Задорнов Николай Павлович

Желтое, зеленое, голубое[Книга 1]

ГЛАВА I

Морской катер с высокими бортами шел вниз по реке.

Солнце еще не всходило, но отсвет зари, падавший с перистых облаков, все ярче выделял небольшую светлую группу пассажиров на чисто вымытой палубе перед рубкой.

Мотор почти стихал, когда судно двигалось вровень с густым лесом, подходившим к самой воде, а вбегая в мрак под скалами, опять звучал грозней, громче и тревожней.

Леса на далекой высоте, сумрачные в этот час, казались темной щетиной. Видны длинные стволы берез и лиственниц, похожие на тонкие хлысты. Зелень шапок едва заметна. Но выше скал и между ними, по склону хребта, мохнатая зелень покрывает все, как мох, и лес стелется к воде.

Иногда вблизи левого борта проплывал луг на склоне сопки со множеством красных тюльпанов среди свежей зелени и сразу убегал в тайгу.

За рекой, на правом берегу, было светлей. Совершенно новый белый город выступал там своей чистотой и свежестью из темноты громоздившихся над ним лесов и хребтов. Высились огромные, сложенные из красного кирпича и частично оштукатуренные доки судостроительного завода.

За стеклом рубки татуированные волосатые руки старшины ворочали штурвал. Иногда стучал трос. Перед стеклом, на свежекрашеной банке — так называют скамейку моряки — сидел седой высокий сероглазый человек, чисто выбритый и стриженный коротко, одетый в серое легкое пальто.

Вокруг него на той же скамейке и напротив, стоя, но не теснясь, расположились его спутники в опрятных светлых и синих костюмах.

Сегодня выбрался впервые за лето свободный день, и секретарь горкома партии Петров с несколькими руководящими работниками города и стройки смог отправиться на прогулку.

Легко дышится. Воздух пьянит после бесконечного сидения в кабинете. Но первый секретарь даже на прогулке — в центре внимания, и это тяготит.

Катер от города ушел сюда к другому берегу, чтобы, избегая задворок строек и многочисленных грузовых пристаней, спуститься под живописными обрывами. Отсюда чище и торжественней вид строящегося города.

Но чем ниже спускались по реке, тем уже становилась его панорама, и когда старшина резко переложил руль, то весь город стал разворачиваться и уходить, как менявший курс огромный белый крейсер.

У борта, опершись на него дочерна загорелыми руками, стоял тонкий, очень молодой человек в белой рубашке, которую заполаскивал легкий ветер. С несколько странным выражением вдохновения во всей фигуре он смотрел на отплывавший берег.

Пейзаж переменился. Густой лиственный лес из дубов и кленов слился на берегу в сплошную мохнатую массу и сползал с хребта змеевидными грядами, которые были разделены промежутками густого красного тумана и темными вершинами гор, похожими на шапки. Солнце, еще закрытое ими, как бы в гневе выбрасывало полымя.

Петров, как почти и каждый из присутствующих, глядя сейчас на Раменова, думал, что парень этот в самом деле прирожденный художник. Не ошиблись в нем. И не зря пригласили сегодня на прогулку. «Перспективный товарищ», как говорят «в аппарате».

Когда Георгий отступал на шаг-другой, гибкость и живость движений делали его странно картинную позу живой и естественной. Иногда он выхватывал из карманчика рубашки маленький блокнотик и что-то быстро рисовал или записывал.

Петров тоже видел и чувствовал красоту пейзажа и понимал настроение художника. И спутники секретаря горкома отдавали должное красотам природы. Но их, как-то невольно, более занимали две молодые стройные женщины, стоявшие у борта неподалеку от художника спинами к обществу. Русая Нина Раменова в красных туфлях, в руках с мужниным альбомом, и белокурая жена инженера и сама инженер Ольга Вохминцева, рослая, с угловатыми плечами, как у девочки.

Петров в душе несколько завидовал художнику, его молодости, независимости.

У Раменова хороша картина «Первые строители». Изображен митинг совсем молодых, зеленых парней, прибывших весной вслед за льдами на двух пароходах и высадившихся на таежном берегу, чтобы начинать стройку. Тут и пароходы здорово написаны, льды… Нет еще листвы, но все весеннее, солнечно-желтое, светло-голубое, зеленое… Много света, картина сразу захватывает внимание еще до того, как разберешь, что на ней изображено. И люди все живые, каждый с чем-то своим на лице, верно схвачено общее настроение, правдиво, без прикрас, но как-то очень трогательно. Только краски уж очень живые для здешних суровых мест. Некоторым не нравится, уверяют, что солнечный свет не бывает зеленым. Как не бывает, все бывает, что видит художник. На то он и художник! Да ведь не весь свет зеленый, лишь в оттенках!

Недавно картину купил краевой художественный музей. О Раменове написали статью в газете, а потом появилась заметка в краевом партийном журнале.

К художнику подошел высокий сухощавый инженер Вохминцев и дружески обнял его. Обернувшись, молодые женщины подвинулись по борту к своим мужьям. На светлом лице Раменовой — кроткая улыбка. Вохминцев, показывая на дальний хребет, что-то объяснял. Он, наверное, рассказывал, что там через перевал строится между двумя вершинами железная дорога. Это новый путь на океан. Сейчас идут работы на седловине.

В том направлении он ни на что другое показывать не мог.

Раменовых посоветовал пригласить на прогулку инженер Вохминцев. С Георгием он дружит. Раменов очень интересуется первостроителями, как называли тех, кто пришел на стройку в первую весну с первым отрядом комсомольцев. А Вохминцев «старый комсомолец».

Время напряженное. В искренность договора с Германией никто не верит. Тихо, незримо стремятся провести перевооружение.

Петров чувствовал, что руководство, несущее на себе массу обязанностей, живет напряженно, но однообразно; как это ни странно, что-то появляется у некоторых в быту мещанское. Секретарь горкома охотно согласился свести свое окружение с «беспартийным талантом». Да и Раменов пообщается с руководителями запросто, может быть, узнает что-то новое, ему подскажут и потом в чем-то посодействуют. Народ у нас в большинстве скромный, может быть невидный, но ведь это люди, которые своими руками создают весь огромный новый мир. Некоторые руководители еще недавно работали на шахтах, у станков.

У Раменова глаз острый. Пусть-ка и он приглядится. Вдруг да и объяснит нам, чего мы про себя не знаем.

Раменов не из тех нахалов, которые, познакомившись с начальством, потом обивают пороги кабинетов с просьбами отпустить им масла или муки.

Он шел в гору, работал много. Он до сих пор иногда оформляет постановки в театре. Увлекся краем, природой, любит путешествовать, запросто познакомился с инженерами и рабочими. Рисует много и охотно, часто бродит по тайге. Помещает в газетах рисунки, редко — карикатуры.

Нина Раменова работает в редакции военной газеты. Проведена по штату как корректор, но, по сути дела, как бы литературный секретарь. И корректор — очень внимательный. За два года не было в газете ни единой ошибки. Редактор не нахвалится. Сколько в эти годы полетело редакторов за корректорские ошибки.

Беспартийная Раменова «тянет» партийную военную газету «по линии грамотности». И как бог ее хранит — спокойно читает свои листы, и ни одной ошибки. «У нас часто бывает, — думает Петров, — сидим на собраниях, говорим речи, решаем и разоблачаем, а скромная женщина в это время за всех управляется. Да вот беда, город новый, мало их, женщин, гораздо меньше, чем мужчин».

— Смотрите! — воскликнул Раменов.

Облака тумана еще не поднялись, они плыли по поверхности огромной реки, красные от восхода, и, чуть стуча, катер проходил между ними, как самолет. Розовела вода, облака на небе были палевыми.

Приближался левый берег — низкий, пойменный, весь в густой высокой траве. Старшина повел судно в путанице проток. Кругом острова. Внутри острова открылось озерцо, очень малое, но чистое и совершенно круглое, как вычерченное циркулем в конструкторском бюро. Чаща трав с цветами окружала его, как венок. Под обрывом, опутанным корнями, — песчаная отмель.

Катер с выключенным мотором, шелестя водой, побежал по озерцу.

— Лучшего пляжа желать нельзя! — сказал Раменов. — Верно, Степан?

— Конечно, — ответил Вохминцев.

— У нас в городе мог бы быть пляж вместо двух-трех пристаней. Там еще шире пески! Верно?

— Конечно!

— А тут как маленький бассейн.

Вохминцев — охотник, рыбак, пловец. Но теперь редко бывает за городом. Он почти всегда на заводе.

Раменов не переставал восхищаться:

— И ни единого следа на песках. Устроим соревнование по плаванию?

Он посмотрел на своего приятеля, перевел мягкий взор на Ольгу Вохминцеву, а потом — на свою Нину.

Трап спустили круто, почти отвесно. Георгий ступил на первую перекладину и тут же спрыгнул на песок. За ним соскочил Степан Вохминцев. Остальные, стараясь держаться друг за друга, стали осторожно сходить по качающемуся трапу. Только Ольга Вохминцева радостно кинулась прямо на руки Степана.

Голоса зазвучали громко, словно на берег выпустили школьников.

ГЛАВА II

Секретарь горкома Петров принес охапку сухого на-носника, измытого добела и щербин.

Георгий в черных широких трусах, загорелый, с легкой мускулатурой, полулежа на песке, быстро рисовал в большой альбом. Он как юный спортсмен, полный сил и здоровья, у которого руки и ноги так и ходят сами собой. Он не мог удержаться, чтобы не рисовать, из него так и била, так и брызгала энергия.

Главный инженер Иван Иванович Тишков, черный как жук, тоже в длинных трусах, с тугими свежими щеками и с большим брюхом в черных вьющихся волосах, стоял на берегу с таким видом, словно собирался поднять руку и произнести речь перед озером.

Нина у самой воды снимала чулки с длинных стройных ног, когда неожиданно послышались сильные шаги и рядом с ней появился Сапогов.

— Какой денек, Нина Александровна! — сказал он. Его синие глаза серьезны, зорки и почтительны.

Она стеснялась своей босоты и старалась, чтобы он не увидел снятых чулок, держала их в руке вместе с красными туфлями. На ней свежее желтенькое платье в белых крапинках, как веселая листва.

— Жаль, что нет Евгении Васильевны.

— Женя решила заняться уборкой. Выпроводила меня.

На песке, где лежал Георгий, собрались полуголые и одетые. Там смеялись, кричали. Вдруг раздался взрыв хохота, и Ольга Вохминцева в купальном костюме со смеху повалилась на песок. Тишков подошел, посмотрел рисунок. Он лукаво улыбнулся, но в глазах мелькнули злые искорки.

Сапогов сдержан, вежлив. Нина, как и Георгий, знала, что стройкой этого прекрасного города руководят самые лучшие и самые честные люди. Как и Георгий, она воспитана на патриотических горячих речах и статьях. Сегодня они среди передовых людей. Ее постоянная сдержанность и уважение к окружающим возбуждают уважение и к ней.

Сапогов для Нины настоящий современный руководитель. С недавних пор Нина подружилась с его женой.

Владимир Федорович высок, у него энергичное лицо с большим подбородком, твердый взор человека, привыкшего командовать. Его черные волосы, зачесанные на пробор на чуть лысеющей голове, слегка поблескивают. Его внимание всегда приятно.

Но гораздо сильнее, чем все окружающие, Нину занимает и заботит собственный муж. Ей хотелось знать, почему все так заразительно смеются, обступив его, что он опять там «натворил». А Сапогов все время говорил сдержанно, но довольно однообразно и скучно… Ольга весела и дружественна с Георгием. Толстый Тишков там тоже принимает горячее участие, Вохминцев в восторге, даже Петров подошел, матросы и те смеются. Около Георгия всегда оживление! В таких случаях ее разбирало что-то похожее на ревность.

Как можно обращать внимание на все вокруг, так всем увлекаться и забываться… Всем, кроме собственной жены. И это в то время, когда к ней внимательны другие… И она чувствует необычайную прелесть дня, и в ней горит огонь, все вокруг радует, и ее тянет к Георгию, в оживленное общество. Но он, кажется, позабыл… А сама она не пойдет. Его отдаленность пьянит Нину, раннее утро с ним было такое нежное, она не думает об этом, но отзвуки живы, и хочется, чтобы счастье не прерывалось. Георгий и в любви бывает вдохновенным, а это страшней и прекрасней всего.

Степан Вохминцев схватил Георгия за руку. Тот, бросив альбом, вскочил и провел по лицу ладонью, как бы просыпаясь. Они в ногу зашагали к воде.

— Я сам не ожидал, что так получится, — сказал Георгий.

— Право, он занятный оказался в трусах! — отозвался Степан.

Георгий весело кивнул, проходя мимо Нины. Тут подбежала Ольга, обхватила ее.

Георгий разбежался, подпрыгнул, полетел вниз головой, погнался за Вохминцевым. Вскоре в воде оказался Сапогов. Он плыл широкими взмахами больших рук, выдаваясь белой чистой грудью из воды. Георгий уходил с головой под воду, Сапогов тщетно пытался его нагнать.

Нина Раменова, оставив красные туфли и стоя на коленях рядом с Ольгой, рассматривала карикатуру, потом стала листать страницы и оживленно рассказывать про другие рисунки. Этот альбом — родной для нее.

Когда Сапогов вышел из воды, толстый главный инженер значительно подмигнул ему и сказал:

— Ну что скажешь? Она не хочет раздеваться!

Управляющий поморщился и прошел не отвечая.

— Идемте купаться! — просто сказал он, подходя к Нине Александровне.

— Идемте! — воскликнула Ольга.

— Нет, мне еще не хочется, — с уклончивой вежливостью ответила Раменова.

— У вас Георгий очень хорошо плавает. Я не мог перегнать, — несколько смущенно, как мальчишка, признался Сапогов.

— Разве? Я слышала только какой-то плеск… Ах, это было соревнование?

Она увидела на воде голову Георгия.

Он наконец выбежал из воды, вышибая фонтаны брызг. У него замечательно стройные, чуть-чуть пухловатые ноги в золотистом пушке.

Голубой огонь вспыхнул в ее глазах. Она заметила, как острые губы Сапогова слегка задрожали, и мысленно невольно улыбнулась.

Владимир Федорович обхватил Георгия за плечи своей широкой тяжелой рукой.

— Ну, пловец…

Они попробовали бороться. Сапогов тяжел, у него широкая грудь, он кажется огромным. Тонкие белые ноги с острыми коленками как обсыпаны мукой.

Загорелый Георгий стройней его, легче. При одинаковом росте кажется, что Раменов ниже. Даже рядом с низкорослым Тишковым он представляется легковесным…

— Давайте я вас лучше нарисую, — сказал Раменов, не поддаваясь лапам белой громады.

— Где? Где вы меня хотите рисовать?

Сапогов размахивал руками, его губы бледнели, он начинал злиться.

— Да хоть в воде… Только почему когда вы плаваете, то наполовину стоите над водой?

Длинные руки Сапогова бессильно опустились.

— Я плохо плаваю?

— По-деревенски, по-нашему, в общем-то по-богатырски, но силы не экономятся. И кажется, что вода для вас холодновата…

Выражение боевой ярости как сдуло с лица Сапогова. Он стал краснеть, вкрадчиво посмотрел на Нину.

Она сделала вид, что не слушает. Ах, как Георгий нетактичен! Не все ведь могли в юности купаться в океане.

Георгий взял альбом, стряхнул с него песок ударом о колено.

Сапогов быстро шагнул к нему:

— Еще одна карикатура? Не-ет… — он закрыл красный альбом в руках Георгия.

— К столу! — раздались крики.

— Товарищи! — стоя циркулем и подымая кулак, заговорил заместитель председателя исполкома Моду-лин. Он в сапогах и легком зеленом костюме. — Секретарь горкома партии совершил исторический подвиг, лично откупорив первую историческую бутылку красного вина, — с каждым словом его рука движется, как резец-долбак на долбежном станке. — Любимый наш вождь и учитель!

Все смущенно и неуверенно улыбались, даже Петров. «Страшноватые шутки!» — подумал Георгий. Он замечал: Модулину все сходило с рук. Жилистый, громкий, с жесткими серыми глазами. Просится на бумагу, но далеко не для романтического сюжета. Простоват или хитер? Никто этого не знает. Петров зорок, сама бдительность, — как он терпит?

— Нина Александровна, будьте хозяйкой стола, — Петров с легким поклоном предложил Раменовой место.

На разостланной скатерти банка с большими красными лилиями — таежными саранками. Все нарезано и разложено аккуратно.

Петров налил женщинам красного вина.

— А нам?

— А нам водочку…

Петров взял бутылку водки и наставил на Георгия, как пистолет…

— Я не пью! — воскликнул Раменов.

— Может быть, портвейн?

— Я вообще ничего не пью…

— Какой же ты мужчина? — спросил Модулин.

— Я и так всегда пьян, разве вы не заметили?

— Это верно, между прочим, — подтвердила Нина. Модулин охотно улыбнулся ей в ответ. — Он пьянеет от работы, от воздуха, от купания, — добавила Раменова.

— А еще от чего? — подмигнул Модулин.

Нина подняла робкие глаза на Петрова.

— Зачем же было ехать с нами? — с укоризной молвил секретарь горкома. — А еще художник, путешественник! Мы все пьем! — вскинул он с деланным удальством свободную руку.

— Наливайте.

— Портвейн?

— Водки.

— Вот так не пьет. Ха-ха! — раздался взрыв смеха, когда после первого официального тоста Георгий отставил пустой стакан.

Петрову все больше нравился Раменов.

Нина Александровна подтверждает, что муж не пьет. Залог большого будущего, возможно. С женой они — ровесники. «Равные дети хорошо играют», — вспомнилась пословица, слышанная когда-то за границей.

Петров выпил вина, стало легче. Подумал, какая хорошая растет молодежь. Не знают ужасов войны! Довольствуются малым, без колебаний, воспитаны в труде. Люди цельные, твердые, убежденные. Чище и гуманней старшего поколения. И в эти годы не переменились…

Петров разговорился с Ниной о цветах. Рассказал, что в Забайкалье растут эдельвейсы, помянули про пионы, лилии, тюльпаны в здешней тайге.

— В них что-то есть от красок Японии.

— Говорят, что в Японии культ цветов… Я читала, что там существует праздник, посвященный цветению розовой вишни.

Он помнил, какие цветочные клумбы, грядки перед домиками в Шотландии, в Швеции… Да зачем далеко ходить, — у нас на Кубани! Как увиты цветами террасы!

— Нельзя ли у нас в городе построить со временем оранжерею и привезти семена цветов с Запада?

— Оранжерея уже построена… Осенью будут хризантемы. На Октябрьские праздники поставим в президиум. Мы из Владивостока выписали редчайшие сорта, каких нет и на Западе, — с тихой гордостью ответил Петров. На душе у него стало еще теплей.

Хотелось бы сказать: «Я пришлю вам с Георгием прекрасных цветов…»

«Представят ли, поймут ли потомки наше напряжение, — думает Петров. — Строится три новых завода. На построенных осваивается техника и выпуск новой продукции. Пустые, стертые слова. Завтра прибудет две тысячи молодых ребят и сразу пойдут учиться к станкам. Строится жилье, лесопильные и цементные заводы, рубится лес, в тайге расчищаются пашни для посевов картофеля и овощей. Организованы для этого два пригородных хозяйства. Придут баржи с тракторами. Открыты техникум, больница. Достраивается родильный дом… Сегодня мы на отдыхе. Мы на отдыхе, а Раменов на работе. Может быть, не очень хорошо, если он познает актив? На отдыхе…»

Далеко-далеко над тайгой белели снежные зубцы…

Черноволосый толстяк Тишков, поджав под себя ноги, стал играть с Петровым в шахматы.

Георгий присел у ног Нины. Он всегда чувствует себя в жизни так, как будто сидит у ее колен, а смотрит вдаль. С другой стороны устроился Владимир Федорович и сделал вид, что хочет положить голову на ее плечо. Но не посмел и, подняв брови, взглянул испытующе. Нина улыбнулась, как будто ответила, что понимает шутку.

— По пути к этим вершинам, — рассказывал Георгий, — растут леса черемухи и сирени. Целые километры я шел как в белом пушистом облаке. Когда-нибудь там будут дома отдыха. «Черемуховый мир» и «Сиреневый мир»… И туристские базы… Спортивные лагеря комсомольцев, заиграют горны. По тропам, в вершины гольцов пойдут пионеры в зеленых костюмах.

— Если товарищ Тишков в борьбе за красное знамя строителей и за перевыполнение плана не вырубит там весь сиреневый мир! — заметил Модулин.

— Неужели вы и туда добрались? — воскликнула Ольга Вохминцева.

Почти все жители нового города — приезжие с запада. Они не знают края и привыкают к нему, это для них новая страна. До сих пор далекие зубцы гор казались им лишь декорацией. Нашелся человек, который, оказывается, забирался туда и теперь рассказывает об этом, и это были не декорации, а что-то подобное Кавказу. Все слушали с удовольствием.

— Меня вел Никифор, председатель колхоза. По склонам хребтов текут каменные реки, а между ними голые поляны в глубоком мягком белом мху. Это ягель, который очень любят олени. Эвенки гоняют оленей на ягельники и выкармливают их там. Зимой олени сами разгребают снег и достают пропитание. Там можно развести десятки тысяч оленей, прокормить наши города. Меня угощали оленятиной жареной, вяленой, оленьей печенкой… Когда мы пришли, то увидели берестяный чум, летнее жилище, в нем живет дочь Никифора. Черноглазая, высокая, похожая на испанку. Всегда с ружьем.

— Ах вот он что там исследовал! — заметил Сапогов.

— Отец говорит, что она не боится ходить ночью по тайге, на что не всякий мужчина осмеливается… Утром солнце выкатилось по камням и застряло на рогах оленя.

— Вы это нарисовали? — сказала Ольга. — Я видела!

— А поодаль стоял другой дикий самец, как каменный. Дочь Никифора сказала мне, что от пришлых из тайги диких оленей родятся самые сильные оленята.

— Так бывает не только в тайге! — заметил Модулин.

— Вам надо выставку о каждой поездке делать, — сказал Вохминцев.

— На обратном пути попали в горелый лес. Травы нет еще до сих пор, хотя горела два года тому назад. Черная хвоя, чистое небо, бледное, и черные, совершенно черные и голые огромные деревья, колоннада, которой нет конца, все страшно и торжественно, как в грандиозном разрушенном древнем храме где-нибудь в Египте. И вдруг — река, а за ней зеленый мир, листва, свежая, голубая хвоя елей, лиственницы, птицы поют, сказочный мир весь в цветах. Болота и кочки в длинной светлой траве, как головы белокурых красавиц…

«Бездельники эти художники и писатели! Белокурых красавиц увидел!» — вырывая черного коня с доски, подумал Тишков и сказал:

— А вы знаете, что там зона вечной мерзлоты под вашими белокурыми красавицами?

— Да, я был на новой станции «Почин», которую вы, Иван Иванович, строили, там под зданиями оттаяла вечная мерзлота, и все они валятся набок, как пьяные, — ответил Раменов.

Раздался оглушительный взрыв хохота.

Тишков выдержал характер. Он слушал и молчал.

— А когда я возвратился, наш город показался мне прекраснее всего, что я видел за эту весну. Рельсы проложены прямо по улицам, разгрузка платформ, грохот бревен по ночам… Я люблю красные бревна лиственниц. Город — самое совершенное… произведение самой природы, часть тайги…

— Вы действительно любите наш город? — спросила Ольга ревниво.

— Он же художник! — сказал Тишков. Он снова сорвал фигуру с шахматной доски.

Петров казался рассеянным, Иван Иванович, не упустив случая, разгромил в шахматы первого секретаря горкома.

Потом, заискивающе улыбнувшись, сказал:

— Владимир Ильич тоже, случалось, в шахматы проигрывал!

Петров позвал Сапогова побродить в чаще трав, там должны быть озерца с рыбой, остров покрывало водой.

Тишков грубо свалил фигуры, сложил и застегнул доску, орлиным взором осмотрелся вокруг.

Георгий и Вохминцев стали прыгать с места в длину. На широком песке удобно.

Вохминцев желт от загара. Ноги упругие, как стальная пружина.

Раменов встал на руки, похлопал ногами в воздухе, перевернулся через спину и опять, ногами вверх, подошел на руках к жене, спросил:

— Почему ты не купаешься?

Нина нагнулась, накрест сложенными руками захватила полы желтенького платья. У нее гибкая нежная шея и чуть желтоватое тело, напоминающее цвет персика.

Георгий прокатился колесом и, рухнув в песок, стал валяться.

— Пошли! — Нина взяла его за руку. Она мягко вошла в воду и, опустившись, уверенно поплыла. Она могла так плыть бесконечно, и Георгий, нырявший вокруг, устал бы неизбежно.

Когда она вместе с Ольгой ушла на катер переодеваться, из чащи трав вышли «бродяги».

— Где ты был, идиот? — сказал Тишков своему управляющему. — Здесь раздевались красивые женщины.

На обратном пути Ольга сидела, обнимая Нину. Мужчины пели.

Ольга была пьяна и от воздуха, и от вина, и от необычайных рассказов Раменова. В них открывался мир, в котором она до сих пор только трудилась, не имея досуга оглядеться. Может быть, когда-нибудь ее дети пойдут в те далекие горы?

Подошел Степан, она взяла его руку и не отпускала до самого города.

С этим ощущением любви, счастья и опьянения она сошла на пристани. Вечереет, лучшее время.

Она, казалось, смотрела на свой новый город поэтическим взором Раменова. Она — инженер. Начала здесь простым землекопом. И училась. Заканчивала заочно. Никогда не думала, что так красивы эти ряды двухэтажных домов из бревен красноватой лиственницы и эти остатки болот со вздымавшимися из них чудовищными корневищами. Чувствовала, но никогда не думала.

Вот и большие каменные дома. А в окнах уж зажигались огни.

С охапкой цветов Ольга вошла в квартиру на четвертом этаже, застекленная дверь открыта на балкон с железными грубыми прутьями, город шумел внизу и жил, тысячи людей возвращались из тайги и с реки, в окнах горели огни в разноцветных абажурах, слышалось радио, музыка.

— Тебя тронули рассказы Георгия? — спросил ее муж.

— Да, а тебя?

Ольга горячо обняла Степана и здесь же на балконе стала целовать его крепкие губы.

ГЛАВА III

Петров прислал в заводоуправление заявку на пропуск. Секретарь парторганизации завода, парторг ЦК — высокий молодой инженер. У него бледное лицо.

Попросил Георгия пройти по заводу, посмотреть цеха, красные уголки и дать совет, как все «оформить».

«Намерение хорошее, — подумал Георгий, входя под торжественно гудящие стеклянные своды. — Ну что я тут смогу сделать? Надо подумать…» Парторг сказал, что можно смотреть все и рисовать все… кроме… «Вы знаете сами…»

Женщины, обе молодые и плечистые, ворочают обломок стального вала. Дальше ворота в соседний цех. Печи. Дальше идет отливка винтов.

«Как и чем я помогу тут?» — нервно думал Георгий.

Грохот металла, тарахтение пневматических молотков. Что-то огромное, некрасиво красное, в грязи и сурике, громоздится под крышу — сразу не поймешь, что борт крейсера. Треск, как будто огромные мотыльки опаляют крылья. Вспыхивает голубое пламя электросварки. Стыдно за себя! Тут действительно современный мир. Пока это так, а через двадцать лет будут строиться танкеры, пассажирские суда. Но как подступиться с кистью к этому величественному современному миру?

По качающимся трапам рабочие сходят куда-то вниз, там, как огромные серые сигары, среди дыма и пыли улеглись в гнездах пола узкие корабли. Собираются и свариваются их корпуса.

— Здравствуйте, Георгий Николаевич! — среди грохота, как из преисподней, появляется молодой человек в очках, с темной шевелюрой. Ему лет двадцать восемь, но выражение лица какое-то детское, губы пухлые.

— А-а! — обрадованно вскрикнул художник, но тут раздался резкий и настойчивый звон, пошел кран, под ним на цепях неслись листы металла. Звон упрямый, словно кто-то там наверху старался обратить на себя внимание. Георгий оказался отделенным от Шестакова. Способный журналист, много ездит по тайге. У Шестакова красивая жена, родом с юга. Что-то он пишет большое — может быть, роман, но никому не говорит. Печатаются его очерки и фельетоны. Живой собеседник. Везде бывал, все знает, все читал. Над всем посмеивается. Иногда молчит серьезно, как сыч.

Георгий пытался писать его, лицо получалось мелкое и злое, хотя черты довольно крупные. Почему не писалось — неизвестно. Есть такие физиономии! Прямо какая-то мистика, как заколдованное место, так и воротит кисть в другую сторону.

Кран прошел обратно, промчались облегченные лязгающие цепи, плыл звон. Шестаков отыскался в полутьме.

— Чудо-завод! — сказал он. — Знаете, я тут впервые.

— И я впервые!

— Корабли пойдут на север по реке, в Ледовитый океан, потом в Мурманск и Владивосток. Вот размах… Инженеры очень интересные люди, их семьи, рабочие — все это золотая россыпь для нашего брата. Скоро прибудут моряки. А мне впору писать исторический роман, потому что все засекречено, обидно даже, потом могут спросить — почему не подымаешь современность… Для газеты напишу очерк о людях и обозначу, что с предприятия, где начальником огородной комиссии товарищ Козлов.

Опять раздался звон, и журналиста с художником окончательно разъединили.

— На днях еду в Москву, — успел только услышать Раменов.

На кране, в рубке открывается дверь. Из-под крыши дока по лестнице быстро и проворно слезает крановщица и смотрит на Георгия изумленным взором. Туго повязанная косынка на гладких русых волосах подчеркивает форму носа, лба, скул. Все вылеплено с чувством. Угадывается сильное тело. Видна красивая рука с длинными пальцами.

— Пойдемте ко мне. Сверху все так интересно. Вы нарисуете наше производство. Оттуда оно гораздо красочней.

— А вы знаете меня?

— Как же! Вы — художник. Очень хорошо рисуете. Все радовались, когда вы поместили карикатуру на завскладом горторга. Вас все знают. Ну, пойдемте ко мне.

По трапам подымались рабочие в брезентовых робах, в шлемах для электросварки. Человек маленького роста, в кепке на ходу пожал руку Георгию. Сбитнев — главный строитель корабля и главный конструктор завода. Шестакова нельзя написать по необъяснимо странной причине, а за этого и браться нечего. Лицо бесцветное, мерклое — кажется, он всю кровь свою отдал красному строящемуся крейсеру.

Сбитнев живет в скромной квартире. Жена возится с тремя детьми, сам он сутками на заводе, всегда уставший. В доме никаких бумаг не держит. Голые стены, голые столы — кажется, что картины, цветы и часть мебели тоже хранятся где-то в сейфах.

Тоненькая крановщица быстро побежала вверх.

Георгий поднялся за ней.

— Можно вас нарисовать?

— Ой, что вы! Зачем же меня!

Георгий поговорил с ней, спустился, зашел к начальнику цеха за перегородку из стекла и обрезков броневых листов. Оказалось, что она отличница, стахановка, учебу совмещает с работой.

Георгий понимал, что надо помочь заводу, но как? Может быть, картины повесить в цехах? В красном уголке поставить цветы? На речке Быстрянке, где оставлена тайга для будущего парка культуры, построена оранжерея, там выращиваются цветы. Завод мог бы десятки своих оранжерей завести. В литейном, например, цехе поставить цветы невозможно, на доках — тоже… И говорить об этом — смех, кощунство… Нет, пока можно украшать фанерой, плакатами…

Нату хочется писать. Такая «музыка лица», как говорили классики, редко бывает. И может долго не продержаться, исчезнет за месяц, и все. Надо успеть схватить…

— А как вы хотите меня нарисовать? В цехе? — спросила Ната.

— Нет. Приходите ко мне домой.

Она пришла без косынки, в коротком платье, в новых туфлях, причесанная и завитая у парикмахера.

«Вот еще не хватало! Все испортила».

Глаза ее любопытные и живые. Вошла спокойно. Чувствовалось, что сдерживает огромный интерес.

— А мы тут никого не побеспокоим?

— Никого. Жена на работе. У нас две комнаты.

— А где ваша изостудия?

— Я раньше работал в клубе, когда у нас была одна комната. Но теперь я больше не работаю в театре, а только дома. Светло, и никто не мешает.

— А это ваши картины?

— Мои.

— Какие красивые! Вы все сами рисовали?

— Да.

— А кто вам рамки делает?

— Я сам. Художник все сам должен уметь для себя сделать. Я как рабочий… Только у вас — завод, а у меня — ящик с красками. И работаем мы стоя, в спецодежде, как рабочие. У писателей — чернила, а у нас много всякой всячины.

Ната втайне восторгалась: настоящий художник говорил с ней!

Георгий достал из-под шкафа краски, поставил мольберт. Переоделся в соседней комнате и почти неслышно вошел в домашних туфлях и перепачканном костюме.

Перед Натой раскрыты тяжелые листы репродукций. Она смотрит «Венеру с зеркалом». Любуясь и как бы стараясь запомнить, Ната клонит голову к плечу.

Она сразу отложила книгу, но не смутилась. Заметила, что туфли у Георгия стоптаны. Поразительно, — как будто он не знаменитость и не особенный человек.

Георгий осторожно тронул девушку за плечи и поставил посредине комнаты.

Чтобы — по Серову — мысли у нее «отлетели», разговорился. Но она, кажется, всегда была сама собой и связанности не чувствовала. Легкая возбужденность ее лишь красила.

— Вы такой счастливый!

— Чем же?

— У вас такая специальность! А как в художники устраиваются?

— Но… не устраиваются…

— Я понимаю. Я просто сказала, как все говорят. Так принято. — Она покраснела. Грубо покраснел лоб под локонами. — У вас все так красиво! Так красиво, оказывается, можно жить!

Ей хотелось спросить, где это куплено, откуда привезены пепельницы и расписные золотом и красным деревянные блюда, крошечный чугунный ларчик, пудреница низкая и плоская, похожая на круглую икону, всадники на ней похожи на Георгия Победоносца, колют копьями каких-то врагов, кони под ними вьются.

— У вас, наверно, очень хорошая жена?

— Очень.

— И вы любите ее?

— Очень люблю.

— Как хорошо! — прошептала девушка со вздохом.

— Мы два года жили в этой комнате без всяких украшений, с голыми бревенчатыми стенами, спали на железной кровати. В этой же комнате я работал. И еще — в клубе. Потом оштукатурили все квартиры, покрасили полы. После ремонта нам дали вторую комнату. В то лето мы ездили в Москву и к родным жены, привезли все это. Все недорогое, но я люблю. Пудреница палехская, знаете Палех? Чугунная коробочка каслинского литья, уральская — подарок родителей… А первые годы нам не хотелось обзаводиться.

— Вы хотели смыться отсюда, наверно?

— Нет, просто нравилось жить, как в спортивном лагере. Нашей улицы еще не было. По ночам грохотали бревна, их подвозили по узкоколейке, и паровоз свистел у меня под окном. А сейчас жизнь начинает устраиваться.

На домике с часами распахнулись дверцы, зажелтел птичий нос, и раздалось кукование.

Когда коричневая избушка снова закрылась, Ната расхохоталась.

— Вы не устали?

— Что вы! Я так могу стоять хоть сутки. Я работала станочницей по две смены, когда план штурмовали. Все удивлялись, а мне хоть бы что. Я очень терпеливая. Могу вытерпеть любую боль.

Щелкнул ключ. Нина. Ее шаги в коридоре. Заглянула. Донесся ее аромат, свежесть. Нина сразу заметила прелесть девушки и чуть сощурилась. Шевельнулась досада, далекая, запрятанная. Но она знала, как нравится ее тяжеловатая красота…

Георгий очень хорошо начал, — видна шея, уши очень красивые, с хорошими мочками. Георгий артистически избегает пошлой прически.

Нина заметила на столе «Венеру с зеркалом».

Когда Ната ушла, Нина сказала:

— Но ты все же не чувствуешь женщин. Ты их не знаешь.

Почему вдруг вырвалось у нее! Георгий потемнел лицом.

— Плохо, что я не чувствую женщин? — спросил он через минуту.

— Нет, хорошо! — ласково ответила она. От таких ответов у Георгия все внутри переворачивается.

— Я буду еще работать, это только первый набросок.

— Она влюбится в тебя! — сказала Нина, снова уходя на работу, поцеловала Георгия и с деланно скромным взором простилась в дверях.

Он остался обескураженный, охваченный чем-то вроде ревности. Неужели ей безразлично, кто в меня влюбится?

Утром гремел гром, била молния. Улицы превратились в глубокие реки. Люди закрывались брезентовыми куртками и плащами, брели в резиновых сапогах или снимали обувь, подбирали юбки, засучивали штаны…

Гремело до вечера. Ночью вспыхивали окна — казалось, что прыгают раскаленные стекла. Наутро, под тучей — чистая полоса желтого неба.

Георгий набрал на сапоги огромные комья глины, пока добрел до завода.

На доках все тот же торжественный гул и треск мотыльков.

— Я вас буду еще писать, — крикнул он Нате. — Только не завивайтесь.

— Хорошо, я приду.

Тучи еще стояли, сумрачные и далекие. Чуть подсыхало, вокруг лужи.

Георгий и Ната шли с завода вместе.

— Где вы живете?

— В Копай-городе.

— В землянке? На берегу?

— Да!

— Вы же на отличном счету, лучшая крановщица?

— У меня родители там, братишки и бабушка. Пойдемте к нам, пойдемте, пожалуйста. У нас тоже хорошо, только бедно. Мы все сделали себе сами. Я познакомлю вас с мамой.

На новых улицах ни деревца, ни куста. Весна, лето или осень — не поймешь. Все растоптано, лужи всюду. Огромная река волнуется, а вокруг города, на горах зеленый океан тайги. Но сегодня зелень темна, а ельники и кедрачи — совсем черны.

Копай-город в горбатых огородах. Его жилища ушли под грядки с пышной листвой. Вдали виден дебаркадер пристани.

— Я люблю смотреть на корабли, — говорит Ната. — Здесь раньше до постройки города была деревня, и мои родители в ней жили. Они были рыбаки. Когда стали строить город, отсюда всех выселили, потребовались помещения. Но только выселили нас не как кулаков, а всем селом, организованно. Отец потом вернулся сюда, он любит это место. Нанялся на конный двор. А я строю корабли. Ведь я так могу сказать про себя? Отец построил землянку, и мы живем в ней, как сто лет тому назад жил дедушка. Наш дедушка дожил до советской власти. Знаете, очень это интересно, как первые жители сюда приехали. Бабушка мне рассказывала. Ей около ста лет. Иногда я лежу и воображаю, что мы тоже приплыли сюда на плотах. У нас такая хибара, все смеются, а мне жаль с ней расставаться. Но завод обещает отвести нам огород в другом месте. Теперь я все свободное время занимаюсь физикой и математикой. Три раза в неделю хожу в наш вечерний техникум. А почему вы не хотите нарисовать наши корабли? Крейсер, например. Он такой красивый будет, как мечта. Родители сначала не хотели, чтобы я работала крановщицей. Мама сказала — нельзя девушке подымать такие тяжести. «Да я ведь краном». — «Мало ли что — краном! Все равно надорвешься!»

В землянке — скамьи, стул у столика с книгами, другой стол, кровати, большая печь. Мать Наты с круглым лицом, в платке. На стене кричит радио.

Бледный рослый отец отложил газету, глянул исподлобья. Мать была радушней.

— Что ты боишься! Не бойся! — тихо сказала она мужу. — Он плакаты на заводе рисует!

Отец сел за стол. У него глубоко запавшие глаза, выражение лица испуганное.

— Я рисую вашу дочь, — сказал он, стараясь быть понятным.

— Мы знаем.

— Хотя бы посмотреть, — сказала мать.

— Я напишу портрет вашей дочери и подарю ей.

— Скоро нам новую квартиру дадут. Тогда, пожалуйста, приходите, — сказала мать.

— Георгию Николаевичу и тут у нас очень понравилось! — ответила Ната.

Георгия угостили чаем.

— Видите, какие интересные у меня родители! — сказала Ната, провожая.

Стоя посреди комнаты, Нина смотрелась в зеркало, то надевая, то снимая темную накидку. Георгий рассказал про новые знакомства.

— А ты помнишь, что мы сегодня приглашены?

— Я живо переоденусь… У нее два брата в армии, еще два учатся. Завтра приглашают меня на рыбалку. Поедем утром вместе с Натой и с ее отцом?

— Нет…

— Но почему же?

— Я буду прибираться. Завтра придет Таня.

— А мне можно ехать?

— Как можно художнику что-то запретить! — с оттенком неприязни ответила Нина. Георгий, кажется, не обратил внимания.

— Я сказал им, что они потомки героев, землепроходцев, а мать ее отвечает: «Какие уж! На шее у дочери сидим!»

Нина присела и стала серьезней. Она облокотилась на колени, не замечая, что мнет свое новое платье.

— А ты думаешь, война все-таки будет?

— Обязательно будет, — ответил Георгий. — Только не скоро.

У Нины отец, мать и сестра в Белоруссии. Она тяжело переживает разлуку, и всякое сообщение об угрозе войны глубоко тревожит ее.

Беспокойство Георгия иное. С самых первых дней знакомства с ним ее всегда трогало, что Георгий всем интересуется, он тревожится за судьбы людей, даже таких, которые, казалось бы, бесконечно далеки ему. У него тревожная, отзывчивая душа. И все это при его кажущемся легкомыслии, даже мальчишестве.

— Между прочим, я иду в гости без особенного желания, — вдруг сказала Нина. — Знаешь, у меня какое-то неприятное предчувствие.

— В таком-то платье роскошном? Зачем же ты его шила? Нет, пожалуйста, сверкни! Предчувствие — это предрассудок.

ГЛАВА IV

Голубые тарелки, голубые блюда, зеленые майоликовые вазы, стеклянные рюмки, пузатые графины.

Евгения Васильевна Сапогова хлопочет у стола. Нина помогает расставить кушанья, передать посуду, приборы.

Вокруг стола — красные лица, красные руки…

Все с воздуха, с работы, в продолжение недели никто рюмки не выпил.

Сейчас за столом чувствуется общее радостное возбуждение.

Георгий слушал обычные шутки инженеров, их повторяющиеся застольные разговоры, анекдоты про неудобства жизни в новом городе…

Раменов наконец вмешался в разговор:

— А я не хотел бы никогда уезжать из этого города! Я могу здесь получить все, что хочу, для чего живу…

— Вы научились пить все-таки? — спросил Тишков.

— Нет, я мало выпил и говорю чистую правду. Если даже я уеду учиться, я вернусь сюда. Сегодня я был на реке и подумал, почему бы не сохранить под колпаком, под огромным стеклянным колпаком первый шалаш, построенный нашими комсомольцами… И там, на реке, я подумал про себя, не сочтите это хвастовством, что я тоже первостроитель…

— Загнул! — засмеялся Сапогов, до того слушавший серьезно.

Владимир Федорович вернулся сегодня с далекой стройки, искупался, выбрился, поспал. У него свежий вид, который бывает у молодого человека, отдохнувшего после утомительного путешествия. Белая рубашка оттеняет загар большого лица…

— Вы думаете, я по пословице: сам себя не похвалишь… Нет! Вы — строители нового материального мира, а я должен стать строителем, ну, как бы это сказать…

Обычно находчивый, Раменов замялся. Ему не хотелось показаться нескромным.

— В новом городе во всем должно быть что-то своеобразное. И улицы надо называть метко, тут полный простор воображению. А ведь пока ничего особенного не нашли… Художник не может бросить новый город из-за неудобств, за то, что тут нет ничего привычного. Но спорить мы с вами должны не декларациями. Вы думаете, я говорю о картинах, скульптурах? Нет! Пока еще не об этом.

Он чувствовал, что говорит сбивчиво…

— У нас должен быть огромный пляж в самом городе, да, на месте грузовых причалов… Десятки тысяч людей станут летом проводить время как на курорте, ведь вокруг нас вода, какая роскошная река, а мы ее всю заставили смолеными баржами и пароходами, берег завалили. Дома наши пока одинаковые, а будут чудо что за дома… И будет в летнем парке играть симфонический оркестр из инженеров и рабочих. И на тумбах появится масса цветных, веселых афиш… Мы выбросим фанерные доски с цифрами показателей и с бездарной мазней, за которую вы нам сейчас платите деньги.

— Модулин бы все это слышал!

— И будет город-лес… Здесь будет все, и вы никогда не захотите уйти отсюда…

Тишков хмыкнул в кулак.

— Воспитается красота чувств. Одними жилыми домами и бетонными заводами этого сделать невозможно. Но вы будете строить другие здания, своеобразней, красивей… Конечно, люди будут влюбляться так же, как теперь, даже в кого не надо, будет ревность, может быть, измена…

— Золотые слова! — сказал Сапогов.

— Это все верно, — сказал инженер Вохминцев. Он выложил на стол свои большие загорелые руки. — Пройдет увлечение экзотикой, и газетная трескотня стихнет, станет забываться, что мы ударная стройка, и с нас спросят по большому счету. Это верно. Но пока про красоту города думают в Ленинграде, в проектных институтах. А мы совершенно устранены.

— А как вы, Георгий Николаевич, представляете себе город будущего? — часто моргая длинными ресницами, спросила Евгения Васильевна Сапогова.

— Сохранены или реставрированы шалаши первых строителей. Бассейн вырыт, и в нем зиму и лето стоит, как святыня, пароход, на котором прибыла молодежь. Рядом кораблестроительный институт, памятник основателям города, а также первым переселенцам с их плотами. Парк. Парк — кусок тайги во всем величье. Не глупые рисунки из детских сказок на фанере, не зайчики и собачки в платьицах, а настоящая природа воспитывает детей. В парке растут все деревья, какие есть в тайге. А дальше — заповедные леса, кедрачи стоят вон до тех гор…

— Что еще? — спросил Тишков.

— А главное, конечно, тяжелая промышленность. На этой стороне реки все застроено. Заводы в зелени между озер, как изумруды в голубой оправе. Вы, Иван Иванович, строите уже на той стороне, сохраняя лес. На сопках появляется город-здравница. Перебрасываются огромные мосты. В городе выставочный зал, консерватория, выходит десяток газет, — может быть, «фукцирует» знаменитая студия художественных фильмов.

— И что еще вы придумаете? — спросил Тишков.

— Я еще много могу… Люди уже освоились, рабочие развели фруктовые сады, построили дачи. Для своих жен и детей они шьют красивую одежду. У нас в городе производится шерсть, разные ткани, обувь. Замша из оленьей кожи, продаются все сибирские меха, свежая рыба всяческая, мясо, дичь боровая, ягоды. У всех жителей города — лодки моторные. Самые отважные плавают на ботах и оморочках. Привыкла, обжилась интеллигенция. Нет подчинения ленинградским проектировщикам… Свои молодые архитекторы! И надо, чтобы интеллигенция была интеллигентной, Иван Иванович. Люди обо всем судят смело, открыто.

— Конечно, как же иначе жить! — мрачно сказал Тишков. — А вы это сами придумали про форму демократии или где-нибудь вычитали?

Сапогов значительно поглядывал на Нину и старался вызвать ответные взгляды. Ему не очень нравился такой разбор стройки по косточкам. Правда, он руководитель молодой, выдвинут недавно, а стройка идет давно. Про склоку он прослушал.

— Вы фантазер! — категорически заявил Иван Иванович Тишков. — Тут фруктов нет! Кто же захочет здесь оставаться навсегда!

Все так захохотали, что Тишков одумался и умолк. С тех пор как Георгий Николаевич нарисовал его, Тишков кажется себе ходячей карикатурой.

«Я вполне понимаю Нину Александровну, что ради него ушла от мужа», — думала Сапогова, глядя блестящими умными черными глазами на Георгия.

Она ввела Раменовых в итээровское общество. Про Нину Александровну и говорить нечего. Очень мила!

Даже Владимир Федорович и тот при ней держится лучше и гораздо больше нравится своей жене.

— Не мы строим, и даже не прорабы, — сказал Степан Вохминцев, — а бригадиры и десятники сводят все начисто. У них своя культура и свои понятия. Существует некоторый уровень развития массы строителей… Тут еще сильны традиции старых подрядчиков. Конечно, все определяется условиями и требованиями. Требования предъявляем мы, хотим, чтобы все было сделано скорее, лучше. Газеты кричат, обещаны премии, красные знамена. А раз так, то и руби лес, где ближе, не мучаться же ради газетной романтики или ради светлого будущего рабочему или тому же прорабу. Зачем ждать, пока подвезут лес из тайги, когда он под рукой. Вали, ребята. Гоша верно говорит, что многие собираются заработать и удрать на запад. После них — хоть потоп. Попросите оставить на участке развесистый кедр или хорошую березу. Через два дня на этом месте увидите пень. Никто не смотрит в будущее, а кто его видит — ради нужды отказываются.

— Нет, — сказал Сапогов, лицо его стало еще острей, — могут исполнить просьбу. В таком случае будут рапортовать по телефону: мол, товарищ управляющий, по вашему распоряжению кедр оставлен. Мы в точности исполняем ваше мудрое указание, товарищ управляющий. Стараемся, хотя лес очень нужен, но все-таки оставили. А теперь пришлите на наш участок того-то и того-то…

— Опять вы весь разговор перевели на свой язык?

— Мы реально смотрим. И вы не забудьте, что на стройке главная рабочая сила — бойцы. Раньше были комсомольцы. Они стали квалифицированными рабочими и руководителями. Людей не хватает, идет набор кого попало.

— Наивняк! — сказал Тишков.

Погасили верхний свет, зажглась стоячая лампа под абажуром. Нина села за рояль.

Она отстегнула накидку и положила на черную лакированную крышку. Заиграла «Лунную сонату», любимую Георгием. У него мать играла. Все стихли словно примиренные. Настороженность исчезла в глазах жены Домбровского. Георгию захотелось плакать.

Вохминцев тихо сказал:

— Будет Нина Александровна учить наших детей, — и умолк.

Тишков заерзал, словно не желал поддаваться общему настроению. А Сапогов тронут был более видом Нины, ее руками и лампой с абажуром… не тем, какая музыка, а что играют у него в доме. Вообще все это очень здорово было, по его мнению. Георгий понял это, почувствовал, не видя своих соседей, но безошибочно. Ему казалось, что звуки, которые так волнуют всех, — ударяются рядом с ним во что-то, как в два тюфяка, и сразу гаснут. Это ощущение бывало у него и на концертах, когда в первые ряды слушать знаменитого музыканта засядут пузачи, бог знает откуда явившиеся. Георгий стал сердиться на жену. Он подумал, что деловые люди умны, сдержанны, пока не попадут в студию к художнику, там у некоторых начинаются ухмылки. Другие насупятся и сопят. Третьи судят умно, тонко, переживают. И сейчас что-то в этом духе…

«Георгий с ней одногодок, — думал Сапогов. — Он еще мальчишка, она в расцвете! Разве ей не скучно? Он — талант? Ушла от мужа, выскочила за мальчишку… Держится с подчеркнутым уважением. Неужели ничего не замечает? Или притворяется? Разве такая девочка? Наивна или хитра?»

Владимир Федорович смотрел на ее плечи, сидя на диване рядом с Георгием и ласково обнимая его своей большой рукой. Раменов щурился, откинув голову. Ласковость сапоговской руки была ему не по душе.

Нину просили играть еще и еще, но она вовремя остановилась и перешла к креслам у лампы, к хозяйке и преподавательнице английского языка — жене инженера Домбровского. Ее усадили, заговорили ласково. А ласка женщин приятней всего, когда заслужишь. Родной взгляд Георгия ободрял.

Но ей надо было вернуться к роялю за накидкой… Она сама не знала, почему оставила ее там.

Сапогов встал с опозданием. Она закрыла плечи и, вся в темном, со светлой головой, снова шла к креслам. Сапогов смотрел на ее стройные ноги в светлых чулках и лодочках.

Сапогов полагал, что его страшную, чертову работу человек не может исполнять покорно, за одну лишь зарплату. Каждый чем-то развлекается, собирает свою коллекцию…

Пластинки заводили, но потанцевать не удалось, у Владимира Федоровича не получается.

После танцев все разбрелись по двухкомнатной квартире. Владимир Федорович, видя, что его жена показывает Георгию семейный альбом, подошел к Нине. Долго и терпеливо молчал. Она разговаривала с Вохминцевыми.

Сапогов сказал, что в краевом комитете партии решился вопрос о приглашении в город одного из лучших московских театров на зиму.

Нине Александровне казалось, что жаль уходить. Она позволила Владимиру Федоровичу задержать свою руку. Сказала, что очень, очень благодарна за вечер.

Сапогов пошел за ней в коридор, не выдержал и пожал ее плечи под накидкой. Поразился — как нежна и тонка кожа.

Нина Александровна растерялась. Плечи ее резко поднялись.

Сапогов хотел извиниться, уверить, что это случайность, но тут вошла жена, Георгий, гости. Он заметил, что Нине стыдно смотреть на него.

Когда гости ушли, в нем вспыхнуло озлобление.

— Ты что, не в духе? — ласково заглянула в глаза жена.

На улице прощались Раменовы и Вохминцевы.

— Да, обязательно приходите, я покажу новые работы. Вы помните мою просьбу? Я жду вас.

— Но мне некогда…

— Надо дописать. Для большой картины…

— Работы по горло. Мы сами давно к вам рвемся. Ольга все тянет, и я хочу.

— Я одна приду в крайнем случае, — сказала Ольга.

Вохминцева беременна. Но никому не говорит пока об этом. Хотелось поделиться с Ниной.

Нина шла домой озабоченная. Спина ее как мешок. Что с ней?

— Что тебе не нравится? — спросил муж.

— Нет, все хорошо! — ответила Нина. Спина ее выпрямилась. Походка стала легче.

— Я вижу, ты вся во власти впечатлений! Это хорошо. Послушай, какой все-таки Сапогов славный. Какие у него ручищи большие и хваткие. Рост хороший. Сложен пропорционально. А какой нос! Прямо классический. У отца был приятель, латышский стрелок, врач, он говорил в таких случаях — баронский нос. Вот Сапогова, я думаю, написать будет легко. Я хочу взять его для картины о людях подвига…

— Почему ты так мало знаешь женщин! — сказала Нина.

— Послушай, я никак не могу понять, что ты мне все твердишь, что я не знаю женщин.

Нина подумала, что слишком поверила в Сапогова. Она еще не успела «перестроиться». Нельзя ниспровергнуть сразу то, во что веришь. Может быть, это недоразумение? Принятая простота обращения?

— Ну что хорошего для тебя, если бы я знал много женщин? Гонялся бы за ними с утра до вечера. Мы почти не пишем и не выставляем картины обнаженного тела. Да и не идет в голову! Я сегодня весь вечер совсем не про красавиц думал.

— Это хорошо?

— Знаю, может быть, плохо. Иногда берет странная тоска и досада… Но вообще ты права, надо изучать женщин. Нельзя замыкаться в кольце одних и тех же тем. Тело — это свобода! Я буду писать тебя… А тебе, наверно, некогда? Ната стесняется при мне ворот расстегнуть.

— А ты попроси ее. Она тебе ни в чем не откажет.

— Ты полагаешь?

— Я вижу по ее глазам. Бедная девочка. Она еще узнает, что значит влюбиться в художника.

Что сегодня с Ниной делается, что она городит! Рассуждает как мещанка! Георгий ничего не понимал. Или это прилив чувственности? Почему? Общество влияет? Ничего подобного никогда ей не приходило в голову. Она так чисто смотрела всегда… и на все…

А ее обижало, что он не может и не хочет понять ее.

— Если бы ты даже попросил Нату позировать обнаженной, она согласилась бы.

— В этом не было бы ничего особенного, ведь я художник. Но почему ты вдруг заговорила об этом? Что ты хочешь сказать? Ты судишь, как жена инженера, а не друг и спутник художника! И если тебе кажется, что намерение мое было бы нечисто, то как бы ты приняла такую мою просьбу к Нате?

— Ну какие пустяки! С мужчинами всякое случается… Даже с теми, которым совершенно веришь.

Она хотела бы сделать ему еще больней за его тупость, ненаблюдательность, за его наивное мальчишество. Какое самодовольство!

При свете фонаря он заметил странное выражение ее лица. Казалось, она глубоко оскорблена…

— Ты завтра едешь на рыбалку?

Они снова вошли во тьму.

У следующего фонаря она повторила вопрос.

— Ты мне всякую охоту отбила.

Дома она спросила:

— Тебе нравится Владимир Федорович?

— Да. Я говорил тебе, что он настоящий русский богатырь.

— Ты уверен, что хорошо знаешь людей?

— Не знаю, как тебе ответить. Ведь я не писатель. Но я хотел бы стать писателем. Вот я набросал портрет Наты, как я ее вижу, но я буду еще наблюдать, думать…

— О ней?

— Да! Она очень женственна. И в ней есть сила. Но, знаешь, я люблю только тебя! — тихо прошептал он, тронул ее руку. — Тебя я так чувствую, как никого, я буду писать. Всю жизнь…

— О чем ты думал у Сапоговых?

— О том, что нам хорошо. Но хорошо не всем, как нам, что в нашем сегодняшнем собрании было что-то пошлое, мещанское…

— Слава богу! — облегченно отозвалась Нина.

На другой день Георгий вернулся с рыбалки с этюдами и рисунками. Квартира прибрана, новые картины развешаны на стенах и смотрелись лучше. Нина лежала под простыней, крепкая, свежая, загоревшая, и читала книгу.

— Тебе Ната цветы собрала. Говорит, жена у вас красивая, я никогда такой не буду. Я рисовал лодку, Натиного отца. Он ожил на природе, стал совсем другим. Все-таки не городской человек в городе вянет. Это очень характерно для нашего народа. Пройдет немало времени, пока вся эта масса людей, переселившихся из деревень, привыкнет. Ведь и Москва полна приезжих, они идут на любую работу, согласны на любые условия жизни, лишь бы не возвращаться в деревни! Чтобы писать Нату, нужно какое-то другое настроение. Я смотрел на нее и понимал, что она хороша, но был как-то холоден, потому, может быть, что думал о тебе. Я понимаю, что-то случилось с тобой…

Она приподнялась и посмотрела с удивлением.

А чем, по-твоему, развлекаются люди в нашем городе? Ты думаешь, им не скучно все время выполнять свои планы?

Он пожал плечами.

— Ната типичный новый человек! Уверен, что новых людей гораздо больше, чем мы думаем. Конечно, есть и дрянь.

ГЛАВА V

Деревянные тротуары покрыты грязной мокрой глиной.

Георгий шагает среди моря грязи, подле слабых саженцев тополя, торчащих, как прутики, на месте былой могущественной тайги. «Улица старых бараков». Им уже по пять-шесть лет. Могли бы у нас выстроить новый проспект и назвать «Улица Старых Бараков»? Была бы огромная магистраль с семиэтажными современными домами. Название сохраняло бы уважение к Витькиному брату. Целое море воспоминаний стояло бы за этим названием.

Георгий подумал, что в один прекрасный день все, что он делает, может оказаться позорно смешным и провинциальным. Мир велик, и художников много, они трудятся, наверное, не только в Москве, повсюду. И в Москве! Но они вместе, а я — один.

В свое время профессор много рассказывал Георгию про приемы работы известных современных мастеров. Жена профессора привезла из Ленинграда библиотеку. Георгий все время проводил за книгами.

…За последнее время Раменов почти перестал писать первостроителей. О стройке города заговорили газеты всей страны. В толстых и тонких журналах появились статьи, и даже написано несколько книг.

Первостроители в фокусе всеобщего внимания. То, чем занимались все, из чего создавалась сенсация, что представлялось в идеальном виде, всегда мало интересовало Георгия. Он любил искать для своего творчества что-то реальное, но что можно изображать через собственные настроения, а не через единый, как бы обязательный взгляд. Ему тоже хотелось быть в своем деле первооткрывателем и быть со своей темой один на один.

Он не любил толкучек, не рвался туда, где теснились все, отступал по какой-то скромности, чистоте, ему стыдно было действовать в творчестве плечами.

Георгий отступал только внешне. Он никогда не расстанется с этой темой. Его понятия о первооткрывателях бесконечно расширялись. Он искал новых людей, теперь каждый человек в новом городе представлялся ему первостроителем и новым человеком. Первооткрывателями он считал и предков Паты.

Дома Георгий тер краски, разводил, злился, что много времени уходит на подготовку, — кажется, больше, чем на самую работу. Кистей новых нет, старьем приходится орудовать. Мазки не ложатся как надо… Руки какие-то деревянные, не чувствуешь кисти, точно кисть еще не продолжение руки и не часть мозга.

Первостроители, как замечал Георгий, люди труда, на них все стоит. Вохминцев — типичен. У него много работы, некогда думать о значении собственной персоны.

У Георгия был этюд: первостроитель Самородов сидит в тайге у костра. Костер в солнечный день. Тут и охра, и белила, киноварь и к месту попала какая-то грязь или смесь красок, бог знает как попала, сам, кажется, подхватил в пылу, или что-то нашлось, но ловко получилось! Костер — живой! Самого огня почти не видно при таком солнечном полыме. Дыма нет. А получились угли, головешки, свежий хворост пылает, невидимое пламя ест сушь. В котле кипит вода. Прогоревшие головешки — белые, как березовые поленья.

Самородов рассказывал Георгию, что в первый год стройки его с товарищами послали рубить лес на речку Быстрянку. Они обовшивели без мыла и без смен белья. Пришлось одежду варить в котле.

Георгий изобразил, как сидит Самородов голый и варит свою одежду. Тело красно до пояса, лицо сильное, крепкое. Самородов получился как глыба красного камня. Он говорил, что пайка им не давали, сами ловили рыбу, ели без хлеба и строили.

Георгий однажды купался с Самородовым в реке. Без трусов человек становится красивее, стройней, трусы безобразят. Голый человек. Костер. Тайга. Солнце.

Самородов сидит среди цветущей тайги, как в райском саду. Красная саранка на длинном стебле. Большие тычинки у саранки.

Мускулы Самородова спокойны, ни единого движения. Он сидит и думает. Самородов голодал, болел цингой, как и многие первые строители. Но не ослаб, а только стал еще сильней. В Самородове цельность чувствуется. Получилось что-то и привлекательное, и страшное своей силой.

Георгий очень гордился случайными находками, которых потом почти никто не замечал. Целое лето писал костер, бросал, снова доставал, откладывал другие работы.

Теперь Георгий решил написать группу первостроителей. Без сюжета. С таким же выражением лиц, как у Самородова в тайге.

Георгий с детства умел изображать людей в лицах, передразнивать. Он чувствовал, что изобразит своих добрых знакомых с уважением, но все же каждого передразнит в чем-то. Георгию сейчас смешно, с какой важностью, сознавая свое значение, поглядывает Василий. Он «везучий», самодовольный человек. С охоты никогда не возвращается без добычи. Инженер Севка Мочаев — душа общества, шутник. Болел цингой в первый год. Шустрый, решает все быстро, до смерти нравится корреспондентам… Еще четверо — глыбы. Но ведь и глыба — человек.

Телефонный звонок.

— Для меня место зарезервировано? — спросил Вохминцев. — Так, пожалуйста, возьми кого-нибудь вместо меня. Посылают в район на распространение займа…

Георгий рассердился.

— Условную фигуру нарисуйте или оставьте место. Между прочим, вы хотели бы работать в настоящей студии?

— Мало ли чего я бы хотел! — сдержанно ответил Раменов. Держа трубку в правой, левой тер наморщенный лоб и густые лохматые волосы со следами белил. Все шло не так.

— Как же вы сможете в квартире своей поместить такую огромную картину?

Положил трубку Вохминцев, и сразу же позвонили из горкома.

— Завтра в три часа просит зайти товарищ Петров, — сказала секретарша.

На другой день в приемной Петрова его технический секретарь — бледная хорошенькая женщина — сказала, что первый секретарь очень занят, у него комиссия из Москвы. Раменова просят пройти в горисполком получить ордер.

— Что за ордер? — удивился Георгий.

В новом доме, на пятом этаже, Раменову дают квартиру из двух комнат с кухней, ванной и большой застекленной студией. В горисполкоме его все поздравляли, смеялись, что так поражен.

Оказалось, что прораб, строивший этот дом, — Ольга Вохминцева. На ее участке — десятка полтора домов. Георгию рассказали, что перед тем, как она приняла участок, студию хотели перестроить, превратить в квартиру.

Георгий побежал в редакцию. Нина накинула беличью шубку и вышла. На ее лице густой румянец.

Пошли получать ключи.

Через несколько дней прописались. Надо было приводить в порядок квартиру, отмывать батареи и трубы, чистить ванну, раковину.

Ольга приехала верхом на лошади. Вошла в резиновых сапогах и смеясь подтвердила, что ленинградский проект, по которому была студия для художника, тут хотели изменить еще до того, как она стала прорабом. Намеревались устроить жильцам общую сушилку для белья и еще маленькую квартиру.

В длинном бараке пахнет как в овощехранилище. У каждой двери стоит ларь с картофелем.

Маленькая комната Тани чиста, как девичья кровать. Все в солнце. А сама Таня в грязном платьишке накладывает дрова в плиту. На маленькой скамеечке сидят два мальчика.

— Где вы такую прелесть раздобыли? — спросил Георгий, когда прошло первое потрясение Тани от необычайного известия.

Он спрашивал про картину, висевшую над белоснежной кроватью. На оборотной стороне клеенки нарисованы пальмы и цветы, а из зеленой воды вылезает толстая голая женщина с рыбьим хвостом.

— На базаре за двести рублей, — ответила Таня. — А где еще мне взять! Ты же мне свою не подаришь?

— Подарю. На радостях-то! А у вас в бараке есть еще картины?

— Как же. Мы живем культурно!

«Как я не догадался прежде прийти сюда?»

— А твоему мужу нравится?

— А ему что. Он свое знает — вкалывает на заводе. Видал сегодня портрет его в газете?

Пошли смотреть картины у соседей.

На клеенке намалевано румяное тело женщины. Яркий восточный ковер. Рядом с женщиной — негр. А в комнате пахнет пеленками, в углу новорожденный в зыбке. На плите варятся пельмени.

Как ухитрялась эта большая семья жить на двенадцати метрах и еще помнить об «эстетике»!

— А новую квартиру, Таня, когда вам дадут?

— С их квартирами! — презрительно отвечала маленькая, плотно сбитая женщина.

Нина спросила дома:

— Таня придет?

Георгий рассказал про картины:

— Что делать? Не думаешь, что искусство для народа часто находилось в руках подобных личностей? В горкоме такую картину не повесят. Но в какой-то мере это еще и карикатура на наше искусство.

— Я совершенно тебя не понимаю.

— Знаешь, я пойду на базар торговать своими картинами, — заявил Георгий. — Объявлю войну этим бандитам. И хочу проверить вкусы покупателей. Может быть, мои картины не нужны и я донкихотствую?

— Не стыдно идти торговать? Ведь тебя все знают… Нет, ты хочешь легко отделаться. Путь трудней и сложней, чем просто до базара.

— Это только милой Нате кажется, что меня все знают. На самом деле меня никто не знает, кроме узкого круга, и никто не интересуется мной.

Утром Георгий пошел на базар, но без картин.

Огромная толпа двигалась по замерзшей глине между пеньков. По воскресеньям это и зрелище, и радость, и широкий обмен товарами.

Раменов отыскал торг живописцев. Один из них, с приплюснутым носом, кричал:

— Вот произведения мастеров создания кисти лучших советских художников и мирового искусства в копиях и подлинниках!

Другой — худой, краснолицый. От него несет водкой.

Самый разнообразный выбор был у человека малого роста, в полушубке, с темной бородкой, с шапкой, надвинутой на брови, так что лица нельзя было рассмотреть.

Голые русалки, тигр, рвущий лося, похожего бедрами на женщину, опять цветы и пальмы, опять среди них красавицы с хвостами и без хвостов. Иногда мелькали какие-то знакомые сюжеты, напоминающие Штука, Фрагонара, но все опошлено…

Человек со спрятанным лицом просил по триста за штуку. Клеенки брали не слишком часто, но брали.

Георгий потолкался, присмотрелся и, наконец, с притворным интересом стал спрашивать бородача, как он работает.

— А вам нравится? — Шапка приподнялась.

«Спрятанное лицо» разговорилось:

— Я понимаю вас. Вы интеллигентный молодой человек. А я знаю, что я мастер, и могу сказать, что в искусстве всегда есть несколько волнующих тем и в этом суть нашего труда. Если вы идете к широкой массе, то должны знать законы искусства. Люди платят деньги и за это хотят иметь удовлетворение, удовольствие и красоту, какой у них нет. Чтобы захватить зрителя, надо идейно быть на высоте. Это я вам говорю точно. Произведение искусства захватывает, когда изображается женщина, борьба за нее, жестокость, месть, борьба из-за денег, славы. Мне шестьдесят лет, я еще крепок и понимаю жизнь. Скажу прямо, что я люблю искусство. Но, например, пытку надо подать идейно, на высоком уровне. Как это делают в кино.

— Я наслушался! — сказал Георгий дома.

Нина и Таня работали с тряпками в руках, с ведрами и с банкой керосина.

— Вот теперь у тебя простор! — воскликнула Татьяна.

— А ты как?

— А я с мужем хочу построить свой дом. Ему дают премию каждый месяц и дадут материалы. Возьмем ссуду на постройку. Я подработаю.

— А зачем вам, Таня, свой дом?

— У тебя детей нет, ты и молчи! Чтоб давать свежее молоко детям, всегда от одной коровы. Ты когда-нибудь залезь на сопку, посмотри. Земли вокруг много, земля пустует, а меня хотят в многоквартирный дом на шестой этаж. Нужен он мне! Это вот тебе писать свои картины, конечно, красота. А я в своем доме повешу твою картину, как ты обещал.

— А клеенку с русалками?

— А русалку в плиту! Пропади она пропадом.

— Нет, отдайте лучше мне.

— Зачем тебе?

— Потом узнаешь… Я ее на выставке помещу.

— Что ты! Поди-ка, стыдно! Уж не срамись!

Георгий ушел в другую комнату, где было все свалено. Нашел свой альбом и, глядя через дверь, стал рисовать, как две крепкие молодые женщины отскребают от строительной грязи новую квартиру… Спины их, напряженность, крепкие руки, общее светлое настроение, бодрое. Если делать в красках, то все будет бело, стены, ванна, заблестят краны, русые головы, торжество белизны. И за окном собирается зима, стекла белы, все бело…

ГЛАВА VI

Звонко стуча каблучками по свежекрашеному полу, Нина в красном коротком халатике подходит к телефону в коридоре и зажигает лампу.

— Алло…

Какая-то невидимая волна ее озабоченности доносится до самодельной кушетки, на которой лежит вернувшийся из тайги Георгий.

— Да… Он дома… — голос ее почему-то стал серьезен. — Да, пожалуйста. Приходите к нам. Он будет ждать вас! — спокойно и безапелляционно заявляет Нина, кладет трубку телефона, гасит свет, и стук ее каблучков приближается.

— Кого еще пригласила к нам? К черту, я не видел тебя десять дней, измерзся, устал, в пургу брел пешком по льду реки, чтобы поскорее добраться… Чуть не сдох. Добрался до трассы и ночевал в вагончике диспетчера. А диспетчер и все его рабочие у меня из рюкзака украли рубашку.

— Звонили из редакции городской газеты… Приехала из Москвы художница Алиса Гагарова. Она в творческой командировке и хочет непременно тебя видеть. Говорит, звонила утром, а день провела на стройке нефтезавода.

— Что же ты меня не позвала к телефону?

— Не думаешь, что тебе надо переодеться? — вместо ответа сказала Нина.

Ведь Георгий мог, под настроение, сморозить что-нибудь по телефону или заявить, что у него нет желания встречаться. Он соскучился и может быть несерьезен. Кажется, впервые с тех пор, как начал строиться город, сюда приехала художница из столицы.

— Да? — вдруг Георгий вскочил с кушетки. — Я сам очень хочу с москвичкой встретиться!

Георгий и Нина мечтали когда-нибудь привезти плоды своих трудов в Москву или хотя бы рассказать людям о том, что делается здесь, что и как чувствуется и видится на месте, что тут общего со всей страной, с ее великим трудовым подъемом. И вдруг сама Москва пришла к ним.

— Она известная художница?

— Довольно известная, — ответил Георгий, — но, кажется, критик более, чем художник. Критик довольно дельный. Но все же художник. График она. Тем лучше, что критик…

Георгий иногда как дитя. Он, может быть, сейчас еще не понимает, как значительна предстоящая встреча.

Нина хотела бы услышать ответы на многие свои вопросы. Ведь у Георгия нет друзей-художников, он почти самоучка. Конечно, ему много дали в юности занятия с профессором. Но с тех пор как старый художник умер, Георгий работает в одиночестве.

Нина — прекрасная хозяйка. Она угостит гостью, расположит ее к себе, она не хитрит, но откровенно признается себе, что рада приезду москвички. Недавно Нина сшила себе платье, придумала фасон сама, и потом оказалось, что именно этот фасон входит в моду в Москве по веяниям из-за границы. Итээровским дамам это стало известно от жены директора завода, которая все время проводит в Москве или на юге. Нина знает, что мода не каприз, в ней есть своя закономерность. Любовь к хорошей одежде, красивой обуви — это слабость?

— Я покажу моих «Первостроителей», — торжествующе сказал Георгий. — Если бы ты знала, как мне необходимо живое слово совершенно чужого, свежего человека. Мне кажется, что, если бы не ты, я бы давно погиб. Я иногда задыхаюсь. Какое счастье, что есть на свете Москва!

Нина просияла, когда раздался звонок. Чуть надушенная, свежая, в простом платье, но в отличных чулках и блестящих черных туфлях, ока пошла открывать.

В дверях вместо одной появились сразу две гостьи.

Алиса Гагарова, очень толстая и грузная, молодая, с рыжеватыми стрижеными волосами, хотела представить свою спутницу, известную писательницу, бывавшую в этом городе лет пять тому назад и оставившую по себе с тех пор самое хорошее воспоминание. Лосева написала роман о прекрасной, вдохновенной молодежи, строившей новый город. Это почти романтическая песня. Приход писательницы — сюрприз, который Алиса приготовила для Раменовых. Но, войдя, Гагарова, казалось, позабыла свои добрые намерения. Она почти смутилась, увидя Георгия. Он совершенно не походил на распространенный тип провинциального «мужичка-художничка» — так называл всех этих опекаемых и подзащитных муж Алисы, известный график.

Георгий в темном костюме, рослый, с разгоревшимся лицом, с безукоризненным пробором в густых темных волосах. Он спокойно и в то же время дружески посмотрел в глаза Алисы, подавая руку.

Писательница оживилась. Алиса перекинула к ней взор как бы в поисках поддержки.

Лосева шла сюда из снисходительности, не ожидая тут ничего интересного. Но ее острый глаз, кажется, не поддавался первому впечатлению, он проверял, искал на стенах первую картину, как бы желая увериться, узнать, действительно ли ее встретили порядочные люди, нет ли обмана… Она все проверяла, взвешивала.

И вдруг она откинула голову в плечи, сощурилась, жесткая мужская улыбка криво скользнула в пол-лица, почувствовалось, что первая же картина «Охотничий натюрморт с кедровыми шишками», как называл ее для себя Георгий, понравилась. Но Лосева не сразу уступала… Все же знаменитость смягчилась, тут же искоса взглянула на Нину, разговорившуюся с Алисой, обежала взором ее фигуру, чулки, туфли, потом прическу…

Картина, кажется, понравилась… Это женщины, привыкшие к противодействию, неожиданностям, приключениям…

Посмотрели картины в кухне и в спальне. В студии накануне лопнула труба, приходили мастера, отключили отопление, и там довольно холодно. Георгий принес оттуда несколько полотен.

У опытных москвичек такой вид, словно они сразу берут быка за рога. Спросили Георгия, где он выставляет свои картины.

— Пока нигде, кроме клуба и библиотеки.

Неужели он не понимает значения персональных выставок! О нем могли бы судить профессионалы. Хотя бы в краевом городе! Неужели он довольствуется дешевой славой провинциала-полулюбителя, опекаемого на стройке местным начальством? Он, к сожалению, доволен, эта новая отличная квартира, и при ней мастерская, которой могут позавидовать столичные художники. Но ведь надо иметь в виду, что в провинции могут не признать писателя, поэта, даже обязательно не признают, но признают художника, который пишет портреты, похожие на настоящих людей, — это в глазах провинциалов обычно является критерием. Конечно, здесь особенный город и, может, настоящий художник? Он тут нужен! Но стенды с портретом и арки не дело для талантливого парня.

— А это что? — спросила Гагарова. — Какое странное выражение лица у молодого охотника. Он играет со зверьком?

— Нет, охотнику попался соболь, он давит ему пальцами голову, чтобы зверек не укусил. Злой и сильный зверек. Другой рукой охотник отрывает ему сердце под шкуркой, чтобы не попортить мех. А ноги соболя зажал коленями.

— Фуй! — вырвалось у Лосевой. Лицо Гагаровой зарделось.

— У меня таких зарисовок много, не для выставок, а скорее для какого-нибудь альбома, где бы показаны были варварские старинные методы, какими действовали романтические зверобои. Может быть, какой-нибудь «Охотиздат» или «Союзпушниниздат» заинтересуются когда-нибудь…

Он подумал, не показать ли портреты беглых бандитов, с которыми встречался в тайге. Нет, пусть лежат мои уникумы! Не будем путать москвичек. А то начнут учить бдительности! Или перепугаются…

Он показал жене глазами на истрепанный альбом и покачал головой.

Нина довольна сегодня Георгием. То, что другому дается подготовкой, к нему приходит как-то сразу, как от ангелов, и он по-своему выигрывает. В общем он сегодня прекрасно держится, гостьи нравятся ему. И ей тоже нравятся эти представительницы высшей интеллигенции. Может быть, трезво увидят свежее, живое и талантливое?

Когда краевой музей покупал у Георгия картину, на которой был изображен митинг комсомольцев, его вызывали в краевой город. Пришлось услышать суждение зрителей. Много говорили о том, какой свет и как написан воздух на картине. Георгию казалось, что он открыл для себя что-то новое, изобразив этот мерцающий утренний поток над рекой и лесом. После того как он услышал похвалы, захотелось писать пейзажи, где много воздуха и света. Он писал воздух над мрачными болотами, красный — на закате, раскаленный добела — над широчайшими заливными озерами, при плеске рыб, во множестве прыгающих из воды, когда кажется, что под солнцем варится серебряная каша. Он так и назвал картину — «Серебряная каша». Полотно узкое и длинное, как озеро. Это панорама пляски рыб. Он пытался писать просто воздух, один воздух, без гор, без воды и солнца. Над ним смеялись. Вохминцев сказал, что это все равно что раздавать воздух по заборным книжкам в кооперативе.

Еще Георгий писал воздух черный, ночной. А его «Серебряную кашу», где по озеру скачут из воды максуны, хвалили все без исключения: инженеры и рабочие, любители рыбалки и люди, никогда не видавшие пляски рыб.

В виде эксперимента можно написать только свет? Можно попытаться изобразить красками какое-то чувство? Однако если не будешь писать понятных картин, то в новом городе всегда будут процветать базарные пошляки и спекулянты!

Знаменитые писательница и критик пришли в восторг от «Серебряной каши». Но, может быть, им кажется, что все это… краеведение?

Георгий попросил надеть шубы и зажег свет в студии. Нина вошла туда позже, набросив шаль.

Большая новая картина готова. Георгий работал над ней все эти месяцы, когда часы так длинны и, кроме работы, почти нечего делать. Закончив картину, он поехал в тайгу на десять дней — отдохнуть, подышать настоящим воздухом, пожить настоящей жизнью.

«Первостроители». Их шестеро. Они все тяжелые, на лицах читаются характеры и мысли, тяжелые руки, у большинства тяжелые взгляды. Это все сильные люди. Они много работают. Алиса смотрела внимательно, с интересом. Общий серый тон, никаких световых эффектов, все приглушено, кроме лиц. Никаких признаков официального города-новостройки, никаких проявлений энтузиазма «по стандартным понятиям». Эти люди не новички в труде. Лица светлы и чисты, и, несмотря на одинаковое выражение силы, все шестеро разные. Первое впечатление захватывает. После рыб и кедровых шишек, зверей и разных экспериментов вдруг попадаешь к современным, сильным, живым людям.

Гагарова немного смутилась. В первый миг даже пробудился какой-то протест, и сразу же подумалось — не подражание ли…

— Все как-то статично! — кисло вымолвила она.

«От Алеши Поповича», — подумала писательница, глядя на шустрого Левку Мочаева, которого она знала хорошо. У него интеллигентное лицо, он готов всегда сорваться с места. Таков с приезжими, деятельный и любезный. Он тоже перенес все тяготы первого года, голодал, искал бруснику под снегом на болоте, чтоб не умереть без витаминов, варил кору вместо супа.

Рядом Перёмин. Комсомолец, ставший председателем исполкома. Честный, старательный, отзывчивый. Всегда покорен интересам своих товарищей, до сих пор как рабочий. Лицо с оттенком властности. Чуть заметны мешки под глазами.

Всех шестерых связывает какой-то дух товарищества.

— Но почему же все-таки они так неподвижны? — повторила Гагарова. — Героическое требует сюжета. А это решено, ну, может быть, в духе рембрандтовских «Синдиков» или «Стрелков святого Георгия» Хаальса… Но и Рембрандт и Рубенс писали группы людей, связывая их тематически, и это лучший путь. И в наше время есть холодные лица, которые, казалось бы, ничего не выражают, например у Дейнеки, но выразительны фигуры и совершенно другой фон. Бьет чувство современности. Оно как бы фонтанирует из всех пор произведения. И главное — современная манера письма, согласный хор красок, лаконичность. У вас неудачно композиционно, — несколько неуверенно говорила Алиса. Она нервничала.

— А лица? — ревниво спросила Лосева.

Алиса вдруг ласково улыбнулась. Она смолчала. Поникший было Георгий заметил, что зрительницы смягчились.

— Да, как это ни странно, но я вспомнила фламандцев. На самом деле, они могут быть близки и понятны на наших новостройках, — сказала Лосева.

— Да тут сила плоти, выражение физической жизни людей. У вас это очень верно схвачено. Чувствуется, что вы любите сильные, здоровые натуры. Это вам удается. Все здешнее — кедры, звери на ваших рисунках имеют свой характер… Когда вы рисуете все местное, природу, вы оригинальны. Но в то же время я боюсь, что ваши строители какие-то несовременные. Так никто не пишет. В них есть что-то старомодное… А когда вы будете в Москве?

Все замерзли и пошли в комнату.

— Старайтесь не разбрасываться, — сказала Лосева, трогая Георгия за рукав, и это было почти императорское прикосновение.

Нина уже расставила чашки. Чай, булочки, испеченные в духовке, сахар, даже масло — все это сейчас почти редкость. Сели к столу. Писательница почти не ела, сославшись, что поужинала. Она отлично понимала, как трудно достается все, чем ее угощают. Алиса была попроще и ела с аппетитом.

Нина, слушая мужа, поражалась сегодня, как он держится уверенно.

Георгий стал рассказывать про свои поездки. У него в самом деле масса наблюдений, и звери у него с характерами, живут как бы человеческой жизнью, со всеми страстями, про людей иногда так не расскажешь. Георгий сегодня в ударе. После десятидневной разлуки он очень нравится Нине.

Гостьи слушали с интересом.

А Нина, сидя у чайника и булок, вдруг подумала, как она любит мужа и в то же время как это трудно. Она невольно вспомнила свою редакцию, где она была так нужна. Она никогда и никого ни о чем не просила на работе. Наоборот, нуждались в ней.

Еще вспомнилось ей, что сегодня звонила Сапогова, звала к себе, потом взял трубку Владимир Федорович и говорил очень почтительно. Стыдно и неприятно. Может быть, не надо показывать, что придаю значение его поступку? Может быть, он сам раскаивается? Но ведь это наглость, мужицкое, кулацкое нахальство у советского инженера. Он считает подобное обращение естественным? Может быть, попытаться ему как-то объяснить… И жаль, жаль ссориться с Евгенией Васильевной.

Писательница заметила, что Нина задумалась. Оживленно спросила, как они тут живут, нравится ли ей, и, между прочим, осведомилась, кто ей шьет.

Гагарова стала спрашивать Георгия, кто снабжает его холстами, красками, какими. Слыхал ли он, что теперь есть совершенно новые краски, что за границей по этой части сделаны интересные открытия. И у нас есть замечательные изобретатели. Можно было понять по некоторой недосказанности, что этим новаторам ходу не дают.

Муж Алисы, например, пользовался только заграничными красками. Алиса прямо сказала, что у нас выпускают дрянь, а не краски.

Писательница спросила, кто из московских и ленинградских художников приезжал сюда и есть ли в городе начинающие.

Георгий сказал, что торговые работники будто бы из холста хотели сшить летние костюмы.

Смеялись.

Гагарова помянула, что на живописцев надвигается грозная техника фотографии, в том числе цветной, кино, многие спешат менять позиции. Да и сам новый мир, видимо, потребует новых средств выражения. Намечается эпоха экспериментов. Сказала, что, между прочим, предки Кандинского из Сибири, из Забайкалья, были богатыми кулаками. Старая школа на Западе начинает быстро сдавать позиции. В Германии — фашизм. Талантливые люди протестуют, хлынули в Америку. А в Америке и во Франции процветают экспериментаторы. Европейские музеи покупают картины Кандинского. Англичане и французы остаются судьями.

Давно рассказывал про Кандинского профессор…

— Кандинский есть в запасниках в Третьяковке?

— Да! — ответила Алиса. — Там все есть.

— Но современная тематика требует сегодня своего отчетливого выражения, — заговорила Лосева. — У нас другой мир…

— Да… — отозвалась Гагарова. — А вы не думаете, что ваше творчество несколько односторонне, — решительно сказала она. И добавила с улыбкой: — Хотя мне нравится.

— Как это понять? — спросила Лосева.

Алиса, кажется, не хотела пускаться в подробности. Ей, может быть, надо что-то обдумать.

— Вы очень хорошо знаете край, — сказала она, пристально поглядывая в глаза Георгию. — Но я совершенно не представляю жизни местных охотничьих племен. Ваши рассказы поразительны. Когда я ехала сюда в новый город, то заодно мне очень хотелось побывать в рыбацком стойбище. Может быть, редакция могла бы дать лошадь?

— В редакции мы лошадь не получим. Завтра я позвоню в сельский райком. Они всегда дают мне подводу. Ведь я иногда печатаю зарисовки в газете. Я могу свозить вас в очень интересное стойбище. Это, конечно, по старой памяти оно называется стойбищем. На самом деле — современная деревня. Кстати, сейчас там рыбу подо льдом ловят. Там очень хороший председатель.

— Прекрасно! — мягко сказала Алиса и взглянула на Раменову. Та была спокойна.

Простились дружески…

Нина убирала посуду. Георгий ходил по комнате и думал. Потом он вошел в кухню, снял пиджак и стал мыть тарелки.

— Знаешь, с ними интересно, они обе умные, дельные. Но они как бы все время проверяют меня.

Нина подумала, что и охотники, и пейзажи, реки, моря, первооткрыватели, свет, воздух, ее тело, которое он тоже пишет, — все это частицы огромной художнической жизни, еще юной и зеленой, которая началась в этом солнечно-желтом мире. И все это огромное зреет в его душе, цельное, если посмотришь со стороны — величественное и торжественное. Да, он настоящий человек, но идти с ним трудно, он все время рвется куда-то…

ГЛАВА VII

На другой день поездка не состоялась. Гагарова полагала, что по ее вине. Она тщательно и долго приводила себя в порядок. В десять позвонил Георгий, она еще не была готова.

Он сходил в райисполком, попросил лошадь с розвальнями на следующий день. Сказал, что московская художница просит свозить ее к рыбакам. Потом сходил на конный двор, договорился обо всем и уж тогда позвонил Гагаровой вторично. Она все еще не закончила сборы. Георгий спросил, каждый ли день она так проворно собирается.

Алиса быстро находит общий язык с людьми. Шутка Георгия привычная, почти московская, простота обращения тоже. И ей приятно говорить с Георгием один на один, без свидетелей, хотя бы по телефону. Ей казалось, что между ними возникает что-то милое и доброе.

— Хорошо, что я не просил лошадь с утра, а то попал бы из-за вас в неудобное положение.

— Так мы не едем?

— Едем!

— Когда? Сейчас?

— Нет. Завтра с раннего утра. Полюбуетесь рассветом на нашей реке.

Алиса не поняла, чем надо любоваться, и переспросила.

— Рассветом! Рассветом!

— Рассветом? — удивилась она.

— Да. Снега у нас бывают синие-синие… Поедем на синем коне… Увидите голубые избы… Но, пожалуйста, соберитесь с вечера.

«Голубые избы! На синем коне», — откуда это у него?» — подумала она.

— А сегодня?

— А сегодня мы не увидимся… — спокойно сказал Георгий.

У Алисы вечер оказывался пустым. Соседки по гостинице звали ее в кино. Модулин, ставший недавно вторым секретарем горкома, хотел свозить ее на стройку еще одного нового завода… Лосева шла на вечер к местной журналистке. Придется идти туда.

Алиса почувствовала, что в комнату бьет сильный свет. Она подняла тюлевую занавесь и увидала, что на стекле протаял большой овал и что на улице ослепительное солнце, горят снега на крышах домов и, кажется, капает. Странно, в таком морозном краю и как тепло в это самое суровое время зимы. Она вспомнила, что сказал Георгий про рассвет, потом его вчерашние рассказы.

Георгий на другой день не смог показать гостье рассвета. Лошадь в мохнатом инее на морде и на боках ждала у подъезда гостиницы. На конном дворе знали художника и давали ему лошадь без возницы. Слава его, в ограниченных пределах, протянулась на несколько десятков километров по обе стороны города, вверх и вниз по реке. Охотники утверждали, что он отлично говорит по-эвенкийски, моряки полагали, что он служил когда-то на флоте, а возчики на конном дворе доверяли ему лошадей и считали его знатоком по конской части, так как он однажды нарисовал лошадь и повесил у них в конторе. Ему еще учитель говорил, что лошадей рисовать очень трудно, Георгий знал, что у лошадей есть свои характеры и это надо уловить. Лошадь для конного двора он написал добрую, терпеливую, но сильную, с большими копытами, смирную.

Георгий не был ни охотником, ни юнгой на корабле, ни джигитом. Просто иногда замечал во всяком деле что-то такое, чего не замечали другие, даже специалисты. Но это бывало только иногда и давало повод для ложных представлений. На него поглядывали с удивлением: откуда, мол, знает?

Художники, приезжавшие на стройку из краевого центра, не считали Георгия талантливым, полагали, что он просто работяга, сидит тут, чтобы потом хвастаться. Восполнить «подвигом на стройке» отсутствие образования.

Георгий поднялся на второй этаж и, спросив номер Гагаровой, постучал в дверь.

— Ко мне нельзя! — тревожно ответила Алиса.

Георгий сел на диван напротив окна. Лошадь его понуро ждала у подъезда.

Дежурные по гостинице, их было несколько, о чем-то громко кричали. Можно было подумать, что они ссорятся. Но в их голосах не было заметно раздражения, скорее, было согласие, они кричали от избытка утренней энергии, как кудахчут по утрам куры, спрыгнувшие с насеста, или поют птицы. Кричало радио, громко и хрипло — казалось, что помятый бумажный репродуктор, круглый, как синяя тарелка, спрыгнет сейчас со столика.

Георгий ждал. Лошадь скучала, белела у подъезда. Алиса открыла двери. Георгий вошел. Она сегодня свежая, тщательно причесанная. Но все же для своих тридцати лет невероятно толста и поэтому кажется гораздо старше. Глаза добрые. Смотрят на Георгия несколько смущенно.

— Вы тепло оделись?

— Да…

— Но у меня есть для вас доха. Правда, день будет теплый, не больше двадцати пяти градусов.

— О боже…

Он подал ей пальто с меховым воротником. Они вышли и сели в сани на сено.

— Поехали. Рассвет смотреть опоздали. Да и не увидели бы. День мглистый. А перед рассветом снега, река, сопки становятся тут совершенно синими, чистый аквамарин.

Да, живописцы дорожат рассветом. Но для нее рассвет уже давно был тем временем, когда расходились компании. Это конец встречи, итог какого-то очередного собрания друзей. Приятная истома, иногда опьянение, куча окурков в пепельницах. Иногда — новые ощущения. Радующие впечатления, которые потом, к вечеру или на другой день, вдруг становились неприятными.

Рассвет тут — это красота природы, не окончание дня, а его начало, здесь совсем не так, как дома.

Алиса начинала как график. За последние годы имели успех ее критические статьи. Но она все-таки любила свое дело. Больше того, она любила всякое дело.

— Вы бывали в Гаграх? — спросила она.

Она умолкла. И он умолк. О красотах юга разговоры его мало трогали. Может быть, потому, что обычно слышать их приходилось от людей, которыми Георгий не интересовался. Эти люди не любят Сибирь и хотят всегда уехать из нее. Поэтому и сам юг казался ему прибежищем подобных личностей, далеких и чуждых краю, где трудился Раменов.

Но после того как он встретил Нину и полюбил ее, это было уже после службы в армии, и его потянуло на юг. Она родилась там и выросла, и ее рассказы приоткрыли ему совсем иные стороны южной жизни.

Сам Георгий — из семьи старого сибирского врача…

Алиса совсем не хотела сравнивать красоты здешней природы с южной и не собиралась упрекать Георгия. Она просто вспомнила то, от чего ожило сердце и согрелся уголок его. И она не раз любовалась рассветом. Не на вершине хребта, правда, а в парке, в Гаграх. Глядя на горы и на море.

Если бы Раменов знал, как она благодарна ему за напоминание о рассвете, об этом сказочном мире, в котором и она побывала в своей жизни. Это осталось чистым воспоминанием, не похожим на жизнь, которую ведут люди ее круга, разговаривающими компаниями.

Она чувствовала, что Георгий всегда жил в чудесном, здоровом мире.

Она помянула о Гаграх, как бы приоткрывая ему что-то свое, и от этого Раменов стал ей еще милей и ближе в этот мглистый, странно таинственный день, похожий на лунную ночь среди огромной реки на льду.

— Мы живем в Москве в спорах. Как хорошо, что вы их не знаете. Это дает вам возможность трудиться независимо и независимо судить о нас, без ревности и пристрастий.

— Да, это верно. Но у меня тут другая опасность.

— Да, да. Я понимаю, — поспешно и сочувственно сказала Гагарова, как бы умоляя его не говорить дальше, не рассказывать, не бередить больных мест, как она сама их сейчас не трогает. И так хорошо в этот день, на природе…

А что это за больные места? Что она могла бы сказать? Многое. Например, что… Она обязана была бы это сказать и еще кое-что скажет, наверно.

«Вы в очень обособленном положении. И я удивляюсь, как перед вами не ставятся задачи, те же, что перед всеми».

«Какие?» — ответит он. Она знала обычно возможные ответы своих собеседников, — вероятно, могла бы играть в шахматы, рассчитывая ходы других.

«Ваше творчество несколько сентиментально и… может показаться аполитичным. Хотя мне нравится».

«Как аполитично? Ведь это стройка нового мира?» — ответит он.

«Да. И ваши современники из нового города поданы совершенно не в той манере, в какой принято сейчас писать». «Лес, цветы, земля и горы — это, право, еще не наше понимание родины. Нужны акценты. Бьющие в глаза! Устремленность! От таланта мы вправе требовать. Талант — это оружие!» Так сказала бы Лосева.

«Пошло — не делать того, что делают все, даже если это плохо или не очень хорошо. Даже если это безвкусно, но принято в Москве. Какой бы вам привести пример? Ведь даже про элегантные манеры или про учтивость говорят: это старомодно! Хотя сами по себе такие манеры милы, но вышли из употребления в обществе. От них отдает чем-то далеким. Они утомительны, нельзя быть учтивым при современном городском транспорте. Энергия теперь расходуется экономней.

Не исключено, что когда-нибудь будет считаться старомодным и поэтому очень неприличным писать хорошо, сочно, ясно? Повторяю, не делать того, что делают все, — это уже провинциализм. Даже если в столице царит безвкусица — это обязывает». Он понял бы, что я хочу сказать? Да, он очень мил. Я думаю, понимает шутки.

«У меня есть картины о начале стройки, — ответит он. — Это тоже важное событие в жизни страны. И они достаточно безвкусны и традиционны, — чем же я хуже москвичей?»

Лед обдут ветром и растрескался на огромные, почти квадратные плиты. Одни белы, — Георгий сказал, что вода проступала в трещины и замерзла, как молоко. Другие плиты как бетонированные…

— Нет, они похожи на серый и черный гранит! — заметила Гагарова, увлекаясь.

— Черный лед — это так называемый становой, речной, чистый, как темное стекло. Сквозь него далеко видно. Я иногда воображаю, что еду по какому-то древнему городу, по площади, вымощенной громадными плитами, — может быть, в Египте есть такие. Где не жалели труда рабов. Как вы думаете? Правда?

— Да, я сама иногда воображаю что-нибудь…

В самом деле берегов не видно, а из мглы появляются все новые и новые плиты, и конь везет по ним сани, и кажется, что они выложены человеком. Над всем этим где-то очень близко, фантастически странным желтым и мохнатым пятном светится солнце с косами, падающими во мглу.

Страшно и потрясающе красиво! Жаль, что так холодно. Если бы такое желтое косматое солнце к нам! Его бы мог писать мой муж! Он жалуется, что нечего писать… Сюда он не приедет, если не будет каких-то особенных событий.

А мороз жесток, и Георгий еще в начале поездки, накинувший на гостью доху, помог надеть ее в рукава и сказал, что надо закутаться в воротник. Алиса подумала, какие у него добрые, ласковые руки.

— А что это падает? Снег? — Теперь ей все хотелось знать.

— Нет. Это изморозь.

— Что такое изморозь?

— Крупа.

Алиса пожала плечами.

— Ведь день солнечный, туч нет. А эта мгла все застит. Вернее, не мгла, а при сильном морозе влага из воздуха вымораживается и падает все время — кажется, что снег идет. От этого и мгла такая ужасная.

— Долго еще ехать? — спросила она через некоторое время.

— Берегов не видно, но дорога подходит постепенно налево к правому берегу, скоро заметны будут сопки. Река тут шириной в двенадцать километров, мы на изгибе реки. Вон видна скала, бык по-здешнему. Если начнете сильно мерзнуть, скажите мне.

— Нет, пока не холодно.

Георгий вспомнил, как он впервые шел сюда на пароходе вместе с женой в тревожный, тяжелый год. Ехали сейчас на санях над самым фарватером. Вот эта скала, из-за которой открылся вид на новый город. Тут они плыли с Ниной и, сидя в креслах, ждали и целовались в кают-компании.

— Природа здесь учит нас, — через некоторое время заговорил Георгий. — Может сложиться свое направление. С несколько литературным характером. Не Гоген, а, скорее, Джек Лондон, Арсеньев или Джозеф Конрад. Художники много пишут природу и людей природы, то есть то, что их больше всего поражает, как приезжих.

— А вас?

— И меня. Я ведь тоже достаточно отвык на «западе». Следующий шаг — мотивы освоения этой земли, труд, созидание… И вот я думаю, какие будут следующие наши шаги. Нашего общества.

Алиса посмотрела пристально и с удивлением.

— Между прочим, как вы думаете, Алиса Львовна, если попробовать написать какое-то чувство само по себе…

— То есть?

— Например, радость.

Алиса еще сильнее насторожилась.

— Вот это и будет абстракция, — поспешно сказала она. — Можно написать березу. Будет не береза, а чувство…

Из мглы проступил и стал надвигаться бок лесистой горы, весь в черных скалах.

— Так вы полагаете, что мои первостроители старомодны?

Он вспомнил Перёмина, его толстые щеки. На картине у него настороженность в глазах, словно он боится, что сейчас его заставят отвечать на тысячи вопросов. И большой живот, подхваченный ремнем. И «вострый» носик. Даже самому Перёмину нравится. Но Алиса ведь не знала его прежде… А Георгий знал и смеялся в душе, как верно удалось схватить происшедшую с человеком перемену. Главное у него это сочетание выражений испуга и властности.

— Я не уверена в том, что старомодны, — сказала Гагарова, с неохотой отвлекаясь от картин природы. — Видите, вы по-своему очень верно почувствовали то тяжелое, инертное, что есть в людях, несмотря на весь героизм современности. Может быть, причины не в старомодности, а просто вы как-то дали почувствовать реальность труда этих людей, подлинную цену подвига, их усталость, которую они переносят с большим воодушевлением. И не только тяжесть — однообразие. В этом, может быть, ваше отступление от общепринятого. — Она сказала и вдруг прищурилась одним глазом.

— Но не волнуйтесь! Может быть, эту картину за личное сходство с подлинными героями у вас купят здесь или в краевом центре за большие деньги. И картина будет висеть… — Она что-то не договорила.

— Да? — спросил Георгий.

Она, казалось, ждала вопроса и не ответила.

— Не только ощущение несовременности труда. В ваших строителях чувствуются какие-то старые отношения. Конечно, это реалистическая картина. В то же время много в них и нового, но они еще не совсем новы. Все зависит, видимо, от производственных отношений, от развития человеческого общества, и тут-то необходим тот страстный энтузиазм, изображения которого от нас требуют.

— Я вам честно скажу, Алиса Львовна, что я вижу ежедневно людей, которые работают очень хорошо. Этих новых людей гораздо больше, чем мы думаем. Своей картиной я не хотел сказать, что у нас нет новых отношений. Нет, напротив, хотел объяснить, как нужно все новое, но как еще трудно… И трудности закаляют.

— Не надо преувеличивать! — холодно сказала она.

Несколько человек стояли у самой дороги около проруби, которая пробита в очень толстом льду. Прорубь идет вкось, покато, похожа на маленький туннель, в глубине которого плещется желтая вода. Крылья невода, который рыбаки вытягивали из проруби, обледеневая, ложатся на снег двумя огромными черными кучами. Замерзая, сетчатка становилась жесткой, как железная.

— Чудесно общество человеческое устроено! — сказал Георгий. — Вот вы говорили про открытие новых красок. В самом деле, где-то должны вырабатывать их. Но бывают краски на небе… на реке… которых еще не может найти художник…

Он подумал, что все это надо привезти в Москву со временем — и этот туннель во льду с желтой водой, и черно-железные крылья неводов. Захотелось работать, он схватил альбом, но мороз зверский, пальцы коченеют, придется запоминать.

— Барабашка! — сказал Раменов маленькому чернолицему рыбаку, сидевшему на корточках и державшему руки в воде, в то время как его товарищи работали.

Вода в проруби дышала, она то вздымалась, то опускалась, река подо льдом вздыхала, как море. И она шла в море, эта река, сама как море.

— Ты что делаешь, Барабашка?

— Маленько руки замерзли, надо погреть, — отвечал Барабашка. На нем короткий ватник, затянутый ремнем.

— Кто же в холодной воде руки греет?

— Ты чё, Гошка, глупости говоришь? Разве вода бывает холодной! Ты был бы рыбак — понимал. У тебя пальцы замерзли, ты рисовать не можешь, иди сюда погрей…

Раменов радостно посмотрел на Алису, как бы приглашая ее полюбоваться и послушать.

— Как спектакль, — ответила она.

И вдруг в широкой пасти проруби появилась мотня — мешок с рыбой. В нем масса, живая, серебристая, с желтой водой в пузырях.

Подошел низкий круглолицый человек в полушубке. Георгий познакомил с ним Алису. Это был председатель колхоза. Раменов называл его Максимом.

— Видишь, сколько пузырей на воде, душно рыбе, она стала задыхаться и погибла бы, но мы ее вовремя взяли, — сказал председатель.

Рыбаки стали быстро вычерпывать рыбу сачками, сетками на ободах и большими черпаками.

— Тянуть такую массу рыбы из проруби невозможно, никакая дель, то есть сетчатка, не выдержит, — пояснил Георгий.

— Это хорошая рыба? — недоверчиво спросила Алиса.

— Отличная, — ответил Георгий.

— Сегодня попробуете у нас, — ответил председатель и впервые поглядел Алисе в лицо.

— Это очень хорошая рыба, вкусная, питательная, — пояснил Георгий.

— А куда идет эта рыба? — спросила Алиса.

Георгий как-то никогда не думал, куда все идет.

— Организациям поставляется, — сказал председатель, не глядя на Гагарову.

Максим стал тянуть верхнюю подбору невода. У него маленькая рука с короткими пальцами, припухшая, багровая. Георгий полагал, что такие руки хотя и некрасивы, но не поддаются морозу.

Раменов тоже схватился за невод и тоже откидывался, чуть не падая на снег, как все рыбаки. Часть рыбы из мотни отчерпали, и теперь можно было вытягивать. Алиса в кучерских рукавицах взялась за подбору. Она, кажется, сильна, потянула здорово, рыбаки это заметили, но никто не улыбнулся и не подал вида.

Мгла рассеялась. Стала видна гора, похожая на огромный сугроб, подножье ее заострено маленькими деревянными домиками, похожими на ульи. Вокруг огороды. Из труб клубится дым.

Около проруби навалили огромную груду рыбы, которая обмерзала и становилась похожей на куски льда.

Барабашка хотел идти за лошадью, но Георгий сказал, что надо нагрузить подводу, все равно лошадь стоит без дела.

— Это ведь горисполкомовская, — с опаской заметил Барабашка.

— Для хорошего улова как раз подойдет, — ответил Георгий.

Он и Алиса пошли по дороге.

— Я догоню вас, — крикнул вслед Максим, — идите ко мне.

— Вы меня познакомили с председателем, но не познакомили с товарищами… Ну с Барабашкой. Это невежливо. А председатель очень похож на русского и так чисто по-русски говорит, — сказала Алиса.

— Он русский, — ответил Георгий и стал рассказывать, что колхозники выбрали Максима своим председателем, хотя он и русский. Максим вырос здесь, и он и его отец говорят по-эвенкийски.

Через некоторое время сзади послышался топот. Барабашка с видом удалого ямщика, размахивая концами вожжей, с возом, груженным рыбой, перегнал пешеходов.

— Э-эх, на горисполкомовской! — крикнул он.

Легкая снежная пыльца вилась под копытами лошади. Бока ее совсем побелели.

— А почему председатель сказал, что рыба задохнулась бы? — спросила Алиса. — Разве рыба в воде может задохнуться?

— Это целая наука, — смеясь ответил Георгий. — Спросите об этом председателя за обедом, услышите целую поэму.

— Скажите, а когда вы будете в Москве? — спросила Алиса.

— Мы? — ответил Георгий, называя себя на «вы», как говорят крестьяне.

Она поняла, почему он так ответил.

— Видимо, на будущий год, если жена раньше не соскучится о своих и если чего-либо не случится непредвиденного.

— Да?

— Да. Проездом в Белоруссию мы всегда останавливаемся в Москве и стараемся все видеть. У жены родные в Белоруссии. Они переехали туда с юга.

— А что беспокоит вас, что непредвиденное имеете вы в виду?

— Мало ли что может быть… Да, мы всегда в Москве ходим на выставки, в театры. Еще стоим в очередях около универмагов, — добавил Георгий, кажется не замечая легкой тени неудовольствия на пылавшем от мороза и здоровья лице Алисы.

«Как бы он выглядел в Москве? — думала Алиса. — Очень может быть, что при хорошем влиянии станет заметен».

У него здоровый ум, здоровое творчество, совершенно не чувствует к кому-либо зависти, неприязни, полон своими впечатлениями, ими живет. Он так не походил на ее мужа! Даже обидно!

Алиса привыкла к горячности и раздражению своих друзей, к их неудовлетворенности и неприязни к другим художникам, и она сама как-то привыкла разделять с ними эту неприязнь. А сейчас она чувствовала, какой здоровой, трезвой жизнью можно жить… Как ей захотелось спокойной жизни и труда!

ГЛАВА VIII

За обедом у председателя Алиса вернулась к привычным ощущениям дружеской беседы. Все остальное было совершенно необычайным: разведенный спирт, угощения. Обед начался с красной икры, осетрины, лосося нежнейшего копчения, потом появилось мясо сохатого. Хлеб белый, пышный, печен дома, а не в пекарне. Максим сказал, что рыбаки получают муку. Горожане об этом и мечтать не смели. Появились пельмени из рыбы такой нежной и вкусной, какой Алиса никогда не пробовала. В Москве свежие продукты доставались с трудом, в очереди, или без труда, через хороших знакомых, которым, однако, при дружбе бываешь чем-то обязан.

Скатерть на столе чистая, посуда простая, но хорошая. Кроме Максима, Алисы и Георгия время от времени появлялась жена председателя, очень скромная, белокурая, тоненькая женщина, неразговорчивая и серьезная. Сквозь открытую дверь видно, что за кухонным столом она кормит трех детей, таких же светленьких, как сама. Алиса заметила чистоту и опрятность маленького дома с дощатыми побеленными перегородками.

Максим Васильевич долго рассказывал, почему рыба может подо льдом задохнуться, и добавил, что после обеда поведет на реку и там все объяснит. Будет понятней.

«Еще не хватало!» — подумала Алиса. Ей не хотелось выходить из теплого помещения. Упоминание о том, как интересно на реке, лишь раздражало ее.

Георгий не пил, несмотря на молчаливую укоризну хозяина.

У всех колхозников есть икра, осетрина, мясо, водка, белая мука. Но ни у кого не бывает таких вкусно приготовленных кушаний, как у Ткачевых. А сама хозяйка при этом как-то не видна, словно все время хочет скрыться за своим платком.

Ткачев здесь вырос, его предки были потомками первых переселенцев, как у Наты.

У Максима лов рыбы всегда идет как-то необыкновенно. Он лучший председатель рыбацкого колхоза. Ткачев член партии.

После обеда Максим повел гостей на лед.

— День недолог, — сказал он.

Рыбаки отобедали. Как по команде, они потянулись из всех домов на лед, держа на плечах тяжелые ломы. Среди них несколько девушек.

Максим увел гостей далеко.

— Вода убывает, — объяснил он. — А вот здесь подо льдом у нас протоки. В них — караси. Сейчас тут тонн пять. Дальше вот тут… — он показывал это, как гид на художественной выставке, хотя вокруг не было ничего, кроме льда и легкой мглы под ярким солнцем. — Вот тут от убыли воды протока подо льдом пересыхает, рыбе в ямах не хватает воды. Она задыхается и погибнет, если не вычерпаем вовремя.

— Только караси? — спросил Георгий более для гостьи, чем для себя.

— Нет, тут… — председатель продолжал рассказывать.

Георгий слушал с интересом, а Гагарова с досадой. И ей, конечно, интересно, все это особенное, небывалое. Но сколько можно ходить по этому древнему городу из льдов. Устала, надоело и холодно.

Георгий показал на цепи рыбаков вдали. Они рассыпались по льду и взмахивают ломами, словно танцуют какой-то танец с копьями.

— Здесь у нас есть и устрицы и миноги, — вдруг сказал Максим. — Оставайтесь, завтра, когда потянем мотню, я выберу для вас.

Алиса вопросительно посмотрела на Георгия.

«Неприятно то, что труднодоступно? — спрашивала себя Алиса. — Может быть, и то мне чуждо в живописи, что просто далеко от меня? Я никогда прежде не думала об этом до встречи с Раменовым… Многие сочтут его работу примитивной, черной».

Шли в гору. Рядом поднимался Барабашка с ломом на плече.

— Максим свои амбары показывал? — спросил он Алису. — У Ткачева амбары богатые.

«Амбары Ткачева», — подумал Георгий. — Чем это не название. Да как выразишь на полотне? Нет, это не тема для картины. Художник все же ограничен, очень ограничен в средствах. Тут нужен поэт или писатель».

Сели на сено, простились с Ткачевым.

— У вас нос мерзнет, погрейте его, потрите, — сказал Раменов через некоторое время. — А то придется оттирать снегом. — Он сам закрыл ей лицо воротником. — Сейчас ветер в лицо.

Его прикосновения приятны. Она отогрела лицо и снова открылась. Опять над головой проплывал огромный бок горы с висящими друг над другом скалами. Все небо в розовых и красных перьях или в красных лесах, а между ними голубые и желтые лагуны и опять красные косы коралла.

На земле темнело, только торосы, вмёрзшие в становой лед, как огромные битые зеркала, вдруг вспыхивали красными огоньками, словно на льду зажигались вечерние костры.

— Вам нравится?

— Да.

— И мне всегда нравится. И всегда по-другому…

— Вы знакомы с Пабло Пикассо?

— Он, как у Чехова кузнец, который колесо чинил, ударил два раза — и все встало на место.

— А вы не описываете свои путешествия? — спросила Гагарова.

— Иногда пишу очерки для газеты. Делаю еще подписи под своими рисунками.

— Здесь, кажется, очень хороший народ?

— Да…

— Вы знаете, мне холодно! — вдруг сказала Гагарова. — Очень холодно, я замерзла.

— Вы замерзли? — встревожился Георгий. Он некоторое время помолчал, глубоко погруженный в воспоминания.

— Да, мне очень холодно, — как-то странно сказала она.

Гагарова лежала на сене. Он сидел рядом. Слышно было, как скрипели сани и екала селезенка у коня. Алиса ждала, что он сделает, чем и как ее закутают нежные его руки.

Он смотрел на черную скалу. Это опять то место, у которого открылся ночной вид на новый город.

— Знаете, в самом деле холодно. Вам надо бежать, если хотите согреться, — сказал Раменов.

— Ну нет…

— Как нет?

— Мне не хочется сходить, но я так мерзну, как-то сразу мороз подобрался.

— Бегите, а то вы простудитесь.

— Ну как же бежать? — наивно спросила она, и легкое кокетство послышалось в ее голосе.

— Я сам начинаю замерзать, — сказал он и приостановил лошадь. Вдруг он с силой столкнул Алису с саней.

Она упала, как тяжелая бочка, на белый наплыв голого льда. Она упала, как с дивана, на огромную закуржавевшую от мороза шкуру.

Она еще не могла опомниться от ужаса, а Георгий уж ударил вожжами по лошади и помчался прочь.

Он только успел заметить, что пальто ее задралось и что она одета очень плохо, что ее толстые голые ноги красны от мороза.

— Бегите! — крикнул он.

Знаменитый критик и художница, обиженная и испуганная, вскочила и побежала. Она бежала, кажется, очень долго и, наконец, почувствовала, что огонь разливается по ее телу и согревает ее.

А Георгий остановил лошадь.

«Ну все-таки это очень грубо?» — с обидой хотела сказать она.

Он встретил ее очень радостно, опять его сильные руки стали кутать ее. Она чуть ли не в слезах.

— Теперь тепло? — спросил он.

— Да… — неохотно ответила она.

Она обиделась не потому, что он столкнул ее так бесчеловечно. Нет — он из этой поездки сделал что-то деловое, словно она была только художницей и критиком, а не женщиной.

И, желая быть с ним холодной, она отвечала неохотно.

Вот и город. Бараки на берегу, землянки. Вон горб, под которым землянка Наты. Начались и новые улицы больших домов. У гостиницы Алиса хотела выйти, но Георгий не пустил:

— Жена ждет нас ужинать. Она будет огорчена, если вы не придете. Она накормит нас ухой и еще одним кушаньем здешним, какого и у Ткачевых не бывает.

Опять в нем было что-то милое и дружеское.

— Но я должна привести себя в порядок.

— Вы так долго приводите себя в порядок? Поедемте к нам и там приведете.

Она охотно согласилась. Ей не хотелось оставаться одной. Она вдруг почувствовала дружеское расположение к Нине Раменовой, захотелось ее видеть и ближе познакомиться.

Георгий поднялся по лестнице, заглянул домой, перемолвился с Ниной и отправился на конный двор сдавать лошадь.

Нина извинилась. Ей на кухне надо из-за стекла достать мороженую рыбину. Между двумя рамами целый склад. Георгий просил угостить москвичку строганой сырой рыбой с уксусом.

Алиса вышла из ванной и задумчиво присела у столика, разглядывая свежий журнал.

«Но все-таки как могло случиться, что перед Раме-новым не поставили никаких задач, что он остался «неорганизованным»? Здесь должны быть передовые вкусы у людей, это строители нового мира, наши лучшие люди. Может быть, Раменов развился здесь как раз потому, что люди сознают, что у них передовая стройка, они нужны и поэтому не скрывают вкусов? Может быть, это и есть вкусы народа? Они прекрасно понимают, что если вся страна кричит о них, то они имеют право быть независимыми и выбрать, что им хочется? Явился человек, который пришелся им по душе! Как знать, может быть, так и должно быть, а мы, москвичи, обязаны взяться со всей энергией и помочь.

Чувствуют ли здесь люди по-настоящему, что искусство развивается? Видимо, тут за кулисами всего стоит Петров. Про него не скажешь, что человек без вкуса или провинциал. Старый чекист, большевик с большим опытом. Петров — сила, и с ним считаются в Москве. Но он погружен в свое…»

— Как вы съездили? — входя с блюдом тонко нарезанной рыбы, спросила Нина.

— Да, с трудом достаются произведения реалистического искусства? — ответила Алиса улыбаясь.

Нина осторожно стала рассказывать о новых работах мужа.

— Он очень страстно рисует самые обыкновенные вещи, — сказала Алиса. — Например, цветы.

Наедине с Ниной она снова стала серьезна. Нина услышала много нового, интересного. Она очень рада за мужа, никогда не думала, что кто-то так верно может понять его. Да, его натюрморты страстно нарисованы.

Алиса почувствовала большую симпатию к Раменовой.

Вернулся Георгий. Ужинали.

— Мне понравилась здешняя природа, — говорила Алиса.

— Тут много интересных людей, — сказала Нина. — Но нет развитой городской жизни. Все интересное и увлекательное — на заводах, а собираясь, люди избегают о деле говорить, поэтому общество может произвести ложное впечатление.

Георгий спросил: неужели на Западе природа уже никого не трогает? А разве сквозь картины природы не виден человек и его психология? Разве пейзаж не выражает чувства?

— Конечно, пишут природу. Я никогда не была за границей, но, кажется, художники погружаются в психологию иными средствами… И они стремятся в сферу подсознательного, их занимают отступления от норм, психопатия, пороки, а природу, кажется, они в основном отдают ученым и фотографам. Говорят, что по-настоящему только сейчас поняли Достоевского. А природой, Ривьерой, Альпами занимается туристская реклама. Художники перестают чувствовать, что может существовать как бы психология природы. Может быть, боятся, что это обязывает к традиционности… Цветное фото придет со временем и сюда… А ваших первостроителей я хочу еще раз посмотреть вместе с вами, — и она многозначительно поглядела на Раменову.

На другой день Гагарова уезжала.

Накануне на авиасанях куда-то на север, чуть не к Ледовитому океану, отправилась с военными Лосева. Она позвонила Нине, попрощалась, сказала, что, может быть, пересядет на самолет и полетит надо льдами по направлению к Северному полюсу.

Раменовы провожали Алису на вокзале. Она была немного грустна и, глядя на них, чувствовала свое одиночество. Мужа она не любила. Она хотела бы жить по-новому. А это почти невозможно. Ей надоело слушать одни и те же разговоры. Это в общем тоже провинциализм и ограниченность. И может быть, из всех провинциализмов самый тупой и ужасный — столичный провинциализм.

Несколько дней она прожила с Раменовыми чистой и здоровой жизнью. Но надо возвращаться. Владеет чувство долга, она знает, что самое важное делается в Москве. У нее есть убеждения, и она совсем не намерена от них отступаться. Но ей не нравится односторонность, пристрастие своих союзников. Она бы хотела судить свободней, независимей.

И были еще причины, может быть для женщины гораздо более важные. Пора, пора возвращаться в Москву. Там ждут. Там все так неясно и запутанно с личной жизнью.

В общем ее поездка удалась. Когда ехала из Москвы, то ей знакомые дали еще некоторые дополнительные поручения. Она должна была их исполнить. Но оказалось, что все не так, как ей говорили в Москве, и она рада, что ничего не стала делать. При Нине сказала Раменову на прощание:

— Помните, я график и критик. А вам нужны советы опытного мастера живописца… Вам нужен умный друг, талантливый и свободный от предрассудков… К тому же я не могла быть беспристрастной… Я…

Она густо покраснела. Так и не решилась сказать…

Нина и Георгий возвращались пешком. Раменова тронута, что гостья так горячо поцеловала на прощание ее и Георгия и просила заходить в Москве. Нине хотелось говорить с Георгием. А он опять думал о чем-то с неприступным видом.

Еще она помнила, как Алиса выразительно взглянула ему в глаза, когда поезд тронулся.

А сам рыцарь как в рот воды набрал. Долго не работал, его, видимо, мучают замыслы. Но он не вытерпит и все расскажет.

Они шли по снегам, через лес, мимо огромной строящейся школы.

Взошла луна. Прошли бетонный завод. Начался березник с огромными деревьями. Здесь уже была прорублена будущая улица. Она между стен темного леса. Тут построят квартал семиэтажных домов. Солдаты особого строительного корпуса уже прорыли экскаваторами и лопатами траншеи для будущей канализации, и водопровода, и для линии с горячей водой от ТЭЦ, которая недавно пущена и будет согревать весь город. По снежным ухабам быстро прошла машина. Кажется, Сапогов проехал, его лицо мелькнуло, не заметил, кто идет. Или стыдно ему? Так лучше.

А вековой лес еще стоял. Нина чувствовала его красоту. Снег очень сухой, — значит, мороз крепкий.

— На меня, знаешь, от ее приезда пахнуло жизнью столицы. Художники там не очень хорошо живут, многие нуждаются, но у них настоящая жизнь. Они мыслят!

Он вспомнил московские квартиры. Лестницы с затхлым запахом. Новые дома пока там редкость, хотя о стройке города пишут много.

— Но в этих старых квартирах — огромная деятельность. Интересы связывают их со всем прогрессивным миром.

— А Шолохов живет на Дону среди природы, — через некоторое время сказала Нина.

— Природа — великий художник.

Пришли домой. Нина посмотрела на себя в зеркало. Ее щеки свежи, вид здоровой, сильной женщины.

Георгий ушел в студию. Он там, кажется, опять что-то подправлял на «Первостроителях».

Нина была очень польщена суждениями москвичек. Муж вырос в ее глазах. Она представляла его будущее.

Причесанная и довольная, она долго ждала его. И опять ей несколько жаль было своей юности и красоты, которыми она все же жертвовала. Но жертвовала она ради большого или, по крайней мере, ради стремления к большому и настоящему.

ГЛАВА IX

Ната смущена своей смелостью. На светлых кудрях у щек иней еще не стаял, а волосы слежались. Видно, долго была в шапке.

На ней синий лыжный костюм и валенки, а рукавицы и ушанка под мышкой.

— Нина Александровна, Георгий Николаевич! — Лицо у нее детское, нежное, глаза чистые… — Пойдемте на лыжах кататься. Воскресенье, вся молодежь в тайге или на катках! Пойдемте, пожалуйста. Так хорошо…

— Ната, садитесь, выпейте с нами чашку кофе, — успокаивающе сказала Нина.

— Что вы…

— Ничего, пожалуйста…

— Ах… — Ната не знала, куда деть шапку.

Нина взяла, унесла. Она возвратилась из коридора, засмеялась, обняла девушку за плечи. Принесла ей кофе, отрезала и подвинула кусочек торта. На днях в редакции давали белую муку.

— А у вас есть валенки, Нина Александровна?

— Да.

— А у Георгия Николаевича?

— И у него…

— Надевайте, и пойдем.

— Георгий очень плохо ходит на лыжах.

Ната наскоро проглотила кофе и стала помогать собираться. Нина смеялась от души, глядя, как она натирала свечкой лыжи Георгия. Нина не шла с ними, ей нездоровилось. Она охотно отпускала мужа с Натой.

— А у меня папа раньше ходил на охоту с нанайцами. Они отправлялись на два-три месяца. И валенок с собой не брали. Только надевали кожаный чулок и наверх еще такие унты без меха, как чехол, и ноги у них не мерзли. Они их заворачивали в траву. Есть такая трава, растет на болотах. Называется по-нанайски но-акта. Почему наши лабораторные исследователи этой травой не займутся? Папа просто удивляется, — из нее можно было бы сделать материал. Ученые получили бы большие выгоды. И наши солдаты на финском фронте не морозились бы. Почему так бывает, Георгий Николаевич? Ведь у каждого народа, даже у самого маленького, есть свои какие-то достижения?

— Только, знаете, я в самом деле лыжник плохой, — говорил Георгий, держась следом за Натой и подходя к обрыву.

Предстоял спуск. Ната не ответила, — кажется, была счастлива, не ждала такой радости.

— Держитесь все время за мной! — Она помчалась вниз.

Скатились с высокого берега на реку. Георгий упал, потерял одну лыжу, с другой вместе перевернулся через голову. Ната хохотала и долго не шла к нему.

Четыре километра через реку идти было легче. Мимо проплывали огромные, в два-три роста человеческих, вмерзшие битые льдины. Картина была знакомая, но все же смотреть ее можно было еще много раз с наслаждением.

— Почему вы молчите? Вам трудно так идти? — спросила Ната. — Пойдемте тише, и давайте разговаривать. Вы, наверное, плаваете хорошо?

— Плаваю.

— Я догадалась. Кто на лыжах не ходит, тот всегда плавает хорошо. Из спортсменов, конечно… А у вас в эти дни гости были? — спросила Ната.

— Да…

— Вы с москвичкой ездили к Максиму? Ей понравилось там? Она подбору у невода тянула вместе с рыбаками? И вы тоже? Она водку пьет?

— Колдунья вы, Ната, все знаете!

— Вот видите, я всегда думаю о вас. Я бы про это слушать не стала, если бы не думала. Что она вам рассказывала интересного?

— Говорила о моих работах. Приезжала посмотреть.

— Расскажите…

Георгий стал говорить. Ната расспрашивала с интересом. Иногда она хмурилась, морщила лоб, как бы не сразу понимая, но вскоре морщинки расправлялись.

— В колхозе она очень понравилась. А вы знаете, что икру красную солить не умели и ее выбрасывали. А папа мой говорит, что теперь умеют солить икру и тоже выбрасывают, если не завозят вовремя соли и маленьких бочат. Вот какая у нас бесхозяйственность. А москвичка очень понравилась в деревне.

Они некоторое время шли молча.

— Вот какие у нас советские женщины! — сказала Ната. — Они обе известные! Я книжку Лосевой читала. Писатель может присочинить, чтобы было героичней и красивей. А художник рисует все как есть. Художник правдивее, мне кажется. Так?

Ребенок зорко и испытующе посмотрел на своего взрослого спутника.

— Дитя вы, Ната!

— Почему я дитя? — девушка подняла брови и стала еще юней и наивней. Но этот ребенок шел на лыжах, как заправский таежник.

— Вас на финскую войну можно было посылать.

— Мой братишка был на финской. Он писал, что место немного похожее на наше. Но не так хорошо и не очень холодно. Вот видите, как воевали наши сибиряки. Расскажите мне что-нибудь еще про искусство. Я полюбила книгу за то, что в ней поэтично отображена современность. Я полюбила героев Лосевой, верю в них и хочу быть такой, как они. Так мы с папой спорили. Наверно, всегда каждый понимает книжку по-своему.

Георгий стал объяснять, что и выдумка может быть правдивой…

Ната внимательно выслушала все и, когда он смолк, быстро побежала вперед. Для нее, кажется, все было ясно, — может быть, она это и раньше знала. Может быть, ее просто радовал процесс разговора.

— Догоняйте меня, тренируйтесь! — крикнула она. — А то попадете на войну и осрамите наши дальневосточные части!

Она уже лезла на скалистые кручи правого берега.

— Расскажите мне про Москву! — попросила она, когда, путаясь в лыжах и стараясь идти «елочкой», Георгий забрался наверх.

Они пошли тихо. Она прокладывала лыжню. Черные ветви больших кустов и деревьев гнулись к ним, образуя сплошную аркаду. Снег был крепок и хрустел, проваливаясь под лыжами Наты. Всё поднимались вверх куда-то… Она, видимо, знала — куда, и он покорно шел.

Опять он стал говорить про искусство, про московские музеи, про импрессионистов и Третьяковку, почему возникало какое-нибудь новое направление. Он увлекся, заговорил горячей…

И вдруг рванулся вперед, почувствовал вдохновение, силу. Хотелось не только говорить, но и бежать. Он перегнал Нату.

— Теперь лыжню буду прокладывать я!

— Вот следы лисы! — сказала сзади Ната. — Давайте здесь делать привал. Смотрите, как красиво. И мы уже высоко, видно реку, вон наш город, завод… Леса…

Она попросила наломать ветвей, разгребла снег и разожгла огромный костер. Стало тепло. Они сидели рядом на сломанном дереве, и Георгий тихо и как бы отрывочно продолжал свои рассказы. Она села ближе, касаясь его плечом.

А потом Георгий рассказывал, как он попал в шестнадцать лет во Владивосток, про корабли, море, порт, про китайский театр… Про лов трепангов, про акул, кита… Про американцев, японцев; как норвежский матрос чуть не ударил его бутылкой. Как китайцы работали в порту, какие они мастера, все могут сделать…

— У нас тоже были китайцы знакомые. Тут в соседних деревнях они торговали.

— А что у вас на доках нового?

Ната нахмурилась. Потом она взяла березовую ветвь и шевелила головни.

— У нас все хорошо! — сказала Ната. — Знаете, как теперь принято отвечать — «Лучше всех!».

— Ната, а почему вы ни с кем не дружите? Есть у вас ухажеры, поклонники? Вы ведь красивая, разве вас не звали сегодня?

— Нет, я никому не нужна. Это только вам кажется, что я красивая. А больше никто не замечает.

— Неужели этого никто не видит? Не может быть.

— Один видел, но мне он больше не нужен. И я после него ни с кем не бываю…

Ната зорко и испытующе посмотрела и поняла, что можно говорить дальше.

— Знаете, он большого роста, смуглый, даже черный, как негр, курчавый. Такой видный парень, он электросварщик, варит сейчас корпус.

— Ну… и?

— Ну и ну! — Ната невесело усмехнулась. — Они все… Знаете… — начала она с чувством, но не стала говорить, вздохнула и повесила голову. Но тут же встрепенулась и опять засияла. — Я не могу сравнить его с вами! Вы лучше, и мне с вами интересней. Я очень люблю говорить с вами… И… с вашей женой… Она очень хорошая. И вы, пожалуйста, не думайте, что я ребенок… Я уже…

Ее плечо чуть-чуть прижалось крепче, и она сразу же вскочила и отошла к костру. Потом, сидя на корточках, оглянулась, поглядела в его глаза испуганно, как бы чего-то побаиваясь. Но все было спокойно в светлых и холодных глазах Георгия. Но нет, не все, Ната видела, что они стали еще холодней, глубже, что он, значит, и в душе похолодел. Ей захотелось добавить ему огорчения, и она, как грешница на покаянии, повесила голову.

— Ната, сейчас самый жар, вы спалите волосы. Чуть не на углях…

— Ну и не жалко! Кому они нужны?.. Этот кудрявый трусом оказался!

Георгий почувствовал, что сердце его обливается кровью. «Нет, я не могу, как Клод у Золя, все подчинять лишь творчеству…» Ему всегда казалось, что Золя преувеличивает.

— Пора домой, — сказала Ната и подошла ближе. — Посмотрите, я, наверное, вся в саже?

— Нет. Вот здесь немного копоти, дайте я вытру.

— Пожалуйста, я сейчас платочек достану.

— Не надо. Вот у меня есть. Я своим. Он совершенно чистый. Можно?

— Конечно.

— Не оттирается, — сказал он. Ему в душе несколько стыдно было, что он до сих пор внутренне как-то сторонится, ее, может быть, это обижает. — Не оттирается. Послюнявьте.

Ната высунула язык, захватила краешек платка и потянула в рот.

— Я съем ваш платок.

Они стали шутить и смеяться. На мгновение что-то злое мелькнуло в Натиных глазах, и она выплюнула кончик платка. Была у нее какая-то обида. Он осторожно вытер ей лицо.

— Спасибо! — сказала она, встала на лыжи, взяла палки, воткнутые в сугроб.

— А это огнище теперь можно отгрести, землю закрыть еловыми ветками, угли убрать, конечно, и можно отлично спать до утра, как на печке. Вы рискнули бы? Или боитесь простудиться?

— Давайте останемся до утра.

Она серьезно посмотрела ему в глаза. И вдруг налегла на палку, помчалась по тайге, ловко и умело избегая пней, сломов, валег с большими шапками на стволах и ветвях и огромных редких деревьев. Старый лес здесь по большей части уже вырублен.

— Хотите, я буду часто приходить за вами и тренировать вас. Я выучу вас всему, что знают у нас в семье. А наши деды всему этому учились. Я научу вас читать следы зверей, понимать тайгу. Я ведь еще не отвыкла от этого. И будете вы как настоящий таежник. На войне получится из вас самый лучший разведчик и снайпер. Хотите?

До реки докатили быстро. Георгий сам удивлялся, как слушались его лыжи. Советы Наты были какие-то незначащие, а стоило ее послушаться — и все шло как по маслу.

Ната ждала его внизу, умывала лицо и руки снегом.

— После бани папа у нас катается в снегу и потом опять идет в баню. И после этого пьет водку. И никогда не жалуется, что у него болит сердце. Потрите и вы лицо снегом. От этого становятся красивее. Вместо кольдкрема. Что значит кольд? Холодный?

— Да.

— А этот парень, — вдруг сказала Ната, — о котором я вам уже говорила… Волосы у него очень густые и красивые. Я сначала смотрела на него как на бога, ведь он комсомолец, прислан сюда из центра. Тогда строили первый большой корабль. Я любовалась, он для меня был образцом… А вы знаете, что моего папу арестовывали? Честное слово, не смейтесь. Вот вы человек настоящий и не струсили.

Потом приехала комиссия из Москвы и стала наказывать всех за то, что в новом городе осмелились арестовывать людей. Говорят, дали нагоняй и тут, и в крае, и в самой Москве. И приказали строго улучшить содержание и разобраться. Тогда отца вызвали и сказали: мол, иди, старик, домой, держать тебя негде и незачем. Георгий Николаевич, объясните ему, что это глупость, что он ни в чем не виноват, что, напротив, это было геройство, что они против хорошо вооруженных японцев сражались. А ему пришили связь с японцами. Георгий Николаевич, ну кому я могу рассказать все это, кроме вас? А конечно, с тем парнем я поссорилась из-за папы. А за все остальное я на него не обижалась!

Ната некоторое время смотрела вопросительно. Вдруг показала краешек языка.

Георгий снял варежки и, набрав снега, натер щеки.

— Вы мне все пуще нравитесь! — с оттенком превосходства сказала Ната, и чистые-чистые у нее глаза, детские.

Ему обидно за нее, и хотелось заступиться, пожалеть. Но она, сильная и крепкая, побежала как ни в чем не бывало.

На реке снова говорили об искусстве. Георгий сказал, что художник должен понимать психологию людей, чувствовать их страдания, понимать, чем живут умы, хотя он изображает, казалось бы, только внешность.

Ната подумала, что надо бы проводить Георгия домой, сдать его с рук на руки жене. Но решила — нет! Что-то не хотелось…

— У вас очень хорошая жена, я ее очень люблю, — сказала Ната у землянок, — передайте ей привет и расскажите все, что сегодня было. Я бы позвала вас пить чай к нам…

— Нет…

— Я знаю…

— До свидания! Вы сегодня были как герой! Я знаю, вы в жизни сможете сделать все, что захотите. Даже моя мама сказала, что вы редкий человек.

— Ната…

— Что?

— Я не знаю, как вам сказать. Вы не обидитесь?

— Нет, я на вас не обижусь.

— Как его зовут? Его…

— Его? Иваном.

— Мне кажется, что вы напрасно поссорились с ним. Он, наверно, теперь сам чувствует, что виноват.

— Да, он ходит как в воду опущенный.

— А может быть, вам стоит простить его, Ната?..

Георгий заметил, как Ната смутилась. Он еще не понял — почему. Ему казалось, что все это так просто и ясно. Ему хотелось помочь ей.

— Объясните ему все.

— Это что еще за толстовщина, Георгий Николаевич! — рассердилась Ната. — Ударят по щеке, подставь другую? Он же дружил со мной, он знал моего папу, разговаривал с ним, он должен был мне верить. Как хотите, а это очень обидно. Я сама иногда думаю, что, может быть, он не виноват. Но все-таки сердце не мирится, и я думать об этом не хочу. Нет…

Она пристально посмотрела прямо в глаза Георгию.

Потом сняла лыжи, взяла их на плечо.

— Пойду в свой Копай-город!

И она ушла.

— Вохминцев и Ольга ждут ребенка, — сказала Нина. Она оторвалась от книги. — Думают, как его кормить. Ольга целый день говорила, что они возьмут участок на речке и посадят там мичуринские яблоки, садовую малину… И такие простые, естественные желания повсюду у людей. Все создается, строится. Все хотят про все знать, любознательность необыкновенная, все хотят учиться. Меня в редакции все время осаждают, как непрерывный семинар по русскому языку. Вообще приходится отвечать на всевозможные вопросы наших бойцов.

А Георгию совершенно не хотелось сейчас говорить. Он уже наговорился досыта, и по-другому. Проще, но тоже интересно.

— Ната — лыжник! Ее надо на соревнования посылать, она альпинистка почти готовая. Но идти в спортивные кружки не хочет. Говорит, что парни не дают ей покоя. Мы с ней и в снег валились, и снегом мылись, терли лица, жгли костер.

Но о странном полупризнании Наты почему-то говорить не хотелось.

Он очень ясно помнил смены выражений на ее лице, ее глаза. Ната впервые показалась ему привлекательной.

ГЛАВА X

— К тебе можно? — спросил Барабашка, заглядывая в студию.

Георгий слыхал звонок, но думал, что вечерняя почта — принесли журнал.

— Черт ни знает! Как у тебя красиво! Все сам раскрасил?

— Сам.

— У тебя ночевать тут можно? Максим сказал, чтобы я к тебе зашел.

— Тут ночевать нельзя, а у меня в комнате можно.

— А почему тут нельзя?

— Тут у меня работа, как завод или фабрика. Кто же у вас на рыбозаводе ночует.

— A-а! Ну ладно. Мене маленько местечка надо, много не надо.

— Об этом не беспокойся. Вот я тебе покажу сейчас одну картину — интересно, понравится она тебе или нет. Вот смотри, это ты узнаёшь?

— Черт ни знает! — поразился Барабашка. — Это я сам?

— Да.

— У-у! Ну, ты худой художник, ведь ты неправильно меня рисовал, — сказал Барабашка, осмотрев картину как следует.

— Почему же неправильно?

— А потому, что я помню, как стоял. В санях я не так стоял, я ближе к этой стороне стоял, у меня башка крепкая, я хорошо помню. И лошадь не такая! Другая масть.

Несмотря на творческие ошибки Георгия, картина Барабашу понравилась.

— Это все-таки я! — как бы еще не веря глазам своим, сказал рыбак.

— Конечно ты.

— Ты меня рисовал?

— Ну да!

— А как ты меня видел?

— На память.

Рыбак о чем-то задумался — кажется, озаботился или пришло на ум что-то неприятное. Потом он посмотрел серьезно на Георгия, поднял брови и некоторое время как бы не решался заговорить. Наконец он спросил:

— А деньги мне за это даешь?

— За что?

— За то, что ты меня рисовал.

— Я же не с тебя рисовал. Я на память делал, а за это деньги не дают.

— A-а! Значит, у нас такой закон тоже есть?

— Конечно. Если бы ты стоял, то тратил бы время. И стоять нелегко. Считалось бы, что работал. Тогда мог получить деньги. У нас есть такие люди, каждый день стоят, мы с них рисуем. Платим за это. Если будешь каждый день стоять, то я тебе плачу.

— Сколько?

— Шестьсот рублей в месяц.

— Черта тебе, Гошка! Шестьсот рублей! Смеешься. Конечно, я рыбалкой за это время пять раз больше за работаю. И ноги не устанут. Ух, страшно стоять на одном месте! И деньги не захочешь. И есть, которые стоят?

— Есть.

— За шестьсот рублей?

— Конечно! Что ты удивляешься…

— Черт ни знает, Гошка! Почему у вас в городе люди не работают!

— Как не работают?

— Конечно нет. Я сегодня ходил на магазины и шел с базара к тебе, и все время, сразу, с утра, люди по улицам бегают и ходят туда и сюда и не работают. Только толкаются.

— Они работают. Но только не в это время. Ты, может быть, думаешь, что одни и те же люди ходят туда и обратно? Нет, это разные.

— А почему не работают эти? Нет, не ври. Пусть бы лучше рыбу ловили, чем ходить по магазинам. Разве наш колхоз может их прокормить? Ваш город совсем большой стал, а люди все сюда едут и ходят по улицам и не работают. Я помню, хорошее было время, самый первый комсомолец сюда пришел. Пароходом. Была весна. Они весело работали. Конечно, сначала перед их приездом приезжала комиссия из Москвы. Потом комиссия уехала. Зимой комсомольцам кушать нечего. Они пришли к нам, играли спектакль, говорили агитацию. Сказали, с голоду помираем, если помощи нет. Давайте рыбу. Конечно, мы им рыбу давали, много рыбы. Еще рыбачили, помогать на комсомольцев. Думали, ни черта, прокормим, дело нужное. А что теперь?

А что? Нам страшно, так много людей сюда приехало. Мы даже не думали, что на свете есть так много людей. Правда, Гошка? Где в тайге увидишь людей? Знаешь, как раньше мы здесь жили? Если на одной речке появился чужой человек, а речка — сто километров, мы уже говорили: народу много, жить нельзя, мешают. Зачем так? Надо на новое место уходить. Когда купцов взяли и выселили, то все сказали — это хорошо, национальная политика. А что теперь? Скоро в реке ничего не останется, мы всю рыбку поймаем, а все равно толку мало, а голый мужик и баба за шестьсот рублей стоят, себя показывают рисовать, а мы на них поймаем рыбку? А толку ни черта нет, городской жалуется, что продуктов не хватает, сельское хозяйство не обеспечивает. Да? А железную дорогу провели? Провели. А что по ней везут? Почему не везут рыб, картошки, мяса? Почему сельское хозяйство отстает, как думаешь? Ни черта такой город кормить не могу. Я, однако, тоже скоро к чертям рыбалку бросаю и пойду в тайгу охотить. И еще к нам приезжают люди, бабы тоже, такие толстые и худые одинаково, подговаривают нас украсть рыбу в колхозе и хотят эту рыбу купить и продать на базаре. Наших рыбаков учат спекулировать. Хорошо, что ли?

— Плохо.

— Еще Максимка честный. А когда его снимают, как мы будем жить?

— А разве его снимают?

— Конечно, когда-нибудь снимут. Смотри, Гошка, когда рыбаки разбегутся, тебе некого будет рисовать. Тогда только за шестьсот рублей найдешь городского. А что в нем? Он на лодке грести не умеет, воды боится, только любит выпить пиво и разговаривает, что купить, где, как лучше. Черта тебе!

— Ты, Барабашка, заврался. Кто же, по-твоему, построил заводы, железную дорогу?

— Железную дорогу? — с презрением спросил Барабашка.

— Да.

— Охотники! — крикнул рыбак.

— Как же это?

— А вот так. Старик Комчё показал экспедиции, где надо строить железную дорогу. Старик без глаза, он на охоте зимой ехал на лыжах и наехал на веточку. И ударил глаз. Глаз сильно болел. Он охотил. Домой не ходил. Потом весной пришел. Глаз стал сильней болеть, и потом из глаза вышла щепочка. И глаз закрылся и больше не болит и ни черта не видит. Старик показал место, видел одним глазом. Только одним глазом — и железную дорогу провели, так хорошо советовал. А приезжий зайдет и не знает, куда идти, где солнце — не знает, тропу не видит. Только спрашивает: а медведя тут есть? а тигра тут есть? Черта ему! Тигра вон на тех горах далеко ходит, когда много людей идет, тигра никогда не тронет. Даже когда один человек идет, и то тигра не тронет. Наша раньше тигра не боялись, только молились ему, думали — бог.

— А кто же, по-твоему, работает в цехах? Кто построил заводы? Все приезжие.

— Я тоже бывал на доках, меня экскурсия таскали, секрет показывали, велели молчать, никому не говорить, рыбки поймать и привезти. Шибко интересно. Вот это верно, военный корабль шибко красивый, оборона дела помогает… А чё, Гошка, ты мне эту картину подаришь? Ладно. Я тебе привезу рыбы, не ворую на колхозе, сам поймаю. Голодный не будешь. У нас в Рыбкоопе теперь варенье есть, у вас в городе ни черта нету, а у нас есть все. Сахар тоже привезу, и ты гостей зовешь, спирта им ставишь. Спирта даю тебе. Черта тебе, Барабашка знаешь сколько зарабатывает? У нас самый худой колхозник работает с Максимкой — пять тысяч зарабатывает. И ни черта никого не накормим. Город как голодный был, так и бегает по магазинам. Ну, даешь мне картину?

— Подожди. Пока она нужна мне самому. Я хочу сделать несколько картин про рыбаков для выставки. Как же я могу отдать?

— Спирта дам.

— Я не пью.

— Продаешь на барахолке, и тысячу рублей за литр тебе дадут.

— Знаешь, пойдем ужинать и спать, я придумаю что-нибудь.

Утром поднялись затемно. Георгий сказал, что со временем он напишет копию с картины и подарит Барабашке.

Тот был очень доволен приемом, который ему оказали.

Он спал не на полу, как иногда приходится в гостях у городских, а на диване, под хорошим одеялом, на чистой простыне. Георгий вместе с ним купался под душем в ванной. Барабашка был не так дик, как он хотел себя показать. Он бывал в разных городах, на собраниях, ездил с делегациями. Но мал ростом, щупл, темен лицом, одевался небрежно и выглядел как совершенно темный человек.

— Нет, — сказал он Раменову. — Теперь я больше не хочу брать твою картину. Не надо.

— Ты обиделся?

— Нет!

— А что же?

— А Барабашка, понимаешь, прочитал сегодня название картины: «На горисполкомовской».

— И это тебя охладило?

— Чё, ты хочешь, чтобы в горисполкоме узнали, как ты мне их лошадь отдал? Если на картину посмотрят, увидят — Барабашка едет на лошади, везет рыбу, довольный, размахивает вожжами. А ты подписал. Они тебе давали лошадь катать толстую москвичку, а ты политическую ошибку делал, отдал эту лошадь возить рыбу. Я думал, ты другую масть рисовал нарочно. А тогда зачем надпись? Подумают, что я сам просил. У-у! Меня за это по головке не погладят. Не хочу! Пусть висит тут. И на выставку не таскай. Где будет выставка? В Москве?

— Да-а… — уклончиво ответил Георгий.

— Тогда ни чё! Можно! Тогда не страшно. Ты — шибко хороший художник. И веселый. И по-нанайски разговариваешь.

Счастливый Барабашка позавтракал и, не желая мешать художнику, стал собираться, жалуясь, что придется опять весь день ходить по твердой дороге и от этого у него болят ноги.

— У нас в деревне мягонькая дорога, хорошо ходить, асфальта нету, мостовой нету, коленка не болит. А у тебя болит? Нет? У-у, ты привык! Ты здоровый, Гошка. А эта толстая баба, которая с тобой приезжала, помнишь, чё она сказала! У-у, умная, толстая, как мужик. В царское время у нас такой купец ездил, покупал рыбу, икру, давал бочки нам. Мы сами не умеем делать бочки. Старики ее увидели и купца вспомнили. Я слыхал, она тебя спросила у проруби, куда эта рыбка идет. Видал! Она заметила! Умная! Я хорошо слышал! Мы ловим, а в Москве рыбки нет! Нашей рыбки нет. Там только плохая, расейская рыба. Потому, что в городе народ не работает, только ходит по улицам. Я тебя люблю, давай попрощаемся.

Он поцеловал художника в обе щеки.

— Приезжайте к нам. Никогда с голоду не помрешь. Нина, до свидания, — кивнул он Раменовой. — Вот твоя жена даром по улице не ходит, она работает, а тоже продукты достает, — сказал он, глядя, как Раменова выкладывает из сумки сверток с развесными макаронами, принесенными из магазина.

— Я знаю, как она работает. Газета придет, я говорю: это баба Гошки газету делала.

Он хитро улыбнулся, глаза утонули в морщинках черного лица.

— Нина, продукты надо будет — скажи мужику, пусть едет к нам, и мы маленько даем. Его макаронами никогда не прокормишь, ево — мужик, ево — как тигра, ему мясо надо… А зачем, Гоша, обманывал, на картину другую погоду рисовал?

Георгий достал газету из почтового ящика.

— Чё, это какая газета? Московская? Говорят, в Москве народу еще больше, и все идут как демонстрация, и все толкаются. Как бы я там ходил? Приезжал нарком рыбный, сказал, отправит меня на слет рыбаков на Москву. Ево — хороший, нарком. Обманывать не будет?

— Конечно, не будет. Так ты поедешь в Москву?

— Конечно! Только ево спецодежду плохую дает. Я ему сказал. А чё, я как там буду жить? Я боюсь, как по улице пойду, я обязательно рассержусь. Когда много людей и все мне мешают ходить, я не могу, я тогда злой. Я не люблю, когда меня толкают. Я в кино видел, там все бегут, и теперь под землей ездят и думают, что хорошо, так красиво устроено метро. А чё хорошего людям под землей ездить? Разве людям на земле места мало? Гошка, как бы народ погнать обратно на работу, пусть даром не ходят и без дела не сидят, и под землей не ездят. У вас в Расее реки есть? Конечно есть! Ну хорошо. А рыбы разве нет? Разве нельзя бригаду составить и ловить? Если рыбку кушаем, никогда не пропадем. Японец нас не победит. А ты японца видел когда-нибудь?

— Видел. А ты?

— Тоже видел. Корейца ходили вместе красным партизанам. Японцу это не нравил. Японца к корейцу подойдет, наставит ему на брюхо штык и скажет: «Бурсука!» Это значит — большевик. Японца заходит на нанайский дом и потихонечку, ласково говорит. Это, Гошка, тебе надо знать. Нанайцам не нравится, когда человек громко кричит. Надо нанайцу потихонечку говорить. А японца — его хитрый, хитрый, что сказать — знает.

Барабаш ушел. Георгий отправился в студию.

ГЛАВА XI

Ночью на широком окне спальни стали проступать красные пятна. Красные струи стали растекаться. Стволы и листья пальм, разрисованные морозом, казалось, наливались соком. Вскоре все окно охватил пламень, багровые, алые, даже голубые языки его стали застывать, и казалось, что это витраж, изображающий фантастический лес.

Нина проснулась.

— Что случилось? Ты не спишь?

— Смотри, какое зарево.

— Неужели пожар на заводе? Боже! — чуть не со слезами воскликнула она. Все ужасы, о которых она начиталась, бросились в голову.

— Окна обмерзли, и ничего не видно. Но горит в стороне завода. Почему-то нет ни сирен, ни тревоги. Знаешь, — вскочил он, — я все же пойду и посмотрю. Неужели диверсия? Вдруг я шпиона поймаю.

— Не глупи. Это не шутка.

«Странно, — думал Георгий, — меня как-то никогда не привлекали детективные романы. Даже в детстве мало их читал. Ну, Шерлок Холмса с удовольствием… В то же время мне кажется, что какой-то дух жажды приключений живет во мне».

Георгий вышел на мороз. Горело в стороне доков, нет — правей… Там никаких цехов не было.

Через четверть часа быстрой ходьбы Георгий вышел на берег. Он увидел остров, на котором было кладбище. Высокий холм на острове обложен пылающими деревьями. Их накануне выкорчевали и вечером зажгли. Земля оттаяла, и два экскаватора с грохотом гребли из холма песок, сваливая его в подходившие грузовики.

Зачем все это понадобилось так срочно делать — трудно сказать. Видно, какой-то штурм — значит, песок нужен для литья, что-то случилось, надо переливать какие-то детали заново — может быть, винты. А может быть, что-нибудь другое, — бог знает наших инженеров.

При свете прожектора Георгий заметил, как экскаватор подхватывал кресты старого кладбища и как кости и черепа покойников сыплются в кузова.

«Вот так детектив!» — подумал Раменов.

— Ты знаешь, — сказал он, возвратясь домой, — экскаваторы берут песок для завода — зачем-то срочно понадобилось — и уничтожают кладбище первых переселенцев. С одной стороны, очень романтично: у нас умеют все сделать быстро, не обращая внимания, ночь — день. Но ведь там предки нашей Наты похоронены. Лес свалили, он засох, горит хорошо, оттаивают землю.

Обоим стало как-то не по себе. Они жили в тепле и уюте, в новой квартире и всех тревог окружающей жизни почти не чувствовали.

Георгий лёг и долго не мог уснуть. Нина тоже ворочалась на своем диване.

— А как ты думаешь, — спросила она не сонным голосом, — у нас в городе есть шпионы?

— Конечно, есть, — отвечал Георгий. — А ты думаешь об этом?

— Да.

— И я тоже иногда думаю.

Утром, уходя на работу, Нина сказала:

— Так сходи и узнай обязательно.

— Хорошо.

— Но поработай сначала.

Он начал работать, но все бросил, снял с мольберта начатый «Красный крейсер», вымылся, надел белую рубашку, синий костюм, полушубок и по льду пошел на остров. Экскаваторы все еще рыли, но смена уже другая. Большие бревна выгорели, и только кое-где рабочие жгли костры из сучьев. Ковши гребли откос холма, как бы делая пещеру. Песок тут был бел и хорош. Иногда у такой пещеры обваливался козырек, и тогда летели вниз кресты.

Георгий спросил экскаваторщика, не жаль ли ему кладбища.

Тот не ответил и пожал плечами.

Днем Раменов сидел в кабинете секретаря горкома. Сказал, что надо хранить память первых комсомольцев, писать о них, сохранить все, что возможно. Но надо помнить и о первых переселенцах, пришедших сюда полтора века тому назад, что это были герои, делавшие с нами одно дело, что подвиги их по сути предшествуют подвигам партизан, и этим можно гордиться, им памятники нужны, труженики были, а не захватчики.

Некоторое время Петров слушал рассеянно. Потом он посмотрел с некоторым удивлением.

С увлечением и горячностью Георгий доказывал, что всюду растут новые люди. Он сказал про Ткачева, про его «амбары». Сказал, что, если бы Ткачеву дать образование, он мог бы стать бесценным специалистом в любом деле, командовать рыболовецким флотом на океане.

— Ну как же может сформироваться новый свободный человек, если он должен отречься от своих родителей или спокойно наблюдать, как отрекаются его товарищи, — что противоестественно. Достоинство человека унижено, и мы не даем ему стать новым человеком. У нас может вырасти поколение показных людей, которые готовы будут отречься от чего угодно и от кого угодно.

Никому, кроме художника, Петров никогда бы не позволил подобных разговоров.

— Откровенно говоря, мне никогда в голову не приходило, что нужен памятник первым переселенцам. Сначала нужен памятник комсомольцам и всем строителям. Отлить его в бронзе невозможно, нет средств. Вы сделали хороший памятник первым строителям своей картиной. Пока вообще не до каменных и бронзовых памятников. О кладбище советую поговорить с директором завода.

Петров мысленно улыбнулся, представляя себе, как встретятся эти совершенно разные люди.

— Остров — его территория. Они не должны безобразить прибрежную полосу.

Директор огромного завода внимательно выслушал Раменова.

— Да. Но это дело нашей стройгруппы. Я не могу вмешиваться, хотя и согласен, что кладбище, может быть, надо было пощадить. Хотя, как вы знаете, многие кладбища стерты с лица земли, там, где они мешали развитию экономики и процветанию культуры. А кто там похоронен?

Георгий не думал, что директор завода так мал ростом и щупл. Он видел несколько раз его жену — полную, моложавую даму, крашеную блондинку, брызжущую здоровьем. На ней всегда были самые модные туфли, у нее самые модные сумки. Она почти всегда в отъезде. Директор представлялся Георгию гигантом, под стать ей.

— Это не кулаки из здешнего села? — спросил директор.

Георгий рассказал историю заселения.

— А что они делали в гражданскую войну?

Георгий сказал про участие населения в партизанском движении.

Директор знал, что Георгий своей картиной о первых строителях сделал партийное дело.

Но рассуждения Раменова резанули ему ухо. Он давно таких не слыхал. Хотя это и не правый уклон, так как речь о покойниках…

— О чем он думает? — сказал себе директор, когда дверь закрылась за художником. — Чуть сорвешься — загремишь. Живых людей не жалеют, а он печется о мертвых душах! Чичиков какой-то.

Георгий, по совету директора, пошел «вниз». По начальникам разных отделов и контор. Наконец он добрался до того, кто отдал распоряжение брать песок на острове. В этом признался славный молодой техник-строитель, похожий на одного из братьев Наты.

— А почему тут песок брать нельзя? — грубо спросил он. — Вы-то что лезете? И кто вы такой будете?

Георгий показал корреспондентский билет. Техник переменился:

— А я думал, вы плакатист… Наш начальник велел исследовать песок, проверили в лаборатории — оказалось, что песок качественный, брать удобно и близко. А с крестами с этими, подумаешь, что с ними чикаться. Охота вам!

Оказывается, советовались со многими, и кто решил на самом деле, трудно сказать.

— Я вообще-то говорил, что там кладбище! — вдруг весело сказал техник. — Можно было и с другой стороны брать.

«Значит, никому не пришло в голову! Так принято поступать». Раменов еще поговорил с экскаваторщиком. Тот усмехнулся. Замкнулся круг.

Поздно вечером Георгий дождался Нину. Сказал, что стенка крепкая — кажется, не пробьешь, что его никто не понимает, что нечего хлопотать, — те, кто там все рушит, воображают, что они рушат старый мир, до основания…

— Но у меня в руках другое — могущественное оружие. И тогда посмотрим…

Позвонила Сапогова.

— Почему вы забыли нас, Георгий Николаевич? — раздавался в трубке звонкий и веселый голос. — Я очень скучаю по вашей супруге. И Владимир Федорович… Нельзя так увлекаться работой. Я много раз звонила Нине Александровне, и она всегда уклоняется, ссылается, что вы заняты, а одна не хочет приехать к нам, я ее вижу только, если встречаю на улице или на почте.

На новоселье у Раменовых была Сапогова без мужа. Он находился в какой-то командировке.

— Я с удовольствием! — сказал Георгий.

— Вот вам что-то хочет сказать Владимир Федорович…

— В самом деле, почему мы к Сапоговым не сходим? — спросил Георгий, закончив разговор. — Ведь я не так уж занят.

— Я не знаю… Я не хотела отрывать тебя от дела, когда ты так увлечен… И я тоже занята. А это не его строительный участок?

— Нет. Это работники завода распоряжаются на своей территории…

— А тебе хочется к ним?

— Можно бы. Неудобно так долго не ходить. Только там опять начнутся разговоры об отрезах и как инженеры хорошо время провели, о работе им говорить нельзя, сама же ты издаешь брошюры, учишь их молчать.

— Евгения Васильевна не говорит об отрезах. С ней очень интересно. Она много читает.

— Может быть, зайти ненадолго, чтобы не терять вечер.

— Как хочешь. Мне иногда не совсем нравится, как Владимир Федорович на меня смотрит.

— Тебя всегда мучают напрасные сомнения! Чистая моя! Прекрасная! — целуя ее, сказал Георгий. — Но вот теперь я покажу тебе набросок. Я их пробью. Если выстроили мне стенку, то и я буду действовать другим оружием.

На полотне углем начерчены костры, экскаватор, машины, огромная «техника» занята уничтожением ничтожного, маленького кладбища.

— Не знаю, как это будет выглядеть в красках… Нет, это не оружие, — вспыхнув, зло сказала Нина.

— Почему? — он тоже вспыхнул и готов был поссориться.

— Ты знаешь, мне рассказали, зачем Шестаков поехал в Москву. Он написал небольшую повесть о первых переселенцах на берегу океана. Говорят, что это очень романтично. Его издадут в Москве.

— А ты хорошо знаешь Шестакова? — с оттенком пренебрежения спросил Георгий.

— Да… Он такой худощавый, спортивного вида, в очках, очень подвижной. Иногда заходил ко мне, усаживался и начинал какие-то разговоры, которых я не понимала…

— Он пробовал за тобой ухаживать?

— Он мне не нравится. Я совершенно не предполагала, что он может быть серьезен. Но вот говорят, создал что-то интересное.

— Так вот почему его жена ходит такая сияющая!

— Откуда ты ее знаешь?

— Она преподает музыку в детском саду. А я там оформлял новогоднюю елку.

— Она красивая женщина. Но хочет казаться выше и поэтому всегда ходит на высоких каблуках… Но вот видишь, ее муж оказался серьезен.

— Да, он говорил мне как-то на доках, еще летом, что писать про завод нельзя, что впору взяться за историческую тему.

— А у тебя экскаватор занимает все, рядом — машины, какой-то гараж. Черепа мелки, лицом экскаваторщика ты ничего не сможешь выразить. Я, конечно, не знаю, как ты все это сделаешь в красках. Свет — сильная твоя сторона, у тебя чувство света, а тут огни, ночь, отблески. Но тогда потеряется всякий смысл твоего «героизма»…

— Пожалуйста, не смейся…

— И что это за черепа? Чьи?

Георгий сел на диван и закрыл лицо руками.

— Что с тобой?

— Разгром на обоих путях.

— Нет, ты должен знать, у тебя талант. Но одно, когда ты рисуешь Нату или меня. Другое, когда твоя кисть — оружие. Вспомни, с каким благоговением наши родители относились к художникам прошлого, к передвижникам. А ты еще мало подумал. В горячности винишь экскаватор, который ни в чем не виноват. Но попробуй. Делай все, как задумал. Может быть, ты что-то найдешь.

На другой день он работал до вечера. Нина целый день провела в редакции. Георгий сам ходил с судками в столовую. Вечером были у Сапоговых, ушли рано, Георгий решил опять работать.

По дороге Нина рассказывала, что прислали новое пополнение молодых солдат, какие это славные, чистые ребята, с каким интересом ко всему относятся. Очень гордятся, что попали на службу в этот город.

В воскресенье Георгий встал затемно. Опять ничего не получалось. Чтобы успокоиться и не чувствовать себя бездарностью, он иногда прибегал к испытанному средству — начинал перебирать стоящие грудами у стен свои уже написанные картины. Ярко горел электрический свет. Одно за другим вырывал он большие полотна в тяжелых рамах и ставил на мольберт.

Некоторые картины как бы говорили ему: «Помнишь, как тебе тяжело было, когда ты нас писал. И ты тоже отчаивался и проклинал все на свете! А ведь получилось!»

А вот это плохо! И он отбрасывал пейзаж, потом снова схватывал, ставил на пустой мольберт и начинал исправлять и дописывать.

— Ну посмотри, иди сюда… Что ты теперь скажешь, — сказал он, когда Нина в халатике вошла после ванны.

Она увидела, что на другом мольберте стоит старый пейзаж.

Подошла к мужу. Небрежно, без интереса посмотрела.

Ее глаза полны живости, игры…

Свет погасили. В окнах уже горело солнце, и весь потолок был залит ослепительным светом. Лето было на картинах, обступивших диван, деревья в цвету, цветы, огромные воды и веселые птицы, и все в огне красок…

— Ну скажи, скажи мне, я теперь пойму все, — говорит он, легкий, стройный, со свежим, сильным и гордым лицом, — я слушаю тебя со вниманием.

Она тоже легка, свежа, но в ее глазах исчезло выражение наивности и уступчивости. Она довольна и счастлива за него, он награжден и одарен. И не хотелось бы сейчас огорчать его. Ведь потом он сам все поймет.

— Ну пожалуйста, говори!

Она заговорила сначала нехотя. Но теперь ее рассуждения сердили Георгия. Он не хотел обижать ее, возражать, голова его опускалась, а плечи сутулились. У двери раздался звонок.

— Ты забыл, что сегодня воскресенье и я поеду на базар. — Она весело взглянула на мужа, на мгновение превращаясь в чужую, недоступную.

— Вы одни? — удивилась она, встречая Владимира Федоровича. — А-а…

— А Евгения Васильевна поручила вас мне, — ответил Сапогов. — Так вот ваша новая квартира? А-а, здравствуйте, Георгий Николаевич. Едемте, кони поданы, и я в кучерах.

— Что вы! У меня такая путаница в голове, — ответил Раменов. Он небритый, на вид постаревший, сутулый и несчастный. Сапогов насмешливо улыбнулся. Прошелся по квартире, заглянул в студию. Проверил, греет ли отопление, с интересом посмотрел картины. Вернулся в комнаты, осмотрел штукатурку, рамы. Почувствовался настоящий хозяин, человек дела.

С помощью обоих мужчин Нина надела беличью шубку.

— Ну работай! — Дверь захлопнулась.

После споров с Ниной часто оказывалось, что она права. Как? Почему? Он не понимал! То, о чем она говорила, делалось очевидным, но не сразу. У Нины есть вкус. Но его чуть ли не в отчаяние приводило, что сам он ничего не может понять вовремя и напрасно упорствует. Может быть, так будет и на этот раз? Литературный сюжет заводит его в тупик, а пластическое решение пошлое…

Вот где собака зарыта.

Георгий долго работал и не услыхал, как снова открылась дверь. В студию быстро вошла Нина. Ее лицо в красных пятнах.

— Что с тобой?

Ее глаза красны. Она как-то зло вздрагивает всем телом. Кинулась на диван.

— Что такое? Ну?

— Почему ты не поехал! На обратном пути он стал объясняться мне в любви!

— Он?

— Да! Может быть, ты веришь, что он меня любит?

— Нет… Что ты…

— Тогда что же это, по-твоему?

Георгий беспомощно моргал, стоя у дивана с кистью в руке.

— Какой-то ужас! Удары со всех сторон!

— На тебя сыплются удары! Смешно! Это еще не удары! Лучше бы ты видел, что делается вокруг!

Георгий бросил кисти, убрал картину. Он вымыл руки и заходил по студии.

— Знаешь, не обращай внимания! — твердо сказал он.

Он был уверен, что Нина любит его. Сапогов сам себя накажет.

Георгий встал как вкопанный. Пришло в голову, что, желая создать картину, он упорствует и пренебрегает интересами Нины. Не становится на ее защиту.

— Почему ты не поехал со мной? — сказала Нина, подымаясь.

— На этот раз ты была спокойна…

— Что он думает? Что он за человек? Ведь я дружу с его женой… Ты понимаешь это? — Она, прищуриваясь, стала всматриваться в мужа.

В этот день они не брали обед домой, а ушли в столовую. Тут новые люди, толпа, разговоры. В буфете продаются сласти. Неприятности, казалось, позабыты, о них не вспоминали.

Когда шли домой, Нина сказала:

— Ты знаешь, в чем твоя беда? Мне кажется, что ты пишешь как-то однообразно. Ты слишком спокоен. Ты повторяешь любимые сочетания цветов. Ты воспринимаешь все романтически, твоя кисть радостная, живая. Но она спокойна. Хотя Гагарова говорит, что свет ты чувствуешь. Нельзя сказать, что ты беззаботный… Ты не знаешь, в каком напряжении живут и работают наши военные? У них и работа, и занятия. А люди на заводе? Все они постоянно готовы к опасностям. Ты тоже сильный. Ты граждански мужественный. Ты храбр не по приказу. И это тебя выделяет! И ты шутишь все… Ты радуешься, люди любят тебя за это, особенно в наше время, когда так трудно. У нас ценят веселых людей и от искусства ждут жизнерадостности. И это понятно. Папа мне говорил, что какой-то греческий царь запрещал во время войны печальную музыку. Но ты, конечно, видишь и другую сторону жизни и хочешь стать настоящим художником. А способен ли ты сам переносить жестокие удары судьбы? Пока тебе все удается, ты легко справляешься со всем…

Они умолкли.

«Нина обижена, — подумал Георгий, — она требует от меня борьбы и мужества. Солдату для войны нужно усовершенствованное оружие. Мое оружие — краски. Я вооружен? Нет товарищей по профессии, сравниться не с кем!»

После работы он крепко уснул. Она села у его изголовья. Может быть, она напрасно обидела его? Но почему, почему он так доверчив и беззаботен? Он должен пройти через какие-то страшные испытания? Ему что-то готовит судьба? Сегодня он так задумался, опечалился… Не возразил ни единым словом… Жаль, жаль было эту растрепанную голову, как будто он был ее ребенком.

ГЛАВА XII

Иван Карабутов, черноглазый, плечистый парень, покуривая из кулака, подошел к крыльцу, бросил папироску на снег, почистил метелкой подшитые кожей валенки и быстро, мелкими шажками вошел в общежитие.

Дверь в красный уголок открыта, там у стола с кумачовой скатертью сбилась толпа молодежи.

— Иван, иди сюда! — окликнули его.

Карабутов насторожился. Стало тихо. Из двери, как слабым, но едким дымом, потянуло чем-то недобрым.

Иван, ссутулившись, вошел в красный уголок. Парни расступились.

У стола над развернутой газетой сидел комендант общежития.

— Какую деваху ты упустил! — похлопал он рукой по газете.

— Почитай, что пишут, — сказал высокий рыжий парень. Его лицо в веснушках, как в меду.

Выпячивая грудь и оправляя широкий командирский ремень, комендант самодовольно взглянул на Карабутова.

— Какая красавица! Хотя бы привел посмотреть.

В газете — портрет Наты.

— Целая статья, как она работает. Написано о родителях, что смолоду рыбачили на реке, были в кабале у купца, потом как отец партизанил.

Иван словно получил удар в лоб хорошей свинчаткой.

— Подумаешь! — сказал он, обращаясь к рыжему. — Больно она мне нужна. Эй, ты, рыжий-красный, человек опасный! Есть у тебя курево?

Иван прошел в комнату, снял валенки, разделся и повалился на койку. Над ним тарахтел висячий репродуктор.

Ему хотелось прочесть статью, но стыдно возвращаться. Надо как-то раздобыть газету. Он вспомнил, что сосед его выписывает местную.

Образцовое молодежное общежитие помещалось в старом бараке. Ребята гордятся, что на окнах белоснежные занавески, кровати застланы одинаковыми покрывалами, тумбочки накрыты строчеными салфетками, которые делала уборщица тетя Даша.

Каждое утро сюда приходит почтальон, а вечером — комсомолец-книгоноша. Летом на крыльце, а зимой в красном уголке, а иногда прямо в спальне играет гармонь или гитара. Тут есть столы, за которыми пишутся письма, читаются книги. Не обходится без выпивок, ссор и без курения на кроватях. А есть ребята, которые не спят очень долго, почти целую ночь сидят за столом и пишут, и решают задачки, готовятся поступать в институт или техникум.

В красном уголке почти каждый вечер лекции — о гигиене, о вреде алкоголя, о сохранении военной тайны. В воскресенье воспитатели организовывают лыжные походы в горы. По субботам — культпоходы в театр, в кино. Иногда кино показывают прямо в красном уголке. Не жизнь, а малина!

Карабутов только удивлялся своим товарищам. Неужели так выматываются, что многих даже не тянет к девчатам?

В свое время он развязался с Наткой — казалось, нечего с ней возиться больше, порядком поднадоела. Иван в общежитии тогда подсмеивался над ней, показывая свою победу и превосходство. Ему все прощалось. Ребята не перебивали и не останавливали, хотя он чувствовал, что иногда молчание их неодобрительное.

За последнее время Ната сильно переменилась, похорошела, стала активней. Обычно девчата, с которыми он бывал, встречая его, притихают и всегда приветливы. А эта ведет себя так, словно и не знала его. Подумаешь! Вот задрыга! Его заело.

Ивану обидно. Он — отличный электросварщик. Работает быстро и не устает. Швы у него при сварке ровные. После его работы стальные листы как бы срастаются навсегда. Иногда снимешь маску, отбросишь рукавицы, разогнешься и ходишь как оглушенный. А вечером — горит в глазах огонек, как огненная трещина. Это все пустяки! Упрекают Ивана, что он не учится. Так он еще будет учиться.

Иван надеялся встречаться с Натой опять, тихо, чтобы и товарищи не увидали и она была довольна. Вот уже несколько месяцев, как пытается он помириться. Вчера впервые ответила ему, поздоровалась, но спокойно, чуждо.

— В столовой надо обязательно с этой героиней познакомиться, — говорил Антон Кравчук, заходя в спальню с товарищами.

Все как взбесились… Даже комендант умаслился, выпятил грудь…

— Эй, Иван, горит! — сказал Кравчук. Он только что с работы.

Окурок прожег салфетку на тумбочке.

— В бога мать! — Иван вскочил с койки. Схватил валенок, раздавил окурок на полу, выбросил в форточку.

— Дай газету… — быстро сказал он.

«Ах, вон что! Оказывается, ее художник рисовал!» Досада стала жечь сильней.

Утром Иван ждал у проходной. Накануне была оттепель, снег подтаял, и сегодня опять сухо. Дороги и обмерзшие тротуары, похожие на дощатые мостики со слоем льда, стали скользкими. Чуть светает, белая полоса над сопками. Из полутьмы течет сплошной молчаливый людской поток. Слышно, как сотни ног быстро, мелко шаркают, торопятся к проходной.

Кое-кто знает Ивана, приходится держаться в сторонке. Если идти к ней в цех — так шуганет! А в столовой все будут смеяться. Самодеятельность им устраивать!

В ватных штанах и в стеганке, Иван, покуривая зажатую в кулак папиросу, неспокойно прохаживается, отворачиваясь всякий раз или заходя за пустые грузовики и автобусы, когда замечает кого-либо из своих.

Иногда он постукивает валенком о валенок, но не потому, что холодно — сейчас не более восемнадцати градусов, а просто ему как-то неловко. Непривычно ждать и унижаться.

Вот и она. В толпе словно вспыхнул прожектор и осветил душу.

— Ната, постой! — выкрикнул он, грубо получилось. Подошел, не чувствуя ни себя, ни ног.

Она, казалось, не слышит.

— Натка! — он нагнал ее. Твердил себе, что надо действовать смелей. «Кто ищет, тот всегда найдет!» Он так разволновался, что ни на кого не обращает внимания, даже не стыдно.

— Ната!

Она обернулась, как бы удивилась, потом наклонила голову, словно прыснула со смеху.

Еще не хватало! Смеяться надо мной! Он положил ей руку на плечо:

— Ната, подожди, поговорим немного.

Она глядела насмешливо, но не сбрасывала руки.

Перемена явная. В хорошую сторону. У Ивана отлегло на сердце. Но и зло не проходило. «Ну погоди, попадешься ты мне!»

— Приди вечером в кино «Ударник» на восемь часов… — стараясь быть ласковым, сказал он.

Ната молчала. Лицо ее стало добрей. Она подумала, что он, должно быть, как говорил Георгий Николаевич, осознал свою вину. Что-то милое, знакомое показалось ей в эту минуту в его лице. Она смягчилась. И сразу заметила, что он уловил перемену. Красивые глаза его посмотрели с самоуверенной наглостью.

— Приди в кино «Ударник», — повторил Иван. — На восемь.

— Что-о? — брезгливо скривилась Ната.

— В кино… На восемь… — он опять стал жалок. — Я билеты возьму, Наточка, буду ждать тебя…

Стал какой-то противный, ничтожный.

Ната пошла в проходную, предъявила пропуск женщине с винтовкой и в валенках, прошла мимо стальных упоров, через узкий проход и очутилась во дворе. Иван шагал за ней.

— Ну подожди… Натка, чего ты надулась…

Она рассмеялась. У нее на душе было легко и спокойно, и она не чувствовала былой обиды. Ната скрылась в воротах цеха.

— Зануда! — процедил Иван сквозь зубы.

После работы он снова ждал ее.

— Ната, ну зачем ты меня обижаешь… Я тебе все расскажу, как получилось, ты поймешь. Это была роковая ошибка.

Нате казалось, что она теперь совершенно свободна от былого чувства к Ивану. Что бы он ни говорил — ей все равно. И она неожиданно для себя разговорилась.

Едва Иван появился в общежитии, раздался взрыв хохота, над кроватями замелькали босые ноги, все вскакивали.

— Ты чё сегодня у проходной околачивался?

— Тебе больше там не отломится!

И опять хохот. Иван не обращал внимания. Скрипнул дверцей тумбочки, вытащил учебник по электросварке, с серьезным видом прошел меж коек к столу.

— Ты очки себе купи!

— А ну, шшить! — прикрикнул Иван.

— Здоровэньки! — сказал он на другой день, догоняя Нату на подходе к проходной.

— Здравствуй! — ответила она.

— Подожди… Ну подожди, пойдем вместе.

Его задержали в проходной, проверяли почему-то пропуск. Может быть, женщина в валенках заметила, как он преследует Нату, и хотела охладить пыл нахального парня. Против заводской охраны Иван бессилен. Он терпеливо ждал, пока женщина с ружьем разглядывала его фотографию, потом посмотрела в лицо, потом на Нату…

А Ната терпеливо ждала.

«Дуреха, что же ты сегодня не бежишь от него? — как бы говорил ей взгляд женщины-охранника. — Эх, сердце девичье!»

— Вот твой портрет! — подходя к Нате, сказал Иван, доставая газету из кармана стеганки. — Я всегда ношу с собой. Ну чё ты так надулась на меня? Это же не я виноват. Стенька Клебов натрепался в общежитии, а я всегда заступал за тебя.

Еще вчера ей захотелось пококетничать с ним, сделать вид, что все простила, потом — оттолкнуть, обидеть еще сильней… Опозорить перед всеми.

— Куда ты хочешь вечером повести меня?

— Куда? — у Ивана голос дрогнул. Он почувствовал, что от радости все тело его начинает дрожать как от озноба. — Хоть куда! Ты знаешь, как я рад, что мы помирились. Вчера варил, как зверь.

Ему казалось, что сейчас он сможет сварить от радости небо с землей. И шва не будет видно.

— Сегодня в обед у меня беседа с корреспондентом, будет писать, как я откликнулся на призыв о повышении производительности труда… Ну приди в кино.

— В субботу открывают новый театр, — сказала Ната.

— А что у них идет? Какая постановка?

— «Егор Булычев» Горького. Разве ты афиш не читаешь?

Сидели с Натой в высоком зале, среди моря черных и светлых кудрей.

На потолке большая люстра с синими и желтыми стеклами, как клумба анютиных глазок из парка культуры. Оправа из золоченых листьев дуба похожа на корону и на ограду от фонтана.

Прошла Нина в бархатном платье. Над открытой шеей уложена тяжелая светлая коса. Вырез, белизна спины, топазы. «Как красиво», — с завистью подумала Ната. И ей хотелось красиво одеваться.

За Ниной шел Георгий, высокий, волосы расчесаны на пробор, он не такой косматый, как всегда. От этого далекий, чуждый.

Раменовых посадили на приставные стулья, в проходе.

Ната представила себя проходящей через весь театр в черном бархатном платье. Она знала теперь о себе все. Она — стройней, свежей. Ну когда же я так оденусь? Неужели только когда закончу техникум? Скоро в нашей стране будет все! А разве крановщица не может так одеться? Разве у работницы не может быть вкуса? Ведь мы — советские люди! Разве я не могу ходить в театр в вечернем платье?

Она посмотрела на Ивана. Он строен и красив. Если его одеть как следует… Она уже согласна была помириться, забыть все и не издеваться над ним. Если бы только он стал человеком! Стремился бы учиться. Пусть он на всю жизнь останется рабочим, это ничего, даже хорошо. Ей захотелось помочь Ивану, объяснить ему, что значит вкус, вежливость, сдержанность.

Но Иван тоже все заметил и понял по-своему.

— Тяпнуть бы сейчас по двести грамм! — сказал он.

Ната притихла. Как ударом, он грубо заглушил в ней все.

— А ты с художником часто встречаешься?

— Ну вот еще, что за глупости! Он просто рисовал меня. Я с его женой знакома. Видел, они сейчас прошли?

— Эти художники знаешь какой народ! И ты передо мной не запирайся. Ребята видели, что ты с ним в тайгу ходила.

Ната гордо улыбнулась:

— Но тебе до этого нет никакого дела! — Она открыла сумочку и достала несколько нераспечатанных писем.

— Я только сейчас получила, на заводе. Еще не прочла.

Нате присылали много писем. Писали рабочие с других предприятий. Солдаты и командиры. Студенты. Ее приглашали на вечера, просили разрешения познакомиться. Об этом знал теперь весь завод.

«Дорогой товарищ, передовик производства Ната Кузнецова, — начала читать она. — На первых строках моего письма сообщаю о себе, что я моряк Тихоокеанского флота, отличник боевой подготовки, участник последних событий по уничтожению японских империалистов, осмелившихся на гнусную провокацию. Мне довелось приехать в ваш замечательный город…»

— Вот смотри, — передала она письмо Ивану, — очень вежливо пишет. Правда? А вот фотография. — На ней широкоплечий парень в бескозырке с подбритыми бровями.

— Ты ему ответишь?

— Обязательно! Как можно не ответить! Ведь человек пишет.

— А ты уже ходила знакомиться с кем-нибудь?

— Назначил мне свидание летчик. В березовой роще около вокзала. Я долго думала, ехать или нет. Ну, думаю, поеду посмотрю и там решу. Приехала на автобусе и вижу, ходит военный парень, волнуется. Мне так стыдно стало, что я тут же села в автобус и уехала обратно…

— А потом?

Ната не ответила.

— А когда ты ехала, то думала, наверно, что вот, мол, может, станем целоваться? А?

Ната все молчала.

Иван не узнавал ее.

Когда шли домой, он вспомнил спектакль, жену художника в красивом платье, зависть Наты… и она рвется туда же! Не выдержал прилива ревности, схватил Нату, обнял, прижал. Она почувствовала его сильные руки. Лицо ее было зажато. «Ну целуй, если хочешь, — подумала с новым приливом злости и подставила губы. — Целуй, тебе же хуже!"

И он яростно, как бы с болью, целовал. Руки его скользнули вниз, она вырвалась, оттолкнула его:

— Нет!

Он схватил ее снова.

— Нет!

Она ударила его по лицу, иного выхода нет, надо приводить парня в сознание. Он уже валил ее на скамейку в снегу. Поднялся как озверевший, пьяный. Она еще раз с силой ударила его.

— Натка… — плаксиво сказал он. И вдруг кинулся снова.

Она пришла домой как избитая. Но Иван так ничего и не добился.

На другой день, странное дело, он не выходил у нее из головы. Он вытеснял оттуда Георгия. Вся эта драка, возня, его грубые руки — все оскорбляло и возмущало ее. Как он посмел?

В перерыве Иван сел к ее столику.

— Я больше с тобой не пойду никогда, — сказала она.

— Пойдешь с художником?

— Да.

— Я напьюсь сегодня, разнесу все общежитие.

— Ну и дурак.

— Вот! — показал Иван горлышко от бутылки с водкой, когда шли из столовой. — Я сегодня даже одной нормы не выполнил.

Она с отчаянием начинала сознавать, что и ее издевательство над ним, и эта драка, и бутылка — все снова сближает их. Она опять запутывается. Ну как быть? Она все время помнит его грубые, отвратительные руки. Во что бы то ни стало она теперь желала освободиться от него. Она хотела его тянуть вперед, но пока, как всегда, он тянул ее обратно. Она проклинает себя, что пошла с ним в театр. Да разве можно его перевоспитать? Он уже конченый, никто его никогда и не воспитывал…

Зная, что он ждет ее после работы, Ната осталась на вторую смену, не пошла на занятия в техникум. Попросила мастера смены объяснить ей кое-что по электротехнике.

Уселись в цеховом красном уголке, на почерневших от спецовок скамейках. Мастер — молодой еще, черноволосый парень в очках и в военной гимнастерке.

— Что с тобой, Кузнецова? — удивился он. — Как ты такой простой вещи не понимаешь? Ну пойдем к распределительному щиту, и я тебе покажу наглядно.

Пошли к щиту.

Она вышла с завода ночью. Никто не ждал. Нет Ивана. «Ну да, ему не очень нужно!» Но вместо радости она вдруг почувствовала досаду.

На другой день она, идя на завод, встретилась с Георгием и обрадовалась.

— Что вы теперь пишете? Я давно вас не видела и хотела бы прийти к вам и Нине Александровне.

Светает теперь раньше. Почти совсем светло к началу смены. Кажется, что сопки стали больше и подошли к заводу и что от доков до их каменных огромных обрывов нет четырех километров, кедрачи стоят прямо над заводскими крышами.

Ната издали заметила, что за пустыми автобусами, которые привезли рабочих с дальних участков, прячется Иван.

Она подхватила Георгия Николаевича под руку и, смеясь от радости и счастья и чуть не прыгая, прошла вместе с ним в проходную.

ГЛАВА XIII

Крыши и широкие окна были сини, синий мир вверху, и ни один луч солнца не нарушил девственную синеву.

Профессору, у которого Георгий учился, было около шестидесяти. У Раменовых, как и в каждой старой интеллигентской семье, детей растили в уважении к классической литературе и живописи.

…Однажды видел Георгий, как старику какая-то дама средних лет, серьезная и приличная на вид, преподнесла цветок. Профессор вспыхнул, покраснел, как мальчик. Он шел домой в сопровождении Георгия и с благоговением держал цветок в руках.

Молодой писатель Шестаков как-то раз сказал с досадой Георгию, что женщины, видимо, вообще больше любят художников, чем писателей. Он сказал, что писателей и любить не за что, они сидят за столом, брюзгнут, имеют дело с чернилами. По его словам, писатель это — мысль, а художник — эмоция. Писатель — педант, он морализирует… Нина сказала, что все-таки художник — главный в искусстве. Даже литературу мы называем художественной, и писатели этим гордятся… Да, художник — основа искусства, писателю чужды краски, он скучен со своими чернилами или с пишущей машинкой, в самом деле дрябнет за работой и лысеет. Он мудрец, но, видимо, мудрецом быть не так трудно в наше время. Говорят, что писателем может стать каждый, что часто писатель бывает дельцом или денежным мешком для хорошеньких женщин. При всей оригинальности, таланте и остроумии Шестакова, и при том, что он, как говорят, написал поразительную повесть, и что он молод и спортивен, Нина уверяет, что никогда бы его не полюбила. По ее словам, нищий и талантливый художник — мечта женщины. Еще лучше, если он талантливый и не нищий, конечно. Художник — человек с руками мастера. Художник — глаза общества…

«Ну а я?» — думает Георгий.

Вот тут-то он и задумывался. У него было все, что только может желать человек. Но был ли настоящий талант?

Георгий учился в архитектурном. И всё. Да занятия с профессором, на котором стоял весь техникум.

После провала, неудачи с «Экскаватором», как после катастрофы, надо уметь отступить и взяться за дело снова.

Он стал осторожно, не торопясь чертить на полотне углем. Появились очертания курносого носа, лохматых бровей, толстых щек. Давалось с трудом. И вдруг Георгий заметил, что человек улыбается как-то не то хитровато, не то глуповато. Все сразу ожило! Ведь это живой Максим! Ах, Ната, вы обрадуетесь, ваш дядюшка будет у меня как живой.

Уголь пошел быстрее. Заглядывая в лицо Максимке и смеясь во весь оскал, стала появляться физиономия Барабашки. Сеть морщинок разлучилась у него по скулам. Вот и рука с тонкими пальцами. Максиму хочется закурить… Махорку? Папиросы? Сигареты? Георгий вспомнил, как он во Владивостоке, юношей, ходил в китайские кварталы покупать контрабандные сигареты. Тогда в порт и город приходило на заработки много китайцев. Как на Яву, в Канаду, в Австралию. Как во всех городах, на всех побережьях Тихого океана китайцы, изгнанные безработицей, голодом и генеральскими междоусобицами, обосновывались на чужбине. В своей глубокой любви к родине селились отдельно, создавая привычную жизнь. Среди них были не только рабочие, но и торговцы, менялы… Сидит китаец на корточках. Разноцветная толпа китайцев в больших шляпах из соломы движется по тротуару. Огромные фонари с красными лентами до тротуара. Запах бобового масла, крики. Живые, веселые кварталы. Подойдешь к китайцу и спросишь на жаргоне: «Джангуй-де, ниде ян дёр ю?» Это значит: хозяин, нет ли у тебя папирос? «Хозяин» ответит: «Водэ ме ю» — у меня нету. Пойдешь дальше. И вдруг джангуйде кричит: «Эй, товалиса, лайла ма». Вернешься. «Водэ одна пачка есть. Моя могу уступи». — «Водэ ё лянга пачка». — «Ладно, моя могу дать тебе лянга пачка». И китаец продает две пачки заграничных сигарет. «Бешена деньга!» — «Сколько бешеные деньги?» — «Двасатя копега».

В порту стоят огромные корабли. По громадным трапам, как муравьи, вереницей движутся грузчики с тяжелыми кругами бобовых жмыхов на плечах. Они идут быстрыми мелкими шажками, пружиня на полусогнутых ногах. А на мостике стоит капитан или вахтенный начальник. Англичане бывали редко. Чаще шведы и норвежцы. Они на своих кораблях, как извозчики, работают по найму во всем мире. Тогда у нас не было флота, фрахтовали суда. Вахтенный начальник прохаживается с видом киногероя, закуривает сигару.

Отец научил Георгия понимать своеобразие китайской жизни. Раменовы жили в небольшом сибирском городе. Когда во Владивостоке разразилась человеческая чума, старый Раменов согласился поехать на эпидемию, к восторгу Георгия. Когда-то в молодости отец Раменов бывал в противочумных экспедициях.

Отец уехал. Эпидемия вскоре закончилась. Раменов писал домой, что советская сыворотка оказалась превосходной.

Отец пригласил жену с сыном во Владивосток, чтобы могли посмотреть океан и портовый город.

Вторично Георгий приехал туда в гости к своему товарищу, поступившему в мореходку. В то лето он и сам ходил в море на моторно-парусном боте, был в Корее, вернулся полон впечатлений. Уехал домой и доучивался в последнем классе школы в родном городе.

…А если Барабашке дать в его элегантные руки пачку сигар? И он угощает Максима. Красная пачка вроде заграничной. Чего не бывает у наших рыбаков, ведь им даже лимоны и варенье привозят. Теперь сигары делают и у нас, не обязательно им курить манильские или гаванские. Вот и смеется Барабашка, приехал из города, привез сигары и угощает председателя! Забыл, как его толкали.

«Ну и рожа!» — с восторгом думает Георгий, поражаясь, как из ничего, из пустоты являлись на полотне живые лица; казалось, даже голоса их слышатся.

Сел на кресло, в котором обычно устраивалась Нина. С кистью в руках, весь в грязи, в почетной грязи на этот раз. Сколько прошло времени, он не знал. Работа нравилась ему, и он уже не чувствовал себя отвергнутым, униженным или дельцом, который схватил одну из лучших квартир в городе. Он больше не бездельник в трудовой семье, где все идут еще затемно на заводы, где в шесть-семь часов — все улицы полны скрипящих по сухому снегу салазок, женщины при тридцати — сорокаградусном морозе везут в ясли и детские сады своих укутанных с головами ребятишек. Все молчат. Только скрип полозьев по всему еще темному городу. Растет поколение, которое увидит настоящую жизнь…

Сейчас Георгию казалось, что он очень прочно стоит на ногах. Какие быстрые перемены! Много ли надо человеку! Он сам поражался быстроте, с которой работал. Казалось, где-то в душе таится могущественный заряд и долго мучает его. Каждый раз после долгих разочарований, неудач и раздумий — ударяла молния…

Пусть все смотрят: наши рыбаки курят сигары. Это ничего, что они их никогда не курили. Со временем научатся, не беда, что Максим вообще не курит. Мог же попробовать, когда Барабашка привез такую диковину. И это очень верно получилось, ведь нанайцы, эвенки и ненцы к новинкам часто любопытней русских крестьян, у них меньше обид, они доверчивей.

Максим в шапке-ушанке с широкой рожей, белобрысый, как английский капитан перед публикой на причале. Барабашка тянет сигару вовсю, как машина пыхтит, заправский курильщик. Ему вид не нужен, нужна затяжка покрепче, натура требует ощущений, страстная натура.

Сделать подпись: «Пьяные рыбаки»? Нет, нехорошо! Общество не так понимает современных тружеников. Нина будет недовольна, скажет — мало того, что ты не умеешь вести себя в обществе, ты еще и в творчестве занимаешься озорством. Зачем тебе такая надпись? Кстати, и рыбаки твои трезвы совершенно. Ах, Нина, разве они трезвы? Разве человек пьян только водкой. Сама же ты говоришь, что я бываю пьян без вина! Ах — ученая женщина! Разве Максим с Барабашкой не могут опьянеть, они всё могут! Закурили же они сигары! И они пьяны от счастья, труда! Почему обязательно дурно думать о них и обо мне?

Георгий вспомнил, что хотел походить с Ниной на лыжах, зайти на опытное поле к знакомому агроному. Там всегда вкусно угостят, приятное общество.

Дело шло к весне, хотя еще могла быть пурга и непогода… Георгий подошел к мольберту, теперь он уже не был зависим от Ткачева и Барабашки. А сначала со страхом и надеждой ожидал, появятся ли… Теперь в его власти — будут делать, что велит. Только сигары нужны не такие. Пусть у Максима сигара будет побольше… Мысленно разговаривая, он хлопотал вокруг своих героев. Казалось, это настоящие живые люди, герои, а там за рекой, в восемнадцати километрах от города, существовали лишь их блеклые прототипы, даже копии. И все же очень любопытно, как те, живые, поглядят на этих… Но я все пишу мужчин. Нет, я не тот художник, который заслужил любовь прекрасной женщины. Надо знать внутреннюю жизнь женщины, чтобы писать. Может быть, и у крейсера есть какая-то жизнь, которую надо вообразить… И тогда все получится.

…Бригада рыбаков тянет рыбу из ледовой майны. Наблюдал, когда ездил с Гагаровой. Георгий все фигуры переставил по-своему, воспользовался рисунками, сделанными прежде, в эту же бригаду завербовал характерные физиономии из других колхозов и приделал им другие руки. Тут же появился Кокоро. В райисполкоме рассердятся: мол, как это Журавль попал в другой колхоз. Но Журавль оживляет всю группу, краски какие, он в рыжем треухе, как с солнцем на голове, и в красных унтах.

Не получалась рука у женщины-рыбачки. Попросил Нину позировать. Смотрел наброски разных рук.

Впору учись писать заново! Вот беда. Картина, воспевающая героический труд, застряла на деталях, на женских руках, которые поднимают лом.

В самом деле, женщины мне не удаются. Почему? Может быть, я их на самом деле не знаю? Тайных пружин жизни женщины я не понимаю или вижу односторонне глупо.

Зачем только я назвался художником! Право, бросить всё! Но стыдно.

Солнечный полдень. Падали с крыш и разбивались огромные сосульки. А тайга еще бела, темна, сурова. Сопки — как огромные сугробы. Но вскоре зазвучат ручьи, погонят городскую грязь в трещины толстейшего слоя льда, как в таинственные пещеры.

В воскресенье по горной речке шли с Ниной на лыжах. Снег разъеден солнцем. Хорошо идти там, где снег цельный.

Добрались до стройки нефтеперегонного завода.

Огромные красные гнутые трубы, сложный переплет на широкой белой площадке. Вокруг — четырехугольник леса из лиственниц. И сотня одинаковых двухэтажных, теплых стандартных домов. Ими командуют пять коттеджей.

Раменовых пригласили обедать к главному инженеру. Нина играла на рояле, все пели и танцевали.

А на другой день позвонила Ольга и сразу приехала вместе с мужем. Директор нефтеперегонного завода приезжал утром в город, был в горкоме, встретил там Вохминцева, просил узнать, не согласится ли его приятель Раменов устроить выставку своих картин в новом клубе нефтеперегонного завода. Раменовы, по его словам, произвели на инженеров хорошее впечатление. Там народ из Баку и из Москвы…

— Пожалуй! — ответил Георгий. Нина обрадовалась.

Через два дня пришел рабочий. Его прислали из горкома.

Очень умело и бережно помогал упаковывать картины. Ему лет тридцать пять, работает он в модельном цехе на заводе.

Закрывали, завязывали и грузили на машину картины. Увозили их на далекую стройку закутанными, как детей.

В воскресенье черноглазые бакинцы обступили на выставке Нину. Она и Георгий отвечали на многочисленные вопросы.

Здание клуба деревянное, светлое.

Пришел директор завода. Он с широким вздернутым носом, скуластый. Вздрагивают багровые одутловатые щеки. Он в меховых сапогах.

Ему главный инженер рассказал, что на стройке побывал талантливый художник.

— Вы почему решили, что он талантлив? Потому, что его жена на пианино играет? Или вы видели его картины?

— Я раньше видел его картины, Михаил Михайлович! — ответил главный инженер. — Но не думал, что он живет здесь.

— Это стоит?

— Да.

Михаил Михайлович развел руками:

— Так сделать выставку! Как никому не пришло в голову?

Прошла неделя. И вот впервые в новом городе открыта выставка. Но не в самом городе, а на стройке, в клубе. И сколько шума, разговоров, все возрасты тут. Пришли дети в валенках и красных галстуках, бабушка пришла, пожилые армяне-нефтяники, уральцы, которые строят огромную трубу. Инженеры все до единого, а главный инженер — как гид на выставке.

— Михаил Михайлович! Посмотрите, какая девушка! — с восторгом говорил он.

— Михаил Михайлович, — подошел к директору высокий монтажник с атмосферно-вакуумной трубчатки, — рыба-то как нарисована! Нет, товарищ директор, я уволюсь, если не будете отпускать на рыбалку. Хватит этих сверхурочных. Что в нашей речке за лов!

— А у тебя есть лодка? Ты же видишь, что тут нарисована лодка, а в лодку прыгает рыба сама, — громко и вразумительно, как всегда, словно разжевывая каждую свою мысль, говорил, подымая широкое лицо, массивный директор.

— Да я сам могу лодку сделать…

Выставку все пересмотрели за день, во вторник она закрылась.

— Как твое впечатление? — позвонил директору завода секретарь горкома Петров.

— Я вам говорил, приезжайте посмотреть, Алексей Иванович…

Все газеты: две городских, все заводские многотиражки — написали о выставке. Петров велел прямо со стройки всю выставку перевезти в горком партии и разместить в зале заседаний. Георгий суетился и не работал.

Он решил пополнить выставку и отнес в горком «Экскаватор».

Работники горкома, как и все население города, — приезжие. Многим нравились пейзажи. Они смотрели на картины местной природы как бы глазами своих детей. Все эти люди много и однообразно работали, а выставка с ее живыми веселыми красками была для них отдыхом, чем-то вроде поездки на курорт.

Напрасно автор ждал упреков.

Около «Экскаватора» все время стояли зрители. Улыбались, качали головами. Красивая белокурая библиотекарша с удивлением взглянула на подошедшего Георгия. Спросила:

— Это правда?

Что-то еще хотела сказать, но ее перебили.

— Конечно, безобразие! — сказал пожилой инструктор горкома.

— Лес рубят — щепки летят! — ответила немолодая латышка из отдела агитации.

«А этюдик все-таки скучненький!» — подумал Георгий. Обошлось без споров. Даже Петров не обратил внимания.

Секретари пригласили Раменовых после просмотра на чашку чая.

На днях Петров уезжает в Москву. Его вызывали в ЦК. Давно шли слухи о том, что его возьмут туда на постоянную работу. Но пока Петрова некем заменить на этой ответственнейшей стройке.

На столе бутерброды и печенье. Орхидеи и нарциссы из новой оранжереи. Ею заведует жена Петрова.

Весна, идет весна! Цветы.

— У нас будет выставка цветов в клубе завода! — сказал Петров.

Широкоплечий Модулин, в сапогах и в галифе в обтяжку на толстых ногах, как всегда, говорил зычно.

А чай густой, свежей заварки, горячий, такой никогда не получишь в столовой. Чистые-чистые ложки, натертое до блеска серебро. И белоснежная крахмальная скатерть. Тихо и тепло. Радиоприемник в углу — редкость, штука не доступная никому. Георгий заволновался, когда Петров включил приемник и послышался шум и рокот волн. Казалось Георгию, что он слышит плеск волн океана, раскаты прибоя под скалами и на широких косах; что это не радиоволны, а вой ветра над морями, шум тайги, звуки того огромного мира, который отделял эту теплую и чистую комнату от далеких-далеких радиостанций в чужих городах.

— По-русски говорят японцы! — сказал Петров. — Пропаганда против нас.

Величайшее доверие. Петров и Модулин разрешали Раменовым слушать враждебную пропаганду. И она лилась злым, насмешливо-сдержанным, но ядовитым потоком.

Петров неслышно помешивал в стакане серебряной ложкой. Модулин стоял, засунув руки в галифе, как памятник комиссару времен военного коммунизма.

— Они повторяются, — сказал Петров через десять минут и выключил приемник.

Получалось, что Петров как бы становился покровителем Раменова. В свое время Вохминцев посоветовал пригласить его на прогулку, с квартирой тоже началось не с Петрова. Так и теперь с этой выставкой. Начали директор нефтеперегонного Штейн и его главный инженер Мелкадзе, а Петров только дал делу ход. И все же он очень симпатизировал Раменову и в душе был доволен, что в его городе есть несколько по-настоящему талантливых молодых людей.

После короткого разговора Раменовы поднялись.

Модулин похлопал Георгия по плечу.

— Заходи ко мне запросто, — он всех звал на «ты». — Помогу во всем. С продуктами как у тебя? — спросил он Нину.

— Очень хорошо.

— Как так?

— Я получаю военный паек.

— Так это ты получаешь. А он? Что же вы вдвоем на одном пайке? Или с базара берете? Кормите своими гонорарами спекулянтов? Скажи мужу, пусть ко мне зайдет, я все сделаю!

Модулин известен как человек широкого размаха. Говорили, что хотя Петров и бывший чекист и авторитет у него огромный, но все-таки Модулин за ним присматривает.

У приоткрытых двойных дверей, образующих звуконепроницаемый тамбур, Петров задержался с Ниной.

— Тут во всем есть и ваша заслуга! — сказал он любезно, с характерным, почтительным выражением лица, которое Нина, выросшая в интеллигентной семье, знала хорошо и которое напомнило ей отца.

Она покраснела. Петрову, казалось, не хотелось ее отпускать.

— «Барабашка» — прелесть! А рыбаки с сигарами. Вот это ярко! Талант его играет! Сколько выдумки! Как он берет легко и мягко. А сам автор, кажется, недоволен.

— Он видит свое будущее в чем-то более значительном! — сказала Нина.

Петров догадывался, что это за будущее, к которому стремится Раменов. Он помнил его яростный разговор про работу экскаватора и видел неудачную картину.

— Чаще берите его в поездки, он будет снова привозить такие хорошие картины, как «Рыбаки». А за будущее не тревожьтесь, оно еще придет к нему!

— Я не была с ним в этой поездке, — смутившись, ответила Нина, — он был с другой… С художницей из Москвы…

Нина вышла с ощущением неловкости. Она давно уже не видела людей, которые так серьезны. И так значительно все, что они говорят. А они говорят очень немного. Петров очень добр. Доверчив. Этот приемник…

Петров, оставшись наедине с Модулиным, сказал, что выставка произвела хорошее впечатление.

Модулин ответил, что постарается сделать для художника все, что возможно, и что очень хорошо получилось с квартирой.

Летом в горком партии пришло письмо из Москвы, из Союза художников. Просили создать условия для двух художников, окончивших в этом году институт. Приедут на стройку в новый город для того, чтобы отразить величие героического труда ее людей. Просили предоставить им квартиру со студией в одном из новых домов, в ближайшее время вступающих в эксплуатацию.

— Откуда в Москве могут знать, что у нас строится студия? Я и сам об этом не знаю.

Петров поговорил с председателем горисполкома, с его заместителем и со вторым секретарем, прочитал им письмо.

Перёмин и его заместитель Дельник ответили, что, видимо, тут чья то информация частного порядка.

Дельник сказал:

— Ребята пусть приезжают, поживут, поработают, мы на них посмотрим, познакомимся. Будем рады! Нам нужны! Но пусть привыкнут к нашему городу. И Раменов рад будет! Я его знаю.

— Москвичи сначала пусть поработают, — сказал Петров. — Если захотят остаться, мы создадим им условия, построим каждому по квартире.

Дельник согласился.

— Но обязательно надо ответить на письмо, — сказал Петров.

Модулин потом решил, что художникам можно не отвечать. За делами все забылось.

…На квартиру к Раменовым явился шофер Модулина, привез пять килограммов отличного мяса с пригородного хозяйства, два кило масла, банки консервов. Раменовы смущены. «Что делать?» — спросила Нина с радостным видом.

Позвонили из горкома и попросили Георгия зайти к Василию Васильевичу.

Модулин принял Раменова в своем маленьком кабинете стоя, вынул руку из кармана галифе, протянул:

— Прошу садиться!

Сел сам.

— Знаешь, ты сделал большое дело своей выставкой. Я полагаю, что тебя надо поддержать как следует. Здесь сейчас корреспондент «Правды», и он хочет тебя видеть. Он был на нефтеперегонном и, возвратившись, спрашивал о тебе. Вообще, знаешь, ты очень нам помог. Но скажу прямо, я недоволен тем, что тебя не привлекает производственная тематика. Что ты скажешь об этом?

— Скажу, что лучший завод наш ведь нельзя писать. А я бы охотно занялся…

— Хорошо! Понял! Учтем и это. Что ты хочешь? Я слышал, что пишешь картину «Красный крейсер»? Петров, уезжая, сказал, чтобы тебя пригласить на спуск крейсера. Учти, что теперь он покрашен в кубовую краску и уже на вид не красный. Но, символически говоря, он всегда будет красным. Если захочешь, ты можешь писать корабли в море, я договорюсь с моряками. Ты можешь уйти на корабле, поплавать. Приглядись к флотской жизни, у тебя получится. Я, знаешь, посылал тебе продуктов, ты не сердись. Это с пригородного. Есть у тебя деньги?

— Конечно.

— Тогда зайди к завхозу и рассчитайся. И еще. У меня есть намерение купить две твои картины для горкома партии. Одну повесим в зале, а другую в читальне. Ну… И надо бы тебе заняться портретами руководителей. Но это как следует обдумай. Ответственное дело. А теперь, — сказал он, вынимая руку из кармана галифе, — будь здоров.

Едва ушел Георгий, как к Модулину явился корреспондент «Правды».

— Я сейчас купил две картины у Раменова, — сказал ему Модулин, — парня поддержим.

— Закажи мне крайком, — попросил худой и бледный корреспондент.

— Кого тебе?

— Секретаря по агитации и пропаганде.

Междугородная соединила сразу же.

— Писать о Раменове? — сказал секретарь крайкома. — А ты не погоришь?

— Почему я погорю?

— Да тут приезжала критик из Москвы, умная баба, и хотела писать о нем, но не написала. Значит, какая-то причина есть. Я тебе пока ничего сказать не могу. Я подумаю.

— Ждать не могу.

— Тогда решай сам. Москвичка не зря молчит, они дело знают.

— А разве я не москвич?

— Какие работы ты его знаешь?

— Я видел «Первых строителей», и тут замечательная выставка была на стройке.

— А что он теперь делает?

— Я посмотрю, буду у него.

Корреспондент «Правды» получил срочное задание редакции написать о молодых талантах. Об этом есть указание ЦК. Не может же быть, что нет талантов нигде, кроме Москвы. Корреспондент слышал о Раменове, симпатизировал ему заочно и уже давно собирался написать о нем. Парень выставку устроил замечательную, отзывы прекрасные, потом споры разгорелись.

На другой день в Москву пошла огромная телеграмма, а еще через три дня, когда корреспондент вернулся в краевой центр, в гостиницу к нему позвонили из редакции и сообщили, что заметка заверстана в номер, немного поправлена, тут же по телефону прочли…

ГЛАВА XIV

Алиса Гагарова жила в чудесном уголке Москвы. Муж ее несколько лет тому назад получил небольшую, но превосходную квартиру.

Наступила весна, над прудами зелень, и сами темные, тихие пруды похожи на медные китайские зеркала, когда смотришь на них с высоты пятиэтажного дома. У самого балкона шумит огромная береза на легком уличном сквозняке. Вдали видны бегущие машины на гладкой площади Садового кольца, с которого убраны деревья. Здесь сердце старой, аристократической Москвы. В этом районе живет много писателей, художников, критиков, артистов.

В этой тесно заставленной квартире с окнами на древние деревья, где на стенах множество картин и эстампов, а на столах — безделушки, муж Алисы утром прочел газету и с досадой сказал:

— Опять расхваливают каких-то никому не известных художников, как будто нет у нас никого больше! Ты, кажется, была в этом новом городе, вот прочти, полюбуйся! И фамилия какая: Раменов! Как ты думаешь, настоящая или какой-нибудь делец взял себе псевдоним? Какие нахалы всюду! Всюду лезут.

Муж Алисы работает в студии, которая находится на другом конце города, и ему каждый день приходится много времени тратить на поездки. Но он неутомим.

Алиса, делавшая, как всегда, очень долго прическу у зеркала и рассматривавшая себя то с одной щеки, то с другой и подносившая к затылку ручное зеркало, казалось, не слыхала, что говорит муж.

Вдруг она встала и, с удивлением взглянув на него, подошла к дивану. Муж ткнул пальцем в заметку и сунул газету ей в руки. Она прочитала, потом еще раз прочитала внимательно, потом, как бы не веря, перевернула газету, посмотрела число, открыла номер в разворот и стала пробегать новости, стоя полуодетая и небрежная, в несвежем халате, но с тщательно выкрашенными, завитыми и убранными волосами, открывающими и удлиняющими ее полную, короткую шею.

Потом она опять вернулась к заметке на последней странице, прочла и ее, отдала газету и, подняв халат так, что открылись колени, села к зеркалу заканчивать туалет. Она ничего не стала говорить. Отношения ее с мужем не обязывали к этому. Она не желала делиться с ним.

С тех пор как она приехала в Москву, ее отношение к Раменову почти не переменилось, но она все еще не написала о нем. Она понимала, что должна написать, это долг ее… Казалось, не стало времени подумать о Раменове, муж имел отвратительную способность впутывать Алису в свои дела и тянул свои бесконечные разговоры, как резину. Он умел отравлять ее доброе мнение о людях, и делал это артистически, хотя о Раменове между ними не было никаких разговоров.

Как всегда, он быстро втянул ее в свои заботы, объяснил, что совершенно необходимо как можно быстрее написать о том-то и о том-то, что не писать было бы преступлением. И еще ей надо идти куда-то… Хлопотать за того-то… Алиса часто вырывалась из-под его влияния, но часто и подпадала под него.

Раменов просто померк, забылся, он не участвовал в бурной общественной жизни столицы, и Алиса сама понимала, что поступает несправедливо. Раменов стоял как-то особняком, далекий, даже неясный…

Была еще одна причина. Там, в новом городе, Раменов нравился ей. Она желала бы встреч с ним, она была свободна в своем выборе и желаниях. Может быть, она видела его, а не его работы? Чуть-чуть обижена на него? Но здесь нет времени для самоанализа. У Алисы был друг, и, как ей казалось, она умело скрывала это от мужа. Но когда стараешься сделать тайным свой роман, то приходится жить и с тем, от кого все скрываешь.

Алиса была сыта по горло, она не была развращенной женщиной. Просто так получалось…

Не раз она хотела порвать с другом, которого очень любила. Отношения с ним неровные и болезненные. Она очень рада была дальней поездке, а потом и Раменову, и, бывая с ним, никого не помнила, отдыхала. Но здесь, в Москве, все наоборот, начинались снова бесконечные, все те же ссоры с одним и странная, тягучая и неприятная жизнь с другим, с которым лишь иногда бывало интересно, а большей частью приходилось лишь сдерживаться, холодно цедить сквозь зубы что-то и терпеть. Ее друг был красавец мужчина! Так все говорили. Он умел работать. В детстве бывал ленив, темперамент не давал ему покоя, но его отец был жесток и, горячо любя сына, бил его беспощадно, до пятнадцати лет ставил на колени.

Алиса знала, что этот человек — огонь, талантлив как черт! Он был творцом нового, открывателем новых путей, и сама она не раз писала о нем, хотя кино не было ее специальностью.

Он скучал иногда о ней — видимо, привык… Но он удивлялся, как она не понимает, что поздно женщине в тридцать лет хотя и очень талантливой, но все же изрядно потасканной, да еще с такой фигурой, надеяться выйти замуж за льва, перед которым — как он был уверен — вся женская Москва, интеллигентская, мещанская, рабочая, молодежная, какая угодно…

Да, он, кажется, любил Алису, как это ни странно, но просил ее не мешать ему в его семейной жизни и в воспитании детей. И жить со своим собственным мужем.

Теперь она писала о нем книгу.

Алиса вдруг повернулась необычайно быстро при ее полноте, села к мужу лицом, и это было так неожиданно, что он тоже вскочил и сел на диване, словно опасаясь, что она идет его бить. У него белокурые волосы вокруг лысины и голубые глаза навыкате. Он коротконогий, с маленькими жирными руками.

Да, у него были круглые глаза, в которых она знала только два выражения: насмешливо-нахальное и злое. В ласке, за беседой с друзьями, в дни выставок, успеха, похвал в печати лицом его владело первое выражение. Казалось, вокруг него — пигмеи. Он и при малом росте почти на всех смотрел с пренебрежением, сверху вниз. Во время работы — он был дельный и работоспособный человек, — а также когда он погружен в раздумья, или готовился к собранию, или ревновал жену, его лицо принимало выражение хищной птицы. Сейчас был взгляд № 1.

— А знаешь, это талантливый парень на самом деле! Я даже удивляюсь, как его заметили! — воскликнула Алиса, держа в руке губную помаду. — Тебе стоило бы посмотреть его картины когда-нибудь.

Взгляд мужа переменился. Острые глаза его быстро округлились.

— Я совсем забыла о нем! Хорошо, что ты показал мне заметку. У него очень милая интеллигентная жена. — Алиса распахнула халат и стала перестегивать резинку на чулке. Полная нога ее, затянутая шелком, казалась плотной, сильной.

Она кокетливо улыбнулась мужу.

«Ты и там не пропустила?» — подумал он. Взор его забегал с колен на ее глаза и обратно.

Когда Алиса ехала из Москвы в далекую командировку, ей позвонили хорошие знакомые ее приятельницы, люди, имеющие большой вес. Они просили поговорить там на месте об одном деле.

Оказывается, они узнали, что квартира, в которой могли бы жить двое молодых художников с женами, собиравшихся в тот город, отдана кому-то там на месте. Алисе было сказано, что ее захватил какой-то местный жучок, который устраивает в великолепной студии чуть ли не частную лавочку. А на новостройку хотели поехать двое окончивших Высшее художественное училище. Алиса слышала еще осенью, что об этих художниках писали в горком нового города. Но письмо осталось почему-то без ответа.

Алиса соглашалась, что делец, захвативший студию, как говорят, плакатист, мог бы отлично работать где угодно. А мастерскую надо освободить. Художники, собиравшиеся на Восток, намеревались серьезно работать: писать пограничников, рыбаков, строителей.

Алиса сама возмутилась и решила все выяснить на месте. Этих двух молодых она не знала, но за них хлопотали очень солидные люди. Теперь сорвалась их поездка, а задумано было все очень хорошо, а ехать туда «просто» болтаться там — кому захочется.

Этих ребят надо было устроить. Новостройка — одна из крупнейших в стране. Там можно сделать себе имя.

Приехав в новый город, Алиса все поняла. Письмо было получено. Ей все объяснили. Она даже смутилась, взглянув на свои претензии и на привычные хлопоты глазами руководителей горкома. Она была очень рада, что нашла в Раменовых приятных людей. Она поняла, что поступила правильно, спросив лишь о судьбе письма, и не стала делать никаких рекомендаций художникам и не задавала Петрову вопросов. У нее хватило характера ни слова не сказать об этом Лосевой.

Но все-таки писать после этого про Раменова в газету или в журнал… Все это как-то невольно мешало… Надо обдумать.

Теперь, когда появилась заметка в «Правде», все лучше и проще. Алиса очень рада. И перед знакомыми она совершенно чиста.

У нее с души свалился камень. Она все это время чувствовала себя обязанной Раменову. Теперь если не она, то, во всяком случае, кто-то другой исполнял то, что Раменов заслуживал. Но это только часть дела. Заметка в «Правде» не шутка.

Раменов, видимо, пойдет в гору. Он, конечно, скоро приедет в Москву, этого надо ждать. Тогда она отблагодарит его за гостеприимство, введет в круг своих знакомых.

Вдруг ей пришло в голову, что надо помочь ему как следует. До сих пор она не могла… Писать о ком-то незнакомом и довольно-таки провинциальном… Но теперь…

Надо ехать в Союз и все рассказать. И когда приедет Раменов, надо всюду бывать с ним. О! Миша еще спохватится, когда я всюду появлюсь с этим молодым человеком. А талант его по нынешним временам, конечно, обратит на себя внимание. «Я вам обоим еще покажу!» — думала она, ласково улыбаясь и со счастливым выражением лица глядя на своего мужа. «Я повезу его по студиям, в редакцию, на выставки, на дачи, к поэтам».

Теперь надо сказать о нем мужу, чтобы потом не было неожиданности, чтобы не ревновал и чтобы руки ее не оказались потом связанными.

— Ты знаешь, я сделала ужасную ошибку и теперь обязана ее исправить. В противном случае меня обвинят в тенденциозности и замалчивании.

«Но я тоже не дурак, — подумал ее муж. — Я вижу, что ты неспроста засияла».

— Уверяю тебя, — как бы читая его мысли, продолжала Алиса, — что я не хочу попасть в неприятное положение.

И она стала очень серьезно рассказывать о Раменове и его работах. Сна знала, когда говорит серьезно, испытывает подъем, муж начинает ей верить. У него есть слабость — панический страх перед критикой, и это распространяется даже на собственную жену, когда она принимает, несмотря на дезабилье, деловой облик.

Он постепенно стал поддаваться. Они менялись ролями, она «заговаривала» его, и он не находил в себе сил противиться.

— Черт знает, наконец! — воскликнул он. — В солидных семьях ребенку дается все. У него есть учителя, его водят на концерты, он слышит разговоры культурных людей, у него постоянно лучшие журналы, он бывает на выставках, на лучших спектаклях лучших театров, ему показывают все лучшее, учат играть на рояле, платят учителям большие деньги, он воспитывается и закаляется летом в «Артеке», все знает. Ради него родители идут на все! Но если верно, что ты говоришь, то появляется вдруг какой-то Федька Шаляпин — и все должны расступиться?

— Раменов далеко не Шаляпин, — ответила Алиса и стала быстро одеваться. — Но он интересен, у него есть самостоятельные поиски.

Алиса иногда бывала мнительна. И сейчас ей показалось, что муж что-то заметил… Ну что же! Пусть подозревает. Он слишком умен, сообразителен и быстр, поэтому постоянно придумывает мои преступления. И он очень скоро убеждается, что нет того, что родилось в его умной голове. Он только подозревает, но никогда не знает толком, что бывает на самом деле.

Иногда он мстит ей, воображая себя в ласке садистом… Бедный!..

Через час она была в редакции журнала, а потом заехала к одному из своих друзей в Союз художников. Саша, коренастый, седой человек, ведал молодыми талантами во всей огромной стране. Он обязан их открывать.

— Слушай, Алиса, — с места в карьер начал Саша, широко открывая светлые глаза, — ты читала сегодня «Правду»?

— А что?

— Ну ты читала?

— А что?

— Кто такой Раменов? Ты читала заметку про Раменова?

Саша всегда и все знал, что бы ни писалось про художников. Он и сейчас произносил фамилию Раменова так уверенно, словно это был всем известный художник. Алиса знала, что если Саша кого-нибудь «зафиксировал», то этого человека не упустит. И он начнет его продвигать. Так и будет.

Гагарова не стала расхваливать молодого художника. Она вдруг начала рассказывать о своей поездке, сказала Саше, что побывала на самой границе, у пограничников, ехала на катере и видела японского пограничника. И он, завидя женщину, приложил руку к козырьку.

— Ты понимаешь, Саша?

— Что же тут хорошего! Ты думаешь, мне очень надо слушать эти твои глупости?

А она продолжала про снега, про морозы, про нанайцев, про их копья и луки, про китайские зеркала… Она знала, что если не хлопотать за Раменова, то Саше еще сильней захочется его выдвинуть, ему захочется знать все подробности. А если хлопотать, он насторожится.

Так и случилось.

— А с кем ты ездила к нанайцам? И к этим пограничникам? Не с ним?

— С кем «с ним»? — удивилась Алиса.

— С Раменовым!

— Ну что ты!

— Послушай, Алиса, скажи мне толком, как живет Раменов?

— А какие там закаты и восходы. Какие краски! Это просто потрясающе. А горы! А мгла над рекой! Река шириной до двенадцати километров и даже больше. Да, вот я вспомнила, кажется, я один раз ездила с ним.

— А что у него есть, кроме «Первых строителей»? Что у него было на той выставке, про которую пишет «Правда», что за рыбацкий цикл? Что это за картины, где есть необычайное чувство света? Может быть, сделать ему здесь выставку, в Москве? Сколько ему лет? Где он учился?

— Я его мало, очень мало знаю. Я была у него на квартире и в студии раз или два. Видела несколько вещей. Но, Саша, какая у него жена! Саша, это мечта! Голубоглазая красавица. Но, смотри, сам он, как бы тебе сказать, ну, он…

— Я хочу знать: как он пишет?

— Мне показалось, что довольно сильно, но я себе не поверила.

— Ты себе не поверила? Какая скромница! Так я тебя и слушаю.

Она довела Сашу до бешенства. Тому срочно нужны молодые таланты, а он ничего не может толком узнать! Алиса, как всегда, крутит! Ох эти знаменитости! Ну баба! Настоящая баба! Боится сказать слово про Раменова.

Чего бояться, когда «Правда» напечатала. Но, значит, у нее что-то там было. Иначе нельзя объяснить, почему Алиса молчит о нем. У нее есть вкус, нюх, дельная. Мужской характер! Замечательный критик. Молодец Алька!

А «молодец Алька» ехала домой по Садовому кольцу и думала, что просто уйти от мужа она все же не может. Не может! Не только назло Мише она живет с ним. Нет, просто около нее есть человек, с которым она жила долго. И вообще — женщина должна иметь мужа. Но Сашка не дурак. И для него Раменов — находка.

ГЛАВА XV

Сирень и черемуха в полном цвету. Маленькие сопочки над рекой кажутся огромными букетами. Вода так сверкает, что нет никаких красок на реке, ничего не видно, кроме сплошного ослепительного блеска.

Знакомый катер с высокими морскими бортами стоит у огромной галечниковой отмели, выкинув длинный трап в ободранной краске.

На палубе пусто… Тишина…

Вдали, стуча каблуками светлых брезентовых ботинок, идут по камням Шестаков и Раменов. Оба загорелые, в белых рубашках с короткими рукавами. Раменов посветлей волосом. Шестаков темноват и загорел сильней. Он в очках, лицо острое, а губы пухлые, мягкие. На душе у Георгия тихая, светлая радость и немного грустно от этой тишины, незамутненной природы, от ее величия и спокойствия.

В гарнизонном клубе, в котором когда-то был театр, Шестаков несколько раз в неделю занимается с литературным кружком.

Очень скучное и печальное здание, сложенное заключенными из самана. Вокруг — бараки, пустыри, грязь на мостовой, узкие деревянные тротуары, и нигде ни единого деревца. В небольшом дворике растрескавшийся цементированный фонтан, и около него два или три кустика. Раменов помнит, как бывало весной, когда работал в театре, любил присесть на скамейке из некрашеных досок около кустиков. В воздухе чувствовалась весна, из тайги доносились запахи, весна была на душе, и казалось Георгию, что он сидит не около гарнизонного клуба, а в райском саду, так радовали его фонтан и эти кустики…

В жаркие дни солдаты после тяжелой работы на выгрузке бревен, после копки траншей лопатами приходят в казармы с запыленными лицами, успевают наскоро вымыться, надевают чистые гимнастерки с подшитыми белыми воротничками и к шести часам собираются в кабинете начальника клуба, держа тетрадки стихов и наброски рассказов.

Шестакову иногда жаль их в душе, они похожи на детей, которых из интерната отпустили домой на побывку. Он сыплет на память стихами, рассказывает про интересную новую книгу.

На днях читали «Ледовое побоище».

Год тому назад Шестаков решил пройти со своим кружком курс классической русской литературы. Нужно и для бойцов, и для себя.

Начали с Пушкина. Солдаты брали темы, готовились и по очереди делали доклады.

Недавно начали выпускать в военной газете по воскресеньям литературную страницу. В ней — стихи, коротенькие очерки, зарисовки, заметки. Однажды поместили фельетон. Написал тихий молчаливый солдат Степанов, который до того никаких способностей не проявлял и всегда скромно сидел в углу. Фельетон назывался «Дилим-бом». Про болтуна и сплетника, который оговаривал товарищей, бегал по разным учреждениям, всюду заводил знакомства, себе на пользу, другим на вред.

Аккуратней всех староста Лузгин. Он среднего роста, широколобый, с коротким ежиком на голове. Безупречен в одежде. Все лекции старательно записывает. Доклады делает кратко. У него всегда с собой книги, он даже носит их на стройку и там в перерыве читает, жуя кусок. Но при всей любви к литературе не может писать.

Явившись с товарищами на занятия, он обычно подходит к Шестакову и тихо говорит:

— А я сегодня написал еще одну фразу. Я не тороплюсь, Николай Петрович. Я пишу по одной фразе в день. Так у меня со временем получится рассказ.

И виновато улыбнется. Он — сверхсрочник.

Пришел московский журнал, в котором напечатана повесть Шестакова. Но многие кружковцы, его же ученики, не стали читать. Те самые кружковцы, которые с таким вниманием слушали его лекции. Тема историческая — видимо, относятся с оттенком пренебрежения, полагают, что мода на историю.

— Нам всем надо куда-нибудь поехать, что-то посмотреть новое, встряхнуться. Кроме земляных работ, каменной кладки, бревен, мы, по сути дела, ничего не видим. Давайте в выходной день отправимся в рыбацкий колхоз. Я выпрошу катер, совершим целое путешествие, ведь лето настало, напишем стихи о природе, о весне, о рыбаках, о волнах. Сейчас все цветет… Посмотрим на рыбацкий труд, сходим с рыбаками на лов.

— Никто не даст нам катер! — сказал Лузгин. — По уставу не полагается.

Но катер командование дало, и сорок человек было отпущено на экскурсию, без командиров и политруков, с одним лишь гражданским комсомольцем Шестаковым.

Когда в колхозе молодые бойцы сходили по трапу, многие, махая руками, не могли устоять, валились в реку. Жители далеких мест, оттуда, где нет больших рек… Никогда не ходили по трапам.

На обратном пути привалили к пустынной отмели между двух сопочек в девственном цвету. И все разбрелись без всякого плана.

Георгию нравилось такое общество. Он сам когда-то работал в полковом клубе, рисовал отличников боевой подготовки.

— Я прочел вашу повесть и удивился, откуда вы так хорошо знаете восточные народы? — спрашивал Раменов, бредя по гальке рядом с Шестаковым.

— Я вырос на Дальнем Востоке. Как и вы.

— Я помню картину побережья после шторма, — сказал Раменов, — с морской травой, с капустой, выброшенной морем, с морскими звездами. Люди охотничьего племени… Девушки! Я даже позавидовал, и мне захотелось написать все это самому. Американцы, переселенцы, все именно так, как было, точно историческая картина. Я читал, и мне казалось, что я живу на берегу океана в середине прошлого столетия.

— Вы, художники, трезвее нас.

Подошел Лузгин:

— Пора нах хауз, Николай Петрович.

— Да, уже солнце садится. Пора в казармы. Трубите в рог!

Лузгин пошел на катер, вышел из рубки с пионерским горном и заиграл.

Из огромных букетов сирени и черемухи стали появляться голые до пояса солдаты. Хлынули бегом к катеру и снова взмахивали руками на узком трапе, толкали друг друга, некоторые валились, спрыгивали в высоких сапогах в воду.

Солнце огромным красным полудиском стояло над завесой мглы, светило на воду. Катер застучал, и вся огромная площадь теперь уже стальной и грозной воды побежала навстречу. На дальнем берегу стали зажигаться огни. Быстро темнело. За городом, в тайге, в разных местах — как огненные озера. Все это стройки новых заводов и новые поселки.

— А я бы хотел иллюстрировать твою книгу. Где и когда она будет издаваться?

— Пока нигде. А может быть, и никогда.

— Какой пессимизм! Но я все равно буду работать. Я делаю первую иллюстрацию, они будут большими, как картины…

Берег приближался, и два черных языка, обсыпанных густыми огнями, обкладывали вдали воду, как бы норовя окружить катер.

— Вот он, наш город! — сказал Шестаков. — И все, что мы делаем, мы делаем для него, даже когда ради него рискуем на себя навлечь гнев божий. Этот новый город для меня — символ нашей жизни. В нашей жизни есть единодушие, устремленность. Никогда бы ничего не было построено, мы не преобразили бы страну, не будь мы такими, как есть. Я прекрасно понимаю, что мы, как страна, должны были бы подчиниться системе, созданной где-то в других странах и усовершенствованной там… Или восстать… Вся наша история — борьба против импорта чуждой системы насилия. Банки, биржа, ажиотаж, спекуляция на акциях и валютой — все это синонимы мерзости в представлении наших отцов.

Послышалась музыка на темном дебаркадере с редкими огнями.

— Пойдем, Юра, выпьем пива в ресторане, — предложил Николай.

— Я ведь не пью.

— Я тоже не пью. Тем более надо иногда напиться.

Катер пришвартовался к высокому борту двухэтажной плавучей пристани. Солдаты построились, зашагали.

Послышался голос фельетониста Степанова.

Лирическую песню дружно подхватили молодые литераторы, приноравливаясь к солдатскому шагу.

В ресторане играл аккордеон, скрипка и рояль.

Георгий вошел и остолбенел. В углу за столиком, уставленным пивными бутылками, сидела уставшая, но довольная Ната. Клонясь к ней и положив руку на спинку ее стула, что-то говорил неторопливо Иван Карабутов, сверкая огненными глазами.

— Пойдем отсюда… Я не пойду в ресторан! — сказал Раменов. Николай хотел втащить его, но художник оказался сильней. Они очутились на широком трапе.

— Почему? Что за странность? Сейчас так хочется выпить, разрядиться после всех этих разговоров. Вот ты говоришь — схема… А ведь может быть. Может быть, что ты прав, я все это только придумал. Тем более надо напиться и забыть раз и навсегда. Писать надо честно и прямо, я сам это понимаю. Я прав в оттенках, может быть, а вообще-то скрываться за какие-то символические события — трусость. Это может быть истолковано как зло, ненависть, как яд — оружие слабых или обиженных. Пойдем запьем все это… А нам ли бояться!

— Нет! Идем домой. Я по дороге тебе все расскажу. Мне невозможно войти туда.

— Любовные дела? Кого ты там увидел?

— Любовные, но не мои…

— Тем более пойдем. Если не твои, а ты еще запутан во всем этом, то совсем интересно.

Но они пошли по булыжной мостовой очень широкой улицы, без домов, без леса и без тротуаров. По сторонам мостовой кое-где — огороды за колючей проволокой. Это будущий проспект. Видны черные горбы дальних гор, а вокруг, по низине — все в огнях. На проспекте — тьма.

Георгий рассказал про Нату. С товарищем говоришь откровенней, кое о чем судишь с мужской пренебрежительной насмешкой.

— Она тебя видела?

— Нет.

— Напрасно.

— Почему?

— Мы напрасно ушли, — сказал Николай. — Надо было остаться, и ты одним своим видом перевернул бы ей всю душу.

— Этого-то я и боялся. Пусть она будет с ним, так лучше.

— Ты очень любишь Нину?

— Да… А ты Лену?

— Очень. И не только люблю, но и часто ревную. Но как можно бросать такую девушку. Я, ничего не зная, сразу ее заметил. Ты же обижаешь ее. Пойми, ей будет скучно. Он будет переживать, страдать… лакать пиво и учить ее пить. А около тебя она почувствует, подумает, догадается о том, чего не знает. Она любит тебя… Пойми! Как можно не отозваться…

— А как бы ты поступил на моем месте?

— Я бы сделал все… Я бы постарался!

— И при любви и при ревности?

— Да! А ты совершаешь жестокую ошибку, по сути дела — губишь девушку. Ты должен быть с ней до тех пор, пока сам не надоешь ей. У нее это пройдет, она будет здорова душевно, окрепнет.

— Все-таки у тебя не все дома. Зачем я ей? Они вместе работают. Он, может быть, женится на ней, будут жить.

— Им станет смертельно скучно. Я сомневаюсь, чтобы она когда-нибудь полюбила его. Она уже видела, что есть на свете другие люди… А если она не полюбит, она станет несчастной… И он тоже… Начнет догадываться, в чем дело, когда она станет ложиться с ним с кислым лицом, будет ее бить, станет пьянствовать, забудет, что когда-то был передовиком-комсомольцем. А он, поверь, не из тех натур, которые долго переживают свои провалы. Ему надо подругу могущественную, этакого Тараса Бульбу в юбке.

— Но перед собой я бы совершил преступление.

Шестаков махнул рукой:

— И она была бы довольна, и Нина ничего бы не знала.

— А я раздвоен?

— Так тебе и надо. Не пиши в другой раз. Надо было тебе?

У подъезда молодые люди расстались. Шестаков бегом, как мальчишка, побежал к себе в деревянное здание, подпрыгивая в темноте на мостовой. Ему, кажется, некуда девать энергию.

Георгий подумал, что он как в бреду. Политика, любовь, философия — сплошные фантазии. Чушь он порет! А когда читаешь книгу, то чувствуешь ясность, спокойную руку. Как все это уживается в одном человеке?

Георгий тоже быстро взбежал по лестнице. В душе он рад, что Ната помирилась с Иваном. Он только сейчас догадался, что все время как бы заботился о ней, помнил, чувствовал себя ответственным… Странно, неужели Шестаков прав? Но слава богу, теперь гора с плеч. Выражение лица у Нины спокойное. В самом деле, не надо никогда зря дурить голову… Но как же тогда изучать? Ведь я, кажется, ничего не позволил себе… По теории Николая получается, что это и плохо?

— Обязательно буду иллюстрировать Шестакова, — сказал Георгий дома. Помянул про поездку, как Барабашка собрал солдат вокруг себя и рассказывал им неприличные истории, какой-то нанайский Декамерон. Весь кружок покатывался со смеху. Когда Шестаков разволновался и хотел остановить, то Барабашка рассердился, сказал, что он тоже воспитатель, служил в армии, награжден орденом. Рассердился не на шутку. Горячий народ нанайцы. Нату видели, сидит в ресторане с парнем и пьет пиво. Бутылок десять выпили.

— Ты подошел к ней?

— Нет.

— Ну вот! Ну как тебе не стыдно! Ты же ее обидел!

— Она не видела меня.

— Тем хуже! Женщины чувствуют. Знаешь, как это оскорбительно! Ты думаешь, она не знала, какой катер подошел и кто на катере? Солдаты пели?

— Да.

— Она, может быть, нарочно туда пришла, чтобы ты видел, как она пьет со своим парнем, и чтобы тебя еще сильнее разбередить. Милый, женщины очень хитры!

— А что же мне теперь делать? — развел руками Георгий.

— Выпутывайся сам! — спокойно ответила Нина и ушла на кухню.

Утром раздался звонок. Телеграмма из Москвы.

ГЛАВА XVI

На лодках и на катерах в город все везли и везли охапки черемухи и белой сирени. Казалось, люди заваливали город цветами, как сеном.

Георгий уехал, и у Нины во всех вазах сирень и полевые цветы.

Он собрался в несколько дней, уехал счастливый и тревожный, решил, что если все будет благополучно, то будет стараться поступить в училище. Нина согласна. Она понимает, что, конечно, ему надо учиться, ему так хочется, он очень многого ждет от ученья. Он многого не знает.

Но как-то грустно на душе. Неужели он что-то теряет? Неужели мог бы избрать какой-то иной путь?

От ума Нина понимает, что надо учиться.

Иногда Нина верила в предчувствие.

Она упрекала себя: «Может быть, мне жаль расставаться с этим новым городом и с моей новой жизнью?» Она, конечно, найдет дело и в Москве. Георгий прав, когда говорит, что не хотел бы остаться провинциальной знаменитостью, неучем.

Опять, как в тот вечер, ей часто теперь казалось, что у него будет трудный путь.

С отъездом мужа дома стало невесело, и только эти цветы, которыми полна вся квартира, утешают. Огромные букеты черемухи и белой сирени. Они вместе ездили в последний день в тайгу.

Нынче раннее лето. Все зацвело. Что-то истомляющее, роскошное, зовущее есть в лете этого года.

Город со всеми новостройками кажется раскаленным среди зеленого океана тайги. Масса цветов на деревьях, между пеньков, в траве. Солнце беспощадно палит. Ведь здесь, по сути дела, юг, мы живем южнее Киева, только жестокие северные ветры зимами, снега, холода. А лето — чудо.

Перед отъездом Георгию позвонил заместитель начальника политотдела корпуса, поблагодарил за поездку с бойцами в колхоз. Похвалил Шестакова, сказал, что замечательный парень. Отпустили с ним сорок человек, все вернулись вовремя, никто не напился. Все участники поездки, за исключением одного поэта, за неделю выполнили нормы на земляных работах на сто десять, а некоторые — на сто пятнадцать процентов. На земляных работах! Работая лопатами! Это не шутка.

— И вами они довольны очень! — сказал политработник. — Хотели бы с вами встретиться. Вы едете в Москву? Счастливый путь. Желаем вам всего хорошего, успехов.

Нине казалось, что за Георгия все радуются, весь город. Она знала, что Георгий человек огромной энергии, он уже многое создал, и он и она ощущали эти годы так, как будто заново переживали юность… Они отдыхали и любили. Но с такими задатками, какие Георгий выказал в двадцать шесть лет, у человека должен быть дальнейший путь развития, роста. Что он будет делать? Пусть он сам в Москве все увидит и решит. Что же делать!

Пришла Ната. Раннее утро, окна открыты. Ната в новом, синем простроченном белыми нитками заграничном костюме из тонкого брезента. Привез дядя-моряк из Владивостока. Она в обновке впервые идет на работу.

— Нина Александровна, я по вас соскучилась. Георгий Николаевич уехал? Я прочитала в газете. У меня сейчас экзамены, я больше никуда не хожу и ни с кем не бываю.

— Разве вас на время экзаменов не освобождают от работы?

— Пока не надо, я не прошу. Потом, может быть, возьму неделю… Нина Александровна, зачем вы его отпустили? Там он с этой толстой москвичкой увидится.

Я бы на вашем месте никогда бы его одного не отправила в Москву. Вы могли бы поехать с ним.

— Милая Ната! — удивилась Раменова. — Неужели вы думаете, что все мужчины только и думают, как бы изменить своей жене?

— Конечно! Вы их не знаете! И вы не знаете, Нина Александровна, какие теперь женщины нахальные!

Ната сидела под красной вазой с белой сиренью, у открытого окна с видом на синие горы, на облака, на яркое небо.

— Георгий воодушевлен. Вы должны знать, что он не живет мелочами. Это чистый и сильный человек. В таких нельзя не верить, — чувствуя некоторую скованность, не совсем уверенно говорила Нина.

— Не говорите со мной, как с маленькой. Я знаю, такие люди есть. У нас в цехе есть простые рабочие, их нельзя даже поставить с Георгием Николаевичем рядом — он талант, но и эти рабочие горят на работе, и их все любят, и они ничего себе не требуют. На таких стоит весь наш завод, может быть, весь наш город. И тут же рядом с ними есть такие, кто норовит что-нибудь утащить себе, или даже если не тащит, все равно только о выгодах думает. У таких закон: я — тебе, ты — мне. Или — дайте мне кусочек хлеба и вагон масла… Вы не знаете, Нина Александровна, как у нас на заводе интересно, там можно найти людей и описывать их в романах или писать с них прообразы для картины. Я не понимаю, зачем Георгий Николаевич поехал в Москву, что ему делать, ведь там много своих художников.

— Ах, Ната, Ната! — Нина обняла ее и невольно нежно поцеловала в щеку, и та как сорвалась — ответила ей несколькими горячими поцелуями, подумав в то же время: «Какая она нежная, душистая. Это она так, наверно, его целует».

«Какая страстная натура, — подумала в свою очередь Нина. — Мы с ней как институтки из душещипательного романа…»

Обе рассмеялись. Нина почувствовала ее близкой себе, — странно, как бы своей. И тут же по душе скользнуло что-то неприятное. Спохватилась, лицо выразило сдержанность, похолодели глаза.

Последнее время Ната спокойна. Она занималась, работала, иногда встречалась с Иваном. Прочитав в газете об отъезде Раменова, она страшно рассердилась и не пошла на свидание с Карабутовым. Он сам прибежал к ней. Она раскричалась — требовала, чтобы он больше не смел подходить и не ждал ее в проходной…

Нина и Ната вышли из дома и расстались на углу следующей улицы как подруги.

Нина оглянулась. Ната была стройна в этом оригинальном комбинезоне, у нее длинные ноги, она идет легко, не качая бедрами, как будто ее учили походке. Впрочем, ведь это наша, простонародная манера держаться…

Ната тоже обернулась. Нина махнула ей рукой. Махнула рукой Ната. И вдруг побежала.

Нина глядела ей в спину. Ей показалось, что Ната смущена и расстроена, словно потерпела поражение. И у Нины было такое же ощущение.

«Смешная Ната, убеждает меня быть бдительной и не отпускать Георгия».

Нина верит мужу совершенно. Он — чистый человек, с чистой совестью. Все его творчество стоит на этой родниковой чистоте.

Нина знала людей разных. У нее была другая жизнь, в которой она была другой.

И в той жизни ей вс множестве встречались совсем другие люди, не такие, как теперь. Они искали ее взаимности, шутили с ней. Почему так было, словно люди с первого взгляда видели, что ей скучно… А он был человек с положением, видный специалист, инженер. Круг его знакомых — интересные люди. И все всегда подчеркнуто любезны с ней. Даже когда она сама заводила знакомства, про которые муж почти не знал, ей тоже попадались какие-то другие люди, не такие, как теперь. Даже в вагоне однажды за ней пытались ухаживать. Она потом винила себя. Каждый проявлял ей внимание, словно все чувствовали, что душа ее пуста.

И вдруг с Георгием весь мир стал чист, чисты люди, окружающие ее, чисты их взгляды, та же работа, что и прежде, стала любимей. Никто не просит у нее свиданий.

Она часто бывала теперь у Вохминцевых. Ольга уже вернулась из «декрета», работает, ребенка носит в ясли — прелесть мальчишка.

Назвали его Георгием, и Ольга смеясь говорила, что во всем виноваты Раменовы во время прошлогодней поездки. Из яслей Ольга идет на конный двор, седлает верховую лошадь и отправляется на участок. Приезжает в ясли кормить ребенка и забирает его после работы.

Сегодня Нина опять пойдет. Так интересно. Ольга кормит, пеленает. «Кукла живая, и мы с Ольгой играем…» Радость обеим. А приезжает Вохминцев и относится к ребенку очень серьезно, берет его бережно и, кажется, с ужасом смотрит, когда Ольга подбрасывает мальчишку.

— Пусть растет героем! — говорит она.

Георгий перед отъездом почти закончил «Красный крейсер». Ната сегодня увидела картину и глаз не отводила. Нина подумала, что про свое объяснение с Натой и про поцелуи — не скажет Георгию. Влюбленность — не преступление и не оскорбление, если любят чисто и с уважением. Впрочем, Георгий отлично знает…

Крейсер — не тот белый красавец, о форштевень которого была разбита бутылка шампанского и который, как живой, грандиозный зверь, спрыгнул из дока прямо в озеро, углубленное землечерпалками. Крейсер стал жить. Он ушел, и тысячи людей провожали его, как сына, на долгую и опасную службу.

А крейсер Георгия красен. Около него люди с огнем в руках, они пламенем закаляют его. Главный строитель тут же… Большое, бледное, обескровленное пятно, близкое зрителю, контрастирует с крейсером. А там, у электросварщиков, брызги огней обсыпают корабль, как бенгальские огни. Люди идут на палубу, скрываются в его глубинах, он как бы глотает их… Это те, о которых говорила Ната…

Георгия вызвали в Москву, телеграммы пришли в горком партии, в краевой союз художников, в крайком партии. Целый хор требований — немедленно Раменову выехать и привезти свои работы.

Пять тысяч рублей перевели Раменову, сразу же из края приехал директор музея, он же член правления Союза художников, прожил три дня, обсудил с Георгием, какие работы везти. Все было просто, без комиссии, споров, о которых говорила Гагарова. Новый город! Новая жизнь!

Директор художественного музея захохотал и обрадовался как ребенок, увидя «Сон крейсера».

— Что-то вроде песенки Вертинского! — сказал он и спел:

А когда придет бразильский крейсер,

Лейтенант расскажет вам про гейзер…

Он расскажет…

о лазури Ганга…

Но, боже упаси, никому не показывайте.

— У нас проще, чем вы думаете, — ответил Георгий.

Нина только по его рассказам знала, что такое Тихий океан, киты, акулы, косатки, кавасаки, трепанги, цветные медузы, огромные, как зонты, танцующие в глубине под скалами… Шантарские острова с каменными отвесами, плывущие под самолетом… Штормы в океане. И тишина… Лов осенней рыбы, побережье, заваленное драгоценной икрой. Стаи морских зверей, которые идут по морю, видны лишь их белые спины.

Раменов собирался недолго, завязывал свои картины, закрывал, упаковывал.

— То ли дело Шестакову — взял рукопись в портфель и поехал!

Георгий любит физическую работу, говорит, это родная сфера для художника.

Он только сожалел, что не осуществятся его намерения. В это лето хотел поплавать на крейсере, его приглашали моряки, он мог уйти на испытания и все поминал Владивосток, море, какое оно соленое, густосоленое, как он еще совсем юным немного плавал там, — запомнилось на всю жизнь. Не поплавал досыта. И на всю жизнь голоден остался, всегда тянет на море.

Редакция помещается в деревянном бараке во дворе нового пятиэтажного дома. Раменова сидела в редакции за своим маленьким столиком.

Под окном остановился «ГАЗ». Из машины вышел одетый в высокие желтые сапоги, в желтую кожаную куртку Владимир Федорович. На крыльце он вытер сапоги о половик.

Навстречу ему от стола с развернутой подшивкой газет оторвался молодой сотрудник в форме.

— Вы к редактору, товарищ Сапогов? Пожалуйста. Тарас Матвеевич у себя, я провожу вас.

— Нина Александровна! — воскликнул Сапогов как бы с удивлением и восторгом. Снял перчатки и подошел к ней.

У ее столика сидел плечистый светло-русый солдат. У него круглое лицо и огромные руки лезут из ссевшейся поблекшей гимнастерки. Он не встал при виде Сапогова.

’— Конечно, надо говорить «красивей», — видимо заканчивая разговор, сказала ему Раменова, — а не «красивей». — Она поднялась и подала руку Сапогову. Солдат сидел как ни в чем не бывало.

— Как же вы? Почему Георгий Николаевич уехал и даже не простился?

— Так получилось, Владимир Федорович, — вежливо ответила Нина.

— Ах вы, — с искренним упреком отозвался Сапогов. — Женя расстроилась…

Неслышно приоткрылась дверь. Редактор заметил, как сдержанно, с достоинством разговаривает Раменова. Тарас Матвеевич увел гостя в кабинет.

— Редкий случай, что вы заехали, — сказал он.

Обычно в стройтрест по всякому делу посылали корреспондентов. Еще сегодня звонили об одном неприятном читательском письме, на которое управление стройки давно не давало ответа. И вдруг сам управляющий явился с письмом.

Обсудив дело, он вышел с редактором и присел на опустевший стул около столика Нины Александровны.

— Евгения Васильевна позвонит вам сегодня… А я подскочу на стройку сталелитейного завода. Интересное новое дело начинается…

— Да…

— Ну да, теперь вы нас знать не захотите. Его ждет слава. Очень он развитый у вас парень!

Сапогов поиграл блестящими кожаными рукавицами, поднялся, не то хотел сказать что-то, не то ждал, что Нина заговорит сама.

Через минуту его машина закачалась на комьях глины под окнами. Маленький двор вокруг редакции во время дождей превращается в море грязи. Редакция тут временно. В непогоду дойти до нее от тротуара — целое событие. Сейчас жара, все засохло.

Редактор пригласил Раменову в кабинет. Сегодня в номер поставили новый фельетон Степанова. Заместитель редактора газеты, полноватый молодой политработник, — соавтор. Надо все выправить, перечитать еще несколько раз как следует.

Нина вышла, услышала, что в соседней комнате разговаривают сотрудники. Дверь открыта.

— Корреспондент «Правды» много говорил о низкой культуре строительных работ вообще и что-то про работу на участках… Видимо, подействовало на него.

— Да, он стал меняться. Был такой орала, гавкал по телефону…

— Корреспондент «Правды» вообще говорил много о стиле работы, о критике. Говорят, готовят целый ряд выступлений на эту тему. Сколько можно жить без критики. И, видите, сам приехал, привез письмо.

— Да, в нем есть перемена к лучшему. Какой вежливый. А раньше, бывало, здороваешься с ним — не отвечает и даже не заметит.

— Вообще-то он тип…

Никто, видимо, не предполагал, что Нина слышит.

— Вообще за ум взялся, — говорил соавтор фельетона.

— Вот его бы трахнуть.

Нине стыдно. Все знали, что она и Георгий бывают у Сапоговых. И при ней говорили о нем хорошо.

Нина сама замечала, что Сапогов стал сдержанней. Сегодня он так смотрел, словно раскаивается, хочет извиниться.

Она и прежде не знала, в чем выражалась его грубость с людьми, о которой иногда приходилось слышать. С ней и Георгием он и прежде был корректен.

В обеденный перерыв пошла в военную столовую. Получив борщ и котлеты, вышла на крыльцо. Ее ждал там белокурый рослый солдат.

— Я еще хочу узнать у вас, Нина Александровна, в каких случаях перед «ся» ставится мягкий знак?

Они шли среди пеньков по укрытому бревнами болоту. И от болота и от бревен шел жар.

— Вы в двухсотквартирном доме живете? А можно мне один раз зайти к вам, Нина Александровна, и посмотреть картины Георгия Николаевича?

— Пожалуйста, зайдите.

Солдат потер ладонью стриженый затылок.

— А ваш муж не рассердится?

— Нет, он не рассердится.

Солдат вошел в квартиру, пока Нина разогревала обед, смотрел картины в комнате. Студия была закрыта на ключ, и Нина никого не пускала туда.

— Познакомьте меня с товарищем Раменовым, — попросил солдат.

— Охотно…

Солдат понять не мог, дома ли Раменов. Ему хотелось поговорить с художником. В газете писали, что он уехал. Может быть, уже вернулся?

Они вместе пошли на работу. До конца дня Нина читала полосы, правила. Несколько раз ее вызывал редактор. Работа успокаивала, отвлекала от мыслей. Сегодня задержалась, не придется идти к Ольге.

***

Сапогов тоже задержался на работе.

— А я вам приказываю! — твердо и спокойно говорил он в трубку. — Вы слышите, слышите, закончить надо к пятнадцатому. Завтра я опять приеду и проверю лично. Цементом вы будете обеспечены. Значение объекта известно. Желаю успеха.

Он положил трубку. Огромная стройка жила. Работало множество людей на десятках строительных площадок. Строились деревянные и каменные жилые дома. Строились заводы.

Владимир Федорович подошел к углу и потрогал золоченую бахрому и кисти недавно полученного переходящего красного знамени. Оно стояло в углу кабинета, как бы напоминая о деле и о возможных успехах. А Сапогов думал о своем. Он приехал сюда недавно, послан из Москвы как хороший строитель.

Однажды в стройтресте шло собрание, и Сапогов беспощадно «распекал». Его голос так и сек виноватых. Народу было много, все в верхней одежде, сбились, стоят в проходе. И вдруг в самом зените своей ярости Сапогов увидел, что в дверь вошел редактор военной газеты и с ним Нина Раменова. У них было какое-то дело, и они, видимо, ждали и решили войти в зал послушать. Сапогов давно так не смущался. Он почувствовал, что краска залила ему щеки и уши. Он сбился, стал мямлить…

Никто ничего не понял, слава богу. Наверно, решили, что от ярости у него зашел ум за разум. Он постарался поскорее все закончить, закруглиться и говорил тише, сдержаннее. Сразу почувствовал, что из зала больше не веет обычной холодностью слушателей. Все стали внимательны. Им давно надоела вся эта грубость, окрики. Неужели оценили перемену? И не заметили смущения?

С тех пор Сапогов задумывается, нужно ли так орать, как это обычно делается. Георгий еще сказал ему однажды, что читал где-то записки адмирала. Тот учил молодых офицеров на кораблях никогда не кричать. «Вы всегда окажетесь в смешном положении перед своими подчиненными, если станете кричать. Они не будут вас уважать. Офицер, который кричит, позорит себя».

Но в наше время все кричат, так принято. Георгий рассказывал, что только нанайцы не любят, когда на них кричат. Нанайцы не любят!

У каждого — свои цели. Про Тишкова говорят, что он хороший семьянин. Дети у него учатся играть на пианино. Примерный папаша, ради детей лезет из кожи вон. Прямо признается, что приехал сюда, чтобы обеспечить им будущее, заработать как следует.

Теперь окружающие иронизируют над Сапоговым. Будто бы Петров говорит, что Раменова молодчина, положила предел порывам управляющего. Неужели Петров знает? Или, может быть, Петров ничего не знает и все это пустые разговоры?

У Георгия успехи, о нем даже «Правда» написала. Сапогов не желает уступать, работает с бешеной энергией. Он хочет, чтобы всегда в углу его кабинета стояло это красное знамя с бахромой и золотыми кистями. И он не хочет уступать Георгию ни в чем.

Сапогов был очень смущен после неудачной поездки на базар. Он видел, что Раменова не играет, что она вне себя от возмущения. Они были наедине, она рассердилась неподдельно.

Похоже, что она вообще хочет прекратить знакомство. А это обратило бы внимание Жени.

Через несколько дней после поездки на базар он спросил жену:

— Почему Раменовых не пригласишь?

— Я всегда с удовольствием! — ответила она.

— Пожалуйста, позвони сама Нине, он, как говорят, в таком творческом подъеме, что не выходит из студии и ее все время держит дома.

Евгения Васильевна звонила много раз. А Сапогов был очень заботлив. Он привез жене новую мебель, ее сделали в цехе краснодеревщики, которые готовили внутреннюю обшивку кают и гарнитуры для кораблей.

Пришла «Правда» с маленькой заметкой о Раменове. Но эта маленькая заметка была очень значительной.

«Надо действовать смелей! — решил Сапогов. — Нельзя стать посмешищем всего города!»

Теперь Георгий в отъезде. Удобное время. Сегодня, когда Сапогов появился в редакции, кажется, Нина была довольна. Так же спокойно, сдержанно надо действовать дальше. И, в конце концов, там, где неправ, надо отступить. Сапогов до сих пор еще не преодолел своего смущения, он понимал, что хватил лишку.

Солнце еще не заходило, длинный летний день. Кажется, сейчас самые длинные дни. Сапогов помнил, как в детстве, в деревне, в эти дни праздновали Ивана Купалу. Девушки плели венки, кидали их в воду. На празднике обливались из ведер. Он уже тогда был рослым мальчишкой. Но еще до Ивана Купалы далеко, а дни все идут на прибыль. Ждать сумерек не хочется, хотя после того, как солнце сядет, всегда лучше чувствуешь себя.

«Только вперед!»

Его машина остановилась у подъезда двухсотквартирного дома. Он вышел и отпустил машину.

Нина, сидя в комнате, слышала через открытое окно, что хлопнула дверца машины. Она вскочила как ужаленная, сообразив, что это может быть. Но она не кинулась к окну. Взглянула на себя в зеркало, взяла ключи и быстро вышла, захлопнув дверь.

Крупным шагом, тяжело дыша, как большой зверь, шагая через несколько ступеней, вверх по лестнице поднимался Сапогов.

Он неожиданно увидел Нину.

— Вы?.. А я к вам, мне очень, очень надо.

— Извините меня, но я должна идти. Скажите мне здесь.

— Я предпочел бы другую обстановку…

— Вы знаете, я очень спешу и не могу возвратиться. Пойдемте со мной, — сказала она с легким кокетством. — Проводите меня.

Он смутился, но делать нечего. И она заставила его идти по улице, при всех, с ней, когда еще не село солнце, когда еще были открыты магазины и на улицах люди. Все видели его смущение, как он, изменив торжественную осанку, откинув свою важность, чуть не путался в своих длинных ногах, краснея, наклонялся и говорил заискивающе, не обращая внимания на окружающих, спешил, стараясь поспеть за ней. Она вдруг резко поворачивалась, так, что он оказывался в неудобном положении. Она шла в магазин, и ему приходилось входить, — совсем неловко! Он не привык, чтобы с ним так обращались. Это человек, который всегда знал, что делает, куда идет… В глубине души он боялся, что обо всем донесут жене. Если он останется в ссоре с Ниной — тоже нехорошо.

Наконец он выбрал миг и остановился лицом к лицу с ней на углу, где вокруг никого не было.

— Я должен сказать вам совершенно честно. Даю вам честное слово, что я глубоко раскаиваюсь. Я не должен был вам тогда говорить. Извините меня, и помиримся… Правда, ехали мы тогда прекрасно, я всегда это буду помнить… Но простите, я больше никогда не скажу вам подобного.

Она посмотрела ему в глаза.

— Простите, — нежно сказал он.

И вдруг он почувствовал, как она обрадовалась. Это ощущение его не обманывало. Ага! Женщина остается женщиной. Двойной успех — избавление от опасности и шаг вперед!

Сапогов стал овладевать собой, к нему вернулась осанка и серьезность.

Нина сказала, что дальше он может не идти с ней, ей надо к портнихе.

Они простились.

Нина пришла домой озабоченной. Она заметила, как самодовольство вернулось к Сапогову. Обман был незримый, но все-таки это опять обман. Она ничего не имела бы против дружбы с ним. Но эти пошлые хитрости, уловки… Евгения Васильевна очаровательна, проста, добра. И глупо было бы рвать знакомство с ней. Если бы я к ним пришла сегодня? Нина представила, как Сапогова, с черными, сияющими от радости глазами, встретила бы ее.

Но если Сапогов не прекратит своих преследований, то она отомстит… Отомстит совсем не так, как представляет это Георгий.

А пока она ничего не хочет, кроме счастья с Георгием, только счастья, которое, как она знает, редко бывает. По-своему несчастны почти все ее подруги, с которыми она училась. Но у ее отца такой же спокойный характер, как и у нее, — и он прожил счастливо, и вместе с мамой они и сейчас живут хорошо. Она часто пишет им. С отцом у нее такая душевная близость, которая не может быть понятна никому из окружающих. Сейчас, когда нет Георгия, она часто думает об отце, вспоминает свое детство, юность, его влияние. И его несчастья, неудачи. Сейчас он на пенсии, и все спокойно. И неприятности не переменили его.

А Сапогов пришел домой. Оказалось, что жена только что звонила Раменовой. Сказала, что скучает. И все напрасно.

— Ну знаешь, это не зря! — вспыхнула Евгения Васильевна. — Вот уже несколько месяцев Раменовы явно не хотят к нам идти. И Нина разговаривала со мной как-то странно. Неужели и тут ты что-то натворил? Так всегда, когда я начинаю тебе верить… Тебе стоит дать по физиономии…

— Опять твоя глупая, невыносимая ревность, — ответил муж.

Утром Нина шла в редакцию без обычной радости. Что будет, если теперь начнутся звонки, ухаживания?

Она очень любит свою работу, свой столик. «Ухаживания», которых она опасается, заранее отравляют ей все. Он начнет приходить, сидеть у ее столика, говорить комплименты.

Она не любила никакого и ничьего влияния на свою жизнь. До сих пор редакция была для нее чудесным уголком свободного труда. Она решила сделать все возможное, чтобы отстоять свою свободу.

А в этот день в редакции опять говорили, что трест лучше работает.

— В самом деле, они набирают темпы, — сказал редактор, который никого и никогда зря не хвалил.

— Может быть, не весь трест, но управляющий, — не без язвительности, может быть нарочно для Нины, сказал кто-то из сотрудников.

«Ну разве это не отрава? Даже если он не приходит и не сидит у столика! Достаточно было одного посещения! Все знают, что Георгия нет!»

Из Москвы пришла телеграмма. Нина ходила на почту, она просила мужа телеграфировать ей до востребования. Это не телеграмма, а драгоценность. Как отрубило все неприятные ощущения!

ГЛАВА XVII

Восемь дней прошло после выезда Георгия из Москвы. Нина никому не сказала ни слова о его телеграмме.

На день его приезда она отпросилась с работы. С утра ждала и прибрала квартиру, выкупалась, сходила в парикмахерскую и уехала на автобусе на вокзал.

В редакции все удивились, зачем ей понадобился выходной. Такого никогда не бывало. Молодежь попыталась пуститься в догадки, но ничего не могли придумать. Остроты повисли в воздухе.

Нина с цветами в руках ждала на перроне. В глубине тайги слышался паровозный гудок. Георгий ехал.

Вокзал был новый, бревенчатый, почти в десяти километрах от города среди березового леса. Кое-где на отрогах сопок гнездились липовые рощи. Железная дорога только проведена, ее строители каким-то чудом сохранили все это.

Нина, внешне спокойная, ходила и смотрела на лес. В нем было что-то вечное, сильное и глубоко родное ей.

Георгий сошел с поезда почти без вещей, но с каким-то новым альбомом.

— А где же твой багаж?

— Картины? Все осталось в Москве.

— Ты поступаешь?

— Нет… Расскажу.

— Будет выставка?

— Да, кое-что у меня обещали взять… А тут московские зарисовки, — сказал он, показывая на альбом и целуя Нину еще раз. Он такой здоровый, сильный, высокий — кажется, стал выше в Москве.

— С успехом?

— Не совсем! Но… пользы много… Пойдем домой пешком. Чемоданчик у меня легкий. Я тебе привез все, что ты просила, чулки купил на Серпуховке, выстоял в очереди, материал на платье в универмаге на Петровке. Я каждое утро ходил в очереди, как на службу, Гагарова мною руководила, а я потом на память рисовал жанровые сцены из московской жизни. Еще типы Островского сохранились, только с современным оттенком.

— Ты у Гагаровых останавливался?

— Нет, у меня был номер в гостинице. Картины поместили в маленьком зале, в одной из комнат Союза и вскоре устроили просмотр. А ты знаешь, кто со мной вместе ехал из Москвы? Барабаш. А туда я ехал в одном вагоне с директором нефтеперегонного завода, и он всю дорогу развлекал анекдотами. Говорит, что только в вагоне отдыхает.

Они шли по дороге, по которой последний раз возвращались зимой, проводив Алису Гагарову. Теперь березники в листве. На горах — синяя зелень елей.

Теперь лес в зелени. На широкой просеке местами пеньки и коряги, потом идет участок чистый, с обнаженной глиной, желтой и яркой. Тут работали лопатами и машинами. Оставленный трактор-каток стоит посреди дороги. Дальше участки мощены. Около глубоких траншей, выкопанных еще в прошлом году, разбросаны огромные цементные звенья будущих канализационных линий.

— Встретила меня Алиса Львовна и представитель Союза. И сразу закрутились московские дела. Они все-таки умеют работать там…

А лес темнел, казалось, что стены берез и лиственниц сдвигались выше. Тут лес не тронут. Сапогов теперь пытался сохранить все для будущего города.

Нине казалось, что она отдыхает душой, сердце ее согревалось. Она шла рядом с любимым и слушала его рассказы. За дни разлуки она привыкла к напряжению. Горько женское одиночество, не дай бог никому.

Длинный летний вечер, когда солнце долго не заходит, кажется, что остановилось.

— Ты знаешь, что случилось со мной в Москве? Я вдруг почувствовал, что когда-нибудь буду жить там. Я люблю здесь все, но мне кажется, что меня там ждет что-то в будущем, я не знаю — что. Может быть, неприятности, — пошутил он.

Нина потускнела. Это напоминало ее думы — вечерами в одиночестве. Их ощущения в разлуке были одинаковы.

— Москва — это огромный мир, даже не город, а именно целый мир. Не знаю, хорошо это или плохо, но мы когда-нибудь будем с тобой там жить. Когда-нибудь…

Он приехал какой-то странный, — кажется, голова его еще в Москве.

— А что же с учением?

— Я, кажется, мог бы поступить. Сейчас творческие союзы стремятся привлекать в искусство и литературу новые силы. Стараются выдвигать молодежь. Но пока культура вся лишь в Москве, и это, знаешь, заметно. По дороге, во всех городах я покупал газеты, читал их, и какая-то все скука, тоска. Кое-что — интересно, а кое-что везде и всюду пишется одинаковое. И я вспомнил… Как мы с тобой ехали сюда…

— А что же с учением? — еще раз спросила Нина.

— Как бы тебе сказать. Пока ничего. Обещали поддержать. Но должны все обсудить, решить, выяснить, — и только, видимо, на будущий год… Предлагали мне пожить в Москве, похлопотать самому, чтобы приняли без экзаменов. Но я отказался, сказал, что поеду домой готовиться и работать. Я побывал в общежитии студентов — невесело мне стало. Живут они… Вспомнил я мою студию, город наш, наших людей, природу… Ты думаешь, я о комфорте вспомнил? О выгодах пожалел? Нет! Студия — это работа, жизнь здесь — это необходимые знания. Я могу выражать себя как хочу… Словом, возможности у меня огромные во всех отношениях по сравнению с моими московскими сверстниками. Их учат прекрасные профессора. Очень много они рисуют, пишут, в музеях, на выставках копируют. Они — ученые. Они знают все школы, направления, но все это их как бы и ограничивает. Ты не думай, пожалуйста, что я зазнался или учиться не хочу. Надо учиться. И я буду честно готовиться, чтобы без всякого блата и без скидки на «путевку» из нового города поступать в институт. Как ты думаешь, ведь это надо?

— Конечно.

— Я прежде всего хочу этого для будущего. И для тебя.

— Да?

— Ну вот теперь я тебе расскажу, как меня приняли. Долго мы не могли найти человека, который должен все решить со мной. Искали его дня три. Его фамилия Лень-Лобунов. Нет его ни дома, ни на работе. Занят. Телефоны не отвечают. Тогда муж Алисы взял на себя роль гида. «Едемте в ресторан ЦДЛ». Приехали. Лень-Лобунов сидит с компанией. Вот он! Его ищут, наверно, сотни людей по разным делам, всюду говорят, что он занят, загружен работой. Он за столом очень радушным оказался, доступным и хлебосольным. Сидел там целые часы за пустыми разговорами… Но я как-то был настороже, и мне все это не очень нравилось. Перед этим я один раз звонил ему на квартиру, и какой-то мужской голос ответил, сказал, что я ошибся, а когда я переспросил, то он меня обругал так, что хоть Барабашке впору. И когда я услыхал его голос в ЦДЛ, то мне показалось, что это он сам со мной по телефону разговаривал. Я к этому еще не привык… Лобунов заявил, что все можно сделать, и тут же за столом мы сразу обо всем сговорились. Но между прочим он сказал, что я рано приехал, что надо было вызвать меня месяца через два, а до того прислать работы, что комиссия у них не скоро соберется. И велел мне ехать домой и ждать нового вызова. Поэтому я и возвратился так рано… Буду ждать… Ах, Лень! Но чтобы не зря я приехал, решили устроить предварительный просмотр.

Георгий задумался. Ему не хотелось рассказывать жене всего, чтобы зря не расстраивать ее.

— Просмотр для меня был очень важен. И то, что мы решили там за столом, показалось мне, сейчас важнее сделать, чем поступать учиться. Я надеялся, что услышу отзывы, люди приедут, художники. Я попросил, чтобы некоторые любимые мною мастера приехали. Но Лобунов как-то иронически к этому отнесся и ничего не сказал. Я понял, что все они мало доступны и очень загружены всяким делом. Может быть, точно так же, как сам Лобунов… Осенью предполагается выставка, и Лобунов обещал, что до того мои работы надо обсудить и к этой выставке они меня еще раз вызовут. Сказал, что не надо было лезть в Москву раньше времени, мог бы прислать работы через Союз художников. Это уж он потом погрубей в Союзе сказал. Сделал кому-то замечание, что меня рано вызвали. Ну пусть… Я буду дома и работать буду, дело пусть там движется само. Не хлопотать же мне, не бегать и расхваливать себя.

Москва, знаешь, мне показалась зеленой, чудо какое-то, город-курорт, всюду садят цветы и деревья, воздух хороший. Москвичи деятельны и внимательны. Но если приглядеться, то жизнь их страшная, может показаться нездоровой. Но много, много делают они. Есть там художники-бессребреники, бесконечно преданные труду. У меня очень интересные встречи были.

— Там, наверно, очень интересное общество у Гагаровых.

— Да, но общество это иногда производит на новичка анекдотическое впечатление. Кажется сатирой на общество, театром комедии. Так не стесняются люди выказывать слабости, пристрастия, желания, нервничают. Но я сужу по делу. А работать они умеют, дело свое каждый знает хорошо. И даже поразительны некоторые их творения…

— А муж Алисы Львовны как тебе показался?

— Характер у него неровный. Алиса Львовна, как там выражаются, «дралась» за меня повсюду. Видимо, она дала толчок заметке в «Правде». Знаешь, стыдно этому радоваться, но все началось с газеты. Гагарова очень симпатичная, и все относятся к ней с большим уважением. Сплетни тебе привез. В Алису Гагарову безнадежно влюблен один известный кинодеятель. Ты удивишься, если я назову тебе фамилию. Человек очень разносторонний. И этот серьезный человек всюду преследует ее как мальчишка, ждет ее на углу дома, подъезжает на машине, звонит постоянно. И она говорит, что это продолжается уже не первый год, что она не может от него отделаться, что он ей надоел. Она меня познакомила с этим Мишей. Он красивый и на вид приятный человек, хотя Гагаров бог знает в чем его винит. В самом деле, в нем есть что-то обаятельное. Только почти лысый, хотя и молод довольно. Говорят, что все деятели кино лысеют необычайно рано…

— Почему?

— Есть две причины!

— Ах, будет тебе!..

— Алиса заставила его позировать, я сделал несколько рисунков и все оставил там. Их у меня из рук вырвали в редакции журнала. Пойдут какие-то статьи о нем. Этот Миша хочет уйти от жены, бросить из-за Алисы детей, просит ее развестись с мужем. Она говорит, что у нее голова разламывается, что ей все это мешает жить и работать, что она вечно расстроена… Но она жалеет этого человека, очень уважает, но не любит. Сейчас она пишет о нем книгу. Он красавец мужчина в самом деле — стройный, высокий, рука как стальная. Но Гагарова любит своего мужа. И он талантлив. Очень оригинальный график.

Нина все это слушала как бы с некоторым недоверием, словно Георгий не во всем там разобрался как следует или у нее были какие-то другие, веские доводы.

— А работы Лень-Лобунова? — спросила она.

— Последние его работы — портреты, правительственные собрания. Он тоже много работает, совмещает общественные обязанности со своим делом. Я был у него. Но, откровенно говоря, мне его картины не нравятся, все это мундиры, ордена, заседания. Хотя и характеры ему даются, и он техникой владеет. У него есть что-то свое. Пишет пейзажи, и очень хорошие, тамошние, центральных областей. А в самом есть что-то грубое, самоуверенность во всем. Художники его хвалят — не знаю, искренне ли, уверяют, что он очень энергичен, полная противоположность своей фамилии… А мне показался он по службе чиновником суровым и в то же время этаким вальяжно-покровительственным. Как мастер? Двадцать лет он живет одним и тем же. Чувствует ли он идеи, ради которых творит, или это у него все по инерции — не поймешь! Какое-то насаждение табеля о рангах в живописи… Он руку подает так, что твою руку отведет прочь, словно от тебя пахнет чем-то дурным… А пишет вождей… Вот муж Алисы показал мне интересные работы. Гравюры его антифашистские — самый трезвый реализм, осознанность цели, отчетливость мышления, мастерство. Он говорит, что сейчас нужно для борьбы против фашизма реалистическое искусство. И нужна сатира. Следует приучать народ к тому, что грянет война, польется кровь и что пощады врагу не надо давать… Иногда они спорят с поклонником Алисы. Тот бывает у них, но изредка. Да, у Гагарова гравюры на линолеуме хороши. И он прав — нужен реализм. Он каждую свою мысль излагает с замечательной ясностью. Только усваивай.

— Ну а просмотр?

— На просмотре был Сергей Герасимов, разговаривал со мной. Еще несколько художников.

Георгию не хотелось рассказывать всего. В числе других на просмотр приехала очень старая немка-эмигрантка. У нее больные ноги. Смотрела картины, улыбалась не то сочувственно, не то саркастически. Долго стояла у каждого пейзажа. Видит она плохо и почти совершенно глухая. Обошла Георгия со всех сторон и со странной улыбкой осмотрела его. Тряхнув головой, словно на ней были девичьи кудри, отошла прочь.

Через некоторое время сказала:

— Эту выставку можно показывать и в фашистской Германии! И сам Раменов, — продолжала старуха, с трудом ворочая языком, но громко, — и сам Раменов кажется мне похожим на современного баварского молодчика… А разве я что-то плохое сказала? — осклабясь, спросила она. — Теперь же «они» наши друзья!

— Вы старая дура! — сказала ей Алиса по-немецки.

— Да? — улыбнулась немка. — Я вас не слышу. — Она протянула ей свой аппарат с микрофоном.

— Выживаете из ума! — раздраженно продолжала Алиса. — Вы понимаете, что вы говорите?

— Да, понимаю.

— Вы позволили себе большую бестактность.

— Что? — еще раз протянула аппарат старуха.

— Вы ставите всех в неудобное положение.

Сбился народ. Никто не понимал, о чем они говорят. Алиса дрожала от негодования.

— Ну разве можно в такое время писать орехи? — пожав плечами, проговорила немка по-русски.

— Все можно! Подумайте! — Алиса постучала себе по голове.

Раменов обмер, услыхав такой разговор. Но он сдержался. Потом Алиса и ее муж очень хвалили его за твердость характера, сказали, что старуха всюду ездит и сует свой нос, ее не надо слушать. Алиса перевела Раменову весь свой разговор со старухой. «Она, видимо, хотела сказать, что на ваших работах есть знак какой-то аполитичности. Конечно, она понимает все по-своему, она травмированный человек, фашисты били ее, сломали ей плечо…»

У входа в зал, где устраивался просмотр, Лень-Лобунов обнял Раменова.

— Мы поддержим тебя! — сказал он и похлопал Георгия по плечу. — Крепкий сибиряк! Герасимов похвалил тебя!

Он увел Раменова в свой кабинет.

— Только приехал ты не вовремя, — что тебе не сиделось!

— Но я же говорю вам, — раздраженно ответил Георгий, — меня вызвали, я не сам же ехал! Зачем вы повторяете мне: «Рано, рано!»?

— Да, тебя вызвали, мы всё оплатим, это пустяки! Еще раз приедешь. Побываешь в столице за год два раза.

А немка, выходя с просмотра, еще что-то яростно воскликнула и притопнула ногой в коридоре.

Раменов сказал Лобунову, какие суждения пришлось ему услышать.

— Кто это сказал про Германию? — яростно спросил Лень. — Эта немка? Она? Что ты слушаешь эту старую… Нечего ее слушать! И кто ее пригласил? Я удивляюсь! Кто посмел?

Немка долго не отпускала Алису, говорила, что не чувствует революционного художника. «Где его ненависть? Борьба? В чем она? Где «баррикады»? Как можно сильному человеку прощать бездействие!»

Алиса ответила, что у них нет там никаких баррикад, они строят новую жизнь, совсем не сидят без дела: у них романтика созидания и освоения природы, и надо совершенно потерять способность мыслить, чтобы пороть такую чушь.

— Я не понимаю, во что вырождается у вас революционное искусство!

Лень-Лобунов тоже сказал, что надо более отчетливо акцентировать современность…

Но во всех этих суждениях для Раменова было и что-то полезное. Даже в том, что говорила немка. Хотя она и больна, и оскорблена, и понимать ничего не хочет, что делается вокруг.

Он почувствовал, что в мире в самом деле идет ожесточенная борьба.

Вспомнил, как секретарь горкома Петров включил приемник и заставил его слушать вражескую пропаганду. Очень тактичный, осторожный, он тоже напоминал о том, как неспокойно в мире.

— Что ты задумался так печально? — спросила Нина.

— Я еще много-много буду тебе рассказывать… Но сразу как-то не хочется.

— А что Барабашка?

— А Барабашка потешал меня всю дорогу и спрашивал, где инженеры нашли нанайцев, когда проводили дорогу от Москвы до Владивостока.

«…Гошка, а почему в Москве девки шибко гуляют с мужиками? Молоденькая, а идет со стариком…»

«Вот неправда», — отвечал Раменов.

«Фу, какой неправда! Чистая правда! Наша раньше был такой закон, а теперь нету. Старший брат себе жену взял. Если есть еще братья, то его жена будет общая. Младший брат может с ней спать. К нам приезжал ученый из Ленинграда, сказал — Энгельс про этот закон писал в книге. Чё, правда, Гошка, на Москве такой закон теперь тоже есть?»

«А если у мужа старший брат? — спросил Георгий. — Что ваш закон тогда?»

«А старший брат не может. Знаешь, почему? Чем старше — тем хуже. А молодой спит, не портит. Моя думал, на Москве надо такой закон делать. Как женил старик, молодой баба брал, его молодой брат можно гулять. А теперь наши все братья, все народы Советского Союза? Братья? Правда, нет ли? Говори, Гошка, не ври! Черный человек, белый, рыжий, эвен, ненец, нанаец, русский — все одинаковы?»

«Конечно, братья! Только ты не такой дурак, как прикидываешься».

«И ты, Гошка, тоже не дурак! Понимай, ты — русский. Для всех рас и народов старший брат. Старший? Да?»

«Да».

«Ну вот! Конечно, моя только маленько критикую. Моя свои дочери есть, парни тоже есть… Моя хочу старый закон гонять совсем, Гошка, на партию вступаю скоро. Моя буду коммунист. Моя старый закон гоняю, а его обратно полезет? Черта тебе!»

Еще Барабашка жаловался, что много развелось хулиганов.

— А как ты думаешь, — вдруг спросил Георгий у жены, — Есенин помогает в борьбе с фашистами и в построении нового мира?

— У тебя были на эту тему неприятные разговоры?

— Да…

— Может быть, не меньше, чем Маяковский.

— Я бы чуть-чуть хотел походить на Есенина. Есть люди, которые возмутились, увидя мои «орехи».

Теперь они шли там, где в прошлый раз, зимой, качаясь на сугробах, их перегнала машина Сапогова. Сейчас на просеке пусто. Автобусы едут старой дорогой, и там пассажиры шагают длинной вереницей пешком. Все, кто не попал на автобус.

— А как Сапогов тут себя вел?

— Я потом тебе расскажу. Сейчас так хорошо.

— Ну вот, о чем это я говорил? О москвичах? Да… они… много читают, знают друг друга, осведомлены обо всем, очень насторожены сейчас. И смотрят на Германию, как мы тут на Японию. Видимо, тайно происходит перевооружение, подготовка. Но немке об этом в микрофон никто кричать не будет…

— Какой немке? — удивилась Нина.

— Я потом тебе все расскажу… В Москве жизнь бурлит. А я, знаешь, вдруг вспомнил наш город, леса, осенний лов рыбы, поиски нефти, первооткрывателей…

Вдали, через просеку, с холма, видны стали кварталы кирпичных домов, похожие издали на фундамент среди леса.

Нина взяла Георгия за руку, прислонилась к плечу и стала рассказывать, какой прекрасный ребенок у Ольги. Ей не хотелось входить в город…

Утром лил дождь.

— В чем-то немка права, а в чем-то ошибается! — говорил Георгий. Она ему покоя не давала. — Когда я пишу березу, я уж такого благоговения, как москвичи или волжане, не испытываю. Я больше люблю кедр. Но и для меня береза не просто береза. Это чувство. Вечное, как чувство любви…

— Она стара, а в старости говорят о болезнях.

— Я сначала не обиделся на нее. Даже приятно было, как внимание… Какой у старухи темперамент! Но теперь, когда я вижу жизнь здесь… Жизнь сложна… А для нее существует только красное и черное. Когда начнется борьба, придется вспомнить и Есенина с его березами. Березы будут драться. И тут мои первооткрыватели с Переминым предупреждают: не шутите!

— Она, может быть, понимает это, — недобро усмехнулась Нина.

— Но человек не ради культа ненависти пойдет драться. Не может быть ненависть ради ненависти. Красное будет драться с черным за солнечный мир справедливости, за чистые воды и чистый воздух…

Издалека все таланты кажутся идеалом. Поэтому при встрече с ними нередко разочаровываешься, как в людях. Может быть, такие же впечатления в свое время оставались от Гогена или Саврасова…

Георгий пошел в парикмахерскую и встретил там Нату. Она взвизгнула громко и поцеловала его при всех.

— Ты ревнуешь меня к Нате? — спросил Георгий, возвратившись выстриженный и надушенный.

Внутренний мир Нины был так полон в это утро, что ей, казалось, ни до чего нет дела. Но неужели может быть война?

Георгий сказал, что Ната хочет прийти к нему.

— Прекрасная модель. И забавная, приятная… Я даже соскучился по ней…

— Вы теперь знаменитость? — спрашивала Ната, стоя на другой день в его студии.

— Нет. Я только хочу ехать учиться.

— А зачем вам учиться?

— Меня постигла неудача, Ната.

Он рассказал ей историю со старым кладбищем и со своей картиной о нем.

— Я почувствовал — надо учиться…

— Так вы из-за меня пострадали? — всплеснула руками Ната. — Мама моя говорит про вас, что вы не побоялись никого и пошли один на всех и заступились. А вы знаете, что кладбище рыть перестали? Мама говорит, что вам за это бог даст счастье. Это она говорит, как верующая. Вообще маме моей вы очень нравитесь. А народ ругает вас, и художники на базаре всем рассказывают, что вы реакционер и хотите восстановления религии, игнорируете решения партии и правительства. Что вы — за кулачество, за кулацкие обычаи. Но приезжал мой братишка из армии и всем этим настроениям дал отпор. Он пригрозил двинуть этому пьянице на базаре по зубам, а потом показал ему газету «Правду», где про вас написано. Он эту газету всюду носит с собой.

ГЛАВА XVIII

— Гагаров сказал мне про себя: «Я хочу быть смелым. И я тренируюсь. Я учусь стрелять и очень сожалею теперь, что не служил на действительной». Он уверял меня и Алису, когда узнал, что я рисовал ее поклонника, что этот знаменитый деятель способен на предательство и сговор с фашистами. Может быть, говорил из ревности. Алиса рукой махнула и засмеялась…

Молчание Нины показалось на миг подозрительным.

— Лобунов привез меня к себе. Его снимали для кино. Он поставил меня перед огромной картиной, снял пиджак, взял кисть, гордо поднял голову, брюхо у него под белой рубахой — как таз или барабан. Оператор стал снимать нас. Лобунов воспитывает молодого художника из Сибири. И видел я на квартире художника Степчукова… о котором я тебе говорил. Это знаменитость… Помнишь его «Буденновцев», «Чкалова», «Самолеты в Тушино»? Показал он мне полотно маленькое. Равнина, лес, озеро. Когда я ехал в Москву, то на севере, около Галича, видел что-то подобное. Там северные еловые леса, черные и остроголовые, как частоколы. И озера. И церкви старинные на холмах. У Степчукова, над просторным озером — старинная церковь, белая, строгая, маленькая, как крепостца. Теперь я, может быть, путаю, что я видел у него, что под Галичем, но чувствую эту картину всей душой. Я подумал, что это вид перед войной, перед страшной войной. Художник чувствует ее приближение.

— Но современно ли это? Не принадлежит ли только прошлому?

— Можно ли с таким чувством написать, например, тракторы? Наши бесконечные поля? Можно, надо почувствовать только… Может быть, художники еще не «обжили» тракторов, не привыкли к ним, хотя скоро трактор будет всюду, как в старой жизни бричка, тройка, дуга… У Степчукова в картине изображена церковь, но много современного чувства.

— Это Шестаков тебя совратил.

— Я тоже хочу изучать старину, церкви, часовни. Надо это знать… И еще я мечтаю перечитать всего Шекспира. У отца был Шекспир, а я никогда не хотел его читать. После Москвы всегда чувствуешь себя неучем… Степчуков подошел ко мне на просмотре, высокий, пожилой уже, и спросил: нравится ли мне наш новый город. «Да», — ответил я. Потом повез меня к себе, стал расспрашивать о новом городе. Сказал: «Я не чувствую по вашим рассказам его красоты. То, о чем вы говорите, это сцены уничтожения природы. Не могут же люди уничтожить природу и столетиями любоваться этим? Кстати, какие уборные в вашем новом городе? По уборным познается культура страны. Не миритесь, — сказал он, — воюйте! Художник нужен в таком месте. Что вы делаете для своего города?» У него есть цикл о Магнитогорске, «потрясающе», как выражаются в Москве. На голых холмах желтая от солнца трава, желтая холмистая степь. Жара… а вдали, как оазис, завод в зелени. Писано с каким-то особенным, свежим чувством. Он любит эти тона, и гамма их необычайно широка… он достигает артистизма в оттенках желтого. Даже для контрастов находит оттенки. Мне неудобно было тыкаться носом в полотно, хотя я уж потом подумал, что нечего было стесняться… Жена у Степанчукова очень приветливая. Студии у него нет, он работает в деревне, снимает комнату в избе колхозника. Очень хороша у него «Колонна грузовиков». И еще «Шоферы в столовой»…

В половине седьмого Георгий пришел из студии, быстро включил радио. «Московское время 23 часа 30 минут», — послышался голос диктора. Чередуясь, долго читали мужской и женский голоса. Потом послышались гудки автомобилей на Красной площади, переборы древних курантов и тяжелые удары — бой часов.

— Мы сдавлены со всех сторон, — сказал Георгий, когда передача закончилась. — Обруч, которым нас душат, надо бы разорвать. Я хочу в Египет, в Южную Америку, на Кокосовые острова… Видеть мир. Никто из нас, кажется, не мечтает об этом, но чувствуют все…

Георгий поднялся.

— Знаешь, кстати, у Лобунова есть собака, огромная овчарка. Он выводит ее гулять. От городской, комнатной жизни собака эта носом «оглохла», нюх ее притупился. Роскошный зверь стал комнатным украшением. Она родилась и выросла в комнатах. Лобунов звал ее из-за куста. Волк не мог его найти, кинулся, когда его увидел. Собака молодая, прыгает, а найти не может, хотя хозяин рядом. Вот собаки городские! Хозяина не узнают иначе как в лицо…

ГЛАВА XIX

Белокорые стволы ильмов. Их веселая листва плотная и густая.

В подлеске — сирень и черемуха.

Вохминцев когда-то смеялся над Георгием. Нашел помещичьи сады! Это же тайга! Вот фантазер! Впрочем, и Вохминцеву пришлось согласиться, что похоже на древние, запущенные сады. Жена его Ольга одернула тогда, она любила слушать Раменова и удивлялась, как ее деловой муж не понимает поэтичности фантазий художника.

А теперь по этому лесу, по широкой прокатанной дороге, уходившей в таинственную чащу, сиявшую в столбах лучей, брели с двухколесной тележкой Ната, Нина и Георгий.

Георгий в оглоблях… Две собаки бегут впереди. Солнце, небо, голубой водный поток.

Георгий подумал, что надо написать триптих, три пятна: «Желтое», «Зеленое» и «Голубое»…

Солнце светит через зеленую крышу, его лучи кажутся тусклыми, но весь лес наполнен его летним торжествующим сиянием, как бывает перед Иваном Купа-лой. Жарко.

Ната и Нина, как колдуньи, как оборотни, русалки… Только что купались в ледяной воде речки.

А вдали слышался глухой стук топора.

— Кто-то рубит дерево.

— Если бы в тайге, подальше от города, я подумал бы, что бродяга… Мы когда с Барабашкой путешествовали, также кто-то рубил дерево.

— Ночью? — спросила Ната.

— Да, ночью.

— Они рубят ночью… А это краснодеревщики здесь лес портят. Они сюда приходят, чтобы потом заниматься спекуляцией. Да, да… Войдите в индивидуальный поселок, загляните в дома. Какая там мебель… Есть — красного дерева, ясень, дуб… Все лучшие сорта берут здесь, на этой речке. На заводе мастера делают облицовку для кают, мебель очень хорошую… Знаете, как на крейсере кают-компания обставлена? Я бы хотела иметь такую квартиру когда-нибудь.

— Я тоже думала, почему не отделывают квартиры, как каюты… — отозвалась Нина.

Колесо тележки ударилось обо что-то.

— Заговорились!

— Георгий Николаевич! Ай-яй!

Колесо врезалось между двух пней и застряло.

— У нас в городе на стройках почти нет воровства… Строительных материалов много, — они здесь же производятся, и прорабы рабочим всё дают даром. По понятиям приезжающих командировочных это тоже воровство. А людям просто не запрещают работать от зари до зари… каждый возводит себе дом. А потом каждый хочет обставиться. Видите, везде пеньки, — показала Ната, — скоро весь этот парк превратится в мебель. Правда? А в газетах все пишут, что тут будет лучший в Советском Союзе парк на площади в сотни гектаров и к нему будет примыкать лесная зона отдыха в пять тысяч гектаров… Что же это, подвиг или грабеж? А стоят тысячи домов…

Удары топора становились все громче.

— Какой-то здоровила вкалывает средь бела дня! Как он не боится. Ведь тут где-то оранжерея близко…

Нина и Ната в резиновых тапках и в мужских бумажных брюках, в майках с длинными рукавами, Ната — в красной, Нина — в белой. Лица полуприкрыты белыми платками. И Георгий, чтобы не заела мошка, с белым полотенцем на голове.

Ната пришла накануне и сказала:

— Лесозавод перестал продавать макаронник, едемте за сушняком на речку, я буду рубить, а Георгий Николаевич пусть пишет красоту природы.

— Правда! У нас будут настоящие дрова! — обрадовалась Нина. — А то живем в тайге, а топим отходами…

Она любила треск настоящих поленьев в плите.

— А папа говорит, что макаронник и строительные доски лучше горят в плите. А для печки тяжелые поленья нужны, лиственница.

Тележка выкатилась на поляну. Удары топора теперь совсем близки.

— Вот, гад, вкалывает! Что значит — для себя работает, буржуй, недобиток! — возмущалась Ната. — Вон он! Полюбуйтесь!

Какой-то высокий плечистый человек, обмотав голову тряпьем, рубил корявое старое дерево.

— Э-эй! — крикнула Ната и пригрозила ему. — Гад! Зачем ему такое старье понадобилось! Наверно, какая-то особая порода.

Человек был довольно далеко и, видимо, ничего не расслышал.

— Вид какой важный! На самого Петрова похож, базарник!

Собаки насторожились и вдруг сорвались и кинулись через поляну. Ната заложила пальцы в рот, свистнула. Собаки вернулись с виноватым видом.

В километре от поляны нарубили сухих бревен, навалили на тележку огромную гору, длинные концы выдавались далеко; воз в два раза длинней тележки. Ната подпрягла в помощь Георгию двух ездовых собак и вместе с Ниной подхватывала колеса, когда увязали в руслах ручьев. Топор незнакомца стих, но едва подъехали к полянке, как стук возобновился.

— Надо пойти поглядеть на гада! В парковой зоне рубит деревья! — сказала Ната.

Собаки в веревочных постромках залезли в тень под тележку. Ната, Нина и Георгий пошли к рубщику. На его белой рубашке по спине — темные полосы от пота.

— Взмок, бедняга!

— Товарищ Петров! — остолбенел Георгий, когда рубщик, почувствовав, что кто-то близко, обернулся.

В самом деле, это был первый секретарь горкома.

— Тяжелая работа, товарищ Петров, — меняясь в лице, сказала Ната. Нина смутилась еще сильней Наты.

Георгий взял из его рук топор. Петров покорно отдал и смотрел на художника с ревностью. Георгий понял. Несколько раз ударил и возвратил топор.

— Вот хорошо вы сделали! — шепнула Ната.

— Что, помог?

— Нет, что топор отдали…

— Для кого вы так стараетесь, товарищ Петров? — спросила Ната.

— Для оранжереи. Видите крышу оранжереи. Там работает моя жена. Пойдемте к ней, я вас познакомлю. Мы хотим это все расчистить. Идемте к нам чай пить…

— А как вас стимулируют за это? — спросила Ната.

— Меня не стимулируют…

— Зачем же вы так стараетесь?

Секретарь горкома нахмурился, но ничего не ответил. Тысячу ударов запланировал. Сделал только 275! Недовыполнил! Гибнешь, мускулы вянут!

Жена Петрова, высокая, моложавая Валентина Васильевна Прозорова, как слыхал Георгий, во время гражданской войны работала в штабе Южного фронта.

Она вежливая, сдержанная. Показала оранжереи. Пригласила гостей пить чай. За столом ее темные глаза смягчились.

Георгий рассказывал о Москве.

— Я хотел искать встречи с вами, — говорил он. — Я хочу сделать невозможное… Надо преобразить наш город, и я готов отдать на это все силы…

Петров заметил, что Георгий опять как пьяный сегодня.

— У меня в голове складывается целый план. Я подумал: кто я? зачем я тут? Один художник в Москве спросил меня: «Что вы делаете для своего города?» А что я делаю? И я посмотрел на наш город взглядом оттуда. Они видят в нас свой идеал… Допустят ли меня к планам города, к проектированию? Природа для будущего нам нужна во всем богатстве и красоте… Допустят ли меня в круг тех, кто проектирует…

— Проектируют в Ленинграде…

— Я знаю! И я боюсь, все ли благополучно там с проектами. На это нужны средства. Мне дадут командировку от Союза художников, я поеду, если будет нужно. Теперь, когда все покупают здесь мои картины, у меня есть деньги. Я не буду просить у государства…

Петров понурился.

— И выбросьте из города всю мишуру, эти дикие вазы. Лучше без украшений, оставим место для подлинных вещей. Вот я слыхал, что вы хотите купить в Москве «Девушку с копьем», копию той статуи, что теперь всюду ставят. А ведь это пошлость!

Петров вдруг оживился.

«Если войны не будет! — подумал он. — А вдруг ее на самом деле не будет?»

Георгий сказал, что очень хочет учиться, но никогда не расстанется с этим городом, не уедет из него…

— Здесь вырастут люди будущего. Вот такие, как Ната. Как друг мой Барабашка, который хотя и говорит, что спорт надо запретить, что миллионы людей здоровых размахивают с утра руками и бьют мяч, и бегают, а на полях и огородах работать некому…

…Ната и Нина шли, толкая бревна.

— Вот если товарищ Петров попадет в трудные условия, ему уже будет все привычно, — сказала Ната.

— Боже мой! — удивилась Нина.

— А сама я не боюсь ничего… Я верю в нашу жизнь, люблю ее, люблю читать Лосеву. А теперь появилась замечательная книга Кетлинской про знаменитый Комсомольск. Вот где все хорошо идет! А вы знаете, что у меня в Иркутске есть дядя профессор? Знаете, как это получилось? Он в юности сломал ногу. Дедушка его бранил, сказал «никуда не годишься, рыбу ловить не сможешь, иди в ученье». И он пошел, еще в старое время. А теперь он — профессор математики. Может быть, у нас в роду все способны учиться?.. Наверно, я сегодня весь вечер проплачу. Я никогда не навязываю свое мнение другим, но я хочу жить, хочу все знать и всегда обо всем расспрашиваю людей. Но мне о многом не говорят. Почему? Так мне странно, что товарищ Петров работает топором. Хочу знать, только ли он для физкультуры, или он хочет успокоиться, или что-то другое. Почему все такие неразговорчивые? Только вы, Георгий Николаевич, обо всем смело говорите, и я боюсь, что вы за это когда-нибудь поплатитесь.

«Если бы я написал Петрова с топором в лесу, партработники возмутились бы, сказали — это насмешка, унижение партийного работника, не типично, какая-то клевета… А он мне мил именно тем, что в выходной день вкалывает. Книги лежат у него по судостроению, специальные журналы… Строит он теперь металлургический завод…»

«Георгий Раменов, по сути дела, прав, — думал Петров. — Это Модулин до сих пор считает, что интеллигенты народ гнилой. Да, если он узнает, то скажет: мол, куда этот Раменов лезет? Чего он хочет… Что он знает, сидя в своей студии? Клевещет он на наш прекрасный город! На город-мечту!»

«И я не могу на заседании горкома поставить вопрос о будущем облике города. А Раменов прав. Прав в главном — надо смотреть в будущее, не ляпать безвкусицу и беречь природу…»

ГЛАВА XX

Окна открыты. На столе скатерть из парусины с вышивкой и зеленая вода с красными саранками.

— Опять приезжали картины покупать, — сказал Георгий.

— Отдохни. Все в свое время. Теперь я буду хозяйничать сама. Мне дают два свободных дня за сверхурочную работу. Завтра я приготовлю тебе вкусный обед.

Она принесла с базара ранние овощи.

— Самое страшное стать провинциальной знаменитостью, — говорил он, — но бросить город, бросить людей, которые мне верят, тоже глупо. Пусть будут мои картины, это лучше, чем клеенки… Но что, если бы я свой успех принял всерьез?

Последние дни Георгий опять бывал на заводе. Там закладывались новые суда. Монтировались новые станки, шла кладка новых печей. В вечерних школах экзамены. Почти все рабочие учились: заочно, в кружках, а самые способные, как Ната, — в вечернем техникуме.

Георгий вернулся, и у него новый прилив интереса ко всему, чего он не видел за это время. Теперь он говорил, что заниматься баловством, фантазиями — провинциально, не ко времени. Он чувствовал себя так, словно он еще не мог найти какой-то ключ, чтобы весь видимый мир писать по-новому и с новой силой. Даже Ната замечала, что с ним творится неладное, и спросила его однажды: правда ли, что он ездил с Шестаковым в Вознесеновку и там они познакомились с двумя приехавшими молоденькими учительницами?

— Нет, неправда.

— Напрасно. Вам нужно какое-то знакомство для вдохновения, и тогда у вас все пойдет как по маслу. Я теперь читаю разные книги про художников и писателей. И Нина Александровна не будет обижаться.

…Вместе со студией квартира Раменовых занимала все крыло верхнего этажа дома. Иногда она казалась Георгию замком, особенно в ночные часы, когда, как со сторожевой башни, он смотрел из окна вниз.

Нина прекрасно понимала, что с ним…

— Ну отдохни, не спеши, все придет к тебе.

Она убеждена, что в нем — поворот к лучшему, что он задет, тронут откликами и суждениями, как бы грубы и нелепы они подчас ни были. Все перерабатывается в его душе. Он понял: жизнь, общество ждет от него чего-то большего. Про старуху немку Нина сказала ему: «Первая встреча с иностранкой в твоей творческой жизни». Он призадумался.

Иногда говорил, что хотел бы опять жить на гроши и писать не в студии.

В эту пору, когда все так внимательны к нему и к ней, Георгий и Нина все больше стремились к уединению, избегали шума, похвал.

Тишина, счастье, окна открыты днем и ночью, бушует ли гроза и потоки свежести льются в квартиру и оживляют стоящие всюду цветы, или палит солнце. Все прекрасно в эти дни.

— Может быть, мне в самом деле все бросить и ехать в этом году учиться, проситься без экзаменов, хлопотать…

Жаркое и томительное лето. Жара чувствовалась даже в самые ранние часы, едва всходило солнце, оно жгло и томило, и приятно было вытянуть на горячем уже подоконнике обнаженную руку.

А завтра, может быть, что-то уже будет найдено. Явится новая смелость и страсть любопытства, умение видеть по-новому людей, и оба они, отдохнувшие и сытые всем, что только может желать чистая молодость, пойдут опять к людям, в их густой трудовой поток.

— Выключим радио! — сказала она.

— Мы одни в целом свете.

Они опять вместе, опять среди цветов и картин, на ярком ковре, у ярких дешевых блюд, у ярких огней на кухне. Уха была, как самый бледный янтарь, и густа, как сок. Помидоры и огурцы были их волшебными фруктами, а воздух пьянил.

Сегодня воскресенье, они целый день в своем рыцарском замке. В редакции Нине разрешили сегодня не выходить на работу.

Какое лето идет, какой зовущей тревогой веет с реки, из океана тайги, с гор, оттуда, где горные потоки падают в великую реку, где чайки плачут и кричат, как малые дети, где рыбы, сверкая, выпрыгивают из тихих вод!

— И вот когда я ничего не делаю — меня хвалят в газетах… А когда буду все забывать ради работы, начнут беспощадно ругать.

— Люди хотят красоты, украшения жизни, рады, что в городе есть художник. Это признают, и все хотят верить, что у тебя есть будущее. Все рады, что Москва занялась тобой… Но, кажется, один из Гонкуров писал, что чем шире круг поклонников у художника и чем громче его слава, тем меньше тех, кто понимает его талант…

— Едем купаться…

Жара. Кажется, что раскален верхний слой воды. Дюны голые и дюны, обросшие жестким кустарником. Огромные белоснежные отмели. Тишина, ни голоса…

Под солнцем, на этих песках, показалось, что он до сих пор ни разу не видел ее с этими поразительными отливами персика на коже. И счастье их, как само солнце, и все заботы, и все огорчения вылетели из головы, являлась сила, торжество было в душе, и он хотел, чтобы сегодня она была бесконечно счастлива. Она отстранялась от него, как девушка…

— Почему я так редко видел тебя? — спросил он. — Я всегда смотрю куда-то вдаль, куда-то гонюсь, лечу… А ведь я забываю, что ты всем нравишься… Что будет, когда мы приедем в Москву.

— Там ждет успех тебя!

— А тебя? Сейчас ты такая прекрасная, что вся моя работа кажется такой ничтожной по сравнению с тобой, я поражаюсь, как я мог о чем-то еще думать, кем-то увлекаться, кроме тебя… Теперь, наверное, я буду писать только тебя, и это будет мой ответ на все упреки… Странно, сейчас меня разбирает такая досада… Как я люблю тебя!

Он хотел поцеловать ее колени, но она отскользнула по песку. У нее стройное тело с мягкими мускулами, но сейчас она сильна и напряжена как пружина.

Он смотрел ей в глаза. Они голубые и чистые. И вдруг что-то гордое сверкнуло в них, какой-то блеск счастья.

— Может быть, ты в кого-то влюблена? — спросил он в приливе внезапной ревности.

— Ты — безумец! — смеясь сказала она и отстранилась.

Они шли домой с берега в темноте.

— Я люблю только тебя, — тихо говорила она, — и не бойся за меня никогда и нигде, что бы ни было…

— Я знаю, — отвечал он слабо и счастливо. Они еле волочили ноги от усталости. Целый день на реке почти обессилил их. — Я верю тебе, как себе.

— Да? — с деланной обидой отозвалась она.

У него, как от вина, туманилась голова при мысли, что любовь и творчество могут слиться и что он вечно будет с ней так же счастлив, как сегодня. И он все время помнил этот отлив персика при солнце.

— Я никогда в жизни не была так сыта счастьем, как сегодня! — сказала она дома, почти валясь от усталости.

Утро без похмелья. Нежные потоки горного воздуха, напоенные таежной прелью.

Нина уже ушла на работу.

«Какой вчера был чудный день».

Он услыхал на лестнице быстрые шаги Нины. Они были тревожные, страшные, что-то случилось. Быстро щелкнул ключ. Она была бледна, ее лицо некрасиво, ее голубые глаза округлены.

— Георгий! Война! — воскликнула она, еле сдерживая рыдание. — Вчера Германия начала военные действия, и вся наша граница перейдена… Быстро включай радио. Возможно, будет говорить Сталин… Все ждут.

Конец 1-й книги

М., «Советский писатель», 1967, 216 стр.

Тем. план вып. 1967 г. № 35.

Художник М. Ф. Лохманова

Редактор 3. В. Одинцова

Худож. редактор Е. И. Балашева

Техн, редактор И. М. Минская

Корректор Ф. Л. Элъштейн

Сдано в набор 17/VIII 1966 г.

Подписано к печати 5/V 1967 г.

А 01514. Бумага 70Х108^1/32. тип. кама мелов.

Печ. л. 63Д (9,45). Уч-изд. л. 8,76.

Тираж 30 000 экз. Заказ № 257

Цена 42 коп.

Издательство «Советский писатель»

Мо сква К-9, Б. Гнездниковский пер., 10

Тульская типография Главполиграфпрома

Комитета по печати при Совете Министров СССР

г. Тула, проспект им. В. И. Ленина, 109

7-3-2

35-67

Scan Djvuing Babulkin 2023

42 коп

Content

Задорнов Николай Павлович Желтое, зеленое, голубое[Книга 1]

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX