделом Наркомпроса, руководил «Театром революции» и «Театром РСФСР-I» (позднее Государственный театр им. Вс. Мейерхольда). Режиссёр постановок революционных пьес В. В. Маяковского. В 1934 году после выхода спектакля «Дама с камелиями» был обвинён в «эстетстве». 20 июня 1939 года арестован, в результате многодневных допросов дал признательные показания, от которых впоследствии отказался. 1 февраля 1940 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила В. Э. Мейерхольда к расстрелу. Похоронен в общей могиле у Донского монастыря. Реабилитирован в 1955 году.

Морчадзе Исидор Иванович (1887–1956) — профессиональный революционер, боевик, член партии эсеров. Входил в «Кавказскую боевую дружину», организованную Васо Арабидзе для поддержания порядка на массовых мероприятиях ПСР и безопасности её лидеров, которым угрожали правые радикалы и черносотенцы. По поручению ЦК эсеров охранял А. М. Горького. Участник организации побега 13-ти женщин-эсерок из Новинской тюрьмы в Москве. Друг В. В. Маяковского. В послереволюционные годы — обычный советский служащий.

Полонская Вероника (Нора) Витольдовна (1908–1994) — актриса театра и кино. Ученица Николая Баталова, Юрия Завадского, Константина Станиславского. Дебютировала в фильме «Стеклянный глаз» режиссеров Л. Брик и В. Жемчужного. Служила в МХТ, театре-студии Ю. Завадского, Ростовском театре драмы, Московском театре им. М. Н. Ермоловой. Являлась единственным свидетелем самоубийства В. В. Маяковского.

Родченко Александр Михайлович (1891–1956) — художник театра и кино, дизайнер, фотограф, живописец и график, основоположник советской рекламы, классик советской фотографии. Учился в Казанской художественной школе у Николая Фешина. С 1917 года — секретарь профсоюза художников-живописцев, работал в отделе ИЗО Наркомпроса, заведовал музейным бюро. Жена — художник Варвара Степанова была его постоянным соавтором. Активно занимался пространственными конструкциями. В 1930 году один из организаторов фотогруппы «Октябрь». Участник объединений «Леф» и «Реф». Иллюстратор книг В. Маяковского. В 1933 году по поручению ОГПУ создал серию пропагандистских материалов о строительстве Беломоро-Балтийского канала имени И. В. Сталина. В 1940 году вернулся к занятиям живописью.

Роом Абрам Матвеевич (1892–1976) — советский кинорежиссёр, сценарист. Учился на медицинском факультете в Императорском Николаевском университете. Служил военным врачом в РККА. Дебютировал в качестве режиссера в саратовском Театре лубочной драмы и комедии, сатиры, кукол и Петрушки в 1919 году. Основатель и ректор Высших государственных мастерских театрального искусства. В 1922 году организовал театр эксцентрических представлений (ТЭП) в Москве. В 1923 году был режиссёром Театра Революции вместе с В. Э. Мейерхольдом. В 1927 году вместе с Л. Ю. Брик снял фильм «Евреи и земля». В качестве режиссёра участвовал в создании около 20 кинолент. Лауреат Сталинской премии II степени за фильм «Нашествие», I степени за драму «Суд чести» — «о борьбе с проявлениями низкопоклонства перед буржуазной наукой».

Романов Степан Григорьевич (1865–1908) — крестьянин, землевладелец. В октябре 1907 года избран в Государственную думу Российской империи III созыва от Олонецкой губернии (совр. Карелия).

Савинков Борис Викторович (1879–1925) — революционер, руководитель боевой организации партии социалистов-революционеров, писатель. Автор книги «Воспоминания террориста». Учился в Петербургском университете, из которого был исключён за революционную деятельность. Неоднократно арестовывался. В 1902 году выслан в Вологодскую губернию, где работал секретарём консультации присяжных поверенных при окружном суде. Совершил побег из ссылки, нелегально выехал в Швейцарию, где вступил в партию эсеров. Организатор покушений на высших чиновников Российской империи — В. К. Плеве, И. Н. Дурново, Ф. В. Дубасова, Великого князя Сергея Александровича. После разоблачения Е. Азефа возглавил боевую организацию ПСР. При подготовке убийства командующего Черноморским флотом вице-адмирала Г. П. Чухнина был арестован в Севастополе и приговорён к смертной казни, но смог бежать из-под стражи в Румынию. Вернулся в Россию после февральской революции, назначен комиссаром Временного правительства в 7-й армии, затем комиссаром Юго-Западного фронта. После октября 1917 года участвовал в формировании Добровольческой армии, создал в Москве подпольный «Союз защиты Родины и Свободы», куда вошли около 800 бывших офицеров. В 1919 входил в состав Русского политического совещания в Париже. Во время советско-польской войны 1920 года в Варшаве создал Эвакуационный комитет, участвовал в формировании 3-й русской армии генерала С. Булак — Балаховского (Балаховича). В 1921 году тайно встречался с Л. Красиным, в 1922–1923 годах с Б. Муссолини. Был арестован в Минске в ходе проведения ОГПУ секретной операции «Синдикат-2». Военной коллегией Верховного суда СССР приговорён к ВМН, которая была заменена на тюремное заключение сроком 10 лет. Отбывал заключение на «особых» условиях, имел возможность заниматься литературным трудом, активно сотрудничал с ИНО ОГПУ Однако, 7 мая 1925 года покончил собой — выбросился из окна пятого этажа здания внутренней тюрьмы ОГПУ на Лубянке.

Секретёв Петр Иванович (1877–1935) — генерал-майор, командир первой Учебной автомобильной роты. Учился в Варшавском политехническом, Киевском политехническом институтах. Выпускник Донского кадетского корпуса и Николаевского инженерного училища. Участник русско-японской и Великой войн. В 1917 году назначен начальником автомобильных частей Русской армии. Во время февральской революции, как близкий к Г. Распутину, был арестован отрядом солдат учебной автороты, которым командовал ратник 2-го разряда В. Маяковский. В 1919 году эмигрировал во Францию. В Париже организовал Высшие военно-инженерные курсы, основал «Казачий дом» с приемным покоем и библиотекой для нуждающихся русских эмигрантов-казаков. Председатель Союза технических войск.

Северянин (Лотарёв) Игорь Васильевич (1887–1941) — выдающийся русский поэт Серебряного века. Регулярно начал публиковаться с 1904 года под псевдонимами «Граф Евграф д’Аксанграф», «Игла», «Мимоза». Организовал литературное направление эгофутуризм, приверженцы которого отличались «показным себялюбием». Первый большой сборник стихов вышел под названием «Громко-кипящий кубок». В ноябре 1913 года Северянин и Маяковский дважды выступают вместе. В 1918 году эмигрировал в Эстонию, получил эстонское гражданство. В 1925 году опубликовал в Тарту два романа в стихах «Колокола собора чувств» и «Роса оранжевого часа». Участвовал в поэтических турне по европейским странам — Болгарии, Латвии, Франции, Польше, Германии и др.

Соболь Андрей (Собель Израиль Моисеевич) (1887–1926) — поэт, писатель, драматург. С 1904 года член группы сионистов-социалистов. В начале 1906 года был арестован и приговорён Виленским военно-окружным судом к каторжным работам (сроком на 4 года на строительстве Амурской колёсной дороги). Сблизился с эсерами, вместе с Н. Гринфельдом бежал с каторги за границу. После начала войны 1914 года нелегально вернулся в Россию. В качестве корреспондента побывал на Кавказском фронте. При Временном правительстве — комиссар 12 армии. С 1922 года секретарь правления Всероссийского союза писателей. Страдал депрессией, в результате которой неоднократно пытался покончить с собой. 7 июня 1926 года застрелился на Тверском бульваре.

Таганцев Владимир Николаевич (1889–1921) — учёный-географ, профессор. Окончил физико-математический факультет Петербургского университета. Во время Первой мировой войны начальник вьючного транспорта на Кавказском фронте. Участник «Всероссийского национального центра» — подпольной антибольшевистской организации. В 1921 году арестован ВЧК по делу «Петроградской боевой организации Таганцева». Всего по обвинению в контрреволюционной деятельности, связанной с учёным было арестовано 833 человека, из них расстреляно 103. Вместе с В. Н. Таганцевым была казнена его жена — Надежда. О смягчении им смертного приговора ходатайствовал М. Горький, его обращение осталось без ответа. 29 июня 1921 года Ф. Дзержинский доложил в СНК РСФСР и РВС о раскрытии масштабного заговора против советской власти.

Триоле (Каган) Эльза (Элла) Юрьевна (1896–1970) — французская писательница, переводчица, лауреат Гонкуровской премии. Младшая сестра Л. Ю. Брик. Супруга Луи Арагона. Дружила с В. Маяковским, была его переводчиком в Париже. В годы Второй мировой войны находилась во Франции на нелегальном положении, участвовала в Сопротивлении. Автор популярных романов «Нейлоновый век», «Незваные гости», мемуарных книг о В. В. Маяковском.

Чуковский Корней Иванович (Николай Корнейчуков) (1882–1969) — советский поэт, публицист, переводчик, детский писатель. Работал корреспондентом «Одесских новостей», спецкором газеты в Лондоне. Издавал сатирический журнал «Сигнал» в Одессе. Арестован по обвинению в оскорблении императора, но был оправдан судом. Благодаря первым переводам английского поэта Уолта Уитмена, получил известность среди русских литераторов. В доме у И. Е. Репина познакомился с В. В. Маяковским. Автор критических заметок о Блоке, Ахматовой, Маяковском, Чехове, Горьком, Куприне и др. В течении десяти лет работал над подготовкой собрания сочинений Н. Некрасова. Стал знаменит как детский писатель — автор сказок «Мойдодыр», «Тараканище», «Крокодил». Лауреат Ленинской премии.

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984) — писатель, литературовед, сценарист. Учился в Петербургском университете. В 1914 году ушёл добровольцем на фронт. С 1915 года начал публиковаться как литературный критик и исследователь языка. Автор известных работ «О поэзии и заумном языке» и «Искусство как приём». Активный участник февральской революции, член Петросовета. Был направлен в качестве помощниками комиссара Временного правительства на Юго-Западный фронт. Во время одного из боёв лично возглавил атаку полка, в расположении которого находился, был тяжело ранен. За храбрость награждён Георгиевский крестом 4 степени. В 1918 году работал в художественно-исторической комиссии Зимнего дворца. Участвовал в антибольшевистском восстании левых эсеров, после подавления которого находился на нелегальном положении. По ходатайству М. Горького его дело было прекращено. В 1922 году, опасаясь нового ареста, эмигрировал в Финляндию. В!930 году, после возвращения в СССР, выступил с покаянной статьей «Памятник научной ошибке». Участвовал в создании коллективного труда советских писателей о строительстве Беломоро-Балтийского канала. Автор книг и воспоминаний о Ф. М. Достоевском, Л. Н. Толстом, В. В. Маяковском, С. М. Эйзенштейне.

Шмидт Отто Юльевич (1891–1956) — советский математик, географ, астроном, исследователь Памира и Севера. Выпускник физико-математического факультета Киевского университета. В 1918 года вступил в РСДРП (интернационалистов). С 1919 года в РКП (б). В 1928 году принимал участие в советско-германской экспедиции на Памир. Основатель издания и редактор Большой советской энциклопедии. Руководитель арктических экспедиций на ледоколах «Седов», «Сибиряков», «Челюскин». Академик АН СССР. Герой Советского Союза.

Хлебников Велимир (Виктор Владимирович) (1885–1922) — выдающийся русский поэт и прозаик, крупнейший деятель русского авангарда. Один из основоположников русского футуризма, реформатор русского языка. Учился на математическом отделении физико-математического факультета Казанского университета. За участие в студенческой демонстрации был исключен и месяц провёл в тюрьме. В течении ряда лет работал как ученый-орнитолог. Был переведён в Санкт-Петербургский университет, познакомился с А. Ремизовым и С. Городецким. Активно занимался литературным творчеством, увлёкся панславизмом. В марте 1910 года в сборнике «Студия импрессионистов» под редакцией Н. Кульбина было опубликовано его стихотворение «Заклятие смехом». В феврале 1914 года Д. Бурлюк издаёт первый том собрания сочинений Хлебникова с собственным предисловием. Поэт тесно общался с художником Павлом Филоновым, который проиллюстрировал его «Изборник». С началом Великой войны мобилизован в армию. Из-за проблем с психикой не смог продолжать службу. После революции много путешествовал по России. А. В. Луначарский поддержал выход его книг в издательстве ИМО. Участвовал в Персидском походе Красной армии. Написал несколько сборников стихов «Ночь перед Советами», «Председатель Чеки», сверхповести «Зангези». Вступил в Союз советских писателей. В последние годы жизни работал благодаря помощи и поддержке своего друга — художника Петра Митурича.

Эрдман Николай Робертович (1900–1970) — драматург, поэт, киносценарист. Учился в Москве в Петропавловском реальном коммерческом училище. Входил в группу поэтов-имажинистов. В 1924 году написал свою первую пьесу «Мандат», поставленную в театре им. В. Мейерхольда (350 представлений), затем в других театрах в СССР и за рубежом. В 1928 году — драму «Самоубийца», которая не получила разрешение Главрепеткома на постановку в ГосТиме (поставлена только в 1982 году в Московском театре Сатиры). Вместе с Г. Александровым и В. Массом был соавтором сценария

кинокомедии «Веселые ребята», во время съемок которой вместе с Массом был арестован. Осужден на три года ссылки в г. Енисейск. После начала Великой Отечественной войны направлен в ансамбль песни и пляски НКВД, участник фронтовых бригад. Работал в театре на Таганке в Москве. Автор русского перевода текста оперетты Штрауса «Летучая мышь». Лауреат Сталинской премии II степени.

Якобсон Роман Осипович (1896–1982) — крупнейший российский и американский лингвист, литературовед. Автор академических трудов по общей теории языка, фонологии, морфологии, грамматике. Окончил Московский университет. Основатель Московского лингвинистического кружка. Близкий друг В. В. Маяковского. Работал в полпредстве СССР в Праге. Должен был быть уволен с должности как беспартийный, но, благодаря позиции полпреда Антонова-Овсеенко, продолжал работать на старой должности. Защитил диссертацию в Немецком университете в Праге, преподавал в Брно. С началом Второй мировой войны переехал в Данию, а затем в США. Профессор Гарварского университета. В 1962 году был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

Библиография

Книги, статьи, монографии

1. Александровский Ю. В. Авторское право. Закон 20 марта 1911 года. Исторический очерк, законодательные мотивы и разъяснения //СПб.: Товарищество по изданию новых законов. 1911. 180 с.

2. Авербах Л. О некоторых задачах ФОСП: Доклад на пленуме Совета ФОСП И октября 1930 года И На литературном посту. 1930. № 20.

3. Агитатор-пропагандист, Владимир, 1922, № 5.

4. Амфитеатров А. Идол самодержавия // Русская воля. 1917. № 28.

5. Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. // Под общей редакцией Р. Герра. М.: Вагриус. 2005. 714 с.

6. Андреев Л. Губернатор // Леонид Андреев. Полн. собр. соч. Т. 2. М.: Художественная литература. 1990.

7. Андреев Л. Н. Дневник сатаны. Сборник. М.: ACT 2018.

8. Андреев Л. Н. Жили-были. Большой шлем. Кусака. Родная речь. № 88. М.: 1917.

9. Астахов Г. А. Алая нефть. М.: 1918.

10. Антимонов Б. С., Флейшиц Е. А. Авторское право. М.: Госиздат. 1957.

11. Асеев Н. Маяковский начинается // Николай Асеев. Повесть в стихах, 17 главах, с эпилогом. М.: Советский писатель. 1940.

12. Асеев Н. Н. Отрывки поэмы. Собр. Соч. в 5-ти томах. Т. 5. М.: Художественная литература, 1964.

13. Акунин Б. Писатель и самоубийство. Изд. Захаров. М.: 1999.

14. Ахматова А. А. Колыбельная. 1915. Собрание соч. в 6-ти томах. М. Эллис Лак. 1998.

15. Ахматова А. А. Листки из дневника. Собрание соч. в 6-ти томах. М. Эллис Лак. 1998.

16. Бабель И. Конармия. // Исаак Бабель. Повесть. М. Государственное издательство. 1927.

17. Бабюк М. И. К вопросу о бюджетных характеристиках советской печати периода НЭПа. //Экономика СМИ. № 1. 2016.

18. Бальмонт К. Д. «Люба мне буква К…» // Константин Дмитриевич Бальмонд. Собр. соч. в 7 томах. М.: Книговек. 2010.

19. Бакунцев А. В. «Литературное воровство» в эмигрантской прессе 1920-х гг. Газета «Последние известия» (Ревель ⁄ Таллин) // Медиаскоп. 2016. Вып. 3. www.mediascope.ru.

20. Безелянский Ю. Н. Опасная профессия: писатель. Изд. Человек, 2012.

21. Безыменский А. Комсомолия. Страницы эпопеи. М-Л. ГИЗ. 1924.

22. Белоконский И. П. По тюрьмам и этапам. Орел. 1887.

23. Белковец Л. П., Белковец С. В. Экономическая политика Советской России (СССР). 1920–1930-е гг. [Электронный ресурс] www.e-notabene.ru.

24. Бердяев Н. А. Л. Троцкий. Моя жизнь. Новый Градъ № 1.

25. Беляцкин С. А. Новое авторское право в его основных принципах. — СПб., 1912.

26. Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов 1917–1956 // под общ. ред. акад. А. Н. Яковлева; состав. Л. В. Максименков. М.: МФД: Материк, 2005.

27. Богданов С. В. Самоубийства в СССР и США в 1920-е гг. Особенности национальных трагедий. Вести. МГУ сер. 18. Социология и политология. 2010. № 1.

28. Булгаков М. А. Самогонное озеро // Михаил Афанасьевич Булгаков. М.: Современник, 1990.

29. Булгаков М. А. Дни Турбиных (Белая гвардия). Роман. Т. 2. Париж, 1929.

30. Булгаков М. А. Тайному другу. Т. 1 Записки покойника. Автобиографическая проза. Азбука-классика СПб.: 2002.

31. Булгаков М. А. Пьесы 20-х годов. Л., 1989.

32. Брауде И. В уголовном суде. Из записок защитника 1922–1928. Юридическое Изд. Наркомюста УССР. 1929.

33. Бромберг А. Г. Жизнь и творчество В. Маяковского. М.-Л. Детгиз. 1950.

34. Брик Л. Ю. Пристрастные рассказы. // Лили Юрьевна Брик. М.: Деком. 2011. 363 с.

35. Брюхоненко Н. Пережитое. // Катанян В. В. Современницы о Маяковском.

36. Брюсов В. Я. Избранные сочинения в двух томах, Т. 2, М., 1955.

37. Бивор Э. Гражданская война в Испании 1936–1939. // Энтони Бивор. Изд. Азбука-Аттикус, 2018.

38. БИЧ. Еженедельный журнал политической сатиры. № 1.

39. Блудницкий О. В. Женщины-террористки России. Бескорыстные убийцы. Изд. Феникс. Ростов-на-Дону: 1996.

40. Быков Д. Л. Календарь. Разговоры о главном. И Дмитрий Львович Быков. М.: ACT. Астрель. 2011. 1358 с.

41. Быков Д. Л. Маяковский. Самоубийство, которого не было. Сборник лекция для чтения. М.: Лекторий «Прямая речь». 2016. 50 с.

42. Быков Д. Л. Тринадцатый апостол. Маяковский. Трагедия-буфф в шести действиях. М.: Молодая гвардия. 2016.

43. В том, что умираю, не вините никого?.. Следственное дело В. В. Маяковского. Документы, воспоминания современников. // М.: ЭЛЛИС Лак 2000. 663 с.

44. Ваксберг А. И. Лиля Брик. Жизнь и судьба. М.: 1998.

45. Валюженич А. Пятнадцать лет после Маяковского. Т. 1. Лиля Брик — жена командира (1930–1937). Кабинетный учёный. Москва-Екатеринбург. 2015.

46. Валюжевич А. Пятнадцать лет после Маяковского. Т. 2. Последние годы Осипа Брика (1938–1945). Кабинетный ученый. Москва-Екатеринбург, 2015.

47. Вестник театра. М.: 1921, № 82, 8 февраля.

48. Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП (б) — ВКП (б). ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. Под общ. Редакцией академика А. Н. Яковлева. М.: 1999.

49. Вопросы литературы, 2003. № 5.

50. Гайдар А. П. Сборник рассказов. М.: Детская литература, 1960.

51. Геровский А. Иза и сиготский процесс. [Электронный ресурс] www.ukrstor.com.

52. Гернет М. Н. Избранные произведения. М.: Юридическая литература, 1974.

53. Гернет М. Н. В тюрьме. Очерки тюремной психологии. Второе изд. Юридическое издательство Украины, 1930.

54. Гессен Ю. И. Закон и жизнь. Как создавались ограничительные законы о жизни евреев в России. СПб.: Типография А. Г. Розена, 1911. С. 176–177.

55. Гессен И. В. Архив русской революции. Т. 7–8. М.: Терра // Политиздат, 1991. С. 257–258.

56. Гиндин В. Психопатия в русской литературе. // М.: Когито-Центр. 2005. 300 с.

57. Гордон М. В. Советское авторское право. М. Госюриздат. 1955. 232 с.

58. Головкова Л. Цензура товарищей с маузером. Новая газета. № 37, 7 апреля 2014 г.

59. Голодный М. С. Судья ревтрибунала. БВЛ. № 179. Советская поэзия Т. 1. Художественная литература. М.: 1977.

60. Галузо И. Из истории национальной политики Временного правительства (Украина, Финляндия, Хива). Запись заседаний Юридического совещания Временного правительства 12–13 июня 1917 г. относительно предъявленного Украинской Центральной радой требования автономии Украины. ЦГАОР, ф. Юридич. совещания при Врем, пр-ве. Красный архив. Т. V (30), С. 46–79.

61. Горький А. М. Карамора. // Алексей Максимович Горький. Рассказы 1922–1924 гг. Изд. «Книга», 1925.

62. Горький М. и советская печать. Кн. 1. Изд. Наука. М.: 1964.

63. Горький М. О современности. Статьи 1905–1916 гг. Второе изд. Изд. Парус. Птг. 1918.

64. Голоднюк И. В. Ольга Владимировна Маяковская. Маяковский продолжается. // Сборник Научных статей и публикаций архивных материалов. М. 2009.

65. Гойхбарг А. Национализация банков перед иностранными судами // Еженедельник советской юстиции. 1925 № 24. С. 155–156.

66. Гофмейстер А. Портреты, ж. Иностранная литература. 1962. № 8.

67. Гидиринский В. И. Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен. Array Лит-агент «ПСТГУ» М.: 2010.

68. Гуревич Л. Литература и эстетика. Критические опыты и этюды. Книгоиздательство «Русская мысль». М.: 1912.

69. Глаголин Б. Ещё о «МОБе» // Театральная и кино-газета. Харьков: № 20 от 10 марта 1925 г. 316 с.

70. Главное справочное бюро в Константинополе, 1920–1922 гг. Именные списки беженцев и чинов Русской Армии. Сборник документов. Выпуск 1. Составитель A. В. Ефимов. М.: 2022.

71. Даль В. И. Толковый словарь русского языка. Иллюстрированное издание. М.: ЭКСМО. 2010.

72. Дневник Елены Булгаковой // Гос. б-ка СССР им. В. И. Ленина; сост., текст, подгот. и коммент. B. Лосева и Л. Яновской; вступ. ст. Л. Яновской. М.: Изд-во «Кн. палата», 1990.

73. Достоевский Ф. М. Два самоубийства. //Полн. собр. соч. в 30 т. Т. 23. С. 407.

74. Достоевский Ф. М. Дневник писателя. 1876. Июнь. Глава 2. IV. Утопическое понимание истории. //Ф. М. Достоевский Собр. соч. в 15 т. СПб.: Наука, 1994. Т. 13.

75. Евдошенко Н. В. Финансовые взаимоотношения между И. А. Буниным и комитетом помощи русским писателям и ученым во Франции. Вестник Московского государственного областного университета. Серия: История и политические науки. № 1, 2019.

76. Евтушенко Е. А. Завещание Симонова. Собр. Соч. Т. 7. М.: Эксмо.

77. Есенин С. А. Край любимый // Сергей Александрович Есенин. Собр. соч. М.: Художественная литература. 1966.

78. Езерский Н. Почему нельзя верить немцам. М.: 1917.

79. Ермолинский С. А. О времени, о Булгакове и о себе. М.: Аграф, 2001.

80. Жбанков Д. Современные самоубийства // Современный мир. 1910. Март. № 3. С. 47–48.

81. Жбанков Д. Половая преступность // Современный мир. 1910. 1909. Июль. № 7. С. 67–68.

82. Жирнов Е. Члены Верховного суда тоже брали взятки. Коммерсантъ-Власть. 11.08.2008.

83. Загорский М. Как реагирует зритель. Журнал «Леф» М.: 1924, № 2.

84. Займовский С. Е. Авторское право (справочное пособие для издателей, авторов, переводчиков, художников, композиторов и сценических деятелей). // Изд. 2-е. М.: Издание юридического книжного магазина «Правоведение» И. К. Голубева. 1914. 132 с.

85. Звягинцев В. Е. Суд над судьями. Издательские решения. М.: 2017.

86. Зензинов В. М. Беспризорники. Париж: Современные записки, 1929. — 327 с.

87. Зив Г. А. Троцкий. Характеристика (по личным воспоминаниям). Нью-Йорк. Изд. Народоправство. 1921.

88. Зыгарь М. Империя должна умереть. История русской революции в лицах. 1900–1917. М.: Альпина паблишер. 2017. 2197 с.

89. Ильин И. А. Зависть как источник бедствий. Сборник статей «Наши задачи» (1948–1954 гг.). Т. II. Париж: Издание Русского Обще-Воинского Союза, 1956.

90. Искандер Ф. Ласточкино гнездо. Рассказы. Изд. Фортуна лтд. 1999. 440 с.

91. Каменский В. В. Юность Маяковского. // Тифлис: Заккнига, 1931. 84 с.

92. Каменский В. В. Жизнь с Маяковским. М. 1940.

93. Катанян В. В. Лиля Брик. Жизнь. Изд. Захаров. М.: 2016. 288 с.

94. Катаев В. Алмазный мой венец. Собр. соч. в 10 томах. Т. 7. М.: Художественная литература, 1984.

95. Кассиль Л. А. Талант, не страшившийся будней. Родченко А. М. М.: Советский художник. 1984.

96. Камышев В. Г. Права авторов литературных произведений. М.: Юридическая литература, 1972. — 184 с.

97. Кацис Л. Ф. Владимир Маяковский. Роковой выстрел. ACT. М.: 2008, 440 с.

98. Клопова М. Э. Русины, русские, украинцы. Национальные движения восточнославянского населения Галиции в XIX — начале XX века. Изд. Индрик. 2016. 282 с.

99. Кравчинский М. Песни и развлечения эпохи НЭПА. И Н. Новгород. ДЕКОМ. 2018.

100. Красный архив управления НКВД СССР. Т. I–VI. ОГИЗ, Госполитиздат. 1928.

101. Красный архив управления НКВД СССР. Т. III (10) Н. И. Сидоров «Григорий Гольденберг в Петропавловской крепости». С. 328–331. 1925.

102. Красный архив управления НКВД СССР. Т. V (30). Исповедь Григория Гольдберга. Предисл. Р. Кантора. С. 117–183. 1928.

103. Красный меч. Орган Политотдела Особого Корпуса В. УЧ. К. № 1, 18 авг. 1919.

104. Кручёных А. К истории русского футуризма. Воспоминания и документы. Гилея. М.: 2006.

105. Кручёных А. При гробовщике. 1912.

106. Крученых А., Клюн И., Малевич К. Тайные пороки академиков. М.: 1916.

107. Кручёных А. Е. Чорная тайна Есенина. Издание автора. М.: 1926.

108. Кручёных А. Е. Приёмы Ленинской речи. К изучению языка Ленина. 3-е изд. Издательство Всероссийского союза поэтов. М.: 1928.

109. Крыжан А. В. Бюрократизм и злоупотребления в местных советских учреждениях юстиции (конец 1920-х — начало 1930-х).

110. Кобяков С. Красный суд. Впечатления защитника в революционных трибуналах. Архив русской революции. Под ред. И. В. Гессена. Т. 7. Берлин: 1925.

111. Коллонтай А. М. Дорогу крылатому Эросу! (письмо к трудящейся молодежи) // Молодая гвардия. — 1923. — № 3. С. 113–124.

112. Кодрянская Н. В. Алексей Ремизов. Париж: Б.и. 1959.

113. Климова Н. Письмо перед казнью. Просвещение, 1908.

114. Кульбин К. И. Свободная музыка. Применение новой теории художественного творчества к музыке. Военная типография. СПб.: 1909.

115. Кутаренкова Т. С. Русская периодическая печать во Франции в 1920-х гг.: Типология и проблемы развития.

116. Ларин Ю. Частный капитал в СССР. М., 1924.

117. Лаговиер Н., Мокеев В. Суд и прокуратура в борьбе с бюрократизмом и волокитой. Под редакцией Н. В. Крыленко. Юридическое изд-во НКЮ РСФСР. М.: 1929.

118. Лезинский М. Малоизвестное письмо Сергея Есенина к Троцкому. [Электронный ресурс] www.proza.ru.

119. Лисицына Е. А. Проблемы наследственного права в первых декретах Советской власти (1918–1922 гг.) [Электронный ресурс] www.cyberleninka.ru.

120. Лукашевич Платон. Чаромутие или священный язык магов, волхвов и жрецов. СПб. 9 сентября 1846 г.

121. Лесков Н. С. Еврей в России: несколько замечаний по еврейскому вопросу. Государственное издательство. Петроград, 1920.

122. Лесневский С., Радзишевский В. В. Маяковский. Флейта-позвоночник. Трагедия, стихотворения, поэмы. 1912–1917. М.: Прогресс-Плеяда, 2007.

123. Лихачев Д. С. Мелочи поведения // Заметки и наблюдения: из записных книжек разных лет. Л.; Советский писатель. Ленингр. отд., 1989. С. 316–347.

124. Лесгафт П. Ф. Письмо в редакцию «С.-Петербургских ведомостей» 14 сентября 1871 г. «Что творится в Казанском университете». Программы лекций П. Ф. Лесгафта. Правки о нем департамента полиции в 1893–1902 гг. ЦГИАМ, ф. Д. П.

125. Лившиц Б. Полутороглазый стрелец: Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л. 1989. С. 435.

126. Леккерт Гирш и его покушение. Красный архив. Т.П (56). 1926. ЦГИАМ, ф. ДП.

127. Литературная матрица. Учебник, написанный писателями. В 2 т. М. СПб. Л ИМБУС ПРЕСС. 2010.

128. Лозман Е. Л. О завещательной свободе. Еженедельник советской юстиции. № 26–27, 1922.

129. Манифесты итальянского футуризма. Собрание манифестов. Пер. В. Шершеневича. Типография Русского товарищества. М. 1914.

130. Мандельштам О. Э. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. М., 2001.

131. Мандельштам О. Э. Потоки халтуры [1929] // Мандельштам О. Э. Собр. соч.: В 4 т. ⁄ Под ред. проф. Г. П. Струве и В. А. Филиппова. М., 1991. Т. 2.

132. Мандельштам О. Э. Четвёртая проза. Избранное. 2 т. Интерпринт. М.: 1991.

133. Маяковский В. В. Солдаты Дзержинского. // Маяковский с нами: избранные произведения В. В. Маяковского. М. Л. Государственное издательство Детской литературы НКП РСФСР. 1942. С. 34

134. Маяковский В. В. Я сам. // Владимир Владимирович Маяковский. Полн. собр. соч. в 13-ти томах. АН СССР. Институт мировой литературы им. А. М. Горького. Государственное издательство Художественной Литературы. М. 1961. Т. I.

135. Маяковский В. В. Война объявлена. 1914 // ПСС. Т. I. С. 64.

136. Маяковский В. В. Верлен и Сезан // ПСС Т. VI. С. 204.

137. Маяковский В. В. Ночь. 1912 // ПСС Т. I. С. 33.

138. Маяковский В. В. Советская азбука. 1919 // ПСС Т. II. С. 92–95.

139. Маяковский В. В. Взяточники // ПСС Т. VII. С. 134.

140. Маяковский В. В. Венера Милосская и Вячеслав Полонский // ПСС Т. VIII. С. 111.

141. Маяковский В. В. Человек. Поэма // ПСС Т. I. С. 243.

142. Маяковский В. В. Клоп // ПСС Т. XII. С. 185.

143. Маяковский В. В. Кандидат из партии // ПСС Т. Х. С. 45.

144. Маяковский В. В. Голос Красной площади // ПСС Т. VIII. С. 139.

145. Маяковский В. В. Люблю // ПСС. Т. IV. С. 83.

146. Маяковский В. В. Дачный случай // ПСС Т. IX. С. 142.

147. Маяковский В. В. Строители коммуны // ПСС Т. III. С. 44.

148. Маяковский В. В. Как работает республика демократическая? // ПСС. Т. IV. С. 32.

149. Маяковский В. В. Владимир Ильич Ленин. Поэма. И Полн. собр. соч. Т VI. С. 231.

150. Маяковский В. В. Облако в штанах. Поэма // Поли, собр. соч. М.: Гос. издательство Художественной Литературы. Т. I. С. 173.

151. Маяковский В. В. Москва в огне. ПСС. Т. XI. Киносценарии и пьесы.

152. Маяковский В. В. Агитация и реклама. // ПСС Т. XII. С. 57.

153. Маяковский В. В. Умер Виктор Владимирович Хлебников. журн. «Красная новь», М., 1922, книга 4, июль — август.

154. Маяковский В. В. Письмо писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому // ПСС. Т. VII. С. 206.

155. Маяковский В. В. Вам! // ПСС. Т. I. С. 75.

156. Маяковский В. В. Нате! // ПСС. Т. I. С. 56.

157. Маяковский В. В. Сергею Есенину// ПСС. Т. VII. С. 100.

158. Маяковский В. В. В повестку дня // ПС.С Т. VII. С. 139.

159. Маяковский В. В. Домой // ПСС. Т. VII. С. 92.

160. Маяковский В. В. Мистерия-буфф // ПСС. Т. II. С. 167.

161. Маяковский В. В. Флейта-позвоночник. Трагедия.// ПСС. Т. I. С. 197.

162. Маяковский В. В. Господин «народный артист». // ПСС. Т. VIII. С. 120.

163. Маяковский В. В. 13 лет работы. // изд. ВХУТЕМАС, 1922.

164. Маяковский В. В. Сор в ящик. // Заказ издательства «Вопросы труда». 1929.

165. Маяковский В. В. Каждый сам себе ВЦИК, 1928. // ПСС. Т. IX. С. 195.

166. Маяковский В. В. Долг Украине. 1926. // ПСС. Т. VII. С. 229.

167. Маяковский В. В. Перекопский энтузиазм! // ПСС. Т. X. С. 7.

168. Маяковский В. В. Чудовищные похороны. 1915 // ПСС. Т. I. С. 97.

169. Письмо О. В. Маяковской — А. А., Л. В. Маяковским. ГММ. КП № 19870.

170. Маяковский В. В. Заявление в Юридический отдел МГСПС от 6 августа 1921 г.

171. Маяковский В. В. Письмо о футуризме. Полн. собр. соч. Т. XIII. АН СССР Гос. издательство художественной литературы. М. 1961. С. 56–58.

172. Маяковский продолжается. Сборник научных статей и публикаций архивных материалов № 2. Деп. культуры г. Москвы, Гос. музей В. В. Маяковского. М. 2009. 407 с.

173. Маяковский продолжается. Сборник научных статей и публикаций архивных материалов № 3. М. Деп. культуры г. Москвы, Гос. музей В. В. Маяковского, Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН. 2016. 456 с.

174. Марков П. А. О театре. В 4 т. М.: Искусство, 1977. Т. IV. Дневник театрального критика: 1930–1976. 639 с.

175. Мариенгоф А. Бессмертная трилогия. М. Вагриус. 2006. 749 с.

176. Маринетти Т. Как соблазнять женщин. Кухня футуриста. ⁄ Филиппо Томмазо Маринетти. Пер. с ит. И. Ярославцевой. — М. Текст, 2017. — ПО с.

177. Маринетти Т. Манифесты итальянского футуризма. Тип. Русского товарищества. М. 1914. 77 с.

178. Максимов С. А. Сибирь и каторга, в 3-х частях И СПб.: издание В. И. Губинского. 1900.

179. Малапарте К. Бал в Кремле. Редакция Елены Шубиной. Изд. ACT. М. 2019.

180. Морозов К. Н. «Это так не было»: дискуссии о терроре в эсеровской партии в годы Гражданской войны.

181. Мендельсон А. Л. Итоги принудительной трезвости и новые формы пьянства. Доклад Противоалкогольному Совещанию Общества Русских Врачей в память Н. И. Пирогова в Москве. Издание Российского Общества борьбы с алкоголизмом. Петроград, Государственная Типография, 1916.

182. Миленкович Т. Общество русских ученых в Югославии, 1921–1940 // Сб. Русская эмиграция в Югославии. М., 1996. С. 136.

183. Морчадзе И. И. Владимир Владимирович Маяковский. Кн. Маяковский в воспоминаниях современников. М.: 1963.

184. Мулукаев Р. С. К вопросу об историческом опыте борьбы с терроризмом. Труды Академии управления МВД России. 2019. № 4 (52).

185. Мусатов В. В. Лирика Осипа Мандельштама. Эльга-Н-Центр. Киев: 2000.

186. Мусоргский. Литературное наследие. М.: 1971.

187. Назаров О. Изгнание Троцкого. [Электронный ресурс] www. историк, рф.

188. Накануне пленума РАПП // Напостовство сегодня: Сб. статей// Красная газета, 1930.

189. Наши жалобы — глас вопиющего в пустыне. Судьба русских солдат французского иностранного легиона. 1920–1925 гг. // Сост. З. С. Бочарова // Исторический архив. 2011. № 2. С. 131–147.

190. Недошивин В. М. Прогулки по Серебряному веку. Санкт-Петербург. ACT М.: 2010. 512 с.

191. Немировская И. А. Историческая загадка двух детских вокальных циклов Мусоргского.

192. Никулин В. В. — Правовые и социальные аспекты брачно-семейных отношений в советской России (1917–1920-е годы) // Genesis: исторические исследования. — 2016. — № 6.

193. Новое о Маяковском // АН СССР. Отделение лит. и яз. — М.: Изд-во АН СССР, 1958. — 630 с.: Литературное наследство ⁄ Ред.: В. В. Виноградов, И. С. Зильберштейн, С. А. Макашин, М. Б. Храпченко; Т. 65.

194. Одоевцева И. В. Ненароком. [Электронный ресурс] www.rustih.ru.

195. Олеша Ю. Книга прощания. М. Вагриус. 1999.

196. Ознобишин Н. Н. Искусство рукопашного боя. 1930.

197. Палибин Н. В. Записки советского адвоката 20-е-30-е годы. YMCA-PRESS. Париж: 1988.

198. Панин А. Я подвергаюсь непрерывной и систематической травле… Родина, 2016. № 11.

199. Панкеев И. А. Российское авторское право XX века в нормативных актах. Вести. Моск. Ун-та. Сер. 10. Журналистика. 2011 № 3.

200. Перцов В. О. Маяковский. Жизнь и творчество. Изд. Творчество. Т. 1. М.: Художественная литература. 1978.

201. Поливанов Н. Д. О немецком засилии // Н. Поливанов — 2-е изд. — Пг.: Общество 1914 год.

202. Политическая история. М.: 1999.

203. Полищук Н. С. «Обряд как социальное явление» (на примере «красных похорон») «Советская этнография» № 6, 1991 г.

204. Плотников К. И. История литературной организации Всеросскомдрам. Дисс. на соиск. ученой степени канд. филол. наук. ИМЛ РАН им. А. М. Горького, 2015.

205. Пришвин М. Дневники 1926–1927 гг. М.: Русская книга, 2003.

206. Пришвин М. М. Дневники 1936–1937. СПб, Росток. 2010.

207. Прилепин З. Непохожие поэты. Трагедии и судьбы большевистской эпохи: Анатолий Мариенгоф. Борис Корнилов. Владимир Луковской. Молодая гвардия. 2016.

208. Пильняк Б. Рождение человека. Сборник. Главлитиздат. 1935.

209. Политическое положение России накануне февральской революции в жандармском освещении. Предисл. М. Покровского, подг. И. Р. Гелис. Красный архив Т. IV (17) С. 3–35. 1926.

210. Пощечина общественному вкусу. Альманах. СПб. Издание ГЛ. Кузьмина. 1912.

211. Первое мая в царской России 1893–1916 гг. Сб. документов. М.: Госполитиздат, 1939. ЦГИАМ, ф.ф. ДП, МЮ, Моск. Охр. Отд.

212. Петиция литераторов Николаю II в 1895 г. Сообщ. С. Любимов. 1927, Красный архив Т. I (20) С. 237–240. ЦГИАЛ, ф. Гл. упр. По делам печати. Из черновых бумаг К. П. Победоносцева.

213. Прокопов Т. В Владимир Маяковский. По мостовой моей души. Очерки, статьи, письма // М.: Изд. ACT. 2018.

214. Рерих Ю. Н. Дневник экспедиции в Тибет (1926–1928). Публ. В. А. Росов // Ю. Н. Рерих. Тибет и Центральная Азия. Т. II: Статьи. Дневники. Отчёты. — М.: Рассанта, 2012.— С. 79–164.

215. Реформатская Н. В. С Ахматовой в Музее Маяковского //Воспоминания об Анне Ахматовой. М.: Советский писатель, 1991.

216. Ремизов А. М. Иверень. Загогулины моей памяти. Собр. Соч. в 8-ми томах. Т. 8. М.: Русская книга. 2000–2002, СПб.: Изд. Росток. 2015–2018.

217. Романов Б. 9-е января 1905 г. Доклады министра финансов В. Н. Коковцева Николаю II6 января 1905 г. — о стачке Путиловского и других заводов. Красный архив Т. IV–V (11–12), 1925. С. 1–25.

218. Родченко А. М. Статьи. Воспоминания. Автобиографические записки. Письма. М.: Советский художник, 1982.

219. Ройзман М. Д. Все, что помню о Есенине. М.: Советская Россия, 1973.

220. Розанов В. В. О самоубийствах. Собр. Соч. Т. 21. Статьи и очерки 1911. М.: 2008.

221. Рождественский В. А. Игорь Северянин. Библиотека поэта. Малая серия. 3-е изд. Советский писатель. 1979.

222. Ронге М. Разведка и контрразведка. СПб. 2004.

223. Русский народный союз им. Михаила Архангела: программа и устав // Колокол. 1909. № 692. С. 29.

224. Сарнов Б. Маяковский. Самоубийство. М.: Эксмо. 2006. 672 с.

225. Солдатское письмо о «9 января». Красный архив Т. VI (25). С. 188.

226. Северянин И. Колокола собора чувств // Отд. Изд. Юрьев-Тарту: Изд. Вадим Бергман. 1923.

227. Серебровский В. И. Очерки советского наследственного права. М., 1953. С. 17.

228. Садиков П. К истории последних дней царского режима (1916–1917 гг.) Переписка кн. Юсуповых, жены Председателя IV Гос. думы Родзянко и в. кн. Дмитрия Павловича. Красный архив. Т. I. (14). С. 227–249.1926.

229. Смеляков Я. В. О Маяковском. Альманах «Поэзия» № 10, 1973.

230. Смеляков Я. В. Я обвиняю. Наш современник, 2013.

231. Солженицын А. И. Двести лет вместе (1795–1995). Ч. I. Исследования новейшей русской истории. М.: Русский путь, 2001. С. 259.

232. Сенюшкин Ф. Формы и методы производственной пропаганды. //Журнал «Вестник агитации и пропаганды». М.: № 9–10. 1921. С. 61.

233. Сергеев А. А. Переписка Николая II и Марии Федоровны (1905–1906 гг.) Предисл. М. Н. Покровского. Красный архив Т. III (22). 1927. С. 153–209.

234. Сведения из области военного дела за границей. Военно-научный иллюстрированный журнал. Издание Штаба Варшавского военного Округа. 1909.

235. Симонова-Хохлакова Л. Х. Из воспоминаний о Фёдоре Михайловиче Достоевском, www.dostoevskiy-lit.ru

236. Симбирцев И. Спецслужбы первых лет СССР. 1923–1939: на пути к большому террору. Изд. Центрполиграф. М.: 2008.

237. Сорокин П. Современное состояние России. Пг.: 1922.

238. Солод В. Ю. Литературное наследие А. С. Пушкина и авторское право в России первой половины XIX века. // М Книжный мир. 2019.

239. Суровцева Е. В. Демьян Бедный и Сталин. По материалам переписки ⁄ Е. В. Суровцева. — Текст: непосредственный // Филологические науки в России и за рубежом: материалы III Междунар. науч. конф, (г. Санкт-Петербург, июль 2015 г.)

240. Скотт В. Песнь последнего менестреля. Собр. Соч. в 20 т. М-Л. Художественная литература. 1965.

241. Стечкин С. Я. Рясы. Гапон. Очерк. Журнал «Мир» СПб.: 1909, № 2.

242. Толстой А. Н. Гадюка. Повесть об одной девушке. // Алексей Николаевич Толстой. Библиотека «Огонёк». № 439. М.: Акц. Изд. о-во «Огонёк». 1929.

243. Толстой И. Забытая проза Владимира Варшавского. [Электронный ресурс] www.svoboda.org.

244. Томсинов В. А. Правовая мысль русской послереволюционной эмиграции. «Законодательство». 2001. № 12. С. 80–83. 2002. № 1. 86–90. № 2. С. 88–91.

245. Тепляков А. Г., Шиловский Д. М. Маяковский, Брики и чекисты. Идеи и идеалы. 2019. Т. 11. № 4, часть 2.

246. Тепляков А. Г. Сибирь. Процедура исполнения смертных приговоров в 1920–1930-х годах. Альманах «Голоса Сибири», Кемерово. Вып. 4. 2006.

247. Трунин М. Маяковский от А до Я. [Электронный ресурс] www.arzamas.academy.

248. Томсинов В. А. Правовая мысль русской послереволюционной эмиграции. «Законодательство». 2001. № 12.

249. Толовникова О. В. Документы РГВА о трагической судьбе В. Э. Мейерхольда. Вестник архивиста. 16.10.2010. [Электронный ресурс] www.veatarchive.ru.

250. Трифонов С. Т. Воспоминания. ЦГАЛИ, Ф. 1924, ед. хр. 500; Протокол допроса Трифонова. — ГИАМО, ф. 32, 1908.

251. Третьяков С. Хочу ребёнка. Пьеса. [Электронный ресурс] www.ruthenia.ru.

252. Третьяков С. Слышишь, Москва?! Агит-гиньоль в 4-х действиях. Всероссийский пролеткульт. М.: 1924.

253. Тяжельникова В. С. Самоубийства коммунистов в 1920-е годы. // Отечественная история — 1998. № 6. С. 158–173.

254. Филантьев Э. Н. Главная тайна горлана-главаря. Кн. 1. Ушедший сам. Эффект Фильм. 2017.

255. Филимонов И. Н. Травматический невроз: по материалам войны 1914–1918 гг.

256. Фирсова Н. Ф. «Нотное дело» Василия Бесселя как опыт рекомендательной нотографии в музыкальной культуре России начала XX века. (ЦГИА СПб. Фонд 294 Торговый дом «Василий Бессель и К» — музыкальное издательство с собственной нотопечатней. Петроград 1875–1918).

257. Февральский А. Первая советская пьеса «Мистерия-буфф». В. В. Маяковского. М.: Сов. Писатель. 1971.272 с.

258. Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. 1923–1929. Центрполиграф. Серия: Всемирная история. М.: 2013.

259. Флейшиц Е. А. Избранные труды по гражданскому праву. Соч. в 2 т. М.: Статут, 2015.

260. Фокин П. Е. Маяковский без глянца // М.: ЗАО ТИД «Амфора», 2008.

261. Фойницкий И. Я. Уголовное право. Учение о наказании: лекции. // СПб. Типография Х. Ш. Гельперн. 1886. 450 с.

262. Фрейдин Ю. Н. Эрдман и его пьеса «Самоубийца» в «Воспоминаниях» Н. Я. Мандельштам. [Электронный ресурс] www.wikireading.ru.

263. Фрезинский Б. Литературная почта Карла Радека И Вопросы литературы. 1993. № 3.

264. Хармс Д. Мама Няма аманя. Стихотворения. 1928.

265. Ханси В. Исторические аспекты наследования в дореволюционной, советской и современной России. Молодой учёный № 12. 2014.

266. Ханин Д. Два пути литературного молодняка // Писатели комсомола. М.-Л., 1928.

267. Хейфец И. Я. Авторское право. // М.: Советское законодательство. 1931. 216 с.

268. Хлебников В. Заклятие смехом, сб. Студия импрессионистов. СПб. 1910.

269. Ходасевич В. Ф. О Маяковском. Париж. Возрождение. 1930.

270. Ходасевич В. Ф. Декольтированная лошадь. 1927.

271. Хубов Г. Н. Мусоргский. Изд. Музыка. М.: 1969.

272. Цветаева М. И. Собр. Соч. в 7 т. М.: Эллис Лак. 1994.

273. Цветаева М. И. Маяковскому. Поэтический цикл. 1930.

274. Цветаева М. Письма В. Булгакову. — Прага, 1992.

275. Цветкова Г. А. История сбора авторского гонорара с церквей: грехопадение драмсоюза. [Электронный ресурс] www.ciberleninka.ru.

276. Чернышевский Н. Г. Что делать? // Роман. М.: ОГИЗ-Гослитиздат. 1947.

277. Черешнев В. А. Из истории академических учреждений (Реформирование Академии наук в прошлом и настоящем).

278. Чуковский К. И. Уот Уитман. Поэзия грядущей демократии. Изд. четвертое, дополненное. Издание Петроградского Совета Рабочих и Красы. Депутатов. 1919.

279. Чуркин С. А., Линдер И. Б. Спецслужбы России за 1000 лет. Серия Историческая библиотека. Рипол-Классик, 2020.

280. Чубаровщина. По материалам судебного процесса. М.-Л.: ГИЗ. 1927.

281. Шаляпин Ф. Страницы из моей жизни (Автобиография) // Федор Иванович Шаляпин. Л.: Рабочее издательство «Прибой». 1926.

282. Шестаков А. В. Кружок драматургов. Рев. Сценопись. № 2.

283. Шершневич В. Г. Сердце частушка молитв. Листы имажиниста. Ярославль: Верхне-Волжское кн. Изд., 1997.

284. Шульгин В. В. «Что нам в них не нравится…». Об антисемитизме в России. 2-е издание. Париж.: 1930.

285. Шефтель Я. М. К вопросу о юридическом статусе русских беженцев во Франции // Право и хозяйство. Париж, 1925. № 3.

286. Шидловский С. И. Воспоминания. Берлин: О. Кирхнер и К., 1923.

287. Шрейдер М. П. Воспоминания чекиста-оперативника… Д. 102. Т. 2. Л. 411–412.

288. Шкловский В. Жили-были. // Воспоминания. Мемуарные записи. Повести о времени: с конца XIX века по 1962. М.: Советский писатель. 1964.

289. Шкловский В. За сорок лет. Статьи кино. Изд. Искусство кино. М.: 1965.

290. Щупленков О. В., Щупленков Н. О. Проблемы правовой интеграции русских эмигрантов 1920–1930-х годов // Социодинамика. — 2013. № 12.

291. Эвентов И. Три поэта. Этюды и очерки. Л.: Советский писатель. 1980.

292. Эрдман Н. Самоубийца. // Николай Эрдман. Пьеса. Изд. У-Фактория. 2000.

293. Эренбург И. Л. Коровы в Калькутте. Стихотворения и поэмы. Новая библиотека поэта. Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

294. Эренбург И. Л., Трест Д. Е. История гибели Европы. Государственное издательство Украины. 1924.

295. Юзефович Л. Зимняя дорога. Генерал А. Н. Пепеляев и анархист И. Я. Строд в Якутии. 1922–1923 М.: ACT. 2015.

296. Юргенсон Б. П. соч. [Электронный ресурс] www.jurgenson.org.

297. Юшков П. Д. О том, как Нил всю деревню заразил. Быль в стихах. Уральский Областной Отдел здравоохранения. Свердловск. 1927.

298. Якимов И. Н., Михеев П. П. Допрос. Практическое пособие для допрашивающих. Изд. 2-е. Изд. НКВД. М.: 1930.

299. Янгфельдт Б. Ставка — жизнь. Владимир Маяковский и его круг // М.: изд. Corpvs. 2007. 710 с.

300. Янгфельд Б. Якобсон-будетлянин. Стокгольм, 1992.

301. Яновский В. С. Поля Елисейские. Книга памяти. Пред. С. Довлатова. Пушкинский фонд. СПб.: 1993.

Документы

1. X съезд РКП (б). Протоколы. Партийное издательство. М.: 1922.

2. XI съезд РКП (б). Стенографический отчёт. 27 марта-2 апреля 1922 г. Издательское отделение ЦК РКП (б) М.: 1922.

3. ХШсъездРКП(б). Стенографическийотчёт. 10–21марта 1939 г. ОГИЗ. Государственное издательство политической литературы. М.: 1939.

4. Берия Л. П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. Доклад на собрании Тбилисского партактива 21–22 июля 1935 г. ОГИЗ. Государственное издательство политической литературы. 1939.

5. Бухарин Н. И. О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР. Государственное издательство «Художественная литература». 1934.

6. Доклад Главкома И. И. Вацетиса В. И. Ленину о стратегическом положении Республики и качестве резервов (янв. 1919) // ДГККА. М., 1969.

7. Бюллетень оппозиции № 62–63, февраль 1938.

8. Крупская Н. К. О «Крокодиле» Чуковского. Правда. 01.02.1928.

9. Крыленко Н. В. Классовая борьба путем вредительства. М. Л.: Государственное издательство. 1930 — 6 °C.

10. Ленин В. И. Письмо А. М. Горькому. 15.09.1919. // Поли, собр. соч. Т. 51. С. 47–49.

11. Ленин В. И. Задачи союзов молодежи. Речь на III съезде РКСМ 2 октября 1920 г. Полн. собр. соч. Т. 307 С. 409–410.

12. Луначарский А. В. Мораль с марксисткой точки зрения. — Севастополь: Пролетарий. 1925.

13. Луначарский А. В. Несколько мыслей о самоубийствах. Альманах «Удар». Ред. А. Безыменского. Новая Москва. М.: 1927.

14. Луначарский А. Этюды. Критические и полемические. М.: изд. журнала Правда. 1905.

15. Луначарский А. В. Итоги последнего драматического сезона. Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1926, № 140, 20 июня.

16. Луначарский А. В. Максим Горький. — Призыв. 1924, № 5.

17. Луначарский А. В. Лев Давидович Троцкий. Терроризм и коммунизм. Серия «Азбука революционера» ACT. М.: 2005.

18. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. изд. 2-е. Гос. изд. полит, литературы. 1955. Т. 1.

19. Сталин И. В. Об оппозиции. Статьи и речи 1921–1927 гг. М.-Л. 1928.

20. Сталин И. В. Роль наиболее выдающихся деятелей-партии. «Правда», 6 ноября 1918 г.

21. Сталин И. В. Марксизм и вопросы языкознания. Госполитиздат, 1952.

22. Троцкий Л. Д. Дневники и письма. М., Издательство гуманитарной литературы, 1994.

23. Троцкий Л. Д. Преданная революция. М.: Книга по требованию. 2016. 172 с.

24. Троцкий Л. Д. Перманентная революция. Терроризм и коммунизм. Серия «Азбука революционера» ACT. М.: 2005.

25. Троцкий Л. Д. Литература и революция. Красная новь, 1924. 2-е изд., доп.

26. Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Т. 1–2. 1930. Изд. «Гранит», Берлин.

27. Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М.: Политиздат. 1990.447с.

28. Троцкий Л. Д. Футуризм. Сборник.

29. Троцкий Л. Д. [о русском футуризме] Маяковский. Футуризм. Сборник статей. Сост. В. Д. Сперанский. М.: Кооп. Изд. Мир. 1925.

30. Троцкий Л. Д. Культура будущего. Наброски. 1922.

31. Троцкий Л. Д. Проблемы культуры. Культура переходного периода.

32. Троцкий Л. Д. Литература и революция. Красная новь, 1924. 2-е изд., доп.

33. Trotsky L. D. Trotsky’s diary in exile. Cambridge, London: Harvard univ. press. 1976.

34. Первый Всесоюзный съезд советских писателей 1934. Стенографический отчёт. ГИЗ «Художественная литература». М.: 1934.

35. Познышев С. В. Особенная часть русского уголовного права. Сравнительный очерк важнейших отделов особенной части старого и нового уложений. Издание 3-е, исправленное и дополненное. 1912 г.

36. Стенограмма заседания Бюро Отделения литературы и языка АН СССР. Подготовка текста и комментарии А. Ю. Галушкина и М. А. Фролова 24 февраля 1959 г. Архив РАН. Ф. 456. Оп. 1. Ед. хр. 620. Л. 1–118.

37. Самоубийство Н. П. Шмидта. Переписка Московской судебной палаты с Министерством юстиции. ГИА Москов. обл. ф. Москов. Судеб. Палаты. Печатается по: Красный архив. Т. IV–V (11–12), 1925. С. 467–471.

38. Уголовная репрессия в первые годы революции. Еженедельник советской юстиции, 1922 г. № 3.

39. Центральный архив ФСБ РФ. Архивно-следственное дело Р-4530.

Законы, декреты, постановления

1. Закон Российской империи от 30 июля 1871 г. Полное собрание законов Российской Империи.

Собрание Второе. 12 декабря 1825 — 28 февраля 1881 гг. Тип. II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. СПб.: 1830–1885 гг.

2. Закон Российской империи от 15 июля 1887 г. Полное собрание законов Российской Империи. 1881–1913. Т. 7 (1887). Полное собрание законов Российской Империи.

3. Закон Российской империи от 11 декабря 1879 г. Об основных положениях, имеющих быть руководством при преобразовании тюремной части и при пересмотре Уложения о наказаниях. Полное собрание законов Российской Империи. Т. 54 (1879 — 18 февраля 1880).

4. Высочайший Манифест от 20 июля (1 августа) 1914 г. № -3311, сл. 20 июля 1914 г.

5. Устав уголовного производства от 20 ноября 1864 г. Полное собрание законов Российской Империи. Т. 39 (1864).

6. Устав о Наказаниях, налагаемых Мировыми судьями. 1885. Полное собрание законов Российской Империи. Т. 5. (1885).

7. Уголовное уложение. Высочайше утвержденное 22 марта 1903 г. СПб. 1903. Изд. Н. С. Таганцева. СПБ.: 1904.

8. Закон об авторском праве с изложением рассуждений и материалов на коих он основан. Собрание Узаконений. 1911 г. № 61. СПб. 1911.

9. Гражданский кодекс РСФСР (ред. 1922 г.).

10. Гражданский процессуальный кодекс РСФСР. Издание Отдела Управления Петрогубисполкома. 1923.

11. Уголовное уложение 1911 года. Св. Зак. Т. XV. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича. 1911.

12. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. 1845. Тип. II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. СПб.: 1845.

13. Временное положение о военной цензуре от 20.07.1914 г.

14. Устав уголовного производства от 20 ноября 1864 г. Судебные уставы. Изданные государственною канцелярией. СПб: 1867.

15. Уголовный кодекс РСФСР 1922 г. Издание Военной коллегии Верховного трибунала В. Ц. И. К. — 26 с.

16. Уголовный кодекс РСФСР 1926 г.

17. Кодекс законов РСФСР о браке, семье и опеке от 19 ноября 1926 г.

18. Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 29.12.1917 «О расторжении браков».

19. Декрет СНК РСФСР от 28 апреля 1918 г. «Об отмене наследства»// СУ РСФСР. 1918. № 34.

20. Декрет СНК РСФСР от 20.04.1920 г. № 187 «О национализации запасов книг и иных печатных произведений».

21. Декрет СНК РСФСР 1920 «О выдаче, хранении и обращении с огнестрельным оружием».

22. Декрет СНК РСФСР от 05.04.1921 г. Об утверждении «Положения о дисциплинарных товарищеских судах».

23. Декрет ЦИК РСФСР от 29 декабря 1917 «О государственном издательстве»// СУ РСФСР. 1918. № 14.

24. Декрет ЦИК РСФСР от 28 октября 1917 «О печати».

25. Декрет СНК РСФСР от 10 октября 1919 «О прекращении силы договоров на приобретение в полную собственность произведений литературы и искусства»// СЗ РСФСР. 1919 № 51.

26. Декрет СНК РСФСР от 26 ноября 1918 «О признании научных, литературных, музыкальных и художественных произведений государственным достоянием».

27. Декрет СНК РСФСР от 12 декабря 1921 года № 685 «О частных издательствах».

28. Декрет СНК РСФСР от 7 декабря 1917 № 1 «О суде». Декреты о суде рабоче-крестьянского правительства. Сборник. Сост. Легран. Петроград. 1918.

29. Декрет СНК РСФСР от 10 декабря 1918 года «О сдаче оружия».

30. Декреты о наследовании и дарении. Издание Народного комиссариата юстиции. М.: 1918.

31. Декрет СНК РСФСР от 27 апреля 1918 «Об отмене наследования».

32. Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 12 января 1925 «О введении в действие Положения о налоге с наследств и с имуществ, переходящих по актам дарения».

33. Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 11 октября 1926 «Об авторском праве». [Электронный ресурс] www. LawRussia.ru.

34. Материалы Пленума Верховного суда РСФСР от 19 ноября 1928 года.

35. Положение об устройстве евреев. Поли, собрание законов Российской империи. Соч. 1. Т. 28 № 21547. С. 731.

36. Положение от 14 августа 1881 года «О мерах к сохранению государственного порядка и общественного спокойствия».

37. Преступность и самоубийство во время войны и после неё. Издание ЦСУ СССР. М.: 1927.

38. Право Советской России. Сборник статей, составленных профессорами русского юридического факультета. Выпуск второй. Прага: 1925.

39. Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 15 февраля 1926 «Об отмене максимума наследования и дарения».

40. Постановление ВЦИК РСФСР от 22 мая 1922 «Об основных частных имущественных правах».

41. Постановление ЦИК и СНК СССР от 30 января 1925 об утверждении «Основ авторского права»// Известия ЦИК СССР. № 28, 04.02.1925.

42. Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 08.10.1928 г. «Об авторском праве» // СУ РСФСР, 1928. № 132.

43. Постановление ЦИК и СНК СССР от 10 апреля 1929 «О праве передачи по радио и проводам публичного исполнения музыкальных, драматических и других произведений, а равно лекций и докладов».

44. Постановление ЦК ВКП (б) «О пропагандистской работе в настоящее время». «Правда» 14.07.1935 г.

45. Постановление Всероссийской избирательной комиссии РСФСР от 16 октября 1924 г. «О дополнениях и изменениях Уголовного кодекса РСФСР» (СУ РСФСР № 79. 1924).

46. Постановление ЦИК СССР от 12 ноября 1923 г. об утверждении Положения о Народном Комиссариате Внешней Торговли СССР.

47. Постановление Наркомпроса РСФСР от 18.01.1923 г. «Об объявлении государственной монополии на издание произведений государственным достоянием»// СУ РСФСР, 1923, № 16.

48. Постановление ЦИК и СНК СССР от 30 января 1925 г. «Об основах авторского права».

49. Постановление ЦИК СССР и СНК СССР от 02 октября 1925 г. О введении в действие положения о взимании налогов.

50. Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 21 мая 1928 «Об утверждении и введении в действие „Положения об обеспечении персональными пенсиями лиц, имеющих исключительные заслуги перед республикой“».

51. Постановление СНК РСФСР от 23 июля 1930 «Об увековечивании памяти тов. Владимира Владимировича Маяковского».

52. Постановление Политбюро ЦК ВКП (б) «О порядке рассмотрения дел разоблаченных нескольких организованных групп взяточников, орудовавших в Верховном Суде СССР, Верховном Суде РСФСР, Московском городском суде и в ряде народных судов города Москвы».

53. Постановление № 7 от 15 апреля 1929 года Пленума Верховного суда РСФСР.

54. Приказ ОГПУ от 29.12.1924 № 452/146 «Об утверждении ведомственной инструкции „О порядке приобретения, ношения и хранения огнестрельного и холодного оружия и патронов к нему“.

55. Приказ Реввоенсовета № 279 „К пятилетию Красной Армии“, с иллюстрациями Юрия Анненкова: Уничтоженное издание 1923 года. Антология авангардистских приказов и декретов 1917–1924 годов». Санкт-Петербург, 2019.

56. Постановление Народного комиссариата просвещения РСФСР от 08 июня 1930 г. О ставках авторского гонорара за нарушение авторского права.

57. Постановление Президиума Верховного суда РСФСР от 21 ноября 1927 г. № 20. // Сборник действующих разъяснений Верховного суда РСФСР. М.: 1930. С. 140.

58. Постановление президиума СПП «О создании комиссии по подготовке к 10-летию со дня смерти В. В. Маяковского» // Литературная газета. 5 апреля 1939 г.

59. Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. — СПб, 1894.Т. 10 № 198. С. 330–332.

60. Собрание Законов СССР. 1925 г., № 7.

61. Сводный закон от 28 марта 1927 г. «О реквизиции и конфискации имущества», (утв. Постановлением ВЦИК СНК РСФСР от 28.03.1927).

62. Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства, 1918 г. № 85.

63. Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР 1917–1952 гг. М., 1953.

64. Совместное постановление ЦИК и СНК СССР от 30 января 1925 г. «Об основах авторского права».

65. Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства, 1918 г. № 85.

66. Справочник по вопросам судебной практики ⁄ Сост. С. С. Аскарханов, А. Н. Иодковский. М., 1937.

67. Сборник действующих разъяснений Верховного суда РСФСР. М.: 1930.

68. Авторское право. Доклад комиссии С.-Петербургского Литературного Общества — приложение III. Проект Министра юстиции об авторском праве. СПб: Т-во Художественной печати, 1908.

69. ВЦИК XII созыва. Вторая сессия. Стенографический отчёт.

70. Инструкция по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения от 10 февраля 1907 г.

71. Инструкция № 00134/13 «Об основных критериях при отборе кадров для прохождения службы в органах НКВД».

72. Циркуляр Верховного Суда РСФСР от 16 июля 1924 г. // Государственный архив Курганской области (ГАКО). Ф. №р 178. Оп. 1. Д. 15. Л. 196.)

Электронные ресурсы:

1. www.istmat.org.

2. www.e-notabene.ru.

3. www.ukrstor.com.

4. www.jurgenson.org.

5. www.veatarchive.ru.

6. www.proza.ru.

7. www.svoboda.org.

8. www.arzamas.academy.

9. www.историк. рф.

10. www.rustih.ru.

11. www.biography.wikireading.ru.

12. www.k-malevich.ru/works/toml/index3.html.

13. www.engurevich.livejournal.com.

14. www.gorkiy-lit.ru.

15. www.veatarchive.ru.

16. www.historians.in.ua.

17. www.d-harms.ru.

18. www.kommersant.ru.

19. www.mayakovskiy.lit-info.ru.

20. www.cultura.ru.

21. www.cyberleninka.ru.

22. www.libussr.ru.

23. www.rucont.ru.

24. www.rsl.ru.

25. www.rgarchive.ru.

26. http://ргвиа. рф/.

27. www.dic.academic.ru.

28. www.museimaykovskogo.ru.

Список иллюстраций

1. Фото на обложке. Оборона пионеров, Ленинград. 1937. Автор В. К. Булла.

2. В. В. Маяковский. Фотопортрет А. М. Родченко, 1924.

3. Председатель РВС РСФСР, народный комиссар по военным и морским делам Л. Д. Троцкий на Красной площади.

4. Выставка трофеев РККА у стен Кремля, 1920. Из фонда Государственного центрального музея современной истории России (ГЦМСИР).

5. Филиппо Томмазо Маринетти. Источник www.everipedia.org.

6. Многотиражная газета «В пути», которая издавалась редакцией бронепоезда Л. Д. Троцкого ⁄ Фото из открытых источников.

7. Прибытие Л. Д. Троцкого в Саратов, 1919.

8. Выступление Л. Д. Троцкого перед красноармейцами. Казань, лето 1918.

9. «Ленин и Троцкий — врачи больной России». Белогвардейский плакат, 1918.

10. Последняя фотография военного корреспондента Михаила Кольцова — в окопе под Мадридом ⁄ Фото: Роман Кармен ⁄ Фотоархив журнала «Огонёк».

11. Л. Д. Троцкий, 1940.

12. И. В. Сталин ⁄ Фотофонд ГЦМСИР.

13. И. В. Сталин в рабочем кабинете в Кремле ⁄ Фото Дж. Эббе.

14. Клим Ворошилов и Иосиф Сталин в кабинете Максима Горького в доме на Малой Никитской. ⁄ РИА Новости. 1931.

15. Легендарная фотография Л. Брик для рекламного плаката «Ленгиз» ⁄ Фото А. Родченко. 1924.

16. Л. Брик в прозрачном платье ⁄ Фото А. Родченко. 1924. МАММ/МДФ.

17. А. Родченко и Л. Брик во время совместной поездки в Ленинград. ГММ.

18. Лили Брик в золотом платье. На голове — косынка из ткани, изготовленной по рисунку Любови Поповой ⁄ Фото А. Родченко. 1924. ГММ.

19. Эльза Триоле, Лили Брик, Луи Арагон в Париже ⁄ Фото В. В. Егорова. 1960. ГММ.

20. Фотопортрет Л. Ю. Брик. ⁄ А. Родченко.

21. С. И. Параджанов и С. И. Щербатюк в киевской квартире ⁄ Фото из семейного архива С. И. Щербатюк.

22. Плакат «Дождик, дождь, впустую льёшь…» Рисунок А. М. Родченко, текст В. Маяковского. 1923. ГММ.

23. Фасад здания с рекламой Моссельпрома ⁄ Фото А. М. Родченко.

24. Выступление В. В. Маяковского в аудитории Политехнического музея с поэмой «Хорошо» ⁄ Фото С. И. Тулес. 1927.

25. Одна из тысяч записок В. В. Маяковскому из фондов ГММ.

26. Обложка журнала «ЛЕФ» № 2. 1923.

27. В. В. Маяковский среди красноармейцев на вечере книги в Октябрьских лагерях в Подмосковье. 9 июня 1929 г. ⁄ Фото ТАСС. [1929]. (зд'ту. Литфонд. ги).

28. А. Веденский в патриаршем облачении на фоне собственной коллекции произведений искусства ⁄ Фото из журнала «LIFE».

29. Патриарх Московский и всея России Тихон. 1 ноября 1981 года Архирейским собором РПЦЗ канонизирован в лике исповедников.

30. Священнослужители — участники процесса об изъятии церковных ценностей. 1922. ⁄ Фото В. К. Буллы.

31. Судебное заседание по делу об изъятии церковных ценностей. 1922, май. ⁄ фото В. К. Буллы.

32. В. Маяковский, В. Мейерхольд, Н. Эрдман в ГосТиМе. 28.12.1928 г. ⁄ Фото А. Темерина. ГММ.

33. О. Брик, Л. Брик и В. Маяковский ⁄ Фото А. Родченко. 1928. ГММ.

34. Автомобиль «Рено», принадлежавший В. В. Маяковскому ⁄ Фото из открытых источников.

35. Демьян Бедный в кремлёвской квартире на фоне собственной библиотеки.

36. О. Мандельштам 1920-е гг. ⁄ Фото М. Наппельбаум.

37. М. А. Шолохов на церемонии вручения ему Нобелевской премии ⁄ Фото из фондов музея-заповедника М. А. Шолохова, www.sholokhov.museum.ru.

38. Зинаида Гиппиус. Почтовая карточка.

39. Участники 1-го съезда Союза писателей и журналистов за рубежом. Белград, 1928.

40. Д. Мережковский в портретной студии Максима Дмитриева. Нижний Новгород.

41. И. А. Бунин — лауреат Нобелевской премии по литературе 1933 г.

42. А. В. Луначарский. Фото 1930-х гг.

43. А. М. Горький, Ф. И. Шаляпин. Почтовая карточка.

44. Василий Бессель. Фото из архива семьи Гельфрейх. (www.terij oki. spb.ru).

45. Магазин В. Бесселя на Невском, 54. Петербург.

46. Партитура народной музыкальной драмы М. П. Мусоргского «Борис Годунов». Экземпляр принадлежал Андрею Тарковскому.

Опубликованные иллюстрации находятся в общественном достоянии.

Примечания

1

Небольшое помещение площадью 11,1 кв. м в семикомнатной коммунальной квартире использовалось В. В. Маяковским в качестве рабочего кабинета; кроме него здесь проживали его соседи: семья Балыииных вместе с их домработницей Н. П Скобелевой, заведующая детской площадкой М. С. Татарийская и Н. Я. Кривцов.

2

9-е отделение ОГПУ занималось контактами с контрреволюционной белой эмиграцией, 10-е — контактами с иностранцами.

3

Фирма «АРКОС» была учреждена в соответствии с английским законодательством в Лондоне 11 июня 1920 года как частная компания для ведения торговли между РСФСР и Англией. Её возглавлял Л. Б. Красин. Она выступала представителем советских внешнеторговых объединений, осуществляла экспортные и импортные операции, имела конторы и отделения в ряде стран Европы, Северной Америки и Азии. Постановлением СНК РСФСР от 6 марта 1923 года фирма была допущена к ведению операций на территории РСФСР и вела торговлю по поручениям советских хозяйственных органов, выполняя функции их агента по экспортно-импортным операциям, что позволило ей стать в 1927 году крупнейшим импортно-экспортным предприятием в Великобритании с выручкой в 10 млн фунтов стерлингов.

4

Семён Григорьевич Гендин отвечал за осведомительскую работу в иностранных представительствах, курировал контакты с эмиграционными кругами, до этого он возглавлял «польский» отдел, а позже стал заместителем начальника Разведуправления РККА, был приговорён Военной Коллегией Верховного Суда СССР к расстрелу за участие в военно-фашистском заговоре в РККА 23 февраля 1939 года. Реабилитирован 19 сентября 1957 года.

5

Харьковские чекисты находятся, без преувеличения, на передовой, так как при поддержке польских и румынских спецслужб украинские националисты, используя находившееся на территории УССР подполье, развернули активную боевую деятельность. После успешной реализации операции «Дело № 39», когда некоторые петлюровские офицеры перешли на сторону советской власти, а их лидеры были ликвидированы, ГПУ удалось предотвратить наметившееся объединение ультраправой националистической группировки «Украинская военная организация» (УВО) Евгена Коновальца (будущего агента спецслужб нацистской Германии, ликвидированного в 1938 году в Амстердаме группой П. Судоплатова) со сторонниками генерала Ю. Тютюнника. В тот период сам М. Н. Горожанин был сосредоточен на выявлении и разоблачении бывших петлюровцев, оказавшихся в чекистских рядах.

6

Секретчики — сотрудники секретно-политического отдела, КРО — контрразведывательный отдел ОГПУ.

7

В декабре 1917 года И. К. Ксенофонтов был утверждён членом Коллегии ВЧК, а затем — секретарём ВЧК. Как и все организаторы «чрезвычайки», лично участвовал в обысках, арестах, допросах арестованных. В декабре 1917 года арестовывал бывшего обер-прокурора Святейшего Синода В. К. Саблера, а также обвинённых в рэкете помощника командующего обороной Петрограда штабс-капитана Казанцева и комиссара гражданского отделения Петроградского военного округа левого эсера Фаермана, шантажировавших владельцев вечерних кафе и клубов, незаконно торговавших алкоголем и марафетом.

8

Биография Валерия Горожанина была такова, что он был просто обречён попасть в расстрельные списки периода «большой чистки». Практически сразу же после гибели В. В. Маяковского, в мае 1930 года, он был откомандирован на работу в центральный аппарат ОГПУ. С 1932 года являлся заместителем начальника внешней разведки, с мая того же года — заместитель начальника Особого бюро НКВД СССР. 19 августа 1937 года старший майор госбезопасности Горожанин В. М. был арестован по делу о заговоре в НКВД УССР, 29 августа 1938 года расстрелян.

9

О широком спектре авторов, выбранных для сотрудничества издательством «Пролеарий», свидетельствовал и тот факт, что вместе с книгой руководителя ГПУ Украины здесь же в 1928 году вышли воспоминания бывшего начальника Киевского охранного отделения А. И. Спиридовича «Записки жандарма».

10

При аресте маршала Советского Союза В. К. Блюхера и обысках, произведённых в его московской квартире и на даче К. Е. Ворошилова, располагавшейся на территории сочинского пансионата «Бочаров ручей», где военачальник и был задержан, у него тоже были изъяты пистолеты «Маузер» № 755438, «Браунинг» № 478833, «Маузер» с деревянной кобурой-прикладом № 2196, пистолет с запасной обоймой № 12155 (возможно, «Парабеллум») и пр. (Уголовное дело № Р-23800).

11

Лелевич Г. — Лабори Гилевич Калмансон. Поэт, литературный критик, один из руководителей БАПП. Своё имя Лабори получил в честь Фернана Лабори — адвоката на процессе Альфреда Дрейфуса.

12

Термин впервые был использован в статье американских психологов Роджера Брауна и Джеймса Кулика «Flashbulb Memory: Brown and Kulik» (1977).

13

Участник спецоперации Ю. П. Власов в книге своих мемуаров «Огненный крест» утверждал, что генерала от инфантерии, участника Ледового похода А. П. Кутепова «взяли на женщину».

14

Шабельский-Борк (Петров) П. Н. издавал в Париже журнал «Луч света», С. В. Табрицкий работал наборщиком, затем редактором в газете «Призыв».

15

В. Д. Набоков избирался депутатом первой Государственной думы от Санкт-Петербурга. Одна из самых известных его речей была произнесена 13 мая 1906 года: «…с точки зрения принципа народного представительства, мы можем только сказать одно: исполнительная власть да покорится власти законодательной».

16

«Совнарод» — «Союзы возвращения на родину» — организации, которые возникли в США, Франции, Болгарии в среде русских эмигрантов после издания декретов ВЦИК от 3.11.1921, ВЦИК и Совнаркома от 9.06.1924 об амнистии участников Белого движения.

17

Судьбы героев «Дела № 39» сложились трагически. В 1929 году был арестован и в следующем году расстрелян атаман Юрко Тютюнник, вновь занявшийся антибольшевистской деятельностью. В 1939 году также погибли бывшие петлюровцы, ставшие чекистами, Георгий Заярный и Пётр Погиба. Были расстреляны и чекисты — руководители операции (Манцев, Балицкий, Евдокимов и Николай Николаев-Журид, прошедший от 1923 до 1938 года карьерный путь от начальника контрразведывательного отдела полпредства ГПУ на правобережной Украине до руководителя всей контрразведки НКВД СССР и приложивший в этом качестве руку к гибели многих своих соратников по службе).

18

Самуэль (Шулим) Шварцбард, который благодаря парижскому суду стал всемирно знаменитым, впоследствии занимался сбором средств для различных еврейских организаций, писал стихи, издал пять стихотворных сборников на идиш под псевдонимом Бал-Халоймэс (мечтатель), был отравлен в Кейптауне диверсионной группой, состоявшей из трех бывших офицеров русской армии. Его прах с государственными почестями был захоронен в Израиле, в мошаве Авихаиль. На памятнике высечена надпись: «Еврейскому герою, отмстившему за пролитую кровь евреев Украины».

19

М. Гийом был прообразом детектива Жюля Мегрэ — героя романов Жоржа Сименона.

20

Анатоль Франс отреагировал на постановленное решение: «Этот чудовищный вердикт возвещает всем, что убийство Жореса не являлось преступлением. Этот вердикт ставит вне закона вас и всех тех, кто защищает ваше дело. Трудящиеся, будьте бдительны!»

21

В результате проведённой психиатрической экспертизы Л. Коленберг был признан психически неполноценным и с момента совершения им преступления — невменяемым. На основании ст. 322 УПК РСФСР дело в отношении него было прекращено.

22

В армии генерал-лейтенанта А. И. Деникина Я. А. Слащёв занимал посты главнокомандующего войсками Крыма и Северной Таврии, в войсках Генерального штаба генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля — командир корпуса, отличался активным применением военно-полевых судов для поддержания в соединении воинской дисциплины. С «чёрным бароном» отношения у Якова Александровича не сложились — в результате личного конфликта он был разжалован в рядовые, что, по всей видимости, позволило ему воспользоваться объявленной большевиками для раскаявшихся белогвардейцев амнистией.

23

Йошида Иошимасу состоял в японской компартии, работал режиссёром в токийском Новом театре, переводил русскую литературу. Своим идейным наставником он считал Всеволода Мейерхольда, с которым мечтал когда-нибудь познакомиться. Для осуществления своей мечты он не придумал ничего лучшего, как пересечь советско-японскую границу нелегально. Иошимасу рассчитывал, что его, как коммуниста, встретят с распростёртыми объятиями, но его задержали как самого обычного японского шпиона, тем более что у ОГПУ имелась информация о его контактах с сотрудниками военной разведки императорского Генерального штаба. После нескольких допросов японский коммунист сообщил следователю, что В. Мейерхольд давно работает на императорскую разведку, имеет оперативный псевдоним «Борисов» и что совместно с Секи Сано — ещё одним японцем, работавшим режиссёром-стажёром в ГосТиМ, — выполняет секретное задание по подготовке покушения на товарища И. В. Сталина. Полученным показаниям дали ход — дело выходило масштабным.

24

Чувство стиля при художественном оформлении этого последнего акта в жизненной пьесе Маяковского изменяет и его режиссёрам, и сценографам. Согласитесь, что Казимир Малевич сконструировал свой земной уход куда как креативнее. Супрематистский гроб, созданный по эскизам его ученика Николая Суэтина, и сегодня является шедевром мирового дизайна.

25

М. М. Пришвин, избранный на съезде членом президиума Союза, в собственном дневнике позволил себе беспощадную характеристику «Бухарчика»: «Иногда в обществе необходим бывает шут, и тогда приходит человек и делается шутом, а когда окажется, что общество и без шута может жить, то человек-шут исчезает. Так точно бывает иногда нужен литератор, который только бы не молчал, только бы „отзывался“, и он появляется и отзывается. А когда неловкость молчания проходит и можно становится говорить всем, то и литератор тот исчезает. Этот литератор у нас теперь Бухарин: часто шутует тем, что Бога ругает… эко, герой! Заступиться за Бога неудобно, сам Бог слишком высок и велик, чтобы читать Бухарина, болтай, сколько захочется!» (Пришвин М. М. Дневники 1936–1937. СПб.: Росток. 2010).

26

Первым в Кремлёвской стене был захоронен прах заместителя председателя ВСНХ СССР М. К. Владимирова (Шейнфинкеля), умершего в Италии.

27

Показательно, что даже в таком «передовом» деле, как «огненное погребение», имел место классовый подход. В специальной инструкции указывалось: «сжигание для нетрудового элемента должно стоить в 2 раза дороже против той же стоимости для лиц свободных профессий и в 4 раза дороже стоимости сжигания для рабочих и служащих».

28

Загорский Владимир Михайлович (Вольф Михелевич Лубоцкий) — «товарищ Денис», в 1919 году секретарь Московского городского комитета РКП(б). Погиб в результате теракта, осуществлённого анархистами в Леонтьевском переулке. Похоронен на Красной площади.

29

Владимир Михайлович Саблин, будучи медиком по образованию, лично участвует в уличных боях в 1905 году, оказывая первую помощь раненым.

30

Когда Р. Р. Вольтановский скоропостижно скончался 15 января 1915 года, популярная консервативная газета «Утро России» П. П. Рябушинского выйдет с посвящённым ему некрологом: «занимал очень видное место в судебном мире Москвы. Все крупнейшие дела последних 10–12 лет, прошедшие в московских судах, были подготовлены им… Это был… службист, полагающий в основу своей бюрократической карьеры беспощадное применение самых суровых велений закона… Вероятно, таких фанатиков следственного дела имел в виду Наполеон, сказавший известную фразу: „В этом мире я не боюсь никого, кроме судебного следователя, обладающего правом ареста“».

31

Звание генерал-майора Отдельного корпуса жандармов Александр Иванович Спиридович получил в 1915 году, после того как его оправдали по делу о непринятии мер по охране премьер-министра П. И. Столыпина.

32

М. И. Трусевич представил министру внутренних дел записку «О реорганизации политического розыска в связи с усилением революционного движения в России» с анализом сложившейся ситуации: «образование противоправительственных центров стоит в несомненной зависимости от степени успешности борьбы с крамолой со стороны тех или других местных розыскных органов власти, причём революционеры избирают пунктами сосредоточения руководящих организаций обыкновенно те местности, в которых жандармские и полицейские учреждения высказывают более или менее постоянную неумелость или небрежность по выполнению своих обязанностей». В свете этого документа министерству предлагалось «существенно изменить постановку политического расследования сообразно революционных фракций», создать несколько центральных розыскных органов и провести изменения в организации Особого отдела, работа которого строилась «по районам географического значения», что мешало ему «иметь ясное представление о деятельности партий».

33

Из зарешечённого окошка одиночной камеры № 103 были видны только часть улицы и контора похоронного бюро.

34

Пётр Петрович Лидов был арестован 14 марта 1938 года и приговорён Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР 9 мая 1938 года ст. ст. 58–8 и 58–11 УК РСФСР по обвинению в «активном участии в контрреволюционной террористической организации» к высшей мере наказания — расстрелу — с конфискацией лично ему принадлежащего имущества (Архивное дело № П-32918).

35

Это обстоятельство было использовано английскими властями как основание для отказа Маяковскому в визе для поездки в Великобританию.

36

В 1929 году здесь будет находиться городская тюрьма, затем здание передадут в ведение ОГПУ, где будут проводиться расстрелы, за что москвичи назовут церковь «расстрельным храмом».

37

С. Рыс был завербован охранкой во время своего ареста в Киеве, погиб в ходе неудачного нападения на банк в Юзовке.

38

Анна Тарасова «ушла в побег» вместе со своими подельницами, поэтому если и была привлечена к ответственности, то только заочно.

39

В 1926 году В. Маяковский обратился в Истпарт — комиссию по истории Октябрьской революции и РКП(б) — за содействием в ознакомлении с делом «побега тринадцати»: он изучал материалы, связанные с наружным наблюдением за ним, уголовное дело И. Морчадзе и т. д. Целью его работы был киносценарий о легендарном побеге, который планировался в жанре авантюрной комедии.

40

Мазурик — карманный вор (Даль В. И. Толковый словарь русского языка).

41

Римский (Шнайдер) Семён Львович в 1926 году, являясь начальником погранчасти Волынского губотдела ГПУ УССР, организовал «шайку контрабандистов», за что был осуждён и приговорён к расстрелу. ВМН была заменена 10 годами заключения. В 1927 году был освобождён, восстановлен в ОГПУ, служил в ЭКУ, затем в центральном аппарате. В апреле 1937 года был арестован как троцкист, расстрелян.

42

Обсессия (лат. obsessio — «осада», «охватывание») — синдром, представляющий собой периодически, через неопределённые промежутки времени, возникающие у человека навязчивые нежелательные непроизвольные мысли, идеи или представления.

43

Большой шлем — такое положение в карточной игре, при котором противник не может взять старшей картой ни одной карты партнёра.

44

В марте 1929 года на встрече Маяковского в одном из рабочих районов Парижа его переводчиком была Марина Цветаева.

45

Имелась в виду книжка детских стихов «Что такое хорошо и что такое плохо», которая вышла в свет отдельным изданием в ноябре 1925 года с иллюстрациями художника Н. Денисовского.

46

Первый поэтический сборник «Поэт-анархист Уолт Уитмен» появился на свет на русском языке в 1907 году благодаря переводу Корнея Чуковского.

47

В. В. Вересаев написал о Леониде Андрееве: «Никакие самые презрительные и ругательные статьи не повредили Леониду Андрееву так, как повредил добродушно-насмешливый отзыв Льва Толстого: „Он пугает, а мне не страшно“».

48

Тайную организацию «Чёрная рука» («Црна рука») возглавлял начальник сербской контрразведки полковник Драгудин Димитриевич (Апис).

49

Схиархимадрит Алексий — местночтимый святой Украинской православной церкви, почитается как преподобный Алексий, карпаторусский исповедник.

50

В этом смысле, наибольший резонанс вызвали события 1882 года, когда попытка жителей галицийского села Гнилички перейти из унии в православие закончилась проведением т. н. «процесса Ольги Грабарь» — перед судом предстали протоиерей Иоанн Наумович, Адольф Добрянский, Ольга Грабарь и другие, обвинённые в стремлении «возбудить симпатии к России и тем самым оторвать Галичину, Буковину… и северную Угорщину от австрийской державы». Несмотря на то что обвинения не нашли подтверждения в ходе судебного процесса, суд присяжных признал Наумовича и ещё нескольких подсудимых виновными в нарушении общественного спокойствия и приговорил их к нескольким месяцам заключения.

51

Владимир Алексеевич Бобринский был одним из создателей земской организации «За царя и порядок», вошедшей в состав тульского отделения «Союза русского народа» (1905), участник Всероссийских съездов земских деятелей, председатель Галицко-русского благотворительного общества (1907), член Общества славянской взаимности, участник Пражского (1908) и Софийского (1910) всеславянских съездов, член Главного совета (1910) и участник съезда (1912) Всероссийского национального союза. После взятия Львова русскими войсками в 1914 году граф был назначен Военным генерал-губернатором Галиции.

52

После оправдательного приговора священники Максим Саидович и Игнатий Гудыма возвратились в свои приходы, где застали начало Великой войны. Отец Максим (Сандович) был арестован и по решению военного суда расстрелян в польской Горлице, о. Игнатий Гудима после длительного нахождения в немецких концлагерях сошёл с ума.

53

Полномочия охранного отделения Департамента полиции были достаточно широкими: активная борьба с революционным движением, сбор информации о настроениях в различных слоях общества, наблюдение за рабочим движением, статистика ежедневных происшествий, регистрация населения, охрана Высочайших особ. Сотрудники отделения работали и по недопущению революционно настроенных элементов в армейскую среду, такие попытки предпринимались различными политическими партиями.

Доклады об общественных настроениях направлялись по команде министру внутренних дел, его товарищу (заместителю), столичному градоначальнику, командующему Петроградским военным округом и дворцовому коменданту генерал-майору свиты Е. И. В. В. Н. Воейкову.

54

Совсем скоро знания и навыки, полученные в первых военных автошколах, позволят сотням русских офицеров-эмигрантов найти себе работу шофёрами и таксистами. В Париже язвили, что было бы справедливо поставить русских таксистов командовать армией республики, а французских генералов пересадить за руль такси.

55

На самом деле у прапорщика Николая Гумилёва не офицерский «белый крестик», а два «солдатских» Георгиевских креста III и IV степеней, а также орден св. Станислава IV степени.

56

Присяжный поверенный Оскар Осипович Грузенберг — один из самых известных адвокатов, которые специализировались на «еврейских делах». В 1913 году он был одним из защитников на процессах Бейлиса, по обвинению евреев Орши в нападении на христианское население из побуждений религиозной вражды, Пинхуса Дашевского и пр.

57

Звание «ратник 2-го разряда» («белобилетника») было присвоено В. Маяковскому в соответствии с законом как единственному дееспособному сыну при матери-вдове.

58

Читатели могут увидеть А. А. Мгеброва в роли архиепископа Новгородского в фильме С. Эйзенштейна «Иван Грозный».

59

Чтобы предупредить обвинения в поверхностном отношении к поэтическим образам Маяковского, оговорюсь, что, по мнению некоторых исследователей его творчества, это стихотворение наполнено глубоким философским смыслом. В качестве примера приведу цитату из предисловия Л. Ю. Брик к книге В. О. Перцова «Маяковский. Жизнь и творчество»: «Смысл этого стихотворения: жизнь полна страданий, и тоски, и ощущения одиночества. Чем раньше кончится такая жизнь, тем лучше для человека. Чем раньше человек умрёт, тем лучше для него. Поэтому и — „Я люблю смотреть, как умирают дети…“»

60

Эта популярная у российских студентов песня написана композитором А. Алябьевым на стихи Николая Языкова.

61

По воспоминаниям Л. Брик, в 1915–1916 годах Маяковский постоянно декламировал Сашу Чёрного, стихи которого знал почти всего наизусть и считал его блестящим поэтом.

Чаще всего читал стихи — «Искатель», «Культурная работа», «Обстановочка», «Полька», «Анархист»:

Жил на свете анархист,

Красил бороду и щёки,

Ездил к немке в Терриоки

И при этом был садист.

62

Заумь — литературный приём, когда поэт, создавая своё произведение, полностью или частично отказывается от некоторых элементов естественного языка, замещая их новыми звуковыми образованиями, которые воспринимаются читателем как языковые…а не то, что вы подумали. Её классический образец — стихотворение Д. Хармса «Мама Няма аманя»:

«Гахи глели на меня

сынды плавали во мне

где ты мама, мамам Няма

мама дома мамамед!»

63

Это четверостишие Хлебникова, не вошедшее ни в один из его прижизненных сборников, будет впервые опубликовано Маяковским в статье «Теперь к Америкам!» в 1914 году.

64

Honoris causa — ради почёта (лат.): научная степень, которая присваивается на основании значительных заслуг соискателя перед наукой или культурой, без защиты диссертации.

65

В годы НЭПа Борис Пронин продолжит свой концертно-ресторанный бизнес. В Москве в Среднем Кисловском переулке в доме № 3 он откроет ещё одно популярное заведение — кабаре «Странствующий энтузиаст», в котором любили бывать С. А. Есенин, А. Н. Толстой, А. В. Луначарский, Н. И. Сац и др. Писатель-эмигрант Борис Ширяев описывал это место как нечто среднее между ночным клубом и наркопритоном [1, 102].

66

Русская военная разведка имела подтверждённые сведения о том, что в 1914–1916 годах А. А. Амфитеатров в период своей работы в газете «Воля России» осуществлял подрывную деятельность в интересах Генерального штаба Германии, которая оплачивалась Международным банком (филиал Дисконт-Гезельшафт) (Протокол допроса полковника Резанова А. С. 15.04.1921 года, Париж).

67

Головин Ф. А. — один из организаторов партии конституционных демократов (кадетов). После Февральской революции 1917 года комиссар всех учреждений упразднённого Министерства Императорского двора и уделов, в ведении которого были театры. Сохранял за собой эту должность вплоть до 4 декабря 1917 года. В дела театров вмешивался мало. Намечался в председатели Союза деятелей искусств, организовал работу Особого совещания по делам искусств, в состав которого помимо «Комиссии Горького» вошли ещё несколько общественных деятелей и представители исполкома Петроградского Совета. Практически деятельность Особого совещания состояла в принятии мер по охране дворцов и памятников.

68

«Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и её пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На самом деле это не мозг, а говно». В. И. Ленин.

69

Пьеса «Дни Турбиных» написана М. А. Булгаковым по мотивам собственного романа «Белая гвардия» и была разрешена цензурой только для постановки в МХТ. Постановка очень нравилась И. В. Сталину — говорили, что он посещал спектакль 15 или 20 раз. Это, конечно, вряд ли… Тем не менее, отвечая на письмо драматурга В. Билль-Белоцерковского, вождь напишет о пьесе: «„Дни Турбиных“ есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма».

70

В. Мейерхольд во время одной из репетиций «Годунова», говоря о пушкинских боярах, действительно обронил фразу о том, что надо уметь подсмотреть их голыми.

71

Само словосочетание «город-сад» впервые было использовано английским журналистом Э. Ховардом в его книге-утопии «Города-сады завтрашнего дня», а сама эта урбанистическая идея очень нравилась российским футуристам, впрочем, как и руководству Казанской железной дороги, которая пыталась в 1913 году собирать средства для строительства городов-садов для своих работников.

72

Людмила Симонова-Хохрякова послужила для Ф. М. Достоевского прототипом Катерины Осиповны Хохлаковой — героини его романа «Братья Карамазовы».

73

Под псевдонимом Ю. Ларин на литературном поприще трудился известный революционный деятель и один из организаторов Госплана Михаил Александрович Лурье (между прочим, — тесть Н. И. Бухарина).

74

Одной из самых популярных книг становится «Искусство рукопашного боя». Её автор — бывший артист цирка Нил Н. Ознобишин — делился рекомендациями для тех, кто мог, на свою беду, случайно встретиться с уличными бандитами в не самое светлое время суток. В пособии в том числе описывались способы защиты от излюбленного приёма нападавших — неожиданного удара в лицо головой: «Удар головой в лицо спереди исполняется следующим образом. Схватите противника обеими руками за одежду или позади затылка и нанесите изо всей силы удар головой в лицо, низко наклоняя голову. Мы вам не советуем специально пользоваться этим ударом, но если представится удобный случай, не упустите возможности воспользоваться им, так как это весьма серьёзный удар, особенно пригодный для боя вплотную» (Ознобишин Н. Н. Искусство рукопашного боя. 1930).

75

К концу 1924 года объёмы перлюстрации достигли 5 миллионов писем и 8 миллионов телеграмм [1. 27].

76

Филимонов И. Н. — академик, один из организаторов и заместитель директора института мозга АМН СССР с 1927 по 1966 год.

77

В приказе Революционного Военного Совета по войскам I конной красной армии (№ 89. 1920 г. 9 октября, 24 часа, ст. Ракитно) отмечалось, что «там, где прошли преступные полки недавно ещё славной I конной армии, учреждения советской власти разрушены, честные труженики кидают работу и разбегаются при одном слухе о приближении бандитских частей. Трудовое население, встречавшее когда-то ликованием I конную армию, теперь шлёт ей вслед проклятия».

78

Книга В. И. — бывший прапорщик РИА, герой Первой мировой войны — кавалер Георгиевских крестов 4-х степеней, во время Польского похода командовал 1-й Кавалерийской бригадой 6-й Кавдивизии, после проведения следствия отстранён от должности. На военную службу возвращён в 1921 году.

79

Немецкий психиатр Эмиль Крепелин писал о настроениях больных корсаковским психозом (сильной степени алкогольного психоза): «Настроение у больных вначале бывает в большинстве случаев тревожное, позднее становится довольно безразличным, тупым, временами подозрительным и раздражённым… Обыкновенно их расположение духа легко поддаётся стороннему влиянию и при случае переходит в поверхностную, слезливую чувствительность».

80

С. Есенин и А. Дункан познакомились в мастерской кумира московской богемы — художника-авангардиста Георгия (Жоржа) Якулова в 1921 году. Здесь часто бывали Луначарский и Таиров, Качалов и Коонен, Ивнев и Мариенгоф, Кончаловский и Булгаков, Маяковский и французский сенатор де Монзи. Жена Г. Якулова Наталья Шиф стала прототипом героини пьесы Михаила Булгакова «Зойкина квартира».

81

Некоторые биографы В. Маяковского пишут о том, как первую в своей жизни попытку самоубийства пыталась совершить юная Лили Брик, которая, в очередной раз испытывая страдания от несчастной любви к гимназическому учителю, приняла цианистый калий в порошке, который хранился у неё в ящике письменного стола. Её бдительная мать, которая периодически подвергала перлюстрации дневник и переписку старшей дочери, вовремя заменила яд на пищевую соду. Употребив порошок и не почувствовав ничего, кроме удивления, Лили спокойно отправилась на занятия в гимназию. Так же спокойно, только в 1918 году, Маяковский прореагировал на известие о том, что его возлюбленная, талантливая поэтесса и художник Антонина Гумилина, покончила собой в состоянии наркотического опьянения.

82

Имеется в виду стихотворение В. Кириллова:

Был вечер как вечер. Кричали моторы

И звёзды

свершали свой древний поход.

Шли люди. Смеялись. Вели разговоры.

Был месяц Июнь. Девятнадцатый год.

Дома, как зеваки, затёртые давкой,

Столпились, дав выход горбатой Тверской,

У пыльного ж сквера, где чахлая травка, —

Тоскующий Пушкин поник головой…

83

Чхеидзе Николай Семёнович — депутат Государственной думы двух созывов. В 1918 году вернулся в Грузию, где был избран председателем Закавказского сейма и Учредительного собрания; в 1919-м вместе с И. Г. Церетели был представителем Грузии на Парижской (Версальской) конференции. После прихода Красной армии Н. С. Чхеидзе эмигрировал во Францию, где принял участие в работе эмигрантской меньшевистской организации. 7 июня 1926 года, по всей видимости устав от тяжёлой болезни (туберкулеза), застрелился.

84

Николай Баталов сыграл заглавную роль в абсолютном мировом хите 1931 года «Путёвка в жизнь», снятом режиссёром Николаем Экком.

85

Даже при таком бытовом радикализме А. М. Коллонтай была не чужда банальным буржуазным радостям. Читателям сатирического журнала «Бич», который издавался в Париже под редакцией М. С. Липского, предлагалось: «Угадать, к кому после смерти Коллонтай (умирают же когда-нибудь и народные комиссары!) перейдёт по наследству титул „красной королевы бриллиантов“ и самые бриллианты» (БИЧ. Еженедельный журнал политической сатиры. № 1).

86

У Владимира Маяковского тоже есть стихотворение «Сифилис», но оно про колониальную политику США.

87

Предком Александра Васильевича был декабрист Павел Бобрищев-Пушкин.

88

Например, герои знаменитого фильма «Вратарь республики», снятого по сценарию Льва Кассиля в 1936 году, живут в коммуне общества «Гидраэр».

89

Будете как боги! (лат).

90

Статья 114 УК РСФСР «Взятка» (ред. 1922 года).

91

По версии следствия участники Шахтинской организации были связаны с «Парижским центром», откуда и получали необходимые инструкции и финансирование.

92

Под эту категорию попадает председатель ОГПУ СССР при СНК СССР Ф. Э. Дзержинский. В 1922 году его родной брат Владислав Дзержинский эмигрировал в Польшу, где был призван на военную службу в качестве врача, в 1931 году стал полковником медицинской службы в польской армии.

93

В июле 1930 года А. В. Чаянов был арестован по делу вымышленной «кулацко-эсеровской группы Кондратьева — Чаянова», входившей в Трудовую крестьянскую партию, которую обвинили в намерении организовать кулацкие восстания. Допросы профессора вели начальник секретного отдела ОГПУ Я. Агранов и начальник 3-го отделения СО ОГПУ А. Славатинский.

94

Наиболее «жёсткие» стихи Мариенгофа из сборника «Явь» (1919) были охарактеризованы в «Правде» как «оглушающий визг, чуждый пролетариату». В свою очередь его же имажинистский сборник «Золотой кипяток», написанный через два года, нарком просвещения А. В. Луначарский назвал на страницах «Известий» «проституцией таланта, выпачканной… в вонючих отбросах».

95

В 1930 году Фаина (Фаня) Волович была арестована французской полицией по делу об исчезновении белогвардейского генерала Александра Павловича Кутепова. Генерал похищен сотрудниками ИНО ОГПУ Я. Серебрянским и С. Пузицким в рамках операции «Трест» — французская полиция об этом знала, но доказать ничего не смогла. Зоре Воловичу удаётся выкрасть жену из тюрьмы и вывести из Франции. З. И. Волович имел звание старшего майора госбезопасности; в 1930-х годах — зам. нач. ОПЕРОДа НКВД, второй (после Паукера) человек в личной охране Сталина. Супруги были осуждены за участие в контрреволюционном троцкистском заговоре и расстреляны.

96

Большая часть материалов этого дела до сих пор остаётся секретной.

97

Розмирович Елена Фёдоровна была супругой председателя Ревтрибунала Н. В. Крыленко. Окончила юридический факультет Парижского университета. Здесь же учился, но не окончил обучения по причине активного участия в подпольной революционной деятельности РСДРП(б) её будущий муж.

98

Карклин Отто Янович — заместитель председателя Ревтрибунала. С 1923 года — заместитель Председателя Верховного Суда РСФСР. В 1930 году — генконсул в Стамбуле, поверенный в делах в Турции. По обвинению в участии в правотроцкистской деятельности осуждён на 10 лет ИТЛ, умер в лагере.

99

27 сентября 1925 года Сидней Райли, сумевший нелегально перейти советско-финскую границу, был задержан сотрудниками ОГПУ в Москве, содержался во внутренней тюрьме в доме № 2 на Лубянке, затем в соответствии с приговором Ревтрибунала от 1918 года был застрелен сотрудниками ОГПУ 5 ноября 1925 во время прогулки в парке «Сокольники» (операция «Трест»).

100

Уголовное дело № 240266 «О вооружённом нападении бандитов на В. И. Ленина» составляло 23 тома и было секретным.

101

Коноплёва Л. В. в 1922 году была привлечена в качестве подсудимой к процессу против эсеров, признала свои ошибки и раскаялась. Была обвинена в соучастии в организации покушений, на судебном процессе Верховным революционным трибуналом ВЦИК приговорена к ВМН. За активное сотрудничество с органами следствия и суда (направленное на разгром боевой организации ПСР) была помилована ВЦИК. В 1924 году работала в IV управлении штаба РККА, читая лекции по взрывному делу на курсах оперативных работников ГПУ, затем служила в московском отделе народного образования и в издательствах «Работник просвещения», «Транспортная литература». Была расстреляна в 1937 году по стандартному обвинению по п. 10 ст. 58 УК РСФСР, что было вполне естественно для человека с такой боевой биографией.

102

Комиссара ВЧК С. Геллера приговорили к расстрелу ещё в январе 1920-го вместе с тремя подельниками за то, что чекист «использовал служебное положение для хищения ценностей, конфискованных ЧК у арестованных, покровительствовал преступным элементам».

103

В богатом доме Каннегисеров перебывал весь богемно-литературный Петербург: Тэффи (Надежда Лохвицкая), Владислав Ходасевич, Георгий Адамович, Марк Алданов, Константин Ляндау, Евдокия Нагродская, Рюрик Ивнев, Константин Липскеров, пианист Николай Бальмонт (сын поэта Константина Бальмонта), Всеволод Князев, Игорь Северянин, Анна Ахматова, Николай Гумилёв, Георгий Иванов, Марина Цветаева, Михаил Кузмин, Осип Мандельштам. Вместе с литераторами частым гостем был и легендарный террорист-эсер, талантливый публицист Борис Савинков.

104

Надо сказать, что эсеры осуществляли показательные убийства не только советских лидеров, но и видных деятелей Белого движения. Эсер-максималист Матвей Беренбойм вместе с боевой группой предпринял попытку ликвидации генерала-лейтенанта, казачьего атамана Григория Михайловича Семёнова. В читинском театре на премьере оперетты Жильбера «Пупсик» (безусловный хит того времени) боевики бросили к нему в ложу бомбы, спрятанные в цветочных букетах. Атаман был ранен в ноги, сидевшие рядом офицеры погибли. Террорист был схвачен и умер под пытками в контрразведке, ему, ещё живому, интеллигентные белые офицеры спилили часть черепа.

105

Александр Кусиков был известен как автор слов популярной песни «Бубенцы» («Слышен звон бубенцов издалёка…»), автором музыки был его шурин Владимир Бакалейников.

106

Лев Эльберт в 1921–1922 годах — особоуполномоченный ИНО, работал под дипломатическим прикрытием в Риге и Стамбуле, где был арестован французскими оккупационными властями, затем, непродолжительный период, сотрудник Главлита и Сельскохозяйственной выставки. В 1923–1924 годах на подпольной работе в «некоторых странах Средиземноморского побережья». О чём сам написал в автобиографии. Резидент ИНО под дипломатическим прикрытием в Греции (февраль — май 1926), в Швеции под именем корреспондента ТАСС Юрашевского, в Норвегии, Палестине (под оперативным псевдонимом Геллер), Польше («Орлов»), во Франции. В января 1930 года назначен начальником 1-го отделения ИНО ОГПУ.

107

В архиве сохранился экземпляр газеты «Думы пахаря» № 17 от 4 сентября 1928 года со списком расстрелянных жителей г. Сергач Нижегородской губернии: «Вчера в Сергаче по постановлению Военно-Революционного Штаба расстреляны 5 человек в отмщение за покушение на наших вождей:

1. Фертман А. Л. — спекулянт. 2. Приклонская — помещица. 3. Никольский — протоирей. 4. Рыбаков И. Г. — офицер. 5. Рудневский Н. — офицер. Да здравствует Красный террор! Смерть буржуазии!»

108

А. Труфанов — автор многих стихотворений, посвящённых Белому движению, в котором воевал и геройски погиб его родной брат Николай, капитан Добровольческой армии:

(Эх)! Не робейте, бабы, скоро,

Скоро Котлас мы возьмём,

(Да) Коммунаров всех с угоров

Покидаем и запьём (Ух!)

А на Вологду от Вятки

Гонит красных сам Колчак

А у них краснеют пятки:

Без лаптей бегут, молчат.

Скоро-скоро Ленин с Троцким

Колчаку Москву сдадут,

Латышей, китайцев, флотских

Постреляем в том аду.

109

Обычно Маяковский ездил на своей машине с водителем А. К. Афанасьевым или В. И. Гамазиным, который в прошлом работал таксистом, но в июне 1929 года Лили Юрьевна получила водительское удостоверение и взяла эти функции на себя.

110

Волович Захар Ильич — заместитель начальника Оперативного отдела ГУГБ НКВД СССР, старший майор госбезопасности.

111

В этом угловом доме, своим торцом выходящем на Варсофоньевский переулок, находилась ВЧК до её переезда на Лубянскую площадь, здесь же когда-то жил и умер Ф. Э. Дзержинский.

112

Влиятельный партийный функционер из Киргизии, как большинство провинциалов в столице, был невероятно активен в стремлении «пообщаться» со знаменитостями. Советский чиновник в дорогом английском костюме не расставался с тюбетейкой, а после знакомства с Лили Юрьевной стал одним из частых гостей в доме у Владимира Маяковского, однажды даже попросил поэта написать что-нибудь об овцеводстве. К моменту допроса Н. Бухарина Абдурахманов уже был арестован и находился в Лубянской тюрьме, 6 ноября 1937 года выездной сессией ВКВС СССР был приговорён к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 7 ноября 1937 года.

113

Как известно при заполнении учётных карточек заключённых использовались специальные сокращения: Ч. С. И. Р. — член семьи изменника родины, А. С. А. — антисоветская агитация, К. Р. Д. — контрреволюционная деятельность, в данном случае добавлялись литеры «Т» или «Б», т. е. «троцкист» или «бухаринец», С. О. Э. — социально опасный элемент, ПШ — пособничество шпионажу, ПД — пособничество диверсии, КРА — контрреволюционная агитация. Уголовники регистрировались с формулировкой СВЭ (социально вредный элемент).

114

Так в тексте (ред.).

115

М. Кольцов в период испанской командировки в 1936–1939 годах использовал имя мексиканского коммуниста Мигеля Мартинеса.

116

All Russian Cooperative Society Limited — АКРОС.

117

Для сравнения: выступавший с докладом на I Конгрессе Коминтерна Г. Зиновьев оценил численность РСДРП перед Октябрьской революцией в 10 000 человек.

118

При проведении операций «Трест» и «Синдикат-2» консультантом ВЧК-ОГПУ выступал бывший командующий Отдельным корпусом жандармов генерал-лейтенант В. Ф. Джуновский. До перехода на службу к большевикам он некоторое время содержался в Таганской тюрьме вместе с уголовниками. В конце 1937 года бывший генерал был снова арестован, а затем по приговору Особой тройки НКВД расстрелян на Бутовском полигоне.

119

Владимир Бакалейников в 1927 году эмигрировал в США, где сделал успешную карьеру.

120

Талантливый французский хирург-экспериментатор С. А. Воронов послужил для М. А. Булгакова прообразом профессора Преображенского из повести «Собачье сердце» (1925).

121

Во главе «Братства истинного служения» стояли Александр Аксаков — племянник писателя С. Аксакова — и два профессора Петербургского университета: зоолог Николай Вагнер и химик Александр Бутлеров.

122

В 1915 году Г. Майринк опубликовал свой самый известный роман «Голем» — легенду об иудейском раввине, который вылепил из глины Голема, оживлённого им с помощью каббалистического ритуала.

123

В связи с убийством С. М. Кирова 23 января 1935 года ВКВС СССР И. В. Запорожец был осуждён «за преступно-халатное отношение» к охране члена Политбюро ЦК ВКП(б) к 3 годам тюремного заключения, но наказание не отбывал, так как по личному распоряжению директора треста «Дальстрой» дивинтенданта Э. П. Берзина в апреле 1935 года был назначен его заместителем. В 1937 году вновь был арестован и расстрелян в «особом порядке» в числе 25 сотрудников НКВД и членов их семей, такая же участь постигла следователей Когана и Бузникова.

124

С именем Николая Рериха в течение длительного времени будет связана работа советских спецслужб в Индии, Пакистане и Тибете, хотя официально эта версия никогда и никем из официальных лиц СВР России не подтверждалась.

125

Возврату подлежали не только религиозные, но и государственные реликвии. По соглашению с СНК РСФСР представители Петроградской секции Рады «взяли украинские национальные реликвии, знамёна и прочее, отобранное у украинцев в эпоху Екатерины Второй, с тем чтобы увезти всё это на Украину», — писал И. В. Сталин в 1917 году.

126

Попытки нелегального перемещения священных книг будут предприниматься и существенно позднее. В 1985 году КГБ УССР обвинило раввина Носона Вер-шубского в краже редких манускриптов из киевской синагоги. Адвокатом обвиняемого был бывший капитан госбезопасности Виктор Медвейчук, в чьих полномочиях была работа с диссидентами (тот самый!). Зимой 1994 года похожая история, только с очень плохим концом, случилась в Санкт-Петербурге, когда из Российской национальной библиотеки были похищены 92 уникальные древнееврейские рукописи, в том числе редчайший Кетуба (ктубба, брачный контракт, написанный на коже) XVIII века и иудейские ритуальные предметы на сумму около 140 миллионов долларов США. В «краже века» участвовал ответственный хранитель восточного фонда рукописей РНБ В. Лебедев вместе с известным адвокатом Д. Якубовским. Собственно цель похитителей была благой — создание в Израиле центра по изучению иудаизма с лучшим в мире собранием древних рукописей.

В Турции Л. Д. Троцкий опубликовал два больших труда — автобиографию «Моя жизнь» и трёхтомную «Историю русской революции». В марте 1931 года на вилле случился пожар, в результате которого сгорела вся его библиотека с архивами, вывезенными из СССР. В 1933 году Лев Троцкий уехал во Францию.

127

Старшему майору госбезопасности Якову Исааковичу Серебрянскому было поручено руководство специальной группой особого назначения (СГОН) при НКВД СССР, впоследствии ставшей управлением «С» ПГУ КГБ СССР. Он будет непосредственно участвовать в десятках секретных операций по всему миру. Легенду советской разведки арестовывали трижды, последний раз в октябре 1953 года. Верховный Суд СССР отменил приговор военной коллегии о расстреле разведчика, постановление о замене ему ВМН на 25-летний срок тюремного заключения, а также определение Верховного Суда об амнистии Я. И. Серебрянского в 1941 году. Уголовное дело в отношении него было возобновлено, но 30 марта 1956 года полковник Яков Исаакович Серебрянский умер во время ночного допроса в Бутырской тюрьме.

128

Органами прокуратуры и народным комиссариатом юстиции неоднократно предпринимались попытки лишить ОГПУ прав на внесудебное рассмотрение уголовных дел. Нарком юстиции Д. И. Курский и прокурор РСФСР Н. В. Крыленко 9 октября 1929 года направили И. В. Сталину письмо, в котором была выражена озабоченность, что в связи с Постановлением Политбюро от 28 сентября о правах ОГПУ не было достигнуто понимание с тов. Г. Г. Ягодой по вопросу редакции прав ОГПУ на вынесение внесудебных приговоров по делам своих сотрудников, которые, по их мнению, могут быть применены только с санкции НКЮ. Политбюро поддержало чекистов. ВЦИК принял постановление, дающее Главному политическому управлению назначать наказания, включая высшую меру, в отношении лиц, осуждённых по ст. 76, ч. 2 ст. 183 и ст. 184, то есть взятых с поличным на месте преступления при бандитских налётах и вооруженных ограблениях. В секретной части этого же постановления расширялись права ОГПУ по рассмотрению дел о должностных преступлениях сотрудников ведомства исключительно Коллегией ГПУ, но с согласования народного комиссариата юстиции. Приказ ГПУ № 268 на основании Постановления ВЦИК от 24 мая 1923 года распространял эти полномочия и на сотрудников Разведуправления штаба РККА.

129

Конфискация имущества осуществлялась на основании Сводного закона от 28 марта 1927 года «О реквизиции и конфискации имущества» (утв. Постановлением ВЦИК СНК РСФСР от 28.03.1927).

130

В 1979 году, ровно через 50 лет после расстрела Я Г. Блюмкина, в журнале «Новый мир» вышла повесть Валентина Катаева «Уже написан Вертер», в которой Яков Блюмкин был выведен в образе чекиста Наума Бесстрашного. В. Катаев использовал для названия своей повести строчку из стихотворения Бориса Пастернака, его цитатой она и завершалась:

Наверно, вы не дрогнете,

Сметая человека.

Что ж, мученики догмата,

Вы тоже — жертвы века.

131

Некоторое время А. Я. Вышинский служил помощником известного московского адвоката Павла Малянтовича. В сентябре 1917 года П. Малянтович получил должность министра юстиции и вскоре издал приказ об аресте находившегося в розыске «государственного преступника» В. И. Ульянова. Вышинский, к тому времени комиссар милиции Якиманского района, в чиновничьем порыве приказал срочно расклеить это распоряжение по всей Москве. Много лет спустя о министре вспомнят, и он окажется во внутренней тюрьме на Лубянке, откуда будет просить своего бывшего подчинённого о помощи. 70-летнего юриста, как и трёх его сыновей, расстреляют.

132

«Аблакатами из-под Иверской» называли неофициальных «решал» судебных вопросов, которые облюбовали себе место в центре Москвы — недалеко от Иверской часовни. Чаще всего здесь промышляли изгнанные с госслужбы за взятки и пьянство чиновники, писцы, искавшие подработку, недоучившиеся университетские студенты факультета права и пр.

133

По делу Верховного Суда СССР проходил 31 человек, по состоянию на 1952 год в рамках его расследования было возбуждено 64 уголовных дела о взяточничестве, по которым были осуждены 58 бывших работников Верховного Суда СССР.

134

Дмитрий Зиновьевич Тёмкин эмигрировал из РСФСР в 1921 году. В США стал выдающимся композитором и продюсером американского кино, 22 раза номинировался на премию Американской киноакадемии, получил 4 «Оскара» и 8 «Золотых глобусов». Одной из последних его работ в качестве продюсера был фильм «Золото Маккены» — абсолютный хит советского проката 70-х годов прошлого века.

135

В 1923 году Юрий Павлович Анненков по заказу Реввоенсовета для музея Красной Армии написал серию портретов соратников Л. Троцкого: Склянского, Радека, Каменева, Зиновьева, Антонова-Овсеенко, Енукидзе, Муралова. На венецианской выставке 1924 года в общей сложности было представлено 600 работ 120 советских художников.

136

В приказе Р. В. С. Р. от 31 декабря 1919 года № 383 есть сведения о награждении Л. Д. Троцкого и И. В. Сталина орденами «Красное Знамя».

137

Газета «Правда», комментируя отъезд Л. Д. Троцкого в ссылку, писала: «На станцию Фрунзе приехал Троцкий в сопровождении семьи в специальном мягком вагоне. Публика была поражена обилием багажа Троцкого (свыше 70 мест) и наличием барских удобств, с которыми ехал высланный из Москвы Троцкий. Особо обращало на себя внимание то обстоятельство, что Троцкий привёз с собой охотничью собаку и большой набор охотничьих принадлежностей. „Что за барин приехал?“ — спрашивали на станции» («Правда», 1928, № 37, 12 февраля).

138

Имеется в виду полотно Э. Делакруа «Свобода на баррикадах», считавшееся в своё время скандальным.

139

Серапионовы братья — объединение молодых писателей, возникшее в Петрограде 1 февраля 1921 года, в которое входили Л. Лунц, И. Груздев, М. Зощенко, В. Каверин, Н. Никитин, М. Слонимский, Е. Полонская, К. Федин, Н. Тихонов, В. Иванов.

140

Предоставьте вещам идти своим ходом (фр.).

141

В 1920-х фашизм ещё не воспринимается как враждебная коммунизму идеология, вполне себе респектабельное национальное антибуржуазное движение. По Ж. Сорелю, это вообще «новая политическая религия».

142

Сергей Сергеевич Глаголь — сын начальника Оренбургского жандармского управления, был осуждён вместе с другими «народниками», участниками «Процесса 193-х», отбывал ссылку в 1878 году в Архангельской губернии. Окончил медицинский факультет Московского университета, работал полицейским врачом, обучался живописи. Участник кружка «Среда». С 1902 года преподавал в Строгановском училище. Живописец, график, историк искусства.

143

На страницах журнала «ЛЕФ» Василия Розанова вообще называли половым психопатом.

144

В издательстве «Красная новь» была издана книга Л. Д. Троцкого «Литература и революция».

145

Родная сестра Л. Авербаха — Ида Авербах — была супругой Г. Г. Ягоды, до 9 июня 1937 года занимала должность заместителя прокурора г. Москвы, изучала влияние лагерных условий на сознание заключённых. Сам Авербах был женат на Вере Владимировне — дочери ближайшего помощника и секретаря В. И. Ленина В. Д. Бонч-Бруевича.

146

А. В. Луначарский: «Я считаю Троцкого едва ли не самым крупным оратором нашего времени. Я слышал на своём веку всяких крупнейших парламентских и народных трибунов социализма и очень много знаменитых ораторов буржуазного мира. Затруднился бы назвать кого-либо из них, кроме Жореса (Бебеля я слышал только стариком), которого мог бы поставить рядом с Троцким».

147

«Бескартузый, бесштаный» Лёвка Бронштейн — на самом деле сын одного из самых крупных землевладельцев-арендаторов в Херсонской губернии Давида Леонтьевича Бронштейна (в соответствии с действующим Сводом Законов Российской империи евреи вне зависимости от состояния не могли иметь в собственности земельные наделы в этих районах, им разрешалась только аренда земли).

148

Григорий Зиновьев после ареста и обвинения в недоносительстве на участников «Союза марксистов-ленинцев» был осуждён к ссылке сроком на 4 года, с отбыванием её в казахстанском Кустанае, где сделает литературный перевод на русский язык первого тома книги А. Гитлера «Mein Kampf».

149

И. Ф. Юсис возглавлял охрану Ф. Э. Дзержинского, затем стал личным охранником И. В. Сталина.

150

Охотников Я. О. возглавлял Гипроавиапром (Государственный институт проектирования авиационных заводов), был арестован только в феврале 1932 году по делу контрреволюционной группы лидера левой оппозиции И. Н. Смирнова. 8 марта 1937 года, как участник покушения на товарищей И. В. Сталина и К. Е. Ворошилова, был расстрелян.

151

Феликс Кон был членом Временного революционного комитета Польши, находившегося в Киеве в 1920 году в качестве польского «правительства в изгнании».

152

В сентябре 1920 года совещание распустили: структура создавалась под конкретную задачу. Задача выполнена — структура упразднена за ненадобностью.

153

Начальник Генерального штаба генерал Тадеуш Розвадовский в своём приказе от 1 сентября 1920 года отметил, что только за два дня, 16–17 августа, американские лётчики выполнили более 125 боевых вылетов, сбросив более 7,5 тонн бомб.

154

По всей видимости, трагические события в Катыни весной 1940 года были «симметричным» ответом «ясновельможным панам» на истязания и массовые убийства советских военнопленных в польских концлагерях. В соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года сотрудники НКВД на аннексированной территории Западной Беларуси и Украины разыскивали и арестовывали офицеров польской жандармерии и сотрудников администраций тюрем и лагерей, виновных в массовых репрессиях, — все они были приговорены военно-полевыми судами к расстрелу.

155

Руководитель Кронштадтского ВРК С. М. Петренко ранним утром в день перед наступлением регулярных войск уехал на автомобиле по балтийскому льду в финский Гельсингфорс, позднее был завербован ОГПУ, работал в Финляндии на советскую разведку.

156

Цензурная правка в таком «боевом» тексте — это проявление либерализма и демократии, характерных для 20–30-х годов XX века. Известный поэт и «блогер» Владимир Маяковский в году 2022-м смело мог бы рассчитывать года на три-четыре в условиях строгой изоляции.

157

Эрвин Вольф считался одним из самых близких и доверенных помощников Льва Троцкого, приехал в Испанию непосредственно после встречи с ним из Норвегии. Джордж Верекен (лидер фракции в Бельгийской секции интернационала) писал, что Вольф прибыл в Мадрид не для того, чтобы воевать, а как представитель Интернационального секретариата — политической организации троцкистов.

158

Дж. Финнерти выступал в качестве адвоката бывшего старшего майора госбезопасности Лейбы Фельдбина (Александра Орлова) — резидента НКВД и советника республиканского правительства Испании в 1937–1938 годах, сбежавшего из СССР.

159

Руководили совершенно секретной операцией «Утка», успешно осуществлённой НКВД в Мексике в 1940 году, Н. И. Этингон (Котов, товарищ Пабло) и И. Р. Григулевич (Артур, Мигель).

160

Михаил Ефимович Кольцов (Моисей Хаимович Фридлянд) — писатель, публицист, заведующий иностранным отделом Союза писателей СССР — в качестве корреспондента газеты «Правда» и представителя советских властей при Народном правительстве участвовал в гражданской войне в Испании. Обвинён в антисоветской троцкистской деятельности и связях с POUM, расстрелян 1 февраля 1940 года, прах захоронен в общей могиле № 1 на Донском кладбище.

161

В. Нестеров в книге «Жизнь замечательных людей» писал: «В конце 20-х, незадолго до высылки в Алма-Ату, уже опальный и „прокажённый“, Лев Давыдович пришел на похороны её (Веры Инбер. — Авт.) матери. Пришёл проводить человека, помнившего его школьником. Как вспоминала сама Инбер, был страшный холод, гроб везли на санях, и похоронная процессия двигалась медленно. Троцкий с непокрытой головой шёл за гробом всю Тверскую, потом по Моховой до самого Донского кладбища. Шёл, не обращая внимания ни на столпившийся народ, глазеющий на человека, чьими портретами ещё недавно была завешана вся столица, ни на шушуканья: „Да кого хоронят-то?“».

162

Должность существовала до 10 февраля 1934 года.

163

Квартира пролетарского поэта Демьяна Бедного до 1932 года находилась в Кремле, там же была его уникальная библиотека в 30 000 томов, которой часто пользовался И. Сталин.

164

В 1925 году И. П. Павлов был номинирован на вторую в своей жизни Нобелевскую премию. Стокгольмский комитет отказался включать его имя в окончательный список кандидатов из-за несоответствия открытия номинации: деятельность академика по исследованию работы полушарий головного мозга формально ни к медицине, ни к физиологии отношения не имела. Говорили, что настоящей причиной отказа была безнравственность опытов, которые в рамках исследований проводили на петроградских беспризорниках.

165

Сталинская премия первой степени составляла 100 000 рублей (средняя зарплата советского инженера — 700 рублей в месяц) и вручалась один раз в год — 21 декабря, по совершенно случайному совпадению — в день рождения вождя.

166

За беззубый рот друзья прозвали Маяковского «Старик».

167

Редактором газеты «Бессарабец» был П. А. Крушеван, ставший известным в качестве первого издателя бестселлера «Протоколы сионских мудрецов».

168

Последствия ограничений, которые императорское Министерство народного просвещения старательно вводило для еврейской молодёжи, в определённом смысле сформировали довольно интересную статистику. К 1910 году из 3326 иностранных студентов Парижского университета (Сорбонны) 1629 были из России, и большинство из них — евреи. На втором месте немцы — их было всего 272 человека.

169

Ресторан «Куполь» был открыт перед самым Рождеством 1927 года в XIV округе Парижа, на бульваре Монпарнас. По числу знаменитых художников и писателей, которые здесь побывали, с ним может сравниться разве что брассери «Ротонда», находящаяся неподалёку. Именно в «Куполе» сестра Лили Брик Эльза Триоле познакомилась со своим будущим супругом — писателем Луи Арагоном.

170

В этом фильме Владимир Маяковский выступал не только как актёр, но и в качестве сценариста.

171

Леонида Авербаха, как члена семьи врага народа Генриха Ягоды (нарком был женат на его сестре), расстреляют в 1937 году. Владимир Сутырин сменит амплуа писателя на должность начальника трудового лагеря на Кольском полуострове, станет комбригом. Фёдор Панферов будет знаменит своими книгами о войне, получит две Сталинские премии и три ордена Трудового Красного Знамени.

172

Книга стихотворений молодого пермского писателя Александра Бычкова «Железо и огонь» была действительно «ученической». Достаточно привести из неё строчки типа:

Язык — на запор!

Шпион лезет к нам

Отпор паникёрам и болтунам!

173

В. В. Виноградов — литературовед, академик АН СССР. В 1958–1968 годы — директор Института русского языка АН СССР, был главным редактором 65-го тома серии «Литературное наследство» — «Новое о Маяковском».

174

Жуков Ю. А. вскоре будет назначен председателем комитета при Совете министров СССР по связям с зарубежными странами.

175

Луи Арагон периодически создавал системные проблемы для советского руководства. Когда после эмиграции во Францию Виктора Некрасова его жене и пасынку выезд из СССР запретили, он обратился за помощью к Арагону, которого по случаю его 80-летия советское правительство только что наградило орденом Дружбы народов. Прибыв в посольство для получения награды, Арагон заявил советскому послу С. В. Червоненко, что в том случае, если семье Некрасова не дадут возможности уехать, он публично окажется от ордена. Угроза подействовала…

176

Григорий Яковлевич Сокольников (Гирш Яковлевич Бриллиант) — герой Гражданской войны, один из первых кавалеров ордена «Красное Знамя РСФСР». Народный комиссар финансов СССР. Кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б). За участие в деятельности Антисоветского троцкистского центра вместе с Карлом Радеком был приговорён к тюремному сроку, остальные «руководители» центра были расстреляны. По официальной версии, 21 мая 1939 года убит в Верхне-Уральской тюрьме своим сокамерником Лобовым — бывшим сотрудником особого отдела Ленинградского военного округа, осуждённым по делу об убийстве С. М. Кирова. Здесь же, только двумя днями ранее, некий з/к Варежников, осуждённый как троцкист, убил в тюремной камере К. Б. Радека.

177

На аверсе советской золотой монеты был изображён крестьянин, разбрасывающий зерно на пашне, — сеятель. Большинство стран (а драгоценные монеты использовались СССР в основном для внешнеторговых операций) категорически отказывались их принимать в качестве оплаты из-за коммунистической символики. Для оперативного решения этой проблемы советское правительство приняло креативное решение: на Ленинградском монетном дворе были отчеканены со старых сохранившихся штампов золотые империалы и полуимпериалы с изображением расстрелянного императора Николая II, которыми большевики продолжили расплачиваться за импортные товары.

178

1 фунт = 0,453 кг.

179

Сандомирский Герман Борисович (Гершен Беркович) — бывший член анархистских групп «Вольная воля» и «Буревестник», политкаторжанин, дипломат, журналист. Руководитель литературно-издательского отдела Госиздата, член редколлегий журналов «Огонёк», «Звезда», «Новый мир». В 1929 году написал книгу «Теория и практика европейского фашизма», а в 1938 году был расстрелян как участник троцкистской фашисткой организации.

180

Лили Брик позднее записала в своём дневнике «Влюблённый Маяковский чаще всего читал Ахматову. Он как бы иронизировал над собой, сваливая свою вину на неё, иногда даже пел на какой-нибудь неподходящий мотив самые лирические, нравящиеся ему строки. Он любил стихи Ахматовой и издевался не над ними, а над своими сантиментами, с которыми не мог совладать. Когда он жил ещё один и я приходила к нему в гости, он встречал меня словами: „Я пришла к поэту в гости. Ровно в полдень. Воскресенье“. В то время он читал Ахматову каждый день».

181

Тарас Костров (Александр Сергеевич Мартыновский) — организатор и первый главный редактор «Комсомольской правды». Родился в читинской тюрьме, где отбывала срок его мать — профессиональная революционерка, меньшевичка. Был снят с должности за «искривление партийной линии», руководил журналом «Молодая гвардия». Маяковский напишет ему своё стихотворение «Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви». Умер в 1930 году от туберкулёза.

182

Международная организация помощи революционерам (МОПР) была создана по решению Коминтерна, имела свои отделения в семидесяти странах мира. В последние годы существования организации её Центральный комитет возглавляла Елена Дмитриевна Стасова (партийная кличка «Абсолют») — дочь петербургского адвоката Д. Стасова, подруга и соратница Александры Коллонтай, и будущий Герой Социалистического Труда. В СССР насчитывалось около 10 млн членов этой организации, каждый из которых ежеквартально платил взносы 50 коп.

183

А. И. Введенский был протоиереем.

184

Патриарх Московский и всея Руси Тихон (в миру Василий Иванович Беллавин) 1 ноября 1981 года Архиерейским собором РПЦЗ канонизирован в лике исповедников, 9 октября 1989 года прославлен Архиерейским собором РПЦ.

185

Введенский Александр Иванович — раскольник, проповедник и христианский апологет. Именовал себя митрополитом-Апологетом-Благовестником. В 1944 году покаялся, но в продолжении священнического служения Московской Патриархией ему было совершенно справедливо отказано.

186

Полонский Вячеслав Павлович — автор статьи «Заметки журналиста. ЛЕФ или блеф?», напечатанной в «Известиях ВЦИК». Опубликовал в журнале «Новый мир» «Повесть непогашенной луны» Б. Пильняка. С 1905 года член РСДРП — меньшевик, с 1918 года — в РКП(б), большевик. В. П. Полонский очень тесно общался с Л. Д. Троцким, вплоть до его высылки в Казахстан.

187

Строчки в рекламе «Резинотреста»: «Лучших сосок не было и нет. Готов сосать до старых лет» сегодняшний читатель воспринимает с некоторой иронией. На самом деле ситуация с отсутствием у молодых матерей сосок была настолько критической, что в неё была вынуждена вмешаться Н. К. Крупская. Надежда Константиновна — доктор педагогических наук, сама прекрасный учитель и организатор дошкольного образования в СССР — столкнулась с проблемой массовой смертности грудных детей из-за традиционного использования молодыми мамами хлебного мякиша для того, чтобы их успокаивать. Хлебные дрожжи приводили к заражению младенцев грибком-спорыньёй и во многих случаях — к их смерти. Вместе с наркомом здравоохранения Д. И. Ульяновым Н. К. Крупская организовала мощную пропагандистскую кампанию по использованию сосок-пустышек, к которой привлекла Маяковского. По поручению Надежды Константиновны Маяковский придумал плакат «Женщина, мой грудь перед кормлением».

188

Некоторые литературоведы до сих пор считают, что собственная творческая манера была придумана поэтом из-за дислексии — болезненного нарушения, которое мешало ему читать и писать. Все свои стихотворения перед публикацией Маяковский обязательно читал вслух, так как считал, что ритм и интонация куда важнее пунктуации. Редакторы настойчиво просили всё-таки расставлять в тексте знаки препинания. Размещение строк «ступенькой» позволяло их автору легко выделять смысловые части произведения без точек и запятых.

189

«Дрыгоножество» — оригинальный эпитет, которым Маяковский описывал творчество солистки Императорских театров М. Кшесинской.

190

Место захоронения царской семьи было довольно популярно для посещения большевистских делегаций и отдельных партийных руководителей, приезжавших в Свердловск. Многие из них фотографировались там «на добрую память».

191

Николай Владимирович Палибин до революции был присяжным поверенным округа Московской судебной палаты. В Первую мировую войну — поручик на Западном фронте. В августе 1918 года вступил в Добровольческую армию, затем после разгрома белых был вынужден жить по подложным документам, на имя Лопатина. С 1923 года — член коллегии защитников Кубанской области. В 1935 году «вычищен» и лишён возможности работать адвокатом. С 1937-го находился в розыске, а в период Великой Отечественной войны — на оккупированной территории. После оккупации немцами Северного Кавказа был бургомистром Майкопа, затем работал в Берлине в 1943–1945 годах в аппарате Министерства по восточным территориям. В 1946 году эмигрировал в США, в 1955 году во Франции опубликовал книгу «Записки советского адвоката».

192

Имя фининспектора благодаря стихотворению сохранилось для потомков — им был Степан Акимович Журавлёв, заместитель заведующего Московским областным финотделом.

193

«Обэриутами» назвали себя члены ОБЭРИУ — ленинградского объединения реального искусства.

194

Описанный порядок регулирования завещательных распоряжений подвергся определённым изменениям с изданием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 14 марта 1945 года «О наследниках по закону и по завещанию» <6>, а также последовавшим за этим внесением изменений в ГК 1922 года Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 12 июня 1945 года.

195

Лозман Евгений Львович — работал на кафедре философии права Харьковского университета, поэт-символист, переводчик. Был известен по псевдониму Евгений Ланн, дружил с сёстрами М. и А. Цветаевыми, Максимилианом Волошиным.

196

В этом смысле символичен факт переговоров В. В. Маяковского с Московским Художественным театром 2 октября 1929 года по поводу постановки его новой пьесы, которая, по замыслу автора, должна была быть посвящена теме денег и похождениям некого человека, который получил колоссальное, но абсолютно ненужное ему в СССР наследство.

197

Александра Михайловна Коллонтай начала свою деятельность на посту наркома с попытки захвата Александро-Невской лавры, куда прибыла во главе отряда революционных матросов. Как всегда вовремя вмешался председатель СНК РСФСР, и товарищ народный комиссар получила нагоняй за самоуправство от своего непосредственного начальника — В. И. Ленина.

198

Ужесточение законодательства о защите авторских прав в Великобритании сделало романиста В. Скотта довольно богатым человеком. Если Дж. Остин за свой роман «Гордость и предубеждение» в качестве вознаграждения получила 131,28 ф. ст., то гонорар В. Скотта за книгу «Пират» составил 5928 ф. ст.

199

У этой публикации была отдельная история: 7 июня 1920 года В. Короленко встретился с А. В. Луначарским на митинге в Полтавском городском театре, во время встречи он попросил наркома спасти от расстрела пятерых местных жителей. Тот заверил, что сделает всё возможное, но на следующий день Владимир Галактионович узнал, что расстрел всё же состоялся. В ходе состоявшегося разговора обсуждались проблемы политики советской власти, с которой Короленко был категорически не согласен. В результате чего Луначарский предложил следующий вариант продолжения разговора: «…он-де [Короленко] пришлёт мне несколько писем, в которых откровенно изложит свою точку зрения на происходящие в России события…я по получении писем посоветуюсь с ЦК партии, удобно ли их печатать, причём за мною оставалось право ответить на них теми аргументами, которые я найду подходящими».

200

Организация была создана при непосредственном участии драматурга А. Н. Островского.

201

Л. Н. Толстой при жизни отказывался от положенных ему авторских гонораров. Он только однажды изменил своему правилу: деньги за роман «Воскресение» он получил и полностью направил их на спасение подвергавшихся гонениям членов христианской секты духоборов в Грузии. Благодаря ему и участию князя Петра Алексеевича Кропоткина, Максима Горького и Фёдора Шаляпина удалось собрать необходимую сумму для 8000 сектантов, которые получили возможность эмигрировать из Тифлиса в канадские Квебек и Галифакс.

202

Увидев ошибку в слове «двадцать», Лев Толстой решил не переписывать заново. «Ну, пускай думают, что я был неграмотный», — сказал он Сергиенко.

203

Анализу правовых последствий завещания Л. Н. Толстого посвящена замечательная работа профессора Э. П. Гаврилова и Н. Ростовцевой «Завещания Л. Н. Толстого и ныне действующее российское наследственное право» // Гаврилов Э. П., Ростовцева Н. // Судья. 2011. № 12. С. 37–43. www.rucont.ru.

204

Несмотря на это досадное обстоятельство, Э. Синклер по просьбе Ч. Чаплина выступит продюсером фильма «Да здравствует Мексика!», который начал снимать С. Эйзенштейн. В работе над фильмом принимали участие Т. Драйзер, Д. Ривера, Д. Сикейрос, кинооператор Э. Тиссэ и режиссёр Г. Александров.

205

Расторопные чиновники Наркомпроса в порыве революционного рвения кинулись изымать по типографиям «запрещённые» литеры, в суматохе в некоторых из них конфисковали литеру с твёрдым знаком «Ъ». Если обращали внимание, то в некоторых текстах того времени вместо «Ъ» был напечатан пробел. Советские книги, изданные без привычных «ятей», «фиты» и «I десятеричного», воспринимались русской эмигрантской средой как символ враждебного им советского общества, изгнавшей их Родины.

206

«Harper» также приобрели права на публикацию на английском языке воспоминаний Светланы Аллилуевой «20 писем к другу», в этом случае деньги автору заплатили.

207

В мае 1943 года лауреат Нобелевской премии по литературе норвежский писатель Кнут Гамсун во время личной встречи выразил восхищение литературным творчеством имперского министра Иозефа Геббельса. Патриарх мировой литературы преподнёс высокопоставленному нацисту действительно ценный подарок — свою нобелевскую медаль. Сын писателя Арилд Гамсун в это время воевал в 5-й дивизии СС «Викинг», за храбрость был награждён Железным крестом II класса.

208

В. И. Ленин, получив юридический диплом I степени Императорского Санкт-Петербургского университета, работал помощником присяжного поверенного А. Н. Хардина в Самарском окружном суде, затем в Санкт-Петербургском окружном суде у известного столичного адвоката М. Ф. Волькенштейна.

209

Щёголев П. Е. имел доступ ко всем документам Охранного отделения, как член Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих должностных лиц, учреждённой Временным правительством.

210

Статья 7-а утратила силу с изданием постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 08.10.1928 об авторском праве.

211

Г. М. Танин — член Драмсоюза, профессиональный юрист.

212

Издательство «ЗИФ» было создано бывшим эсером, талантливым поэтом-акмеистом Владимиром Нарбутом, который ещё в 1917-м успел сделать правильный выбор — вступил в партию большевиков. Буквально через пару лет издателя продвинули по партийной линии — он стал заведующим книжно-журнальным подотделом Отдела печати ЦК ВКП(б). Ещё через год в архиве контрразведки генерал-лейтенанта А. И. Деникина чекисты обнаружили опросные листы В. И. Нарбута, в которых он не только высказывал лютую ненависть к советской власти, но и соглашался добровольно сотрудничать с белыми. В 1928 году по решению ЦКК он был исключён из ВКП(б) и уволен со всех постов, а в 1936-м арестован по обвинению в пропаганде украинского буржуазного национализма, осуждён и расстрелян.

213

Корреспондента меньшевистской газеты «День» Давида Заславского только за лето 1917 года В. И. Ленин в своих работах вспоминал трижды, называл его «клеветником, негодяем», писал о «грязной кампании клеветы грязных господ Заславских…», что не помешало ему в 1928 году стать сотрудником газеты «Правда».

214

В 1972 году в издательствах «Воениздат» и «Молодая гвардия» вышел роман «Джин Грин — неприкасаемый» Гривадия Горпожакса. Авторами приключенческого романа с очевидными пародийными намёками на творчество Я. Флеминга был самодеятельный творческий коллектив выдающихся советских писателей в составе Григория Поженяна, Василия Аксёнова и Овидия Горчакова.

215

Флейшиц Екатерина Абрамовна — доктор юридических наук, первая в СССР женщина-адвокат.

216

Б. Пильняк возглавлял Всероссийский союз писателей, однако был освобождён от занимаемой должности в связи с публикацией своей повести «Красное дерево» в берлинском издательстве, но особенно ему досталось за «Повесть непогашенной луны», где им была изложена альтернативная версия гибели командарма М. Фрунзе. Пожалуй, Пильняк являлся абсолютным «чемпионом» по числу партийных постановлений и резолюций, относящихся к его творчеству: например, постановление Политбюро ЦК ВКП (6) от 27 января 1927 года «О Б. Пильняке».

217

И. Н. Медведева-Томашевская покончила с собой в октябре 1973 года, в Гурзуфе, после перенесённого инфаркта.

218

Предобработка данных для процедуры анализа включает деление атрибутируемых произведений на главы и исключение из частотного словаря имён собственных, затем проводится два набора испытаний: первый набор — без использования лемматизации, второй — с использованием автоматического лемматизатора MyStem 3.1 (tech.yandex.ru/mystem). В обоих случаях анализ проводится с объёмами частотного словаря в 250, 500, 750 и 1000 слов с использованием мер межтекстового расстояния классическая Дельта, Дельта Эдера и косинус-Дельта. Для вычислений и построения дендрограмм используется пакет для вычислительного анализа текста stylo, разработанный для программной среды R в 2013 году международной группой учёных М. Эдером, Я. Рубицким и М. Кестемонтом [Eder et al. 2016].

219

Имеется в виду рассказ Л. Н. Лунца «Через границу».

220

А вот до квартиры М. А. Булгакова на Садово-Кудринской Остапу Бендеру было идти и идти…

221

Роман Ильи Эренбурга «Рвач» с момента своего создания в 1924 году считался не только самым криминальным, но и «откровенно контрреволюционным», проявлением «правой опасности в литературе» и т. д., поскольку в нём говорилось о перерождении комсомольцев, превращающихся в годы НЭП в откровенных барыг и спекулянтов. Планировалось, что роман войдёт в состав 5-го тома собрания сочинений писателя, который готовился к публикации в издательстве «ЗИФ», но в 1928 году он был запрещён. «Рвача» удалось напечатать лишь в 60-х годах прошлого века, и то с «покаянным» предисловием автора и большим количеством купюр.

222

Б. Н. Ширяев, находившийся на Соловках в 1923–1927 годах, участвовал в создании и работе первого Соловецкого каторжного театра «ХЛАМ» («Художники, литераторы, артисты, музыканты»), а также хора «СВОИ», исполнявшего русские народные, каторжные, арестантские песни.

223

Слушай другую сторону.

224

Зинаида Гиппиус возражала: «Мы не в изгнании, мы — в послании…»

225

Шеболтаев Б. П. — 1-й секретарь Курского обкома ВКП(б).

226

1 октября 1922 года в Берлине состоялся первый съезд русских юристов. Его председателями были избраны барон Б. Э. Нольде и Б. Л. Гершун, в состав президиума от Союза русской присяжной адвокатуры в Германии вошли А. И. Каминка, В. С. Мандель и Б. Е. Шацкий. В качестве участников (делегатов) были приглашены профессора бывших и действующих русских юридических факультетов, члены зарубежных союзов русских юристов и практикующие адвокаты.

227

Узуфрукт — вещное право пользования чужим имуществом с правом присвоения доходов от него, но с условием сохранения его целостности, ценности и хозяйственного назначения. Пользователь в таком случае именуется узуфруктуарием, а право пользования — правом узуфруктуария (www.dic.academic.ru).

228

26 апреля 1917 года Временным правительством был издан указ о введении в денежный оборот государственных кредитных билетов достоинством 250 и 1000 рублей, которые стали называться «думскими», так как на оборотной стороне тысячной купюры было изображение Таврического дворца в Петрограде, служившего для заседаний Государственной думы; также в дизайне купюры была использована свастика, названная в описании графическим элементом. Кстати, основная эмиссия «думских» рублей была осуществлена именно большевистским правительством. «Думки» принимались в качестве платёжного средства до 1923 года.

229

Борис Львович Гершун — известный столичный адвокат, когда-то представлявший интересы некоторых членов царской семьи. После эмиграции в 1918 году он был инициатором объединения адвокатов-эмигрантов в Союз русской присяжной адвокатуры в Берлине, который возглавлял в 1921–1933 годах. Председательствовал на первом съезде русских юристов за границей 1 октября 1922 года, где рассматривались вопросы практического применения паспортов и юридического обеспечения деятельности русских эмигрантов. Председатель Берлинского отделения Комитета съездов русских юристов за границей. С 1932 года — товарищ председателя Федерации русских адвокатских организаций за границей.

230

Издательство «Петрополис» открылось в Берлине в 1922 году как филиал петербургского издательства, в 1924 году получило самостоятельный статус, существовало до конца 1930-х годов, специализировалось на произведениях авторов из Советской России, в первую очередь тех, которые в СССР не могли быть изданы по политическим причинам.

231

Юлий Айхенвальд с 1922 года жил в Берлине.

232

Высшее почётное звание было присвоено Ф. И. Шаляпину в 1919 году вместе с оперным солистом Л. В. Собиновым, композитором А. К. Глазуновым и театральным художником А. Я. Головиным.

233

Только к 1927 году дети Ф. И. Шаляпина смогут покинуть СССР. В Москве останется его старшая дочь Марфа с мужем и своей матерью Иолой Торнаги-Шаляпиной.

234

Для примера: общий заработок Ф. Шаляпина от продажи его грампластинок в Великобритании по ещё довоенному контракту, заключённому с Фредом Гайзбергом, составил всего 200 английских фунтов.

235

Ст. 32. Наказания, налагаемые по Уголовному кодексу, суть:

а) изгнание из пределов РСФСР на срок или бессрочно (УК РСФСР, ред. 1922 года).

236

Латвийская республика согласилась обеспечить транзит русских анархистов на родину при категорическом условии оказания ей американской продовольственной помощи на сумму 4000 $. После почти месяца в океане голодные и больные беженцы переходили советско-латвийскую границу по замёрзшему льду.

237

А. А. Санин (Шенберг) в конце 1922 года уехал из РСФСР за границу, где с 1923 года работал на ведущих театральных сценах: «Гранд-Опера» (Париж), «Реаль» (Мадрид), «Лисео» (Барселона), театр «Колон» (Буэнос-Айрес), «Метрополитен-опера» (Нью-Йорк), «Театре Реале» (Рим), «Ла Скала» (Милан) и др. С большим успехом ставил оперы «русского репертуара» Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина, Даргомыжского, Глинки, Чайковского, Серова, Рубинштейна, в которых были задействованы крупнейшие итальянские певцы Т. Даль Монте, А. Морелли, Т. Скипа, К. Муцио, сотрудничал с великими дирижерами А. Тосканини, Дж. Маринуцци, К. Гуарньери, Т. Серафин.

238

«Летопись» — ежемесячный литературный, научный и политический журнал, издавался в Петербурге с 1915 по 1917 год. Среди его авторов и членов редколлегии видные социал-демократы Ю. Мартов, А. В. Луначарский, А. Коллонтай, С. Вольский и др.

239

Дон-Аминадо (Аминодав Пейсахович Шполянский) — поэт-сатирик, мемуарист, адвокат. Член парижской масонской ложи «Космос». В годы Второй мировой войны — герой французского Сопротивления.

240

Пётр Крючков будет обвинён в подготовке убийства А. М. Горького и его сына. По приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР за совершение преступления, предусмотренного ст. 58–13 УК РСФСР вместе с Бухариным Н. И., Рыковым А. И., Ягодой Г. Г. и другими врагами народа будет приговорён к высшей мере уголовного наказания — расстрелу, с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества. 15 марта 1938 года будет казнён на Бутовском полигоне. За три дня до этого по решению тройки УНКВД по Новосибирской области за контрреволюционную повстанческую деятельность также будет расстрелян его отец, 77-летний П. П. Крючков.

241

2 500 000 французских франков по обменному курсу 1930 года составляют более 100 000 долларов США (примерно 1 500 000 $ в сегодняшних ценах). Столько Шаляпин зарабатывал за целый год. В это же время среднестатистический годовой доход в Америке составлял около 1970 долларов на человека.

242

В 1879 году Дарья Леонова предприняла концертное турне по России вместе с Модестом Мусоргским в качестве аккомпаниатора.

243

Фильм «Жизнь других» в 2007 году получил премию Американской киноакадемии «Оскар» (лучший фильм на иностранном языке).

Content

Вадим Солод
Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах

Том I Вокруг Владимира Маяковского. Перманентная революция и футуризм. Eritis sicut Deus!

Предисловие

Глава I Вокруг Владимира Маяковского

1.1. Вчерашнее солнце

1.2. Литературные похороны

1.3. Новая эстетика смерти

Глава II Мы и они

2.1. Война объявлена

2.2. «Я не интеллигент — у меня профессия есть»

2.3. «Я жизнью жертвую…» Советский феномен социального суицида

2.4. «Дорогу крылатому Эросу!»

Глава III Eritis sicut Deus!

3.1. Да здравствует советский суд — самый гуманный суд в мире!

Список иллюстраций

Том II Вокруг Владимира Маяковского. Советское авторское право в 1917–1930-х годах. «Честный» плагиат. Прецеденты

Глава IV Тёмный просветитель

4.1. Товарищу Сталину

4.2. Лили Брик

Глава V Дорогие деньги

Глава VI Наследственное право в СССР в 1917–1930 годы. Литературное наследие В. В. Маяковского. Особенности вступления в наследство Л. Ю. Брик

Глава VII Советское авторское право в 1917–1930 годах

7.1. Прецедентные дела по защите исключительного права советских авторов. В. В. Маяковский против Государственного издательства

7.2. «Псевдопереводные» романы — это как?

7.3. Честный плагиат

7.4. Всё лучшее — детям!

7.5. Восточная хитрость

Глава VIII Проблемы реализации исключительного права русских авторов-эмигрантов

8.1. Народный артист республики Ф. И. Шаляпин против правительства Советского Союза

8.2. Братья Бессель против «Оксфорд Юниверсити Пресс»

Заключение

Указатель имён

Библиография

Книги, статьи, монографии

Документы

Законы, декреты, постановления

Электронные ресурсы:

Список иллюстраций

Примечания