Андрей Зайцев

История Церкви. Вторая ступень: История

Допущено к распространению

Издательским советом

Русской Православной Церкви

ИС Р16-603-0118

© ООО ТД «Никея», 2016, 2022

© Зайцев А. Н., 2016

От издательства

История Православной Церкви насчитывает почти два тысячелетия. За это время церковное Предание вместило в себя большое количество книг и постепенно сформировавшихся традиций: каноны, богослужебные тексты, молитвословы, поучения святых отцов и другие книги о самых разных аспектах христианской жизни. Как разобраться в этом море информации человеку, недавно переступившему порог храма? Что считать главным? Наставлениям кого из христианских подвижников следовать?

Подобные вопросы возникают у человека, всерьез задумавшегося об основах своей веры и решившего вникнуть в церковные традиции. Замечательно, если найдется кто-то знающий и поможет. А если нет? Тогда можно воспользоваться проверенным способом – прочесть хорошую книгу. Надеемся, что такими книгами станут наши издания, составляющие образовательно-просветительский проект «Ступени веры».

Книги серии «Ступени веры» отличает их соответствие учению Церкви, продуманность и доступность изложения. Все они написаны специально для этого проекта современными авторами: священниками, преподавателями, историками, не только обладающими глубокими познаниями в своих областях, но и умеющими ярко и доступно передать свои знания читателю.

Небольшой объем, лаконичность оформления и удобная навигация по книгам – отличительные особенности данного проекта. Некоторые книги серии «Ступени веры» построены в виде уроков с проверочными вопросами в конце разделов, другие снабжены иллюстрациями и инфографикой, облегчающей усвоение материала.

Каждая книга в серии «Ступени веры» станет незаменимым помощником как для людей, делающих первые шаги в Церкви, так и для всех, кто хочет расширить и систематизировать свои знания о православной вере.

Проект издательства «Никея» не отменяет необходимости дальнейшего знакомства с миром православного Предания, но дает знания для более глубокого погружения в церковную традицию и побуждает к дальнейшему движению в раз и навсегда правильно выбранном направлении.

Серия книг «Ступени веры», словно компас, поведет читателя путем познания по ступеням восхождения, возрастания в православной вере.

Книгу «История Церкви» написал известный публицист, автор книг и статей по истории христианской Церкви Андрей Зайцев.

Автор раскрывает основные темы истории Церкви, превращая повествование в увлекательный рассказ о людях, которые эту Церковь создавали, хранили, отстаивали ее существование, а также о тех, кто боролся с ней на протяжении двух тысяч лет.

В книге используется источниковедческий подход, позволяющий избежать недостоверных сведений и слухов и остаться на почве установленных исторических фактов.

Несмотря на небольшой объем, книга служит хорошим введением в историю Церкви, создающим основу для дальнейшего изучения предмета, и одновременно позволяет понять пути становления богословского учения Церкви.

Глава 1

Прогулки по истории Церкви. Начало пути и маршрут

В начале XX века знаменитый историк Марк Блок сказал, что основная задача историка – это поиски человека и следов его жизни.

Этот девиз одного из основателей школы «Анналов» с ее концепцией тотальной истории станет основой для нашего путешествия в мир христианской Церкви. Она возникла почти две тысячи лет назад на территории Римской империи. Один из первых христиан, апостол Павел, называет своих единоверцев «Телом Христовым»[1], и эта метафора как нельзя лучше подходит для доброго сыщика, занимающегося изучением прошлого и следов, способных поведать, как жили наши далекие предки, о чем они мечтали, чего боялись, за что умирали.

История Церкви – это история людей, живых и умерших, праведных и грешных, верующих и даже атеистов, которые с Церковью борются. Христиане живут в разных странах и эпохах, ими правят цари и президенты, они рождаются и умирают. Неизменным остается лишь одно: все люди оставляют следы.

Тексты Нового Завета и апокрифов, постановления Соборов, императорские указы, жития святых и творения древних историков; иконы в храмах, картины великих европейских живописцев, надписи на могилах и развалины храмов – все это дает нам возможность узнать, как жили христиане, как они молились, как из маленьких тайных общин возникла мировая религия.

Конечно, Церковь – не совсем обычная организация. Ее Глава – Христос, большая часть ее членов всегда будут находиться среди умерших. Ее задача – не спасение всего мира, не построение рая на земле или в отдельном государстве, а спасение каждого человека в отдельности. В Церкви есть вещи, не укладывающиеся в рамки строгой исторической науки, но это не означает, что мы не можем изучать, как жили христиане в конкретную временну́ю эпоху, как изменялись понятия о святости и подвижничестве на протяжении тысячелетий. Иными словами, Церковь земная вполне может стать целью нашей прогулки во времени и пространстве.

Христианство всегда поощряло подобный интерес. Христос призывал исследовать Писания[2]. Деяния Апостолов представляют собой прекрасный образец античной исторической литературы, а имена Евсевия Памфила – автора самой ранней «Церковной истории» – или преподобного Нестора-летописца должны окончательно убедить нас в том, что интерес к истории Церкви – не просто проявление праздного любопытства.

Так получилось, что в наше время на русском языке не существует популярной книги по истории Церкви. По каждой из эпох есть прекрасные работы русских и зарубежных историков: Василия Болотова, Антона Карташева, Жака Ле Гоффа и многих-многих других, но все они либо написаны еще в прошлом, а то и в позапрошлом веке, либо очень сложны для современного читателя (так, в «Лекциях по истории Древней Церкви» Василия Болотова есть огромное число непереведенных греческих и латинских фрагментов и слов), либо описывают лишь один период или проблематику.

Сейчас мало у кого есть время на чтение специальных монографий по истории Церкви, и многие мои знакомые хотели бы взять в руки небольшую книжку, в которой доступным языком рассказывалась бы история Православной Церкви. Конечно, существует книга протоиерея[3] Александра Шмемана «Исторический путь Православия», но она скорее повествует о судьбах Церкви в мире, чем о судьбах составлявших ее людей – христиан. Мы же попробуем подойти к истории христианства именно с этой точки зрения.

Книга, которую вы держите в руках, условно поделена на четыре раздела. Первый посвящен судьбам христиан в Римской империи. Это период с I по IV век от Рождества Христова. Молодая христианская Церковь в первые триста лет своего существования пережила несколько периодов жестоких гонений и смогла адаптироваться к жизни внутри империи.

Церковь не была частью государства – анонимный автор послания к Диогнету на рубеже II–III веков прекрасно описал отношение христиан к любой власти и стране:

«Христиане не различаются от прочих людей ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где-либо особенных городов, не употребляют какого-либо необыкновенного наречья и ведут жизнь ничем не отличную от других… Но, обитая в эллинских и варварских городах, где кому досталось, и следуя обычаям тех жителей в одежде, в пище и во всем прочем, они представляют удивительный и поистине невероятный образ жизни. Живут они в своем отечестве, но как пришельцы; имеют участие во всем как граждане и все терпят как чужестранцы. Для них всякая чужая страна есть отечество и всякое отечество – чужая страна»[4].

В этой части книги читатель также сможет узнать, зачем Церкви нужны епископы, где молились первые христиане, как Рим боролся с учениками Христа и почему мученики смогли победить своих преследователей. Раздел завершается рассказом об императоре Константине Великом и первых годах жизни христиан как представителей сначала просто разрешенной, а затем и государственной религии.

Традиционно эпоха Античности завершается 395 годом, когда перестала существовать Западная Римская империя.

Вторая часть этой книги рассказывает о жизни христиан в Византии. Эта часть истории Церкви до сих пор остается одной из самых больших загадок для современного человека. В школе историю Византии изучают очень кратко в шестом классе, даже студенты гуманитарных вузов не могут похвастаться хорошим знанием особенностей этой цивилизации.

Церковь в Восточной Римской империи жила в совершенно особом мире: тогда властью императоров созывались Вселенские Соборы, христиане от простолюдинов до патриархов отчаянно спорили о вере и пытались решить богословские проблемы с помощью светской власти (точнее, это императоры, постоянно озабоченные проблемой единства граждан в империи, желали победить богословские разногласия с помощью административных мер).

Сошествие Св. Духа на помазанника Божьего.

Дмитриевский собор. Владимир. XII в.

В этом разделе читатель узнает о том, как император Юстиниан Великий пытался сделать Церковь частью государства, почему в 1054 году произошел Великий раскол, окончательно разделивший православных и католиков, зачем нужны монахи, всему ли в Церкви можно верить и почему христиане-крестоносцы воевали с христианами-греками. Рассказ о Византии завершится 1453 годом – годом падения Константинополя.

Третий и четвертый разделы нашей книги посвящены истории Церкви на Руси, в Российской империи и в СССР.

История христианства на Руси таит в себе немало загадок: некоторые православные считают нашу Церковь и нашу Родину наследницей Византии, но на самом деле на Руси долгое время «воевали» за право не зависеть от греков. До самого конца XVI века наши предки боролись за введение патриаршества на Руси. Русское монашество, русское благочестие сильно отличалось от греческого, что признавали даже сами греки, бывавшие на Руси.

На страницах книги читатель также узнает о том, как произошло Крещение Руси, почему случился старообрядческий раскол, как Москва пыталась стать Третьим Римом и что из этого получилось.

Несколько глав посвящены судьбам Церкви от Петра Первого до Октябрьского переворота в 1917 году. Почти двести лет Церковь в России была частью государства, что и стало одной из причин трагических событий XX века.

Заключительный раздел книги посвящен последнему столетию истории Православия в России – эпохе гонений и поиска способов выживания в жесточайших условиях. Читатель узнает о том, почему большевикам не удалось уничтожить Церковь, как Сталин на самом деле относился к вере и Церкви, что делали верующие в годы Великой Отечественной войны, зачем Хрущев хотел показать по телевизору «последнего попа» и как жили верующие в эпоху застоя.

Заканчивается наше повествование историческим воссоединением Русской Православной Церкви за границей с Русской Православной Церковью Московского Патриархата – новейшая история Церкви еще слишком коротка, чтобы попадать на страницы этой книги.

И последнее.

Нельзя объять необъятное, а потому мы почти не будем говорить об истории других Поместных Православных Церквей, истории Католической Церкви или протестантов. Всякая книга неизбежно предполагает выборку, а потому читателю придется смириться с краткостью нашего странствия.

Как и любая экскурсия, наш курс не может рассказать все об истории христианства. Скорее это путеводитель, с помощью которого желающие смогут потом самостоятельно отправиться в путешествие по пространству и времени.

Мы лишь постараемся задать направление движения: в каждой главе на полях можно будет найти цитаты из древних и современных историков, краткие определения самых важных понятий и иллюстрации, которые помогут не заблудиться в бурном море истории. В конце книжки есть небольшой список литературы.

А теперь хватит слов – мы начинаем наши прогулки во времени с добрым сыщиком во главе группы.

Глава 2

Как христианство начало оставлять следы

Путешествие в историю христианской Церкви в буквальном смысле слова нужно начинать с посещения… могил.

На пятидесятый день после Воскресения Христова в Иерусалиме на апостолов сошел Святой Дух. Апостолы получили различные дары, например способность говорить на разных языках, и отправились проповедовать Евангелие. Этот день считается датой основания Церкви, началом ее жизни в истории. С этого момента христиане начали оставлять следы. К сожалению, у Церкви почти сразу появились враги, которые хотели ее уничтожить, а потому первые триста лет христианства можно назвать эрой или эпохой мучеников.

В первые три века своего существования новая религия попеременно преследовалась то со стороны толпы простых граждан, видевших в последователях новой веры безбожников, из-за которых боги посылают бедствия на Римскую империю, то со стороны властей, обвинявших христиан в нелояльности и преступлениях против императора.

В этих условиях последователи и ученики Иисуса могли встречаться для молитвы и взаимного общения лишь под видом участников погребальных коллегий.

У римлян не было кладбищ в нашем понимании, и они хоронили своих усопших за пределами города, вдоль дорог. За многовековую историю Вечного города свободных участков для могил практически не осталось, и все граждане должны были заранее позаботиться о месте своего упокоения. Представители разных профессий объединялись в своеобразные «кружки» и делали регулярные взносы в общую казну. На эти деньги выкупались участки катакомб, и коллегия обещала достойно погребать своих членов.

Римские власти понимали важность таких собраний, а потому погребальные коллегии можно было основать достаточно легко. Как пишет об этом Василий Болотов, «римское право снисходительно относилось к так называемым collegia funeraticia, погребальным коллегиям. Погребение есть такая существенная потребность человека и гражданина, что отказать в ней нет возможности кому бы то ни было… и действительно, дозволено было всем, не исключая и рабов, основывать и примыкать к обществам, учрежденным с этой целью…»[5].

Гонимые христиане охотно использовали эту возможность, объединялись в коллегии и встречались друг с другом. Собрания были тайными и ночными, что давало римлянам повод подозревать христиан в различных непотребствах.

По римским законам на общественных собраниях всегда должен был присутствовать представитель власти, чья фигура свидетельствовала о том, что здесь собираются добропорядочные граждане.

Ко времени появления христиан на исторической арене Рим вообще старался ограничить право людей на собрания. Многие сообщества объявлялись незаконными, и даже члены погребальных коллегий должны были собираться не чаще чем один раз в месяц.

В этих условиях последователи новой веры должны были тщательно скрывать свои убеждения от людей «со стороны».

На первых порах Церковь состояла из маленьких общин, возглавляемых епископами. В тот момент христиане еще не могли открыто выходить на проповедь или изображать на могилах крест, который в глазах римлян был орудием позорной казни. Приходилось придумывать различные аллегорические символы, которые можно видеть в римских катакомбах.

Рыба – по-гречески это слово Ίχθύς (от которого в Россию пришло слово «ихтиология»), представляет собой акроним (вид аббревиатуры), образованный начальными буквами греческих слов: Ἰησοὺς Χριστὸς Θεoὺ ῾Υιὸς Σωτή – «Иисус Христос Сын Божий Спаситель».

Добрый пастырь – пастух, несущий на плечах овечку. Этот образ связан со словами из Евангелия, где Христос называет Себя добрым пастырем, полагающим Свою жизнь за овец[6]. Этот символ служил и «охранной грамотой» для ранних христиан, поскольку в образе пастыря часто изображали античного бога Гермеса, культ которого был распространен в Римской империи.

Агнец (ягненок) – это, пожалуй, самый известный раннехристианский образ, связанный со Спасителем. С одной стороны, этот символ восходит к ягненку, которого приносили в жертву древние иудеи. Агнцем, «взявшим на себя грехи мира», называл Христа Иоанн Креститель[7]. С другой стороны, это образ Евхаристии, Тела Христова. Удобство этого символа было связано еще и с тем, что его не понимали язычники. Это означало, что христианин мог держать у себя дома изображение ягненка, и оно служило для отделения единоверцев от посторонних. Интересно, что позднее 82-е правило VI Вселенского Собора запретило изображать Христа в виде агнца, чтобы верующие привыкали к богословски верному изображению Христа как Богочеловека. В частности, в правиле говорилось:

«Почитая древние образы и сени, преданныя Церкви, как знамения и предначертания истины, мы предпочитаем благодать и Истину, приемля оную, как исполнение Закона (то есть полноту ветхозаветного Закона). Сего ради, дабы и искусством живописания очам всех представляемо было совершенное, повелеваем отныне образ Агнца, вземлющаго грехи мира, Христа Бога нашего, на иконах представлять по человеческому естеству, вместо ветхаго агнца…»[8].

Еще один известный христианский символ назывался хризмой, но о нем мы поговорим в главе, посвященной Константину Великому, а пока остановимся на одной загадочной латинской надписи, которую некоторые исследователи также считают символом, связанным с Церковью.

Речь идет о самом известном в мировой истории палиндроме (надписи, которая читается одинаково в разных направлениях. Простейший русский палиндром – «Дом мод»). Он представляет собой заключенную в квадрат латинскую надпись[9], которую по-русски можно перевести так: «Земледелец Арепо с трудом держит колеса» или «Земледелец Арепо с трудом идет за плугом». Самое древнее изображение латинского квадрата было найдено в Помпеях, уничтоженных при извержении вулкана Везувия в 79 году. Латинский квадрат содержит уникальное слово Арепо. Оно не встречается больше ни в одном тексте. Обычно его переводят либо как имя собственное, либо как искаженный вариант выражения ad repo («Я медленно двигаюсь»).

Хризма на барельефе римского саркофага.

Сер. IV в.

В эпоху Средневековья христиане с удовольствием находили в этом квадрате зашифрованное начало главной молитвы «Отче наш» (PATER NOSTER), но и без перестановки букв в надписи есть зашифрованный христианский символ – слово TENET при пересечении дает изображение креста.

Если же вернуться от истории символов к истории людей, то здесь нас может ждать некоторое разочарование. Даже во времена апостолов Церковь состояла не только из святых. В посланиях апостола Павла – самых ранних текстах, вошедших в Новый Завет, – есть множество примеров того, как последователи новой веры поступали по своим человеческим немощам: они спорили о том, кто из апостолов и их учеников правильно понимает учение Христа, утаивали от апостолов часть суммы, обещанной в жертву, совершали плотские грехи, те, кто был богат, не делились пищей с бедными, а устраивали пиры на вечерях любви.

Но при всех недостатках необходимость выживания и малочисленность последователей не давали Церкви заболеть теми недугами, которые стали распространяться после того, как христианство в начале IV века стало разрешенной, а в конце IV века и государственной религией.

На протяжении нескольких столетий христиане были вынуждены сохранять свои убеждения в тайне, и это стало практически непоправимой потерей для историков: достоверной и подробной информации о том, как жила Церковь во времена апостолов, практически нет.

Латинский квадрат «SATOR-AREPOTENET- OPERAROTAS».

Музей пожарных, Германия

Деяния апостолов и апостольские послания свидетельствуют, что в период между 40-ми и серединой 60-х годов I века в общинах принимались очень важные решения, которые определили судьбу Церкви. Так, в 11-й главе Деяний апостолов описывается спор между Петром, пришедшим в Иерусалим, и местными иудеями, которые приняли христианство[10]. Апостол Петр проповедовал не только иудеям, но и язычникам и не требовал от последних обязательного обрезания. Это не понравилось иудеохристианам. Они хотели, чтобы христиане-неофиты строго соблюдали и все иудейские обряды, например пищевые запреты и обрезание. Если бы победила эта точка зрения, то новая религия никогда бы не вышла за рамки одного из движений внутри иудаизма.

Сами римляне долгое время считали христианство лишь иудейской сектой, и только потом, на рубеже II века, Плиний Младший и император Траян стали говорить о новой религии как об отдельном явлении.

Христианские общины на заре своего существования оставили мало исторических следов еще и потому, что совсем не думали, что их вера превратится в мощную религию, которая будет существовать столетие за столетием. Они ждали скорого конца света и возвращения в мир Христа и надеялись, что встреча со Спасителем состоится еще при их жизни. Было несколько причин такой антиисторичности ранней Церкви:

Психологически последователи новой религии находились в состоянии сильной экзальтации.

Апостолы ощущали, что проповедь Христа была мощнейшим явлением, переворачивающим основы существования Римской империи, – им казалось, что земная цивилизация не выдержит этого натиска и наступит скорый конец света.

Обещание Христа о том, что он придет в мир после того, как будет проповедано Евангелие по всему миру[11].

Во времена евангельской проповеди люди под «миром» понимали лишь свою цивилизацию. Христианин-еврей думал, что Спаситель придет, когда Благую Весть услышат на территории одной из провинций Римской империи, христианин-язычник был не менее оптимистичным, считая, что Евангелие нужно распространить по всей Римской империи. Благодаря миссионерским путешествиям апостола Павла, который объездил почти весь тогдашний мир, казалось, что и эта цель достижима в течение нескольких десятилетий.

Упоминание Христа о том, что некоторые из Его учеников и последователей доживут до наступления Царствия Божия[12].

Этот текст давал христианам надежду: обещание Христа можно было понять так, что уже недалеко конец света и Второе Пришествие Спасителя. Потому христиане не слишком заботились о том, чтобы потомки узнали о них.

После смерти апостолов Петра и Павла, чьими трудами во многом и была создана Церковь как институт, верующие во Христа поняли, что конец мира откладывается и им нужно учиться жить на земле. На рубеже I—II столетий в христианской среде появляются тексты, авторы которых размышляют о том, как христианам жить в этом мире и взаимодействовать с государством. По счастью, время на раздумье было: до поры до времени Рим не обращал внимания на маленькую «секту» почитателей Христа. Но об этом мы поговорим в следующей главе.

Глава 3

Вера как преступление: в чем обвиняли христиан

Христианская Церковь в самом начале своего существования была очень незаметной. Приход в мир Спасителя и Его Воскресение нам сейчас кажутся поистине центральным событием человеческой истории: до сих пор мы ведем счет веков от условной даты Рождества Христова. Но в Древнем Риме Христа и Церковь долгое время просто не замечали.

Начнем с того, что римляне считали время по консульским спискам.

Традиционная датировка звучит примерно так:

«На таком-то году правления императора такого-то при консулах таких-то и таких-то произошло то-то и то-то». Таблицы с именами консулов известны до сих пор и служат одним из способов датировки исторических событий.

В жизни римлян была и еще одна знаменательная дата – день основания Вечного града: 753 год до н. э. События же на окраине империи, в Иудее, их не интересовали, а потому первое вероятное упоминание о христианах относится ко временам Нерона (54–68 гг.).

Два знаменитых историка, Тацит и Светоний, рассказывают, как Нерон обвинил христиан в поджоге Рима во время Великого пожара в 64 году.

Запись Тацита содержит следы последующей работы редактора-христианина, но в ней можно найти и подлинные фразы историка о «зловредном суеверии». В те времена римляне еще не отделяли христиан от иудеев. Сам Тацит считает христиан преступниками, виновными «не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому» и заслуживающими «самой суровой кары» – хотя, по его же словам, те изощренные казни, которым подверг христиан Нерон, невольно пробуждали к ним сострадание: «Их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады»[13].

Текст Светония более краток и интересен тем, что римский историк говорит о преследовании христиан походя: «Многие строгости и ограничения были при нем (при Нероне. – Ред.) восстановлены, многие введены впервые: ограничена роскошь; всенародные угощения заменены раздачей закусок; в харчевнях запрещено продавать вареную пищу, кроме овощей и зелени, а раньше там торговали любыми кушаньями; наказаны христиане, приверженцы нового и зловредного суеверия…»[14]. В глазах образованного римлянина судьба новой религии не заслуживала отдельного упоминания и была глубоко периферийным явлением, на рассказ о котором не стоит тратить внимания читателей.

Точно такого же мнения до начала II века придерживалась и римская власть. Она делала из христиан врагов – людей, виноватых во всех бедствиях империи. Самым распространенным поводом для гонений было обвинение в… безбожии.

Для римлян религия была делом формальным, юридическим. В своей душе человек мог не верить ни в каких богов, но в определенное время он должен был приносить жертвы за здоровье императора или почитать божество, сохраняющее Рим. Римлянин считал, что божество может прогневаться, если не почтить его должным образом – в строгом соответствии с ритуалом. Каждый житель империи с младенчества знал историю про Нуму Помпилия – второго царя Древнего Рима. Он договаривался с Юпитером о жертвоприношениях и сумел уговорить бога отказаться от убийств людей в дар богам. С тех пор жертва для римлянина была священной гражданской обязанностью, которая обеспечивала процветание страны.

Христиане же демонстративно отказывались от исполнения этой общественной повинности, что для властей фактически означало одно: вера во Христа мешает им быть частью римского общества. Чтобы убедить власти в собственной лояльности, Церкви понадобятся свидетельства мучеников и труды христианских апологетов, опровергавших заблуждения о новой религии.

Самой страшной клеветой (проистекавшей из непонимания таинства Причастия) в адрес христиан было обвинение их в принесении человеческих жертвоприношений, в оргиях и убийствах детей.

Нерон в заливе Байя.

Ян Стыка. 1900 г., Полония

Представим себе ситуацию глазами простого римлянина. Он слышал что-то о новом суеверии, которое особенно активно распространяется среди рабов и городской бедноты. Возможно, до него доходили слухи о вечерях любви или о том, как хлеб и вино превращаются в Тело и Кровь (как писал об этих народных легендах Василий Болотов, «передавали, что христиане питаются какою-то кровью, следовательно, они закалают младенцев. Если же они и говорят о каком-то хлебе, то это значит только, что они посыпают младенцев мукою, чтобы убить их более смелою рукою»[15]). Собрания христиан – тайные, происходят по ночам, и их участники поклоняются Кому-то, распятому на Кресте.

В голове у человека мгновенно рисуется образ страшных преступников, которые не только прогневали богов (по словам того же Болотова, в Африке даже сложилась пословица: «Не дает Бог дождя, так пойдем на христиан». А если Тибр вышел из берегов и разлился до городских стен, то уж тем более – «христиан ко львам!»[16]), но и угрожают его личной безопасности. Разумеется, напуганный житель Римской империи не только не будет протестовать против гонений, но еще и попросит власти отправить христиан на публичную казнь. Ситуация изменится только в конце III века, когда император Диоклетиан устроит последнее гонение на христиан. Тогда даже римские судьи и солдаты будут формально относиться к исполнению указов, и преследования будут жестокими, но короткими.

До начала II века судьи не могли рассматривать в качестве преступления саму принадлежность к христианству. Скорее императорская власть просто удовлетворяла желание народа и казнила членов Церкви по другим обвинениям: в поджоге Рима, безбожии, оскорблении власти. С 60-х годов I века христиане могли становиться жертвами самосуда или доносов.

Последнее было очень выгодным делом, поскольку часть имущества преступника доставалась доносчику. В суды Римской империи вскоре пошли многочисленные заявления на соседей и родственников о том, что они являются христианами. Эти обвинения позволили бесчестным людям выгодно решать свои проблемы за счет осужденных.

Вопреки всем гонениям число христиан в империи увеличилось, и в начале II века появилась необходимость оформить статус этой религии с точки зрения закона.

Первым документом, в котором принадлежность к христианству названа преступлением, был ответ императора Траяна на вопрос Плиния Младшего.

В конце 111 года Плиний как императорский наместник прибыл в провинцию Вифинию. Здесь проживало множество христиан, и в конце 112 года Плиний обращается к Траяну с письмом, в котором просит совета о том, как поступить с последователями этой религии, говоря: «…я никогда не присутствовал на следствиях о христианах, поэтому я не знаю, о чем принято допрашивать и в какой мере наказывать. Немало я и колебался, есть ли тут какое различие по возрасту или же ничем не отличать малолеток от людей взрослых; прощать ли раскаявшихся или же человеку, который был христианином, отречение не поможет и следует наказывать само имя, даже при отсутствии преступления, или же преступления, связанные с именем»[17].

Письмо Плиния чрезвычайно значимо для истории раннего христианства, так как оно, вместе с ответом на него императора, дало юридические основания для преследования христиан и инструкции для судей.

Плиний предлагает ряд четких мер по искоренению этого «суеверия», но при этом ограничивает излишние проявления жестокости и произвола, повелевая:

• по-разному наказывать детей и взрослых, мужчин и женщин;

• прощать тех, кто отрекся от веры, принес жертву, почтил портрет императора и богов и похулил изображение Христа.

В конце письма Плиний рассказывает об особенностях раннехристианского богослужения (ночные пения в честь Христа и обещание не совершать преступлений), упоминает о распространенности христианства не только в городах, но и в деревнях и говорит об успехе своей миссии, после которой многие христиане вернулись к почитанию божеств, то есть вновь стали лояльными гражданами империи.

Ответ императора Траяна куда более мягок по отношению к христианам Римской империи, чем, например, документы и особенно реальная практика борьбы с православными в годы советской власти… Так, Траян запрещает специально разыскивать верующих и принимать анонимные доносы («безымянный донос о любом преступлении не должно приобщать во внимание. Это было бы дурным примером и не соответствует духу нашего времени»[18]), разрешает прощать тех, кто принесет жертву римским богам и отречется от Христа.

Но при всей своей мягкости рескрипт Траяна содержал одну важную оговорку: он предлагает наказывать христиан не за совершенные ими преступления, а за саму принадлежность к Церкви. С этого момента достаточно было мученикам на судебном процессе объявить себя христианами, чтобы началось формальное разбирательство, которое часто заканчивалось смертным приговором. Об этом мы поговорим в следующей главе.

Глава 4

Кто такие мученики и за что они страдали

В предыдущей главе мы говорили о том, что думали римские историки и императоры о Церкви, а теперь настало время посмотреть на ответ христиан.

Первые три века существования Церкви можно считать эпохой мучеников.

Само это слово в русском языке может вызывать неверные ассоциации. Для нас «мученик» – это персонаж античной трагедии, который претерпел невыносимые страдания и скончался от пыток или казни. Мученицей могут назвать женщину, которая в одиночку воспитывает много детей или живет с мужем-алкоголиком… Но в Церкви это слово означает совсем другое.

Греческое слово μάρτυς означает «свидетель». Христианские мученики почитались как святые не за то, что они стойко переносили пытки или не боялись страданий, а за способность свидетельствовать о Христе даже перед лицом смерти. Это была очень страшная форма миссионерства.

Первый текст о мученичестве за Христа можно найти в Деяниях апостолов. В 6-й и 7-й главах книги рассказывается об обстоятельствах мученической кончины Стефана. Бесстрашный архидиакон защищает новую веру перед иудейскими старейшинами, произносит большую проповедь, а затем гибнет под градом камней[19].

Исторически свидетельство Деяний апостольских чрезвычайно ценно, поскольку содержит в себе не только упоминание о гонениях на христиан со стороны иудеев, но и сюжетное ядро будущих мартириев – повествований о мученичестве.

Центральная часть рассказа о мученичестве Стефана – это довольно пространная проповедь основ христианства и обличение заблуждений иудеев. Апостол Лука – автор Деяний апостольских – сохранил для потомков не подробное описание казни первомученика, не натуралистический рассказ о его страданиях, а проповедь, свидетельство.

Такая же структура характерна и для мученических актов. Первоначально в их основе лежал сухой протокол допроса римскими судьями: судопроизводство в империи было делом формальным. Прежде всего, чиновник должен был записать имя обвиняемого, его возраст, социальное происхождение и сформулировать суть обвинения. Сам процесс начинался после утвердительного ответа на вопрос: «Христианин ли ты?»

Инструкции относительно христиан из письма императора Траяна, о котором мы говорили в прошлой главе, давали возможность судить человека за саму принадлежность к христианству. И обвиняемый мог «оправдаться» практически сразу – отрекшись от Христа.

Побивание св. Стефана камнями.

Фреска. Крипта св. Германа Осерского. Франция. 841–857 гг.

При этом судья не мог вести процесс в отношении тех людей, против которых не было выдвинуто формального обвинения. Иногда это приводило к неожиданным последствиям: представитель власти мог пытать или казнить конкретного христианина, но в его доме могли спокойно жить рабы и близкие – последователи новой религии. До тех пор, пока на них никто не донес, они были в относительной безопасности.

После начала судебного заседания к мученикам могла применяться пытка для того, чтобы принудить их к отречению от Христа. Может показаться странным, но цель пытки состояла не в убийстве преступника: с ее помощью судья надеялся получить желаемый ответ и прекратить суд.

Чаще всего суд строился как чередование пыток с допросами, что отразилось во многих житиях мучеников. В коптском мартирии апы (то есть отца – уважительное обращение) Виктора мы можем найти следы подлинных протоколов, в которые добавлены традиционные житийные топосы (общие места) с описанием чудес:

«Комит же приказал, чтобы били его в уста, и связали его ремнями, и дали ему четырнадцать полусотен [ударов], говоря: „Я буду пытать тебя, пока ты не умрешь, согласно приказу царя". После этого апа Виктор терпел голод и жажду, пока не обессилел. (…) Дук же приказал, чтобы его подвесили за голову к раме для пыток, и сказал: „Принеси жертву, пока тебя не стали пытать, о несчастный!" Блаженный сказал: „Я не принесу жертвы". Он (то есть комит) приказал тотчас, чтобы пытали его, а он не чувствовал. Палачи устали и прекратили [пытку]. Комит сказал им: „Почему вы не пытаете хорошо?" Они сказали ему: „Мы словно пытаем тыкву, которая вообще не чувствует, что мы ее пытаем". Сердце же апы Виктора было вознесено на небо»[20].

В этом тексте мы видим постоянное ужесточение пытки, что соответствовало римской практике: начинали от более «гуманных» орудий, постепенно переходя к самым жестоким (в самом начале судьи ограничивались лишь угрозой пыток).

К сожалению, до нас мало дошло древних мартириев, а потому рассматривать тексты мученических житий как исторический источник следует с большой осторожностью.

В отличие от христиан, римские чиновники не заботились об увековечивании памяти мучеников: с точки зрения Рима это были преступники, почитание которых следовало пресекать.

Последователям новой веры приходилось идти на большие жертвы, чтобы сохранить память о первых христианских святых. Все начиналось с момента попадания мученика в тюрьму. Практически сразу его окружали заботой единоверцы: подкупали стражей, приносили в место заключения еду, воду и одежду. По словам античных критиков христианства, забота о единоверцах была столь велика, что этим пользовались мошенники, выдававшие себя за христианских мучеников: проведя некоторое время в тюрьме, окруженные заботой местной общины, эти люди на суде могли запросто отречься от Христа и перебраться в другой город, где их «мучения за веру» могли начаться заново.

Еще сложнее было получить доступ к подлинным протоколам и телам замученных святых: римские власти старались уничтожать останки мучеников, зная о почитании их христианами. Жития часто описывают, что страдальцы были сожжены, отданы на растерзание диким зверям или утоплены в море.

В этих условиях появилось большое количество подложных или исторически недостоверных мартириев, авторы которых заполняли лакуны, вставляя под видом мученической проповеди обширные богословские куски. На самом деле римским судьям никогда бы не пришло в голову подробно записывать рассказы преступников о своей вере, а потому почти все мартирии, где мученик обращается к своим палачам с пространной проповедью, относятся к поздним текстам.

Иногда фантазия христианских авторов была столь велика, что вместо короткого мартирия появлялся настоящий авантюрный роман, который впоследствии становился подлинным литературным сокровищем. Так, в житии Евстафия Плакиды можно найти историю о трагическом разлучении и чудесном обретении им жены и детей, рассказ о путешествии в далекие страны и множество других новелл, не имеющих отношения к мученичеству. Само же описание пыток и страданий святого занимает малую часть от всего повествования.

Еще одной проблемой Древней Церкви, связанной с почитанием мучеников, было отношение к тем, кто отрекся от Христа, не выдержав пыток, или подкупил римских чиновников, чтобы избежать обвинений.

Святой Стефан и святой Христофор.

Икона. Россия. XVII в.

Чтобы доказать свою невиновность, христианин должен был произнести отречение и принести жертву богам за здоровье императора. Часть верующих публично объявляла себя христианами, но затем под угрозой пыток отрекалась от веры и приносила жертвы. Таких людей ждало самое серьезное наказание: их отлучали от Церкви и не допускали к Причастию до самой смерти.

Были и другие способы избежать гонений, которые наказывались не столь сурово: христианин мог подкупить римского чиновника, чтобы тот внес его в список принесших жертву, мог постоять у жертвенного огня, имитируя жертвоприношение, и, наконец, выдать под видом священных книг христиан еретические или языческие сочинения.

Вопрос о том, как относиться к таким христианам, породил в Церкви большой спор между донатистами – считавшими, что любой серьезный грех навсегда отлучает человека от Христа и что таинства, совершенные священником небезупречной нравственности, недействительны, – и православными, верившими, что человек может восстановить свою принадлежность к Церкви через покаяние.

Стоит отметить, что Церковь запрещала самим христианам искать мученического венца, чтобы предотвратить возможное отречение человека от Христа. Но многие последователи новой веры игнорировали это предупреждение. Во время последнего жестокого преследования христиан в начале IV века при императоре Диоклетиане немало христиан становилось мучениками вопреки готовности римских солдат их защитить. Евсевий Кесарийский в своей «Церковной истории» рассказывает, что многие римские солдаты и чиновники давали христианам возможность избежать наказания, не отрекаясь от веры. Одному, как пишет Евсевий, вкладывают в руку жертвенное мясо, после чего отпускают, как если бы он совершил жертвоприношение, другого «прогоняют с насилием», хотя тот кричит, что он христианин и никогда не приносил и не принесет жертвы идолам[21].

За три века, прошедших с момента основания Церкви, язычники привыкли мирно жить рядом с христианами. Де-факто между ними установились терпимые отношения, и никто в империи не хотел плодить новых мучеников. Дело доходило до того, что судьи на процессе подсказывали епископам и священникам правильные ответы.

Одного клирика просили выдать священные книги. Тот ответил: «Есть, но не отдам». Судья попытался подсказать ему, предложив избавиться от любых рукописей (многие отдавали солдатам сочинения еретиков или трактаты по медицине). Клирик повторил свой ответ. Наконец римский чиновник делает последнюю попытку спасти кандидата в мученики, говоря: «Отдай книги или у тебя их нет?» Следует первоначальный ответ, и христианин осуждается на казнь.

Многие мученичества эпохи Диоклетиана вообще выглядят как цепь случайных событий. Христиане часто искали смерти и не проявляли ни малейшей хитрости, чтобы избежать ее. Например, возвращаясь после посещения мучеников в темнице, они правдиво говорили солдатам, где были, тем самым обрекая себя на смерть.

В этом не было какого-то вызова империи или желания позлить судей. Страдальцы умирали на крестах или отправлялись в серебряные рудники не потому, что им надоела жизнь и они хотели прекратить ее как можно скорее, а потому, что свидетельство о Христе Воскресшем было для этих людей самым важным событием в их жизни – истиной, ради которой они были готовы идти на смерть.

Христиане, начиная с апостола Павла, пытались доказать Риму, что они могут быть лояльными гражданами империи, если разрешить им исповедовать свою веру. Христиане считали себя союзниками римлян, способными нести свет цивилизации варварам. О том, как они это делали, мы поговорим в следующей главе.

Глава 5

Апологеты: защитники Церкви, союзники Римской империи

Ужасные страдания раннехристианских мучеников, о которых мы говорили в прошлой главе, должны были превратить христиан в противников империи, желавших скорейшего падения Рима. Но этого не произошло.

Если посмотреть на тексты апостола Павла и дошедшие до нас сочинения апологетов II—III веков, то можно заметить стремление христиан не просто выжить, но защитить свою веру и самих себя, доказав римским властям свою лояльность и ложность многих обвинений в адрес новой религии.

Как мы помним из переписки Плиния с императором Траяном, в самом начале II века империя нашла юридические основания для преследования верующих. Христиане должны были научиться говорить с римскими чиновниками и образованными людьми на их языке, что и привело к появлению совершенно особого вида текстов – апологий.

Это слово в переводе с греческого языка означает «защитительная речь». Первым примером христианской апологии можно считать отрывок из апостольских Деяний, где архидиакон Стефан объясняет иудеям основы христианства. Постепенно тексты апологий стали расширяться, превращаясь в большие философские или юридические трактаты.

Самыми известными апологетами были мученик Иустин Философ и Тертуллиан.

Святой Иустин родился в Палестине в начале II века. Получив прекрасное образование, он стал философом и принял новую религию после долгих поисков истины. Перебравшись в Рим, Иустин открыл одну из первых частных христианско-философских школ. Знаменитый церковный историк Евсевий Кесарийский считает его автором восьми сочинений, современные ученые называют подлинными всего три текста – две «Апологии» и один «Диалог с Трифоном-иудеем». Эти тексты защищали новую религию от нападок иудеев и язычников.

«Диалог с Трифоном» – это беседа с иудеем, который сперва высмеивает новую религию и не понимает ее, но после беседы начинает относиться к христианству с уважением. Сложно сказать, была ли эта беседа в реальности или Иустин использовал в своем сочинении популярную литературную форму, восходящую еще к сократовским диалогам Платона. Ясно одно: перед нами первая попытка рассказать об учении христиан его противникам и защитить новую веру от нападок.

Следующим шагом на этом пути стало создание двух «Апологий».

Главная мысль первой «Апологии», адресатами которой были два римских императора – Антонин Пий и Марк Аврелий:

никого нельзя преследовать только за принадлежность к тому или иному учению, поскольку «одно имя не может представлять разумного основания ни для похвалы, ни для наказания, если из самих дел не откроется что-либо похвальное или дурное»[22].

Святой Иустин Философ признает, что среди последователей новой веры есть люди, совершившие преступления, но призывает судить их за дела, а не за имя христианина; если же подсудимый «окажется невинным, пусть освобождается, как христианин, не сделавший ничего худого»[23].

Дальше автор «Апологии» последовательно опровергает слухи о «безбожии» христиан и их развращенности и подробно пересказывает основы новой религии.

В самом конце своего сочинения Иустин цитирует письмо римского императора Антонина Пия, в котором тот призывает отказаться от преследования христиан[24]. Большинство исследователей считают этот текст позднейшей вставкой и полагают, что этот император не был яростным гонителем христиан, но не являлся и их защитником.

Сам Иустин Философ был обезглавлен со своими учениками около 165 года.

Св. мч. Иустин Философ.

Фреска. Феофан Критский. Монастырь Ставроник. Афон. XVI в.

Дело Иустина продолжил Тертуллиан. Он родился в середине II века в Карфагене в семье проконсула, в молодости переехал в Рим, где изучал риторику и философию. В возрасте 35 лет Тертуллиан вернулся в Карфаген и принял христианство. В 200 году он стал священником, а затем примкнул к монтанистам – одной из раннехристианских сект с очень строгими представлениями о жизни и нравственности. Умер глубоким стариком в первой половине III века.

Основатель латинского богословия, ревностный христианин, страстный и талантливый полемист, Тертуллиан защищал христианство, в основном используя юридические аргументы. Его «Апологетик» начинается с упоминания об основах римского права: каждый человек наказывается только за проступки, вина должна быть доказана, а подозреваемый имеет право на защиту.

Тертуллиан просит, чтобы к христианам относились хотя бы как к обычным преступникам[25]. Он призывает доказывать те страшные обвинения, которые выдвигались против христиан (групповые оргии, каннибализм), а затем говорит о том, что эти преступления невозможно подтвердить фактами.

Тертуллиан зачастую говорит о простых фактах. О том, что отречение от Христа под пытками может быть ложью, вырванной у человека с помощью страшной боли[26]; что убийства детей и их съедение отвратительны для любого человека. Из этого ясно следует, что христиане не были каннибалами – в противном случае как их религия приобрела бы столь значительное число последователей?

Далее автор «Апологетика» призывает римские власти отменить несправедливые законы, напоминая, что в истории империи уже были такие случаи. Слова Тертуллиана о том, что справедливость может не совпадать с человеческими законами, актуальны и по сей день.

Христианский апологет оставил нам жуткие свидетельства реального развращения римского общества конца II – начала III века. Тертуллиан рассказывает о таких случаях из римской истории, перед которыми меркнут обвинения христиан в разврате и пожирании младенцев. Опровергая обвинения в безбожии, писатель-христианин даже не столько упрекает язычников в небрежении к собственным богам («я не обвиняю вас за то, каковы бываете вы при жертвоприношениях, когда закалываете животных худых, чахлых и паршивых, а из откормленных и здоровых уделяете для них только то, что никуда не годится: обрезки и копыта…»[27]), сколько говорит о том, что самые известные истории о римских божествах оскорбляют римлян куда больше, чем небрежение христиан в отношении этих божеств.

Тертуллиан. Гравюра. XVI в.

Почти в самом конце своего «Апологетика» Тертуллиан доказывает, что христиане являются достойными гражданами империи, почитающими императоров и молящимися за них даже сильнее, чем их гонители, говоря:

«…по справедливости могу сказать: император больше наш, чем ваш, так как он поставлен нашим Богом. Вот почему я о благоденствии императора, как своего, забочусь более, чем кто-либо другой…»[28].

Христианские апологеты во главе с Тертуллианом считали Рим оплотом цивилизации и называли императора человеком, который удерживает империю от распада, а человечество – от гибели[29].

Почти через две тысячи лет эти строки могут казаться либо отчаянной попыткой понравиться сильной власти и прекратить гонения, либо подхалимством. Но на самом деле это лишь проявление чувства ответственности за судьбы Церкви.

Тертуллиан и другие апологеты понимали, что христианство не может завоевать мир как подпольная секта, как несколько десятков или сотен разрозненных общин, как сообщество людей, ждущих лишь скорой смерти и конца света. Христианство могло выжить, лишь став Вселенской Церковью, чей голос слышен во всех уголках империи. Для этого новой религии нужен был союз с Римом, нужна возможность свободно исповедовать свою веру.

Христиане говорили о своей лояльности и хотели, чтобы власть была веротерпимой и соблюдала принципы римской цивилизации с ее полирелигиозностью.

Это не означает, что христиане были патриотами в римском понимании этого слова. Для римлян Вечный город и Отчизна были высшими ценностями, за которые можно было отдавать жизнь. Последователи же новой веры все время напоминали, что земная слава мимолетна, что страны и города могут разрушаться и умирать, подобно людям. Есть лишь одна высшая ценность, один источник всего существующего в мире – Христос.

Однако христоцентричность не мешала авторам апологий понимать значение римской цивилизации и власти и пользоваться ими для распространения Евангелия. Христиане предлагали императорам заключить «договор о ненападении», при котором они обещали трудиться на благо Рима, если последний не будет ограничивать их религиозных свобод.

Наиболее ярко это выразил автор «Рассказа о святом Христомее». Он повествует о чудесном преображении варвара-людоеда Христомея – «ростом… в шесть локтей» (от двух до трех метров. – А.З.), лицо его «было диким, глаза горели, как огненные лампады, зубы свешивались изо рта, словно у дикого кабана, ногти на руках были кривыми, как серпы, а на ногах – будто у крупного льва. Он выглядел так, что, увидав его лицо, невозможно было остаться в живых»[30] – в цивилизованного человека и доброго христианина.

По молитве апостола Андрея Христомей становится кротким, но затем к нему вновь возвращается природная дикость, и он защищает христиан на арене цирка от диких зверей, после чего снова превращается в разумное и спокойное существо.

Идея о том, что христианство укрощает суровые нравы и улучшает человеческую природу, стала одним из любимых тезисов апологетов и проповедников и позволила в конце концов расположить к себе сердце одного из римских императоров – Константина Великого. Впрочем, не будем забегать вперед, а скажем еще несколько слов о значении апологетов для истории Церкви.

Иустин Философ, Тертуллиан и их младший современник – Ориген сделали очень многое для того, чтобы язычники перестали смотреть на христиан как на страшных сектантов, людей невежественных и несчастных.

Ориген, родившийся около 185 года в Александрии, был одним из блестящих умов своего времени. Он преподавал философию, теологию, диалектику, физику, математику, геометрию, астрономию, стал основоположником библейской текстологии и заложил первые основы современной филологии. В этом богослове и ученом многие образованные христиане и язычники видели человека, воплотившего в себе лучшие достижения античной философии и науки и христианской аскетики.

Христианские апологеты продолжили дело мучеников и засвидетельствовали своими текстами истину новой веры и лояльность ее последователей государству. Все это позволит Церкви очень скоро придумать формы проповеди и собственного устройства, остающиеся эффективными до наших дней. Но об этом мы поговорим в следующей главе.

Глава 6

Зачем нужны епископы, или Пара слов о православной иерархии

Знаете ли вы о том, что апостольскими преемниками были… «надзиратели»? Так с греческого языка на русский можно перевести слово «епископ».

После Воскресения Христова апостолы отправились на проповедь новой веры, их успешные труды часто завершались основанием новой общины. Ученики Христовы отправлялись дальше, а для местных христиан оставляли человека, который мог бы научить их основам веры, проводить регулярные собрания, заботиться о бедных и больных членах общины, то есть был бы одновременно наставником и администратором. Кроме того, нужны были люди, которые отвечали за братские трапезы, за хозяйство. В результате у христиан возникают разные служения и церковная иерархия.

В Деяниях апостольских рассказывается о том, как появились диаконы[31]. Апостолы понимали, что не могут одни справиться со всеми нуждами, и предложили христианам выбрать служителей (так с греческого языка переводится слово «диакон»). В Древней Церкви эти люди помогали священникам и епископам. Они приносили Причастие больным единоверцам, заботились о порядке во время собраний, о том, чтобы люди просто могли попить и поесть.

Вскоре христиан стало еще больше: в крупных городах появлялось по нескольку общин, по всему Средиземноморью возникали церкви, и апостолам нужны были помощники, которые бы следили за порядком, разрешали споры между христианами и заботились бы о проповеди. Так появилось служение епископов.

Но число христиан все увеличивалось, и вот уже епископы не могли возглавлять все собрания верующих в одном городе или области. Появились священники (иереи, пресвитеры), представляющие епископа в конкретной общине (сейчас бы мы сказали «в храме»). Так возникает иерархия из трех степеней священства: диаконы – священники – епископы.

К слову, в Древней Церкви епископы могли быть женаты. Апостол Павел в Первом послании к Тимофею перечисляет качества достойного кандидата в архиереи (еще одно наименование епископа): епископ должен быть непорочен, одной жены муж, трезв, целомудрен, благочинен, честен, страннолюбив, учителен, не пьяница, не бийца (драчун. – А.З.), не сварлив, не корыстолюбив, но тих, миролюбив, не сребролюбив, хорошо управляющий домом своим, детей содержащий в послушании со всякою честностью; ибо, кто не умеет управлять собственным домом, тот будет ли пещись о Церкви Божией? (1 Тим. 3: 2–5).

Столь высокие требования объяснялись важностью фигуры епископа: преемник апостолов, он был гарантией исторического существования Церкви. Лишь архиереи могли рукополагать новых епископов и священников. Чем старше становилась Церковь, тем больше была в ней роль епископов: они участвовали в Соборах и имели решающий голос в вопросах вероучения, во время гонений архиереи часто становились мучениками, они распоряжались церковным имуществом и выполняли множество административных функций, без которых Церковь не могла бы развиваться и расти.

Конечно, среди епископов были люди недостойные и даже еретики, но все равно фигура архиерея была и остается очень важной для христиан. В конце I – начале II века Игнатий Богоносец в одном из своих посланий призывает священников и диаконов согласовывать свои действия с мнением архиерея и хранить единство Церкви. Более того, он отказывает тем, кто не признает епископа, в праве быть христианином[32].

Такая строгость была для новой религии почти единственным способом выживания. Христианами становились разные люди, одни впадали в ересь, другие – в раскол, а третьи просто пользовались популярностью веры в своих интересах. Епископ защищал свою паству от таких лжеучителей, и Церковь была ему за это благодарна, приняв ряд административных правил для сохранения своего единства. Вот они в несколько упрощенном виде.

В каждом городе существует только одна епископская кафедра (не может быть одновременно двух епископов с титулом «московский», «киевский» или «иерусалимский».) Священники и епископы одной области подчинялись митрополиту и без его согласия не могли принимать каких-то важных решений. Епископы одного региона или страны выбирали из своей среды первого епископа (Патриарха, митрополита, Папу, архиепископа), который отвечал перед Богом за Поместную Церковь.

Сщмч. Игнатий Богоносец.

Фреска. Монастырь Высокие Дечаны. Косово. Сербия. XIV в.

На территории епархии (крупного города или области) мог быть один главный архиерей и несколько его помощников – викариев. Все остальные клирики (диаконы и священники) не могли без разрешения епископа переходить из одного города в другой или служить в разных храмах. Священник из одной епархии не мог служить на территории другой без письменного разрешения от архиерея.

Но и епископы тоже зависели от священников и мирян.

В Древней Церкви архиерея выбирали верующие. Часто это приводило к ожесточенным спорам – христиане делились на партии и поддерживали своего кандидата всеми возможными способами. Римский историк IV века Аммиан Марцеллин описывает преступления толпы при выборах Папы[33].

Иногда лишь чудо спасало город от кровопролития. В 374 году в Медиолане (Милане) христиане никак не могли избрать епископа. Дело шло к драке, и тогда для успокоения верующих в храм пришел префект по имени Амвросий. В городе его очень любили за справедливость. Он поднялся на кафедру и сказал несколько слов о мире и согласии. В наступившей тишине раздался детский голос: «Амвросий – епископ!» Все присутствующие в базилике с этим согласились, и Амвросий был избран епископом, будучи на тот момент даже некрещеным человеком.

Еще сложнее было выбрать Патриарха. Для этого открывался церковный Собор, в котором участвовали епископы, священники, диаконы и миряне. Иногда в этот процесс вмешивались и представители светской власти. Предстоятеля Церкви избирали большинством голосов, иногда по жребию. Историк Василий Болотов описывает уникальный способ выбора Патриарха у сиро-персидских несториан и у коптов. Позволим себе привести его описание:

«Они поступали таким образом. Из всех лиц, имевших право избрания, выбиралось 100 человек, из этих 100 – 50, из 50 – 25, из 25 – 10, из 10 – 3. Из этих трех выбирался особым способом один. Решение выбора предоставлялось Богу. Имя каждого писалось на особом билетике, на четвертом писалось имя Иисуса Христа. Потом билетики скатывались и полагались на престол. Совершалась литургия, и после нее посылали ребенка, от которого нельзя было ожидать коварства. Он выносил билетик, и если на нем было имя какого-либо кандидата, то он признавался избранным; если же было имя Христа, то это означало, что Христос по-прежнему остается Добрым Пастырем вдовствующей церкви и никто их трех кандидатов Ему не угоден. Так это повторялось другой и третий раз, пока выбор не падал на одно определенное лицо»[34].

О том, насколько разными могли быть кандидаты на епископское служение в Древней Церкви, рассказывает письмо святителя Афанасия Великого к Драконтию. Этот отрывок показывает, что уже в первой половине IV века в Церкви возникли споры о том, должен ли епископ избираться из монахов. Святой Афанасий отмечает, что главное – не происхождение кандидата, не его принадлежность к той или иной церковной группе, а его дела и поступки. Некоторые архиереи не жили в монастыре долгое время, а становились иноками лишь на краткий срок перед хиротонией. В Русской Православной Церкви епископ – обязательно монах, но многие достойные архиереи стали иноками в зрелом возрасте, после того, как их супруга умерла, а дети – выросли.

Впрочем, вернемся к разговору о православной иерархии. Важность епископства в Православной и Католической Церквах определяется понятием апостольского преемства. Христиане второго и третьего поколений, не будучи очевидцами земной жизни Христа и апостолов, бережно хранили предания о том, что их епископ был рукоположен апостолом или его ближайшим учеником. Списки епископов Поместных Церквей, отражающие непрерывавшуюся цепочку хиротоний от апостольских времен, можно найти в «Церковной истории» Евсевия Памфила[35]. Иногда в них обнаруживаются лакуны и неясности, но сама идея епископской преемственности – одна из важнейших для Церкви. Цепочку архиерейских хиротоний предстоятелей древнейших Церквей (Римской, Константинопольской, Иерусалимской, Антиохийской и Александрийской) теоретически можно проследить до наших дней. Все существующие ныне Поместные Православные Церкви сохранили эту апостольскую преемственность, а вот у еретиков и раскольников она прервана. Почему же столь значима для Церкви правильная епископская иерархия?

Для верующего человека очень важны таинства: Крещение, Евхаристия, Венчание, Исповедь, таинство Священства. Важны храмы и священники, которые в них служат. Но ни появление новых церквей, ни поставление на служение иереев, которые могли бы совершать таинства: возглавлять литургию, венчать, крестить, – невозможно без епископов. Апостольские правила и каноны Вселенских и Поместных Соборов говорят, что нового епископа должны рукополагать не менее трех архиереев.

В истории той или иной Поместной Церкви не раз были ситуации, когда число архиереев уменьшалось катастрофически (так, в Русской Православной Церкви накануне Великой Отечественной войны всего четыре епископа оставались на свободе), но православная иерархия как таковая сохранилась до сих пор.

Напоследок скажем несколько слов о сакральности епископского сана и о том, возможно ли, чтобы архиерей совершал ошибки, приносящие вред Церкви. Уже упоминаемый нами Игнатий Богоносец прямо сравнивает архиерея со Христом, говоря, что «всякого, кого посылает домовладыка для управления своим домом, нам должно принимать так же, как самого пославшего. Поэтому ясно, что и на епископа должно смотреть как на Самого Господа»[36]. Метафора эта может показаться чересчур смелой, но она лишь свидетельствует об уважении к архиерею и восходит к словам Христа апостолу Петру о камне, на котором воздвигнется Церковь (см.: Мф. 16: 18), и о том, что принимающий апостолов принимает самого Христа (см.: Ин. 13: 20).

Жизнь, конечно, сложнее красивых схем. Впереди будет и спор о статусе римского епископа, и ситуация, когда монах и богослов, преподобный Максим Исповедник, будет обличать самого Патриарха Константинопольского… Но апостолы и их ученики предусмотрели подобные ситуации: священники могли обращаться с жалобой на епископа к Патриарху, в церковный суд, к участникам Вселенского или Поместного Собора. И в истории мы знаем немало случаев, когда в результате такого суда архиерея лишали кафедры или даже сана. Иногда, как в случае со святителем Иоанном Златоустом или Патриархом Никоном, такой приговор был несправедлив, и Церковь признавала свои ошибки. В земной Церкви, как писал Антон Владимирович Карташев, не бывает безукоризненных формул, которые сами по себе гарантируют правильность решений. Так что епископ как человек мог ошибаться, Собор архиереев мог на какое-то время посчитать ересь православным вероучением, а Православие – ересью, но в конечном итоге время и Бог все расставляли по своим местам. Впрочем, об этом мы подробнее поговорим в главе, посвященной Вселенским Соборам.

Глава 7

Константин Великий: человек, изменивший мир

В марте 313 года в Милане два августа – Константин и Лициний – приняли исторический документ, в первых строках которого говорилось о прекращении гонений на христиан и о том, что «никому не запрещается свободно избирать и соблюдать христианскую веру и каждому даруется свобода обратить свою мысль к той вере, которая, по его мнению, ему подходит, дабы Божество ниспосылало нам во всех случаях скорую помощь и всякое благо»[37].

Совсем недавно, в 303 году, император Диоклетиан развязал жесточайшее гонение на Церковь. Многие верующие погибли или были жестоко изувечены. Но Миланский эдикт открыл начало новой эпохи: впервые за долгое время на большей части территории Римской империи прекратилось преследование христиан, составлявших заметную часть ее населения.

В чем же причина этой революции? Почему одни считают Константина Великого циничным прагматиком, а другие – христианином и защитником новой веры? Попробуем разобраться.

Свою молодость будущий император провел рядом с Диоклетианом. Константин был сыном Констанция Хлора – одного из четырех соправителей Римской империи. В 293 году Диоклетиан разделил свою империю на части и выбрал себе трех помощников, одним из которых и был отец Константина Великого.

Сам же Константин всю юность провел в Никомидии – небольшом городе в окрестностях Константинополя, который в тот момент назвался Визáнтием. Современники отмечают красоту Константина, его храбрость и умение отлично держаться на лошади, а также талант к дипломатии. Все эти качества пригодились ему в долгой борьбе за власть, которую он вел с перерывами всю первую четверть IV века.

В 306 году Константин, обманув наемных убийц, спешит в Британию к своему престарелому отцу. Констанций Хлор вскоре умирает на руках сына, оставив по себе добрую память (в Британии практически не было гонений на христиан, подданные не облагались непомерными налогами). Евсевий Кесарийский в своем труде «Жизнь Константина» рассказывает о щедрости Констанция Хлора. Посланники Диоклетиана упрекнули его в том, что он собирает мало налогов для Рима, тогда правитель Британии собирает своих подданных и просит их доказать «свободную преданность василевсу» добровольным пожертвованием. Казна быстро наполняется, и Констанций Хлор просит посланцев передать Диоклетиану то, что они увидели[38].

Фрагмент капитолийского колосса (статуи императора Константина). Рим

Здесь нужно сказать пару слов о самом Евсевии и его творениях. Он был епископом Кесарии Палестинской, участником I Вселенского Собора, доверенным лицом Константина Великого, тонким дипломатом и первым историком Церкви. Для любителей прошлого интересны два его сочинения – «Церковная история» и «Жизнь Константина». Первое рассказывает об истории христиан от момента основания новой религии до 324 года. Второе представляет собой большое хвалебное жизнеописание императора Константина, построенное по образцу античных биографий. Евсевий пристрастен: он не знакомит читателя с неприятными сторонами жизни своего героя. Однако «Жизнь Константина» до сих пор остается одним из главных источников, позволяющих приблизиться к пониманию личности императора.

Но вернемся к нашему герою. 25 июня 306 года армия провозглашает Константина августом. Но обстоятельства складываются так, что управлять Константин может лишь Британией. Ситуация меняется в 312 году, когда римские сенаторы просят Константина освободить Вечный город от тирана Максенция. Будущий защитник христианства собирает свои легионы и идет на Рим, где его с большим войском ждет противник. Решающая битва произойдет у Мильвийского моста. Незадолго до этого во время молитвы богам Константин наблюдает странное явление на небе – «составившееся из света» и «лежавшее на солнце» знамение Креста; на кресте была надпись: «Сим побеждай!»[39]. Той же ночью Константин видит во сне Христа, Который повелевает ему сделать особое знамя для своих воинов (описание этого штандарта также есть у Евсевия[40]). Послушавшись повеления, Константин в итоге выигрывает свою очередную битву за власть. Новый император торжественно входит в Рим, а в марте 313 года на свет появляется Миланский эдикт.

До сих пор историки спорят о причинах его появления. Самая распространенная версия приписывает Константину желание опереться на Церковь в борьбе за власть и объединение империи. У этой гипотезы есть свои изъяны. К началу IV века христиан в Римской империи по самым оптимистичным прогнозам было не больше 15%. Большинство подданных было равнодушно к религии и почитало римских богов скорее по привычке. Если отбросить предположение, что Константин Великий обладал гениальным даром предвидения, то Миланский эдикт можно рассматривать в целом как способ умиротворения всех жителей империи с помощью провозглашения принципа полной религиозной свободы. Свидетельства этому есть и в самом документе, где говорится, что отныне каждый волен «свободно, по своему желанию избирать себе веру», что вполне «соответствует нашему мирному времени (…) так определено нами, дабы не казалось, будто мы умаляем достоинство какой-либо веры»[41].

Вряд ли можно согласиться и с Евсевием Кесарийским, считавшим, что в 313 году Константин уже фактически был христианином. Вероятнее всего, император заинтересовался христианской религией после своего видéния.

Тем не менее значение Миланского эдикта невозможно переоценить. Впервые христиане получили от светской власти юридическое право на существование; Церкви возвращалось имущество и храмы, отобранные в годы гонений. Мечта раннехристианских апологетов сбылась: последователи новой веры теперь были полноправными гражданами своей страны. Но за все приходится платить.

Константин Великий иногда вмешивался в дела Церкви или выступал арбитром по богословским вопросам, император мечтал, чтобы все его подданные были объединены одной верой. Впрочем, это желание василевса сыграло в пользу Церкви: именно стараниями Константина Великого на 1 Вселенском Соборе (325 г.) в Символ веры было внесено слово «Единосущный», что позволило православным иерархам поставить надежный заслон против ереси пресвитера Ария, считавшего, что Бог Сын не равен (не единосущен) Богу Отцу. Отдельные[42] же промахи первого византийского императора в церковно-государственной политике не могут перечеркнуть тот факт, что именно Константин Великий даровал христианам возможность свободно исповедовать свою веру.

Нам осталось рассказать лишь о крещении основателя Византийской империи.

В IV веке многие люди откладывали совершение таинства Крещения почти до самой смерти. Они знали, что в нем человеку подается прощение всех ранее совершенных грехов, и это часто было причиной промедления. Не стал исключением и Константин Великий. В 337 году больной император просит отвезти себя в Никомéдию и там принимает Крещение. Евсевий Кесарийский сохранил для нас несколько идеализированный монолог Константина, произнесенный перед совершением таинства:

«Пришло то желанное время, которого я давно жажду и о котором молюсь как о времени спасения в Боге. Пора и нам принять печать бессмертия, приобщиться спасительной благодати. Я думал сделать это в водах реки Иордан, где во образ нам, как повествуется, принял Крещение Сам Спаситель; но Бог, ведающий полезное, удостаивает меня этого здесь. Итак, не станем более колебаться, ибо если Господу жизни и смерти угодно будет и продлить мое существование, если однажды определено, чтобы отныне я присоединился к народу Божиему и, как член Церкви, участвовал в молитвах вместе со всеми, то через это я подчиню себя правилам жизни, сообразным с волей Божией»[43].

Константин Великий, несомненно, изменил судьбу мировой истории. Он был достаточно мудр и решителен, чтобы в молодости принять совет Христа, который обеспечил ему победу. Он искренне считал, что в обязанности императора входит забота о единстве Церкви. Своими действиями он продлил жизнь восточной части Римской империи больше чем на тысячу лет и открыл непростую, но очень важную для Церкви эпоху богословских споров и Вселенских Соборов.

Константин Великий почитается христианами как святой, в чине равноапостольных. Без Миланского эдикта, без обращения этого императора в христианство Церковь могла бы так и остаться гонимой, а христиане не стали бы равноправными гражданами Римской империи. Совсем скоро святитель Амвросий Медиоланский убедит императора Феодосия Великого сделать новый шаг в сторону Церкви… Но об этом речь пойдет в следующей главе.

Глава 8

Амвросий Медиоланский: новатор, заложивший традиции Церкви[44]

Вторая половина IV века. Христианство активно распространяется в границах Римской империи и за ее пределами. Только что завершилась неуклюжая попытка Юлиана Отступника возродить язычество, а во втором по значению городе в западной части империи – Медиолане – вот-вот вспыхнут кровопролитные споры… Предотвратить беду спешит второй по значимости человек после императора – префект Северной Италии по имени Амвросий.

Он родился около 340 года, а умер в 397-м, прожив всего 57 лет, но за эти годы святой епископ смог изменить и Церковь, и империю. В молодости он был адвокатом, а затем стал префектом. Его резиденция находилась в Медиолане (нынешний Милан). На посту префекта Амвросий отличался справедливостью и строгим соблюдением законов, а потому в 374 году его назначили арбитром в споре между арианами и православными по поводу избрания нового епископа Медиолана.

Амвросий без охраны входит в базилику, поднимается на кафедру, призывает сограждан к порядку и… вскоре принимает Крещение и сам становится епископом Медиоланским. Под этим именем он и войдет в историю Церкви.

Несколько лет после 374 года Амвросий усердно учится: изучает Священное Писание и отцов Церкви, а затем начинает говорить проповеди, в которых сравнивает библейские тексты с сокровищами римской и греческой философии, литературы и истории. По мнению многих исследователей, делает он это не для того, чтобы римляне убедились в правоте нового учения: Амвросий хочет остановить процесс разрушения римской цивилизации и убедить христиан не чуждаться богатства, заложенного в античной культуре.

В конце концов этот синтез греческой культуры и христианства привлечет в Церковь самых образованных людей и сделает новую веру господствующей в империи.

В конце III века Римская империя вступила в фазу упадка, а христианская Церковь, напротив, быстро набирала силу. В этих условиях необходимо было выработать способы взаимодействия Церкви и императора. Восточная и Западная Церковь пошли в решении этой задачи разными путями. В Константинополе со времен Константина Великого начинает формироваться идея цезарепапизма, которую сформулировал африканский епископ Оптат[45]. По его мнению, власть императора ограничена лишь Богом, и епископы должны подчиняться повелениям цезаря даже в решении сугубо церковных вопросов. Оптат выдал чеканную формулу этого типа отношений, которой потом с удовольствием пользовались цари как в Византии, так и на Руси: «Церковь в государстве, но не государство в Церкви».

Представление об императоре как о «внешнем епископе Церкви» понравилось еще Константину Великому, и Церкви практически сразу пришлось защищать свою свободу от властей. В лице святителя Амвросия христианство получило блестящего защитника своих прав, тем более что и противник попался ему очень достойный – римский префект Симмах[46]. Их полемика представлена в письмах, адресованных императору Валентиниану II. Молодой цезарь еще не был крещен, а потому Симмах адресует юноше обширную реляцию (письмо), в которой просит восстановить алтарь Победы в cенате. Алтарь Победы – это жертвенник, перед которым все сенаторы, включая христиан, приносили клятвы перед заседаниями. Он представлял собой золотую статую крылатой богини Виктории, держащей в руке лавровый венок победителя. Эта статуя была захвачена римлянами у царя Пирра в 272 году до н. э. и установлена Октавианом в 31 году до н. э. в честь победы над Марком Антонием и Клеопатрой в битве при Акции.

Епископ Амвросий Медиоланский.

Мозаика. Собор святого Марка. Венеция. XI в.

Алтарь Победы из помещения, где проходили заседания римского сената, был вынесен императором Констанцием II в 357 году, возвращен обратно Юлианом Отступником и вновь вынесен Грацианом в 382 году. После смерти Грациана префект Рима Квинт Аврелий Симмах неоднократно просил императора Валентиниана II восстановить алтарь. Его просьбы сталкивались с сильным противодействием Амвросия, епископа Медиоланского. О том, стоит ли оставлять это святилище в cенате, и разгорелся спор (к слову, о судьбе алтаря Победы: прошения о его восстановлении отклонялись и в дальнейшем, однако алтарь все же был восстановлен узурпатором Евгением во время его короткого правления в 392–394 годах, а затем уже навсегда вынесен из здания cената).

Аргументы Симмаха были бы очень близки многим православным в современной России. Он защищает традиции и говорит о преемственности власти, как способе сохранения империи: «…некоторые из них (государей. – Ред.), более ранние, почитали исконные (то есть языческие) обряды, более поздние, во всяком случае, их не упразднили. Если примером не может служить религиозность древних, пусть послужит им терпимость ближайших к нам»[47].

Чуть ниже римский префект находит простой и удивительно живучий аргумент, который может стать украшением любой дискуссии, например о важности церковного предания. Симмах говорит так: «Велика любовь к привычному… позвольте, умоляю вас, нам, старикам, оставить потомкам то, что мы переняли в детстве»[48].

Позднее этот тезис станет излюбленным аргументом христиан в споре с еретиками или раскольниками (так, в эпоху Вселенских Соборов в противостоянии последователям различных лжеучений одним из самых часто используемых аргументов православных было указание на древность той или иной практики – например, почитания икон). Но пока христианская Церковь еще молода, и святитель Амвросий найдет очень яркий способ показать ошибочность слепого следования традиции. Впрочем, об этом мы скажем чуть ниже, а пока продолжим чтение Симмаха. В запасе у римского префекта есть еще один тезис, который очень понравится многим хранителям традиций в Церкви и за ее пределами:

«Этот жертвенник поддерживает общее единодушие; этот жертвенник закрепляет верность каждого в отдельности, и ничто не придает такого авторитета постановлениям, как то, что сенат выносит все решения как бы под присягой»[49].

Пройдет всего несколько десятилетий, и уже сами христиане будут говорить о том, что политика и власть в стране получают законное право на существование лишь после выполнения религиозных церемоний, а пока святитель Амвросий виртуозно опровергнет и этот аргумент.

Но свой главный тезис в защиту алтаря Победы Симмах приберегает напоследок.

«У каждого свой обычай, свои обряды, – пишет префект. – Божественная мысль дала различным городам различных богов-покровителей. Народы получают каждый своего данного роком гения, как новорожденные – душу (…) и если протекшие века создали религии авторитет, то мы должны соблюсти верность стольким векам и следовать своим родителям, которые счастливо следовали своим»[50]. Идея о том, что каждый народ имеет свою национальную религию, жива благодаря известной формуле: «Быть русским – значит быть православным».

Впрочем, у святителя Амвросия найдутся возражения и против этого аргумента римского префекта.

XVIII письмо Амвросия Медиоланского императору Валентиниану II – это свидетельство того, что христиане могут при необходимости менять любые традиции. Святитель начинает свое послание с опровержения тезиса о том, что на стороне римлян всегда были их святыни, которые потому стоит почитать до скончания века: «Но зачем мне отрицать, что их святыни сражались за римлян? Ведь и Ганнибал поклонялся тем же самым богам! Стало быть, боги могут выбрать, кого хотят. И если святыни победили у римлян, то, следовательно, у карфагенян они были побеждены, и если они торжествовали победу у карфагенян, то, значит, они не принесли удачи римлянам»[51]. Примеры из римской и мировой истории показывают правоту Амвросия Медиоланского. В Древней Руси, например, во время княжеских междоусобиц в стане каждого из противников была своя святыня, но победу праздновал лишь один правитель…

Следующий аргумент медиоланского епископа может опечалить защитников традиции. «Учиться истине никогда не поздно, – пишет святитель Амвросий. – В преклонном возрасте похвалы достойна не седина, а характер». Он говорит о том, что меняться к лучшему можно и «на старости лет», а древность того или иного предания или церемонии сама по себе не может служить бесспорным доказательством их правильности[52].

Еще более интересно для понимания исторического сознания Церкви и отношения христиан к власти XVII письмо Амвросия Медиоланского. Амвросий начинает свое послание с размышления о природе власти императора. В отличие от Оптата, святитель полагает, что достойным правителем может быть лишь тот, кто прислушивается к мнению Церкви и ее епископата. Святитель считает себя вправе давать советы императору по управлению государством, и эта практика потом распространится в Западной Церкви (к слову, на Руси тоже будут попытки епископов вразумлять правителей, но эта практика не превратится в правило). В своих крайних формах она приведет к появлению на свет папацезаризма. Но это будет позднее. А пока святитель Медиоланский продолжает наставлять молодого императора, отстаивая независимость Церкви и свободу христиан. Он открыто говорит о том, что принуждение христиан к участию в языческих церемониях означает возврат к гонениям[53].

В споре с Симмахом Амвросий победил. Алтарь Победы не был восстановлен, но Симмах уважал епископа и направил к нему на обучение молодого человека по имени Августин, которому предстояло стать одним из величайших учителей Церкви. Речь идет о Блаженном Августине – авторе «Исповеди», «О Граде Божием» и других сочинений, составляющих золотой фонд христианской патристики. В свою очередь, Амвросий очень высоко отзывался о талантах Симмаха – спор не испортил их добрых отношений.

Амвросий Медиоланский, будучи епископом, не раз заявлял, что свобода Церкви должна быть выше преданности государству. Этот принцип медиоланский епископ еще раз подтвердил во время конфликта с императором Феодосием Великим.

Высшей точкой политического влияния Амвросия Медиоланского стало обличение им императора Феодосия Великого, покаяние последнего и последовавший затем ряд указов, ставящих язычество в империи вне закона. Император Феодосий Великий долго считал себя вправе вмешиваться во внутрицерковные дела, созывать Соборы и даже запрещать христианам вести богословские споры. Для Востока с его идеей цезарепапизма это уже стало нормальной практикой, но для Запада подобное вмешательство цезаря было неприемлемым, а потому противостояние Амвросия с Феодосием стало практически неизбежным.

Непосредственным поводом для конфликта епископа и императора стало восстание в крупнейшем городе Македонии – Фессалониках. В 380 году Ботерих – командующий войсками в провинции Иллирик – посадил в тюрьму популярного человека, организовывавшего скачки. Толпа местных жителей потребовала освободить его, а когда Ботерих отказался, его забросали камнями. Погибли и другие представители имперской администрации. В ответ Феодосий Великий приказал покарать горожан: казнили от 7 до 15 тысяч человек.

Когда после этого эпизода император захотел помолиться в церкви, Амвросий Медиоланский не пустил его в храм, обвиняя в убийстве невинных и требуя покаяния. Только спустя восемь месяцев епископ простил Феодосия, заставив принять закон, согласно которому приговор к смертной казни приводился в исполнение не ранее чем через 30 дней после его вынесения.

Бесстрашная позиция святителя Амвросия принесла свои плоды: в 392 году Феодосий издает закон, фактически упразднявший всякий языческий культ. Он запрещал любые жертвоприношения (они приравнивались к оскорблению величества), осуждал людей, почитавших изображения, созданные человеческой рукой, предписывал конфискацию храмов и мест отправления языческого культа. Традиционной римской религии пришел конец. По иронии судьбы одним из «могильщиков» старого, языческого Рима стал Амвросий Медиоланский – человек, любивший античную культуру и философию и желавший приобщить к ней христиан. Истинный римлянин, он не просто смог говорить с царями на равных, но и сумел заложить основу воскрешения античности, привив ее к здоровому дереву под названием «христианство».

После смерти Феодосия Великого Римская империя окончательно распалась на две части, и с этого момента различие между Римской и Восточными Православными Церквами будет все время нарастать, что в конце концов приведет к трагическим событиям 1054 года. Но об этом мы поговорим в свое время. А в следующем разделе нас ждет история Вселенских Соборов.

Глава 9

Вселенские соборы: триумф Церкви или горькое лекарство?

Для начала немного филологии. В наши дни слово «вселенский» человек понимает как «глобальный», «всемирный», «тотальный», но в эпоху Вселенских Соборов все было иначе. Греческое слово οικουμενικαί (ойкумена или экумена) означало часть мира, населенную людьми. Для жителей Восточной и Западной Римской империи все было просто: границы Вселенной совпадают с границами их государства, за пределами которого живут либо варвары, либо люди с песьими головами, либо же там вообще нет жизни, а есть только крутые горы, скованные лютым холодом. И потому за пределами империи Церкви просто не существует.

Так что Вселенские Соборы правильнее называть всеимперскими, всехристианскими. В них принимали участие епископы, священники и миряне, которые представляли Рим, Константинополь, Антиохию, Александрию и Иерусалим – все значимые части тогдашнего мира.

Всего таких Соборов было семь, и проходили они в период с 325 по 787 год. Их значение признают и православные, и католики. Древневосточные Церкви, которые иначе называются дохалкидонскими, принимают решения первых трех Соборов. Католики и некоторые православные богословы приравнивают по значимости ко Вселенским еще несколько соборов, но мы остановимся на традиционных семи.

Вселенские Соборы оказали огромное влияние на историю Церкви, ее догматику и определили границы христианского вероучения. На первых двух Соборах был принят Символ веры, который с разницей в одно слово до сих пор читают православные и католики. В богословских вопросах для христианина высшим авторитетом являются догматические определения Вселенских Соборов, но все это не означает, что существует какая-то внешняя форма, позволяющая механически вырабатывать безупречные определения истинной веры. Для того чтобы Собор получил статус Вселенского, должны были пройти годы, иногда столетия, и лишь тогда Церковь принимала то или иное определение в качестве догмата, обязательного для всех христиан.

4 Вселенский собор. Отцы Православной Церкви и еретики.

Фреска. Монастырь Высокие Дечаны. Сербия. XIV в.

В истории восточного христианства было немало случаев, когда императоры собирали епископов, те принимали какое-то решение, а уже через несколько лет Церковь называла это сборище разбойничьим, неправославным Собором, решения которого принимались под жестким давлением со стороны властей или того или иного епископа.

Так что Вселенские Соборы нельзя рассматривать как свидетельство полного благополучия Церкви. Напротив, в определенные моменты истории христианам угрожала настолько серьезная опасность раскола или последования ереси, что сохранить единство можно было только созывом Вселенского Собора. Как писал об этом А.В Карташев,

«Соборы для Востока – это громоотводы, паллиативы и лекарства от догматических лихорадок, снимавшие на какой-то период остроту болезни и способствовавшие ее залечиванию с ходом времени»[54].

Для Рима, для Западной Церкви эта проблема была во многом непонятна. Папа искренне полагал, что определить границы Православия очень просто: если то или иное решение поддерживает римский понтифик, значит, оно православно, если нет – это ересь и заблуждение.

Заметим, что восточные епископы частым обращением к Риму как к арбитру в богословских спорах сами дали повод Папам воспринимать себя в качестве «главных епископов» для всех христиан. На Западе часто не понимали ожесточенных богословских споров Востока, и римские легаты (представители) Пап нередко приезжали на Собор не искать истину в спорах, а предложить готовое решение, одобренное римским епископом[55]. Иногда оно было удачным, иногда – нет, но спорить с Римом было очень сложно.

Еще труднее было договориться с императором, который часто был организатором созыва Вселенского Собора. Начиная с Константина Великого, византийские правители смотрели на Церковь как на средство объединения империи, а потому пытались управлять богословской мыслью с помощью указов и распоряжений. Это приводило к волнениям в государстве, новым расколам и новым Соборам, на которых выразители угодной императорам точки зрения пытались ограничить свободу дискуссии и решить проблему, либо замалчивая ее, либо навязывая всем определенную точку зрения.

Впрочем, хватит о грустном. Попробуем разобраться в механизме принятия решений на Соборах и в том, почему вопросы, которые современному неискушенному человеку могут показаться лишь непринципиальными и едва понятными тонкостями богословия, приводили к болезненным расколам и несколько раз едва не уничтожили Церковь как таковую.

I Вселенский Собор прошел в пригороде Константинополя – Никее – в мае 325 года. Святитель Афанасий Великий говорит о 318 участниках, при этом от Западной Церкви было всего 4 человека. По преданию, на Соборе защищали Православие святители Спиридон Тримифунтский и Николай из Мир Ликийских, но, поскольку документы Собора до нас не дошли, доказать это невозможно.

В Никее осудили ересь священника Ария, считавшего Бога Сына не равным Богу Отцу, и приняли первую часть Символа веры (до слов «и в Духа Святаго, Господа Животворящего, Иже от Отца исходящего»). На этом же Соборе приняли 20 канонов (правил), регулировавших разные стороны жизни Церкви.

Эта схема с небольшими изменениями сохранялась на всех Вселенских Соборах. Главным итогом Собора становился орос – то или иное догматическое определение, обязательное для всех христиан, – затем принимались каноны, которые помогали эффективно управлять Церковью как земной организацией (требования к кандидатам в диаконы, священники и епископы, решение споров между епископами, духовенством и мирянами, система наказаний за различные проступки – от нравственных пороков до нарушения субординации и уклонения в ересь, и т. д.). Эти правила становились административными механизмами управления Церковью и помогали достичь согласия или решить проблему в наиболее распространенных или сложных ситуациях.

Принятие некоторых канонов (например, 28-го правила IV Вселенского Собора, провозглашавшего константинопольского архиепископа вторым по первенству чести после Римского Папы[56]) приводило к ожесточенным спорам, но в конце концов епископы или их представители подписывали итоговый документ Собора, его деяния, и оставалось только ждать, как эти решения примет Церковь.

II Вселенский Собор открылся в Константинополе в 381 году. В нем участвовало не менее 150 епископов. Собор принял догмат о равенстве Святого Духа другим Лицам Святой Троицы, об исхождении Его от Отца, дополнил новыми членами Никейский Символ веры (с тех пор называемый Никео-Цареградским; именно его мы сегодня читаем и поем в Церкви). Собором также была утверждена пентархия – система главенства пяти Поместных Церквей, перечисляемых в следующем порядке: Римская, Константинопольская, Александрийская, Антиохийская, Иерусалимская.

В 431 году в Эфесе по распоряжению императора Феодосия II открывается III Вселенский Собор, в котором участвует от 200 до 250 человек. Собор осуждает учение Патриарха Константинопольского Нестория о том, что Богородица родила не Бога, но человека Христа (Несторий использовал термин «Христородица», который можно найти у святителя Иоанна Златоуста; однако Златоуст не делал из него столь радикальных догматических выводов).

Свт. Спиридон.

Фреска. Нагоричино, Югославия

Победа над несторианством через несколько лет едва не вылилась в новую катастрофу для Церкви, породив другую, «противоположную» несторианству ересь – монофизитство. Борьбе с ним был посвящен IV Вселенский Собор, прошедший в Халкидоне в 451 году. Около 370 епископов осудили представление о том, что во Христе человеческая природа была поглощена Божественной и что после воплощения у Христа была лишь одна природа. Идея о том, что Христос был Богом больше, чем человеком, стала настолько популярной, что отторгла от православного христианства огромное число верующих. До сегодняшнего дня существующие в мире монофизитские церкви (Коптская, Эфиопская, Армянская) не признают решений IV Вселенского Собора.

Здесь нужно сказать, что большую роль в этом расколе сыграло представление о Православной Церкви как о Церкви имперской. Монофизитскими становились церкви, расположенные на окраине империи – в Египте, Сирии и других странах. Здесь было сильно национальное самосознание, византийские культура и обряд воспринимались как чуждый элемент. Для тех христиан, кто сохранил верность Собору в Халкидоне, монофизиты придумали специальное слово «мелькиты» (от сирийского «malka» – император, царь). В результате Церковь потеряла значительное число своих членов, но сохранила верность истине.

Николай Чудотворец, еп. Мирликийский.

Фреска. Монастырь Высокие Дечаны. Сербия. XIV в.

В 553 году на V Вселенском Соборе в Константинополе 152 епископа осуждают Оригена, последних последователей несториан и некоторые из сочинений богословов, умерших, однако, в мире с Церковью. Тексты Феодора Мопсуестийского, Ивы Эдесского и Феодорита Кирского – представителей антиохийской богословской школы – были написаны в первой половине V века, во время бурных споров между сторонниками Констатинопольского Патриарха Нестория и святителя Кирилла Александрийского. Трое этих богословов так или иначе защищали точку зрения Нестория, и, если рассматривать их формулировки в отрыве от контекста, то признаки несторианской ереси обнаружить в них можно. Однако IV Вселенский Собор не стал осуждать Иву и Феодорита (Феодор Мопсуестийский умер еще до III Вселенского Собора, осудившего несторианство, так что поддержка им Нестория на тот момент не могла быть вменена в ересь).

V Вселенский Собор проходил под сильным давлением императора Юстиниана Великого (подробнее мы поговорим об этом в главе, ему посвященной). Но при всем при этом деяния именно этого Собора подарили нам слово «Приснодева» как одно из имен Богородицы.

Еще более драматичным был VI Вселенский Собор, проходивший в Константинополе в 680–681 годах. Около 300 епископов осудили ересь монофелитства – более тонкую разновидность монофизитства, учение о том, что у Христа была лишь одна Божественная воля. Принятию этого догмата предшествовал подвиг преподобного Максима Исповедника, который практически в одиночку препятствовал желанию нескольких византийских императоров объединить христиан под знаменем монофелитства. Преподобный Максим был осужден и отправлен в ссылку в далекую Грузию[57].

Последний, VII Вселенский Собор прошел в 787 году в Никее. В нем участвовало 350 человек, защитивших догмат об иконопочитании. Деяния Собора подписали 308 человек.

Почему же при всех недостатках в проведении Соборов, ожесточенных спорах и попытках императоров в буквальном смысле слова продавить нужное решение Церковь так высоко ставит авторитеты этих семи собраний?

Ответ может показаться наивным, но православные христиане приняли решения этих Соборов как раз потому, что их безупречные догматические определения смогли пробить себе дорогу, несмотря на все разногласия и на подчас колоссальное давление извне. Соборные определения стали настоящим памятником Церкви, доказательством того, что люди способны договариваться в самых ужасающих условиях и защищать Православие ценой собственной жизни.

Здесь стоит сказать еще пару слов о том, что такое ересь. Этот термин часто употребляется в полемике, и под ним нередко понимается любое расхождение с современной практикой Поместной Церкви или даже одного прихода. На самом деле ересью можно называть лишь учение, осужденное Вселенским Собором. Об этом говорил известный церковный историк Василий Болотов, а митрополит Антоний Сурожский пошел еще дальше: в одной из своих бесед он сказал, что еретиком может быть только христианин[58].

Глава 10

Зачем нужны монахи?

В середине IV века самым привлекательным местом для христиан стала… египетская пустыня. Даже сейчас, проезжая вечером в туристическом автобусе между двумя городами на Синае, боишься оказаться в темноте, зажатым между горами, среди камня и песка, скорпионов и львов. Даже сейчас паломники едут в монастырь святой Екатерины в сопровождении военных – из-за возможного нападения бедуинов. Почти две тысячи лет назад, когда в пустыне поселился преподобный Антоний Великий – один из основателей христианского монашества, – все было гораздо страшнее. Что же заставило богатого юношу бросить все, отречься от мира и прожить много лет в маленькой пещере на вершине горы, куда сейчас сложно взобраться и здоровому взрослому мужчине[59]? А преподобный Антоний ходил по этим скалам в возрасте ста лет.

Ответить на этот вопрос очень сложно. Святитель Афанасий Великий – автор жития преподобного Антония – говорит, что святой услышал отрывок из 19-й главы Евангелия от Матфея, где Христос призывал богатого юношу отказаться от имения и пойти за Ним (см.: Мф. 19: 16–22). Позднее этот призыв Спасителя станет традиционной мотивировкой ухода человека в монастырь и будет повторяться из жития в житие, но пока святитель Афанасий стоит у истоков агиографического канона и предлагает читателю психологическую причину отречения преподобного Антония от мира:

«Тихий, задумчивый, склонный к уединенным размышлениям, не любивший шума, чуждавшийся общества даже бывших товарищей по школе и участия в их детских забавах и играх, Антоний великое утешение и спокойствие находил для себя, оставаясь наедине и погружаясь в размышления о занимавших его предметах, а также и в посещении церковных собраний и служб, на которые он ходил весьма часто и на которых так внимательно слушал Божественные Писания»[60].

Однако иноками становились и становятся не только меланхолики с созерцательным складом ума, каким был преподобный Антоний – основатель монашеской практики отшельничества. Отшельники одиноко жили в своих келиях и пещерах, виделись же друг с другом только по воскресеньям, когда приходили на общемонастырскую литургию. В Египте существовала традиция строить отшельнические келии на расстоянии двух полетов стрелы или брошенных камней, чтобы один аскет не мешал другому.

Первыми христианскими монахами были люди, которых сейчас мы могли бы назвать «топ-менеджерами». Талантливые администраторы в короткий срок смогли не просто населить египетские пустыни иноками, но и дать им правила, по которым управлялись огромные иноческие общины – лавры, объединявшие десятки тысяч монахов. Таким человеком стал преподобный Пахомий Великий – основатель киновиального, или общежительного, монашества. Заслугой святого стало создание первого монашеского устава – правил, по которым стали жить иноки. По преданию, этот устав ему передали ангелы, но, скорее всего, преподобный Пахомий долгое время размышлял о необходимости создать оптимальный распорядок дня для монахов. Вскоре под управлением святого было уже 11 монастырей, в которых спасалось семь тысяч иноков.

Блаженный Иероним Стридонский – еще один из основателей монашества, автор «Вульгаты», перевода Нового Завета на латинский язык, – оставил нам подробное описание быта учеников святого Пахомия[61]. Именно форма общежития с общей трапезой, разветвленной системой хозяйственных послушаний, почти полным отсутствием даже личной собственности (различные сборники мудрых изречений и назидательных историй из жизни монахов разных обителей и областей полны свидетельств о том, что иноки в прямом смысле слова не имели ни своей одежды, ни посуды, ни книг) стала самой известной формой иночества в Византии и на Руси. В средневековой Европе монастырские уставы были менее строгими, но об этом мы скажем чуть ниже.

Человек, желавший принять монашество, после многолетнего испытания (обычно не менее трех-четырех лет) давал обеты послушания, целомудрия и нестяжания. После пострижения инок теоретически мог сложить с себя обеты и вернуться в мир, но это считалось тяжким грехом. До сих пор богословы спорят, можно ли считать пострижение в монашество таинством, подобным хиротонии, или это простой обряд, но суть дела от этого не меняется. Обеты, данные Богу, необходимо было соблюдать на протяжении всей жизни. Отшельник считался умершим для мира и рожденным для вечности, о чем свидетельствовала перемена имени (многие святые, например преподобный Феодосий Печерский, известны нам лишь по своим монашеским именам – их мирских мы не знаем).

Св. Антоний Великий.

Икона. Греция. XVI в.

Почему же людям было мало «просто» ходить в Церковь и жить благочестивой жизнью мирянина? Чаще всего причиной популярности монашества называют реакцию на приход в Церковь новых христиан после Миланского эдикта Константина Великого (313 год). Гонения остались в прошлом, правитель был последователем новой веры, и многие подданные империи становились христианами, желая получить какую-то выгоду. Христианство становилось «модной религией», и большинство людей это устраивало. Они доказывали свою лояльность власти, ходили в храм и считали, что этого вполне достаточно для благополучия в этой жизни и спасения в будущей.

Но были и другие люди, которые хотели полностью посвятить свою жизнь Богу. Они брали на себя особый подвиг и служили примером для остальных христиан. Здесь нужно заметить, что, например, святитель Василий Великий не считал, что существует отдельная этика для монахов и этика для мирян. Он полагал, что миряне не должны говорить фраз в духе: «Пост или непрестанная молитва – это дело иноков».

Постепенно отшельники стали сильно влиять на жизнь Церкви, и не всегда роль монашества в христианстве была положительной. Так, в 449 году в Египте на Собор, получивший впоследствии название «разбойничьего», александрийского Папу Диоскора сопровождали толпы весьма воинственно настроенных монахов[62]. Триумфальное шествие монофизитства по окраинам Восточной Римской империи также не обошлось без поддержки со стороны монашества.

Монашество становилось все более популярным, и в Византии появились специальные императорские указы, запрещавшие человеку основывать новые монастыри, если он перед этим не восстановил какую-нибудь древнюю обитель, находящуюся в запустении. Церковные правила и светские законы запрещали постригать малолетних детей (в агиографических текстах можно найти примеры, когда ребенок становился иноком даже в 6-летнем возрасте). Преподобные из египетских монастырей напоминали, что в обители не должно быть отроков, молодых монахов и мирян[63].

Причиной такого ажиотажа вокруг иноков стала популярная в Византии и Древней Руси идея о том, что только монаха можно считать «настоящим христианином». Постриг рассматривался как второе Крещение, после которого человеку прощались все грехи. Богачи стремились основать новую обитель, где бы за них молились. Многие богатые византийцы стали использовать «свои» монастыри как летнюю дачу, куда можно приехать с женами, детьми и слугами… Все это вместе со стремительным ростом земельных владений крупных обителей и насильственными пострижениями претендентов на императорский трон и возможных наследников привело к падению монашеского идеала.

В XII веке святитель Евстафий Фессалоникийский написал большой трактат «Об исправлении монашеской жизни», в котором упрекал монахов в нарушении обетов, лицемерии, притворстве и жажде власти.

«Они умеют подделывать походку, передвигаясь как старик, у которого зудит в теле, точно от муравьев, и стараясь показать, что они потеряли естественную крепость и дошли почти до омертвения от воздержания (…) Что же касается лица, то здесь другой обман… что находится выше бороды (лицо, щеки)… также слишком цветет здоровьем от упитанности, но подвижник имеет против этого искусно приготовленную белую краску, которой он умеет пользоваться в совершенстве. Даже и глаза… у лицемера делаются негодной вещью, так как он то омрачает их безвременной угрюмостью, то сжимает и закатывает»[64].

Святитель Евстафий рассказывает, что многие ухищрения были нужны горе-монахам для того, чтобы получить деньги с наивных богомольцев, втереться в доверие к правителям и вести роскошную жизнь.

Причиной нравственного кризиса монашества было его широкое распространение. Как и в случае с христианством рост популярности привел к снижению уровня духовной жизни иноков. В византийских и русских житиях можно найти немало примеров того, как будущий святой обходит многие обители: в одной его не принимают из-за бедности, в другой самого подвижника не устраивает недостаточная строгость иноческой жизни. В результате на картах появляются новые общежительные монастыри и скиты отшельников.

Впрочем, хватит критиковать.

Православное монашество в Византии и на Руси отличалось строгим уставом (самыми известными из них были два: Студийский, который на Руси ввел преподобный Феодосий Печерский, и устав Лавры Саввы Освященного, который знает каждый православный христианин в России под именем «Типикон»). До сих пор именно этот монастырский устав определяет правила пищевых постов, совершения богослужений. О необходимости разработать уставные правила, которые может соблюдать обычный прихожанин, говорили во время Поместного Собора 1917–1918 годов, но… вопрос так и остался открытым. Пока Русская Православная Церковь не имеет общецерковного приходского устава, и вопрос сокращения богослужений или меры поста решается в индивидуальном порядке.

В средневековой Европе монастырские уставы были мягче, чем на православном Востоке. Например, европейским монахам дозволялось пить пиво[65]. Впрочем, не будем спешить с осуждением европейских монахов. Православные монастырские уставы были созданы в теплых странах Средиземноморья, где рыба была более дешевой и привычной едой, чем мясо. Относительно теплый климат также повлиял на культуру поста. В Северной Европе и на Руси была другая культура питания: основу рациона составляли крупы, немногочисленные овощи и мясо, добытое, например, на охоте. Это сформировало свои особенности поста. Да и в наши дни в разных уголках России могут быть разные пищевые аскетические традиции. Например, в Якутии, где климат очень суровый, а традиции охоты для местных жителей играют важную роль, можно встретить монахов, которые охотятся или рыбачат; правила поста здесь скорректированы с учетом долгой зимы и короткого лета.

Но в любом месте – в египетской пустыне, русском лесу или в европейском городе – жизнь настоящего монаха бывает очень тяжелой. Это постоянный подвиг, который имеет мало общего с внешним представлением об иноке как о смиренном, тихом человеке, лишенном чувства юмора, или, напротив, мрачном ригористе, который отрекся от мира, т. к. не нашел себе в нем достойного места. Эти мифы опровергает, например, личность митрополита Сурожского Антония. Блестящий проповедник, владеющий несколькими европейскими языками, врач по образованию, он прожил очень непростую жизнь и до сих пор остается одним из самых любимых иерархов в России. Владыка Антоний в одной из своих проповедей рассказывал чудесную историю о монахе и его ученике, захотевшем стать мучеником:

«У одного старца в пустыне был послушник или прислужник. Он был послушный, внимательный, но еще не до конца прошколенный. В какой-то день он услышал, что в Александрии гонение на христиан. Он пришел к своему наставнику и сказал: „Отче, я хочу пойти в город и пострадать за Христа". И его наставник, зная, насколько он еще хрупкий, сказал ему: „Это похвальное намерение, но прежде пойди, проведи три дня в уединении, соберись с силами, помолись Христу, приготовься к мученичеству. Пойди вон в ту хижину и проведи в ней три дня". Юноша пошел в хижину, устроился там, огляделся и подумал: „Какой же тут подвиг? Тут удобно, пол застлан шкурами, мне тут будет слишком уютно…" Но кроме как на шкурах, сидеть было не на чем. Он сел и через две минуты почувствовал укус, потому что шкуры кишели блохами и клопами и прочими кусачими тварями, которые, вероятно, давно изголодались, а тут им достался живой монах! Он поймал одну блоху, раздавил другую, но тем временем его уже кусали и тут, и тут, и там… И через короткое время он выбежал из хижины, пошел к своему духовному наставнику и говорит: „Отче, я не могу сосредоточиться, не могу молиться: меня заели блохи!" И старец сказал ему: „А ты думаешь, львы и тигры меньше кусаются?" И таким вот образом, просто и непосредственно, он научил его чему-то существенному»[66].

Эта новелла хороша еще и тем, что показывает отличие мученичества от монашества. Источником первого может быть порыв, героизм, озарение, для монаха же важна способность к постоянному труду на протяжении всей жизни. Так что монашество, как и мученичество, тоже можно считать подвигом, сформировавшим Церковь.

А в следующей главе речь пойдет о человеке, изменившем Церковь почти так же сильно, как и Константин Великий.

Глава 11

Император Юстиниан Великий: человек, сделавший Церковь частью государства

13 февраля 528 года в Константинополе император Юстиниан объявил сенату о своем желании создать новый сборник римского права. Эти законы, или «новеллы», должны были отрегулировать все стороны жизни Византийский империи, в том числе отношения Церкви и государства.

В этот день началась настоящая революция сознания – внутренняя жизнь христиан и устройство Церкви впервые стали настолько беспокоить императора, что понудили его создать правила, касающиеся и того, и другого. Этот правитель видел один из способов построить сильное, процветающее государство на земле в опоре на христианскую веру. Кем же был этот император и почему христиане объявили его святым?

Юстиниан родился в 483 году на юго-востоке современной Сербии в семье сестры императора Юстина – человека очень простого, почти неграмотного, который своими талантами смог подняться на вершину власти и стать во главе империи в 418 году (до конца своих дней Юстин так и не научился писать; став императором, он пользовался золотой табличкой-трафаретом, на которой было нанесено его имя). Юстин понимал цену хорошего образования и привил своему племяннику любовь к книгам и богословским занятиям. Греческий богослов Астериос Геростергиос в своей книге «Юстиниан Великий – император и святой» (М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2010) так пишет о трудолюбии императора: «Вызывает удивление способность Юстиниана проводить долгие часы в тяжелой умственной работе и самоограничениях. В своем великолепном дворце он жил почти отшельником. Несколько часов сна были достаточным отдыхом для его уставшего организма. Современники говорили о нем: „Император, который никогда не спит“. Он питался скудно, а работал много и усердно. Величайшим наслаждением для него были занятия в собственной библиотеке».

Юстиниан сам становится императором 1 августа 527 года. За год до этого он совершает удивительный поступок – женится на бывшей цирковой актрисе и дочери сторожа медведей по имени Феодора[67]. Стоит отметить, что никто из противников Феодоры не упрекал ее в безнравственности, напротив, все ценили ее ум и способность положительно влиять на мужа. К моменту встречи с Юстинианом Феодора открыла в Константинополе прядильную мастерскую, и будущий император влюбился в нее за красоту и мудрые ответы на его вопросы. История показала, что выбор Юстиниана был безошибочен. В эпоху богословских споров и войн Феодора сочувствовала монофизитам, а Юстиниан – православным, что отчасти и спасало империю от распада, хотя она и пережила в 532 году крупнейший в византийской истории бунт, известный как «восстание Ника». Позднее православные и монофизиты надеялись, что один из супругов перетянет другого на сторону своей «партии».

Став императором, Юстиниан действовал под лозунгом «одно государство, один закон, одна Церковь». Главной чертой его характера можно считать решительность – Прокопий Кесарийский подчеркивает это в словесном портрете императора. Это свойство характера помогло императору в делах государственных: Юстиниан укрепил границы, упорядочил бюрократию, на какое-то время сделал империю сильной и единой. Но оно же привело к большим сложностям в церковной политике. Попытка решать богословские и административные вопросы устройства Церкви с помощью законов привела ко многим трудностям. Юстиниану иногда не хватало дипломатического таланта и способности отступить, хотя актером, по словам того же Прокопия Кесарийского, он был превосходным:

«…был этот василевс исполнен хитрости, коварства, отличался неискренностью, обладал способностью скрывать свой гнев, был двуличен, опасен, являлся превосходным актером, когда надо было скрывать свои мысли, и умел проливать слезы не от радости или горя, но искусственно вызывая их в нужное время по мере необходимости. Он постоянно лгал, и не при случае, но скрепив соглашение грамотой и самыми страшными клятвами, в том числе и по отношению к своим подданным»[68].

Стоит отметить, что характеристика Прокопия чересчур мрачна, хотя Юстиниан, добиваясь нужного решения, действительно не слишком церемонился ни с церковными иерархами, ни даже с Римским Папой.

Итак, Юстиниан захотел сделать Церковь частью империи и наложить на священников обязанности по отношению к государству, а на государство – по отношению к Церкви. Об этом свидетельствует VI новелла, написанная в 535 году и открывшая новую эпоху в истории христианства. По сути, этим текстом Юстиниан начинает выстраивать модель средневековых социальных отношений, которая позднее воплотится в идею о трех главных сословиях: воинах, которые защищают, монахах и духовенстве, которые молятся, и крестьянах и ремесленниках, которые добывают ресурсы и пропитание для первых двух. Юстиниан также доводит до логического завершения представление Константина Великого об императоре как о «внешнем епископе Церкви».

С этого момента место христианской Церкви в Византии определено раз и навсегда: она должна молиться о жителях империи, ее правителях, воспитывать в гражданах добрые нравы, пресекать расколы и восстания. За это император будет защищать Церковь силой оружия и закона, поставив ее в привилегированное положение. Юстиниан говорит о «добром согласии» между Церковью и государством. К этому идеалу симфонии и будет стремиться Церковь в Византии и на Руси, хотя на практике он так никогда и не будет осуществлен.

Вся дальнейшая законодательная деятельность Юстиниана в области религии будет направлена на повышение «эффективности» Церкви как одного из общественных институтов и части государства. Для начала император обязывает язычников и нехристиан креститься, в противном случае они лишаются целого ряда государственных благ, доступных для христиан[69]. Император понимал, что многие люди, притворившись христианами, будут тайно совершать языческие обряды, а потому предусмотрел для таких лжецов другие наказания. Юстиниан также запретил язычникам проповедовать свои взгляды. Все эти меры привели к тому, что в годы правления императора язычество прекратило свое существование как сколько-нибудь значимая сила.

Церковь также испытала на себе силу юстиниановых законов. Так, VI новелла ввела множество ограничений для кандидатов в епископы, священники и диаконы. Например, кандидат в епископы не мог быть женат, иметь детей или внуков; должен был быть монахом не менее полугода и хорошо разбираться в церковной догматике. Тот, кто нарушал эти запреты, также как и рукополагавшие недостойного кандидата епископы, лишался сана.

До сих пор ни один император так сильно не вмешивался во внутренние дела Церкви. Юстиниан подробно разбирает разные случаи недостойного поведения епископата, вырабатывает систему наказаний (лишение сана или отлучение от Церкви); запрещает архиереям отъезд из своей епархии больше чем на год (за исключением случаев, оговоренных императорскими приказами); епископам разрешается приезжать в Константинополь, только имея при себе письмо от митрополита той области, к которой они относятся, а встречаться с императором они могут лишь в присутствии Патриарха Константинопольского.

Столь же подробно прописаны и требования к кандидатам в священники. Иереем не может быть человек, женатый вторым браком или женившийся на женщине, у которой уже были мужья или отношения с другими мужчинами. Никто из принявших священный сан не мог сложить его с себя. В противном случае его ждало наказание.

Благодаря VI и другим новеллам Церковь при Юстиниане превратилась в стройную мощную организацию, чьи финансовые запросы могли решаться за счет государственной казны.

Император Юстиниан Великий всей своей деятельностью защищал Православие, и Церковь благодарна ему за это. В знаменитом вступлении к своей VI новелле император говорит о том, что долг светских властей – забота о Церкви:

«Величайшие дары Божии человеку, дарованные Вышним человеколюбием: Священство и Царство. Одно служит вещам Божественным, другое управляет и заботится о вещах человеческих. И то, и другое происходит от одного и того же начала и благоукрашает человеческую жизнь. Так что ни о чем так не пекутся цари, как о чести священников, а сии – о самих царях Бога молят».

Император Юстиниан.

Мозаика. Равенна. Базилика Сан-Витале. VI в.

И дальше: «Если Священство будет во всем безупречно и причастно дерзновением к Богу, а Царство будет правильно и подобающим образом упорядочивать врученное ему общество, то будет благое некое согласие, дарующее человеческому роду всевозможную пользу. Посему мы величайшую имеем заботу и об истинных Божиих догматах, и о чести священников. Если они будут блюсти ее, то, мы уверены, чрез нее великие дары получим от Бога, и тем, что есть, будем владеть надежно, и приобретем то, что еще не достигнуто. Все будет благополучным и подобающим, если только начало дела будет должное и Богу любезное». По словам протоиерея Валентина Асмуса[70], «симфония» Церкви и государства, как ее мыслит Юстиниан, – это вовсе не согласное взаимодействие двух независимых друг от друга субъектов. Напротив, Юстиниан полагал, что Церковь включает в себя (по крайней мере, потенциально) «все человечество», все общество, поэтому нельзя мыслить империю (также потенциально вселенную) отдельно от Церкви или Церковь отдельно от империи. Такое представление позволяло византийскому императору очень широко трактовать свои полномочия по отношению к Церкви:

«…Царству (т.е. императору. – А.З.) принадлежит попечение о чести священников, более того, Царство заботится об истинных Божиих догматах, в то время как священству (т.е. Церкви и ее клирикам. – А.З.) надлежит молиться за весь мир и за самих царей».

На практике эта модель часто давала сбои, но в теории и в первоначальной формулировке она была близка к идеалу, насколько его можно представить на земле.

Юстиниан Великий чувствовал свою личную ответственность за христианскую Церковь. Он воплощал свою мечту о симфонии Церкви и государства в реальность всеми силами своей цельной и сильной натуры. К тому же жители России должны благодарить этого императора хотя бы за то, что он построил Софию Константинопольскую – храм, поразивший послов будущего равноапостольного Владимира и таким образом в определенной мере повлиявший на решение князя принять христианство и крестить Русь.

Юстиниан Великий был первым политиком, захотевшим построить христианскую империю, организовать ее наподобие слаженного оркестра, исполняющего «симфонию» человеческого спасения, в котором у каждого было бы свое место.

Так, стремясь защитить любого гражданина империи, василевс принял законы, защищавшие девушек от злодеев, склоняющих их к занятиям проституцией[71]. Нетерпимый к этому греху, он вместе со своей супругой заботился о попавших в такую беду: императрица Феодора из своих средств выкупала несчастных девушек у торговцев, давала им денег на дорогу и возвращала родителям. Для тех из них, кто раскаялся в своем прошлом, император и императрица построили женский монастырь на берегу Черного моря, назвав его «Метанойя» (с греч. – «покаяние»). Императорская чета щедро выделяла средства на содержание обители и следила за тем, чтобы монахини ни в чем не нуждались. По свидетельству Прокопия Кесарийского, в этом монастыре жило одновременно 500 девушек.

Императрица Феодора.

Мозаика. Равенна. Базилика Сан-Витале. VI в.

Вот за это желание сделать так, чтобы вера во Христа управляла жизнью всей империи, за укрепление Церкви как организации, за стремление избавить духовенство и мирян от пороков Церковь и прославила своего императора в XII веке. При всей неоднозначности методов Юстиниана Великого мало найдется правителей, сделавших столько для Церкви и для христиан.

Глава 12

Что такое апокрифы, или Всему ли в церкви надо верить

Однажды пятилетнего Сына Иосифа и Марии обидел Его сверстник. Иисус копал небольшие каналы и наполнял их водой, другой мальчик ударил по воде палкой и разбрызгал ее. Разгневанный Иисус укорил шалуна, и тот моментально упал замертво[72].

Веришь ли ты, дорогой читатель, что Христос мог совершить такой поступок? А между тем эта история была известна христианам уже во II веке и находится она… в «евангелии». Но не стоит бросать книжку и бежать к Новому Завету, который стоит у вас на полке или есть в электронной версии: вы не найдете там «Евангелия детства Спасителя», не найдете там «Евангелия Иуды», о котором несколько лет назад говорили как о настоящей сенсации.

Не нужно также ругать Церковь, которая «скрыла от нас настоящую правду» о детстве Христа. Попробуем вместе разобраться, что же это за удивительные «евангелия», которых нет в Новом Завете, но о которых знают святые отцы, начиная с Иринея Лионского и Ипполита Римского?

Для ответа на этот вопрос перенесемся, например, в 150 год нашей эры.

Представьте себе христианскую общину. Уже не оставалось свидетелей земной жизни Спасителя, тех, кто видел даже апостола Иоанна Богослова (он прожил дольше всех апостолов и умер примерно в 100 г. н. э.), либо уже не было в живых, либо это были глубокие старики. Большинство людей знают о Христе только с чужих слов. Грамотные передают друг другу небольшие свитки, в которых записаны изречения Христа или история Его земной жизни. Эти свитки называются «Евангелие» и подписаны именами известных апостолов: Марка, Матфея, Луки, Иоанна, Петра, Фомы, Иакова и многих других.

В поздней Античности и раннем Средневековье не было понятия «авторского права», не было стопроцентных механизмов проверки рукописи. Многие тексты подписывались авторитетными именами, но сами «авторы» часто и не подозревали об этом. Именно поэтому апостол Павел собственноручно писал некоторые стихи в своих посланиях, о чем и предупреждал адресата. Например, в Послании к Колоссянам (4: 18): Приветствие моею рукою, Павловою. Помните мои узы. Благодать со всеми вами. Аминь. Это было гарантией подлинности послания, так как в общине были люди, знавшие почерк апостола.

Шли годы, Евангелия и тексты апостолов переписывали все новые поколения христиан, и у людей появился соблазн… дополнить апостолов или евангелистов или приписать им свои мысли. Так появились апокрифы (это греческое слово означает «тайный», «скрытный») – тексты, которые Церковь либо полностью отвергает, как «Евангелие детства…», либо относится к ним уважительно, как к важной части Предания, но не включает в канон Нового Завета как богословски небезупречные.

Христианская Церковь практически сразу после своего основания начала вырабатывать правила, по которым человек мог отличить истину от лжи. Процесс этот был непростым, в каждом крупном городе, почти в каждой общине были свои трудности, но постепенно христиане смогли создать правила, которые защитили новую религию от ересей, опасных выдумок и сомнительных текстов. Так появился новозаветный канон[73].

Но как определить, какие Евангелия можно считать каноничными, образцовыми текстами, а какие стоит отвергнуть как сомнительные, недостаточно достоверные или написанные слишком поздно?

Евангелист Лука.

Икона. Монастырь Хиландар. Афон. XIV в.

Одним из самых важных признаков подлинности того или иного текста было его повсеместное распространение в христианских общинах. Если в Риме, Антиохии, Александрии, Иерусалиме и других городах последователи новой веры бережно хранили какой-то апостольский текст, передавая его из поколения в поколение, то эта рукопись постепенно становилась образцовой, входила в канон, становилась частью общехристианского предания[74]. Практически сразу такими образцовыми текстами стали считаться три первых Евангелия: от Марка, от Матфея и от Луки. Люди видели, что о Христе эти Евангелия рассказывали примерно одно и то же, дополняя и уточняя друг друга, и даже противоречия в текстах свидетельствовали в пользу их достоверности. Еще святитель Иоанн Златоуст заметил, что люди рассказывают об одном и том же событии по-разному. Достаточно послушать, как друзья или муж и жена описывают, например, увиденный фильм или поход в гости: каждый обращает внимание на те детали, которые интересны и важны ему. Напротив, полное совпадение показаний свидетелей часто вызывает подозрение в их сговоре между собой.

Евангелист Иоанн Богослов.

Икона. Монастырь Хиландар. Афон. XIV в.

Затем таким же авторитетом стало пользоваться и Евангелие от Иоанна. Отметим, что первые христиане никогда не пытались сделать из четырех канонических Евангелий одно – были лишь попытки расположить сведения о земной жизни Спасителя в хронологическом порядке. Во-первых, потому, что в каждой из Церквей в древности мог быть известен лишь один из этих текстов. Во-вторых, потому, что Евангелие – это не просто «биография Иисуса Христа», а Благая Весть: сложное жанровое повествование о проповеди Христа, Его страдании, смерти и воскресении[75]. Наиболее понятный и близкий любому христианину ответ на вопрос «Почему Евангелие – не биография?» дал в одноименной статье Сергей Аверинцев:

«Вопрос, почему же Евангелия не принадлежат к жанру эллинистической биографии, получает в конечном счете следующий ответ: потому что Иисус Христос, «Единородный Сын», ни с кем не сравнимый, по вере евангелистов и всех последующих поколений христиан, не подлежит никакой классификации, не может быть включен ни в какую генерализирующую систему. Его учение и «этос» остаются тайнами, которые не допускают окончательного разъяснения на уровне психологии, характерологии или морали, но должны вновь и вновь истолковываться через парадоксы христианского богословия и еще более через христианское «делание» святых»[76].

Евангелисты действительно очень мало рассказывают о детстве Спасителя или Пресвятой Богородицы; основное евангельское повествование разворачивается с момента выхода Христа на проповедь, а центральная часть рассказа (особенно в Евангелии от Иоанна) – это Страсти Христовы, Его Проповедь и Воскресение, то есть самое важное для христиан: рассказ об Искуплении.

Но все люди по своей природе любопытны и хотят узнать больше о дорогих для себя личностях. Это и привело к появлению апокрифов. Их авторы рассказывали фантастические истории о детстве Спасителя, о жизни апостолов Петра, Павла или Андрея (сохранились апокрифические «Деяния» этих и других учеников Христа) или, напротив, бережно собирали все, что христианам известно о жизни Пресвятой Богородицы.

Так что далеко не все апокрифические тексты являются вредными или недостоверными. Напротив, церковное предание знает множество достойных текстов, древних рукописей, которые не были включены в новозаветный канон – привычное нам собрание из четырех Евангелий, Деяний апостолов, апостольских посланий и Откровения Иоанна Богослова, – но являются авторитетнейшими источниками для Церкви.

Например, в знаменитом Синайском кодексе IV века, найденном в 1844 году в монастыре святой Екатерины Константином Тишендорфом, помимо полного греческого текста Нового Завета есть еще «Пастырь Гермы» и Послание апостола Варнавы. Позднее Церковь исключила эти тексты из новозаветного канона.

Еще более интересна судьба протоевангелия Иакова – этот текст известен со II века и рассказывает о жизни Пресвятой Богородицы[77]. Хотя исследователи считают этот апокриф не слишком ценным с исторической точки зрения[78], для христиан это неоценимый источник церковного предания о Богоматери. Именно на этом тексте основывается традиция праздновать Введение во храм Пресвятой Богородицы, именно из него можно узнать подробности о благочестивой жизни святых праведных Иоакима и Анны. Так, например, говорится в протоевангелии Иакова о посвящении маленькой Девы Марии Богу:

«И исполнилось Ребенку три года, и сказал Иоаким: позовите непорочных дочерей еврейских, и пусть они возьмут светильники и будут стоять с зажженными [светильниками], чтобы Дитя не воротилось назад и чтобы Она полюбила в сердце храм Господень. И сделали так по дороге к храму Господню. И [перво]священник принял Ее и, поцеловав, благословил, сказав: «Господь возвеличит Твое имя во всех родах, ибо через Тебя явит Господь в последние дни сынам Израилевым искупление». И посадил Ее на третьей ступени у жертвенника, и сошла на Нее благодать Господня, и Она прыгала от радости. И полюбил Ее весь народ Израилев»[79].

Конечно, христианские апокрифы о Пресвятой Богородице – это не документальные свидетельства, записанные очевидцами и участниками событий, а скорее рассказ о том, как Церковь воспринимала жизнь Богородицы, какие представления о Ней были у христиан, что они считали важным в земной жизни Матери Божией. Поэтому относиться к этому тексту нужно не как к историческому источнику о реальной жизни маленькой Марии и Ее родителей, а как к проповеди, церковному преданию, освященному веками.

В качестве примера переосмысления даже евангельских событий можно привести… картины европейских художников. На картине Питера Брейгеля-старшего «Перепись в Вифлееме» можно увидеть сугробы, замерзшее озеро, средневековые дома и людей в шубах, но это не означает¸ что живописец «сфотографировал» конкретное событие новозаветной истории или доказал его недостоверность. Он просто перенес его в реалии, близкие и понятные ему и зрителям.

То же самое делали и авторы апокрифов – вопрос лишь в совместимости их представлений с учением Церкви. Если речь идет просто о благочестивом предании, то Церковь спокойно относится к таким апокрифам или народным версиям житий (например, к «Повести о Петре и Февронии» или народным рассказам о чудесах Георгия Победоносца). Если же речь идет о принципиальном искажении догматики (как в «Евангелии детства»), то Церковь объявляет текст еретическим, несовместимым с церковным преданием, даже если он подписан именем апостола или евангелиста.

Остается ответить еще на один вопрос. Представим себе фантастическую ситуацию: ученые находят неизвестное ранее послание апостола Павла. Каким-то образом удается доказать его подлинность. Может ли такой текст войти в состав Нового Завета?

Перепись в Вифлееме.

Питер Брейгель (Старший). Нидерланды. 1566 г.

Чисто гипотетически – да, но практически такая вероятность равна нулю. Необходимо найти многочисленные свидетельства у святых отцов и древних историков о существовании этого послания апостола Павла, нужно, чтобы все христиане признали его важность наравне с каноническими новозаветными текстами.

Как пишет об этом известный библеист Брюс Мецгер, «хотя с теоретической точки зрения канон Нового Завета следует считать открытым, его реальное изменение вряд ли можно признать осуществимым или желательным. Одно дело – сказать, что канон пересмотреть можно, совсем другое – сказать, что его пересмотреть нужно»[80].

Так что не спешите верить «научным сенсациям», которые «переворачивают историю христианства». Возможно, речь идет просто о новом переводе древнего апокрифа, который Церковь уже давно знает.

То же самое касается и различных историй про «святых отцов», «афонских старцев» и рассказов благочестивых странников. В христианстве есть понятие «согласие отцов», когда большинство святых принимают какую-то одну точку зрения по тому или иному вероучительному вопросу. В христианстве были святые отцы, чья точка зрения отличалась от мнения других учителей Церкви, но нет анонимных «святых отцов» или «старцев», изрекающих истину по всем вопросам – от использования компьютера и пластиковых карт до отношения к каким-то конкретным ситуациям в жизни человека.

За две тысячи лет исторического христианства Церковь собрала огромный багаж текстов, и далеко не все из них также авторитетны, как, например, творения святителя Иоанна Златоуста, а тем более четыре канонических Евангелия. Еще апостол Павел предупреждал об опасности верить всему, что можно услышать от единоверцев…[81]

Глава 13

Великий раскол, или Почему мы разошлись с католиками

16 июля 1054 года в алтарь собора Святой Софии в Константинополе вошел кардинал Гумберт. Он положил на престол грамоту о низложении и отлучении от Церкви Патриарха Константинопольского Михаила Керулария. Этот день часто называют датой окончательного разрыва между Западной и Восточной Церквами, между православными и католиками.

На самом деле нельзя считать, что 15 июля 1054 года все было хорошо, а уже 17 июля православные и католики предавали друг друга анафеме. Это был долгий процесс. Запад и Восток с трудом понимали друг друга.

Восточные Церкви всегда уважали многообразие традиций. На Вселенских Соборах могли спорить о дате празднования Пасхи, о способах совершения литургии, о богословских проблемах. Для Запада это положение казалось странным, ведь «Рим сказал, и дело сделано».

Римские епископы не умели понять восточной цветистости слога, для них произнесенные византийцами в адрес Папы слова имели вполне определенные юридические последствия. С точки зрения грека неумеренные похвалы римскому епископу – всего лишь обычай, особенность восточного темперамента. Для римлянина же любой написанный документ фактически представлял собой прецедент, на который можно ссылаться при отстаивании своей позиции. Когда восточные патриархи и епископы отправляли Папе послания, в которых называли его хранителем веры или просили выступить арбитром в богословском споре, они считали это «разовой акцией». Рим же стал использовать такие случаи для усиления власти пап.

Для Востока Римский Папа всегда был первым среди равных, для Запада он постепенно становился главным архиереем в юридическом смысле этого слова. Не соглашаться с Папой даже в мелочах значило уйти в раскол или впасть в ересь – вот логика латинской идеи о примате (первенстве) римского понтифика.

Для католиков Римский Папа – главный и самый уважаемый епископ, чье мнение не может быть оспорено. Во второй половине XIX века это привело к принятию католиками догмата о безошибочности официальных заявлений Папы. Конечно, в истории Церкви были ситуации, когда за Рим боролись несколько Пап или когда понтификами становились люди недостойные. Во всех этих случаях католики говорили о недостоинстве человека, но не ставили под сомнение первое место римского епископа. Папа – преемник апостола Петра, «главы» всех учеников Христовых.

Для восточных православных христиан такой взгляд на одного епископа неприемлем. Все архиереи по факту своей хиротонии имеют одинаковую благодать, и Патриарх Константинопольский отличается от викарного епископа из маленького города лишь тем, что управляет большей территорией и ему принадлежит первенство чести среди всех православных архиереев. Так что для православных не существует «единого центра» принятия решений, но каждая Поместная Церковь или епархия имеет право на свои особенности, если они не противоречат православной догматике и решениям Вселенских и Поместных Соборов.

Митра Папы Римского. XIII в.

Отношения между православными и католиками были напряженными и из-за культурных различий и шаблонных представлений греков и латинян друг о друге. Еще до Крестового похода и захвата Константинополя в 1204 году византийцы считали европейцев варварами. Самая известная история, убеждавшая византийцев в справедливости этого суждения, была такова. Действие происходит в самом конце XI века, во время Первого Крестового похода. Византийский император Алексей Комнин устраивает прием в честь рыцарей, идущих на борьбу с неверными (далее цитируем Шарля Диля и его книгу «Византийские портреты». – М.: Искусство, 1994):

«Один раз во время торжественной аудиенции в присутствии всего собравшегося двора какой-то барон-латинянин пошел и нахально уселся на самый трон василевса. И когда граф Балдуин дернул его за рукав, чтобы заставить встать, заметив ему при этом, что в Византии не в обычае садиться в присутствии императора и что надлежит подчиняться обычаям чужой страны, когда в ней находишься, барон, искоса поглядывая на Алексея, стал бормотать сквозь зубы: «Что это еще за неуч – сидит, когда столько великих полководцев стоят!» (с. 227).

Рыцари-католики, в свою очередь, называли греков «лживыми и коварными». Вот одно из самых мягких описаний византийцев, которое можно найти у участника Четвертого Крестового похода Жоффруа де Виллардуэна («Завоевание Константинополя». – М.: Наука, 1993):

«Греки, которым весьма свойственна была неверность, не исторгли притворства из своих сердец. В это самое время они увидели, что франки крайне разбросаны по разным землям и что каждый действует ради своих собственных интересов: тут-то они и подумали, что сейчас самое время, когда могут их (то есть франков. – Ред.) предать» (с. 85).

Добавим к этому еще и лингвистические проблемы. На рубеже тысячелетий византийцы и жители Западной Европы говорили на разных языках. Все меньше греков знали латинский, лишь немногие носители латыни говорили по-гречески. Все чаще возникали сложности перевода с греческого на латинский и обратно, все больше внимания уделялось внешним сторонам обряда, богослужебным отличиям, которым придавалось значение догматических различий.

Святой Иероним в образе кардинала.

1498 г. Хранится в музее Тиссен- Борнемиса. Мадрид.

Противостояние между слабеющей Византией и укрепляющимся Римом обостряется на рубеже тысячелетий. Длительные разрывы евхаристического общения, когда Рим и Константинополь не поминали, не молились друг с другом за литургией и не причащались из одной Чаши, были и раньше, но у христиан с обеих сторон не было ощущения глухой стены. Например, в VI веке в Константинополе спрашивали у крестных ребенка, на каком языке они будут читать Символ веры – на греческом или латыни (вернее, сам вопрос звучал так: «На каком языке исповедует он (то есть крещаемый) Господа нашего Иисуса Христа?»)[82].

Но постепенно ситуация стала ухудшаться.

У христиан на Востоке было свое слабое место – это обряд. В сознании православного христианина обряд часто совпадал с сущностью веры, и любые изменения в ходе совершения богослужения, в использовании священных предметов на литургии, в символике службы он был склонен рассматривать как уклонение в ересь (на Руси подобная позиция приведет к старообрядческому расколу).

У Запада была другая слабость – примат Папы. И непонимание того, насколько важна для Византии возможность совершать богослужение так, а не иначе. Постепенно споры между Востоком и Западом привели к взаимной перепалке, в которой важные догматические расхождения смешивались с мелкими обрядовыми разночтениями.

Окончательный разрыв между Западом и Востоком произошел уже в начале XIII века, после Четвертого Крестового похода. Да и то, до самого падения Константинополя в мае 1453 года были попытки присоединить Восточную Церковь к Западной с помощью унии. В случае согласия на унию православным разрешали оставить византийский церковный обряд при условии признания главенства Папы над всеми христианами. Соглашаясь на это, униаты косвенно подтверждали, что Рим является единственным хранителем истинной веры, от которой Православные Церкви отпали в 1054 году. Отметим, что уния для православных – неприемлема. С точки зрения христианина Востока, современника раскола 1054 года, Папа – «первый среди равных»: он не может принимать решения единолично. С точки зрения католика XI века, римский понтифик, напротив, имеет подобную власть, и прочие епископы должны безусловно принять его решение; в противном случае они автоматически становятся схизматиками, то есть раскольниками.

Связи между Востоком и Западом, как мы и сказали, не прекратились и после Великого раскола. Об этом свидетельствует, например, древнерусский памятник «Хождение игумена Даниила», описывающий путешествие русского игумена Даниила в Иерусалим в 1104–1106 годы. Город тогда находился под властью крестоносцев. Игумен Даниил зажег неугасимую лампаду пред Гробом Господним, а позднее описал свое путешествие, не позволив себе никаких антилатинских выпадов[83].

Императорский венец с изображением Константина IX Мономаха.

XI в. Хранится в Будапеште

Так что же произошло в июле 1054 года и почему именно эта дата стала границей, после которой Запад вот уже почти тысячу лет не может встретиться с Востоком?

Все началось в 1053 году, когда Патриарх Константинопольский Михаил Керулларий распорядился выбросить из всех латинских храмов Святые Дары, для которых по латинскому обряду использовался пресный хлеб (византийцы при изготовлении просфор использовали дрожжи). Подчиненный Патриарха по имени Никифор выкидывал Святые Дары из дарохранительниц и топтал их ногами.

К слову, историк Церкви Антон Карташев дает патриарху Михаилу такую характеристику:

«Патриарх Михаил Керулларий… создает обвинительные акты против латинян, он не знает границ в перечислении обрядовых «заблуждений»: ядение удавленины, непение в пост аллилуия, ношение епископами колец, вложение соли в уста крещаемому и тому подобные пустяки. Filioque (дословно «и от Сына»; важнейшее догматическое изменение в Символе веры, смысл которого таков: Святой Дух исходит не только от Бога Отца, но и от Бога Сына. – А.З.) как-то малограмотно упоминается среди этих пустяков, а догмат о папской власти почти совсем не замечается»[84].

Западные историки высказываются еще резче, называя Патриарха Михаила «ограниченным фанатиком».

К сожалению, реакция Рима оказалась столь же неоправданно жесткой. Умирающий Папа Лев IX посылает в Константинополь своих представителей – кардинала Гумберта из Муайенмутье, кардинала Фридриха Лотарингского и архиепископа Петра Амальфийского. Эти люди были неспособны к диалогу и повели себя крайне жестко, несмотря на миролюбивый настрой византийского императора Константина IX. В это же время умирает Папа, и его представители должны были бы вернуться обратно и ждать решения нового понтифика. Вместо этого они остаются в Константинополе и ведут себя заносчиво, настраивая против себя местных жителей и духовенство.

Например, «когда инок (Никита Стифат. – А.З.) Студийского монастыря ответил на критику со стороны Папы в вежливых и уважительных выражениях, в ответ Гумберт разразился истерической инвективой, назвав его «распространяющим заразу сводником» и «последователем зловредного Магомета» и утверждая, что тот вышел не из монастыря, а из блудилища или театра»[85].

В конце концов кардинал Гумберт совсем потерял терпение и… «в три часа пополудни в субботу 16 июля 1054 года в присутствии всего клира, собравшегося для совершения таинства Евхаристии, три бывших римских легата – два кардинала и архиепископ, все трое в парадном облачении, прошествовали в собор Святой Софии Премудрости Божией, поднялись к главному алтарю и торжественно возложили на него буллу об отлучении. Совершив это, они повернулись и зашагали прочь, задержались лишь для того, чтобы совершить символический акт – отрясти прах со своих ног. Через два дня они отправились в Рим»[86].

Разумеется, после такого события ни о каком примирении не могло быть и речи. Но все-таки почему же трагические ошибки и амбиции нескольких человек оказали такое влияние на историю Церкви?

Для ответа на этот вопрос стоит посмотреть на сам текст анафемы, которая была положена на престол храма Святой Софии в Константинополе.

В первых же строках текста папские легаты говорят о том, что власть римского понтифика простирается на все христианские Церкви:

«Святой и Римский, Первенствующий и Апостольский Престол, которому, словно главе, принадлежит особое попечение обо всех церквах…»[87].

Уже это первое утверждение абсолютно неприемлемо для православных христиан и нарушает апостольские правила и каноны Вселенских Соборов, по которым власть епископа распространяется только на подведомственную ему территорию. Византия никогда не относилась к Папе как к главному епископу всей Церкви.

Дальше идет набор мелочных обвинений, в которых обрядовые различия римской и византийской Церквей получают статус древних ересей[88].

Представители Рима упрекают византийцев в нравственных преступлениях (например, в рукоположении священников за деньги), осуждают практику женатого духовенства и другие отличия от своей практики. Еще никогда Римская Церковь не выступала с такими «провинциальными» заявлениями, претендуя при этом на вселенский авторитет…

Еще страшнее были последствия. Католики, западные рыцари и клирики перестали смотреть на православных как на своих братьев по вере. Будущее разграбление Константинополя, насильственное обращение православных, попытка проповеди католицизма с помощью меча – вот лишь неполный список средневековых событий, поставивших крест на возможном соединении Церквей. Со стороны православных в те времена также не делалось шагов к сближению – несколько Соборов Поместных Православных Церквей объявляли католиков «еретиками», кое-где существовала практика повторного крещения католиков при переходе их в Православие, немыслимая с точки зрения самого смысла христианского крещения.

И, хотя взаимные анафемы между Римом и Константинополем были сняты в 1965 году, это не повлекло за собой почти никаких практических последствий. В XX веке отношения между католиками и православными осложняла ситуация на Западной Украине.

В 90-е годы прошлого столетия здесь происходили конфликты между православными и униатами, сопровождавшиеся захватами храмов и созданием параллельной иерархии, когда в Киеве была кафедра и православного и униатского митрополитов, что неприемлемо для Церквей, которые уважают друг друга.

Православные и католики взаимно признают действенность таинств друг друга, но это не означает, что христианин может себя считать одновременно и православным, и католиком.

Православный может помолиться в католическом храме, поздравить братьев-христиан с Рождеством или Пасхой, может приложиться к почитаемым всеми христианами святыням, которые находятся в католических храмах, но он не может причащаться на Рождественской мессе, а потом идти и подходить к Чаше в Православной Церкви. Просто потому, что между нашими Церквами нет евхаристического общения, и за богослужением мы не поминаем Римского Папу. То же самое относится и к католикам. Но эти разделения не мешают нам любить друг друга, несмотря на то, что вопрос об объединении православных и католиков остается почти столь же гипотетическим, как и тысячу лет назад.

Глава 14

Крестовые походы: почему христиане воевали между собой

26 ноября 1095 года на Соборе во французском городе Клермон Папа Урбан II произнес пламенную речь, в которой призвал освободить Иерусалим от власти неверных. Подлинный текст обращения римского понтифика не сохранился, но его пересказ можно найти у европейских летописцев и в записках участников Первого Крестового похода. Вот как передает эту речь участник Первого Крестового похода Фульхерий Шартрский:

«…вы должны поспешить прийти на помощь, обещанную вами вашим нуждающимся собратьям, живущим на Востоке. Турки, народ персидский, как многие из вас уже слышали, разоряют их [владения] вплоть до самого Средиземного моря, до того места, которое зовется Рукав Святого Георгия, что у самых границ Романии, и все больше и больше захватывают христианские земли. И вот уже в седьмой раз разбили они несчастных [христиан], убив и пленив многих из них, разрушив церкви и разорив землю Господа. (…) О, какой же это будет позор, если племя столь презренное, низменное, прислуживающее дьяволу одолеет народ, наделенный верой во Всемогущего Господа и славящийся именем Христа! О сколько вам будет упреков от самого Господа, если вы не окажете помощь тем, кто, как и вы, уверовал во Христа! Ступайте на славную битву против неверных, которая начинается… и будут вознаграждены те, кто, по своему обыкновению, вел здесь частные войны против верующих. И станут воинами Христовыми те, кто прежде разбойничал. Пусть достойно сражаются против варваров те, кто прежде воевал против своих братьев и родных. Сейчас раздаются вечные награды тем, кто прежде служил за жалкие солиды торговца. Те, кто ранее [тщетно] терзали свое тело и душу, сейчас будут биться за двойную награду. Несчастные и бедные сейчас, там станут богатыми и сытыми; недруги Господа здесь, там станут Его друзьями»[89].

По сообщениям хронистов, энтузиазм был так велик, что знатные, богатые люди и бедняки мгновенно захотели освободить Святую Землю. Они брали из рук представителей Папы кресты, чтобы нашить их на свою одежду, а когда кресты закончились, некоторые французские рыцари стали рвать свои одежды на ленты и раздавать их окружающим. Так началась эпоха Крестовых походов.

Впереди были яростные споры, захват Иерусалима, отчаянные попытки прокаженного короля Балдуина IV спасти Иерусалим, легендарное противостояние английского Ричарда Львиное Сердце и Саладина, захват Константинополя, Крестовый поход детей.

Речь Папы Урбана изменила мир навсегда. Рыцари, которые не могли получить наследство, поскольку не были старшими сыновьями; воины, которые не могли избавиться от страха ада, поскольку убивали людей на войне, получили возможность спастись с помощью меча, а не только молитвы. Война впервые становится благочестивым занятием, а убийство человека – подвигом, а не грехом. Кроме того, европейцы нашли противника, который был воплощением зла для средневекового западного христианина – речь идет о мусульманах. Так, Жак Ле Гофф в книге «Цивилизация средневекового Запада» пишет:

«Магомет был одним из худших страшилищ средневекового христианства. Он неотступно преследовал воображение христиан в апокалипсическом видении. Он не упоминался иначе как в связи с Антихристом. У Петра Достопочтенного, аббата Клюни, в середине XII века он помещался в иерархии врагов Христа между Арием и Антихристом; у Иоахима Флорского в конце того же века он „приуготавливает приход Антихриста, как Моисей приуготовил Христа". На полях одной рукописи 1162 года – латинского перевода Корана – карикатура на Магомета представляет его в виде чудовища»[90].

Здесь сразу стоит оговориться, что речь идет о средневековой ментальности в ее крайнем варианте. На практике христиане и мусульмане могли уживаться друг с другом мирно, о чем мы расскажем ниже, а католики и православные, латиняне и византийцы – воевать друг с другом, призывая на помощь воинов-мусульман.

С точки зрения христианина, жившего в те времена, воин, даже убивая врагов или злодеев, все равно грешил и должен был приносить покаяние и просить монахов и священников молиться о спасении своей души. Однако при этом освобождение Святой Земли от неверных стало осознаваться как единственная достойная задача для средневекового воина-христианина. Церковь впервые не просто благословила военный поход, но и обещала его участникам получить от Бога прощение грехов. Папа прямо говорил о том, что воинам Крестовых походов прощаются грехи. В Средневековье впервые военный подвиг приравняли к подвигу молитвы.

Миниатюра. Ок. 1170– 1180 г. Королевская библиотека, Гаага

Интересно, что повод, из-за которого Папа Урбан произнес свою речь, был скромным. Византийский император Алексей I Комнин попросил Папу о поддержке в защите границ империи от нападения сельджуков. Греки просили скромной военной помощи, но уже в марте 1096 года толпы бедняков с женами и детьми отправились «освобождать Святую Землю». Их вел Петр Пустынник – талантливый проповедник. Бедняки не знали дороги. Приходя к каждому городу, они спрашивали: «Это Иерусалим?» Когда эта толпа в 30 тысяч человек оказалась в окрестностях Константинополя, испуганный император поспешил от них отделаться, переправив через Босфор. Сельджуки быстро разгромили толпу бедняков, и Крестовые походы могли завершиться, едва начавшись, но тут в дело наконец-то вмешалось европейское рыцарство. И почти сразу выяснилась главная слабость крестоносного движения.

Крестоносцы не доверяли грекам, византийцы – латинянам. После долгих споров армия крестоносцев, уже захватив Антиохию, 7 июня 1099 года разбивает лагерь в окрестностях Иерусалима. На подготовку осады не было времени: защитники города отравили все колодцы в округе, и 13 июля 1099 года началась атака на Иерусалим. Вскоре город был захвачен. Средневековые хронисты, не стесняясь, говорят о резне, устроенной крестоносцами. Вот отрывок из «Деяний франков и прочих иерусалимцев»:

«Наши паломники, вступив в город, преследовали и убивали сарацин вплоть до Храма Соломона (за Храм Соломона крестоносцы принимали мусульманские культовые постройки, хотя тот был разрушен еще в 70 году н. э. – А.З.). Собравшись в нем, они отчаянно бились с нашими весь день так, что весь храм был залит их кровью. Превзойдя язычников, наши захватили в храме весьма много мужчин и женщин и, кого хотели, оставили в живых, а кого нет – убили. На крыше Храма Соломона было великое сборище язычников обоих полов. Им Танкред и Гастон де Беарн вручили свои знамена. Тотчас наши разбежались по всему городу, забирая золото, серебро, лошадей, мулов, захватывая дома, полные всякого добра. И вот наши пришли, радуясь и от великой радости плача, поклониться Гробу нашего Спасителя Иисуса и возвратили ему главный долг. С наступлением утра наши осторожно взобрались на крышу храма и устремились на сарацин, мужчин и женщин, отрубая им головы обнаженными мечами. Иные сарацины сами бросались вниз с крыши храма»[91].

Участники Первого Крестового похода создали несколько латинских государств на Святой Земле, и с этого момента отношения христиан-завоевателей и покоренных мусульман переменились. Государства крестоносцев окружали земли мусульман, а потому европейские правители волей-неволей должны были выстраивать с соседями дипломатические и торговые отношения, поскольку постоянно воевать они попросту не могли: людей и ресурсов было очень мало. Так что проповедь освобождения Святой Земли от неверных с помощью оружия была хороша для Европы, но плохо работала в Палестине. Так, отношения мирного соседства христиан и мусульман на Святой Земле отмечает («с некоторым негодующим удивлением», как пишет Ле Гофф) испано-мусульманский хронист Ибн Джубайр во время путешествия в Палестину в 1184 году:

«Христиане взимают с мусульман на своей территории определенный побор, который был установлен с доброго согласия. Со своей стороны христианские купцы платят на мусульманской территории пошлину со своих товаров; между ними существует совершенное согласие и во всех обстоятельствах соблюдается равенство. Воины заняты войной, народ же пребывает в мире. В этом смысле ситуация в сей стране настолько необычна, что и длинное рассуждение не смогло бы исчерпать тему…»[92].

Более того, в конце XII века иерусалимский король Балдуин IV и Саладин всячески избегали конфликта. Все попытки наладить мирное сосущестование были перечеркнуты из-за безрассудства французского рыцаря Рено де Шатильона, напавшего на караван, в котором ехала сестра Саладина. Этого правитель-мусульманин простить не мог, и вскоре христиане потеряли и Триполи, и сам Иерусалим. Саладин же при захвате Святого Града проявил неслыханное милосердие: он запретил своим воинам проливать кровь, отпустил жителей Иерусалима за выкуп, причем сам внес деньги за бедняков[93]. После взятия Иерусалима Саладин оставил христианам Храм Гроба Господня и даже распорядился омыть его розовой водой.

Разумеется, Саладин не был ангелом: он мог действовать и жестоко, но средневековые христианские источники ставили его в пример, считая одним из образцовых рыцарей.

Впрочем, вернемся к столкновениям между христианами. Одной из самых трагических страниц в истории Крестовых походов стал захват Константинополя в 1204 году. Именно эту дату можно считать временем окончательного раскола между западными и восточными христианами.

Король Ричард Львиное Сердце.

Витраж. Собор Солсбери, Великобритания

В самом начале XIII века крестоносцы собирались отправиться в Египет, но в это время в Италию приехал лишенный власти византийский император Алексей IV Ангел. Он предложил европейским рыцарям освободить византийский престол от узурпатора. В это же время 90-летний правитель Венеции Энрико Дандоло отправил крестоносцев штурмовать Константинополь по просьбе Алексея IV. Ослабление Константинополя было выгодно Венеции, которая вела обширную торговлю. В результате одни христиане напали на других, и 13 апреля 1204 года столица Византии была взята штурмом. Участники похода захватили множество величайших христианских святынь и разграбили богатейшие храмы[94].

Но самое интересное, что крестоносцы не испытывали особых нравственных мучений от войны со своими братьями-христианами. Робер де Клари упоминает, что некоторые участники похода считали себя не вправе поднимать руку на братьев по вере, но их быстро успокоили католические епископы и священники: «Епископы сказали, что именем Бога и властью, данной им апостолом, отпускают грехи всем, кто пойдет на приступ, и епископы повелели пилигримам, чтобы они как следует исповедались и причастились и чтобы они не страшились биться против греков, ибо это враги Господа[95]. Стоит ли говорить, что греки платили латинянам взаимностью… Во многих греческих и некоторых древнерусских текстах латиняне также называются еретиками, людьми, которых нельзя назвать настоящими христианами. Через пару веков, накануне падения Константинополя некоторые жители византийской столицы предпочтут «мусульманский тюрбан папской тиаре»…

В чем же причина неудачи крестоносцев? Почему огромные силы, средства и подлинный религиозный энтузиазм не помогли освободить Святую Землю? Почему к середине XV века почти никто из европейцев не стал защищать Константинополь от захвата турками?

Проще всего было бы обвинить в неудачах знатных европейских рыцарей, списать все на человеческие пороки. Но эпоху Крестовых походов нельзя рассматривать лишь в черном цвете. Это было время удивительной доблести, время, когда средневековый человек распрямился, почувствовал свою нужность, когда бедные воины обрели смысл своей жизни. Время, когда Европа могла стать единой.

Но этого не произошло. В середине XIV века в Европу пришла «черная смерть» – эпидемия чумы, унесшая жизни миллионов людей. Крестовые походы были последней вспышкой человеческой активности перед тем периодом, который принято считать «осенью Средневековья». Крестовые походы похоронили надежды примирить католиков и православных, но справедливости ради заметим, что и католики, и православные были, к сожалению, готовы воевать и между собой. Речь Папы Урбана II стала лишь катализатором, пробудившим в людях как самые лучшие, так и самые худшие чувства. Для средневекового человека еретик или раскольник был хуже язычника – того еще можно было обратить в истинную веру[96]. А вот христиан, которые не подчинялись Римскому Папе или отступили от истины Православия, уже ничего не могло спасти.

Этот исторический пессимизм сыграл свою зловещую роль в 1453 году, когда пала столица Византии. Впрочем, об этом мы поговорим в следующей главе.

Глава 15

Как незапертая дверь привела к гибели Византии

Во вторник 29 мая 1453 года византийская империя фактически перестала существовать. Но… этого почти никто не заметил. Европейские политики занимались своими делами: Папа Николай V безуспешно пытался организовать Крестовый поход в помощь грекам, на Руси собирали земли вокруг Москвы и готовились окончательно сбросить татаро-монгольское иго.

К середине XV века от Константинополя, города, восхищавшего некогда крестоносцев, осталось лишь несколько кварталов, между которыми простирались поля и заброшенные участки[97].

Константинополь так и не смог оправиться после захвата крестоносцами в 1204 году. Империи катастрофически не хватало денег. Византийские правители в это время были достойными людьми – они смогли обеспечить расцвет науки и искусства, но само государство это уже не могло спасти.

В первой половине XV века византийские императоры пытались сохранить империю даже ценой унии с католическим Западом, уговаривали европейских правителей организовать новый Крестовый поход или хотя бы помочь Византии деньгами. Но на эти призывы почти никто не откликнулся. Зато идея с унией привела к созыву знаменитого Ферраро-Флорентийского Собора.

В 1438 году в итальянском городе Феррара открылся Собор, заседания которого с перерывами и переездами в другие города продолжались до 1445 года. Греки и представители Папы пытались договориться. Если для католиков уния была триумфом возвращения раскольников в лоно истинной Церкви, то византийцы понимали всю трагичность ситуации. Выбор у них был небогатый: либо поменять веру и сохранить Византию, либо остаться верными Православию, но сойти с исторической сцены.

Поэтому позиции греков на Соборе были шаткими – они не могли договориться даже между собой. Напротив, «каждый участвовавший в дискуссии грек выступал сам по себе. (…) Среди греков не было ни согласия, ни какой-либо определенной линии поведения; к тому же все они испытывали денежные затруднения и торопились домой» (с. 21). В конце концов уния была подписана, но не спасла империю. Тех, кто пошел на соглашение с католиками, в Константинополе считали предателями веры. Среди греков были сильны патриотические идеи по сохранению Византии практически любой ценой; некоторые были готовы даже договориться с мусульманами, чтобы не быть зависимыми от римского понтифика[98]. Кроме того, у всех на слуху было великодушное поведение Саладина, который обложил иерусалимских христиан налогом, но оставил им право молиться и не разрушил величайшую святыню – Храм Гроба Господня. В терпимость католиков после ужасов штурма Константинополя в самом начале XIII века греки уже не верили…

Падение Константинополя.

Теофилос Хадзимихаил. Греция. XIX в.

Запад платил Византии той же монетой: на словах обещал военную помощь, но в реальности почти ничего не делал. Западные правители и даже Папа полагали, что толстые крепостные стены, окружавшие Константинополь, позволят жителям города отбить любые атаки и выдержать длительную осаду.

Чтобы читатель мог представить себе шок, который испытала Европа после падения Константинополя, расскажем о реакции на первые известия о захвате города: «Потрясение было тем сильнее, что никто на Западе этого всерьез не ожидал. Люди знали, что город в опасности, но, погруженные в свои местные заботы, они не понимали, насколько острой была эта опасность. Они слышали, что Константинополь прекрасно укреплен, что ему на помощь уже отправились отряды храбрецов и на Восток отплывает флотилия венецианцев. Однако никто не обратил внимания ни на то, как вопиюще мал был гарнизон Константинополя по сравнению с ордами неверных, ни на то, что у султана была артиллерия, против которой не могли выстоять ни одни древние стены. Даже венецианцы, имевшие достоверные источники информации и большой практический опыт, верили, как и Папа, что защитники вполне смогут продержаться до прибытия подкреплений» (с. 109).

Так думали и сами византийцы. Хотя империя находилось в кризисе, последним византийским правителям время от времени удавалось договориться с соседями-мусульманами. Наибольшую угрозу из них представляли турки-османы. Прекрасные воины, они в короткое время смогли создать сильное государство и постепенно отвоевывали у слабеющих греков все новые и новые территории.

К началу XV века лишь чудо спасло Константинополь от завоевания. В 1423 году султан Мурад II мог взять Царьград (славянское название столицы Византии), но снял осаду и повернул со своей армией назад из-за слухов о восстании в Османской империи. Второй раз на такую удачу грекам рассчитывать не приходилось, так что оставалось надеяться на Бога, на дипломатические приемы и на советников султана, отговаривавших правителя штурмовать укрепленный христианский город.

Все изменилось в 1451 году, когда султаном стал молодой и опытный полководец Мехмед II. Он родился в 1432 году и за первые двадцать лет своей жизни не только участвовал в военных походах, но и показал себя хорошим администратором. Захват Константинополя был для него желанной целью, и он планомерно готовился к осаде и штурму этого города. Султан знал, что сделать это будет очень непросто. Историки рассказывают, что зимой 1452/53 года он часто не спал по ночам, думая о предстоящей битве. Переодевшись простым воином, он бродил по улицам Адрианополя (если какой-нибудь прохожий узнавал султана в этом одеянии и почтительно его приветствовал, то такой не доживал до утра: Мехмед II немедленно приказывал казнить своего подданного).

Однажды январской ночью 1453 года османский правитель вызвал к себе старого советника, которого подозревали в симпатии к христианам. Султан уже все решил, и на этом совещании он позволил себе красочный жест, показывающий, как важен для него Константинополь. До наших дней сохранилось описание этой встречи:

«Старый везир (визирь) предстал перед ним (Мехмедом II. – А.З.) дрожащим от страха услышать о своем смещении. Чтобы умилостивить своего господина, он принес с собой блюдо, торопливо наполненное золотыми монетами. „Что это значит, учитель?" – спросил его султан. Халиль в ответ пролепетал, что, по обычаю, везиры, которых султан неожиданно призывает к себе, должны принести с собой подарки. Мехмед резко отбросил блюдо. Он не нуждается в таких подношениях. „Есть только одна вещь, которую я хочу! – воскликнул он. – Дайте мне Константинополь!" И объявил, что принял наконец решение. В самое ближайшее время он двинется на город» (с. 56).

Мехмед II, в отличие от европейцев, действовал четко и последовательно. Чтобы взять стены Константинополя, султан использовал новейшее изобретение – пушки и порох. Интересно, что венгерский мастер, создавший это орудие, раньше предлагал свои услуги Византии, но у последнего императора Константина XI казна была пуста. Тогда мастер отправился к Мехмеду II. Услышав, что венгр берется сделать пушку, могущую «разрушить стены самого Вавилона», султан предложил мастеру жалованье, вчетверо превышающее то, на которое он рассчитывал (с. 59).

В январе 1453 года на свет появилась пушка, стрелявшая ядрами в 500 килограммов. 700 человек подняли этого монстра на повозку, которую тащили 30 быков. Обрадованный султан приказал провести испытание в окрестностях Адрианополя. Ядро пролетело больше километра и вошло в землю почти на два метра. Мехмед II наконец-то получил орудие, способное разрушить лучшие каменные укрепления в Европе. 5 апреля 1453 года султан и его армия уже стояли в окрестностях Константинополя.

За стенами Константинополя тоже кипела работа. В городе не хватало людей и продовольствия. Последний византийский император отчаянно просил помощи у европейцев, но рассчитывать приходилось лишь на свои силы[99]. Лишь в начале апреля 1453 года Папа Николай V отправил 5 галер на помощь к византийцам. Но было уже слишком поздно.

С 6 апреля Константинополь был полностью блокирован. Мехмед II предложил императору сдать город, обещая сохранить жизнь и имущество, но Константин XI ответил отказом. Император был готов заплатить выкуп, отдать любые другие земли (которых, кстати, почти не оставалось), но не столицу. Тогда армия султана перешла к осаде и штурму.

Вступление Мехмеда II в Константинополь.

Жан-Жозеф Бенжамен- Констан. Art Renewal Center Museum, США

Днем многочисленные орудия обстреливали стены, ночью защитники города восстанавливали их. Периодически мусульмане пытались штурмовать город, но христиане, среди которых были не только греки, но и венецианцы и генуэзцы, отбивали все атаки. Силы защитников таяли. В городе почти не осталось еды, и император Константин XI попросил снять осаду в обмен на выкуп. Мехмед II потребовал огромную сумму, за которую жители города могли беспрепятственно покинуть гибнущую столицу. Византийцы ответили отказом: заплатить такой выкуп в короткое время было невозможно. В ночь с 28 на 29 мая султан повел свои войска на последний штурм.

У мусульман было многократное численное преимущество: стены города беспрерывно пытались взять воины (отметим, что в первую атаку пошли самые слабые отряды: свои элитные войска – янычаров – Мехмед II берег до последнего).

Взять Константинополь помогла одна нелепая случайность в сочетании с крайне неудачным стечением обстоятельств. Сперва защитники стен забыли закрыть за собой потайную дверцу, через которую они делали вылазки и отбивали атаки янычар. Около 50 турок заметили это и ворвались в город. Положение еще можно было спасти, если бы не новый промах. Один из участков стены защищал генуэзец Джустиниани Лонго. Получив ранение, он покинул свой пост, вопреки протестам Константина XI, и часть генуэзцев последовала за ним. В пролом оставленной стены почти беспрепятственно ворвались турки… Город был обречен. Последний византийский император погиб вместе с остальными защитниками. Воины Мехмеда II разграбили многочисленные святыни и превратили храм Святой Софии в мечеть[100].

Что все-таки погубило Византию – просчеты в обороне столицы? отсутствие в казне денег? неумение греков договориться между собой? Сложно выделить главную причину… Но одной из самых важных была неспособность восточных и западных христиан объединиться даже перед лицом смертельной опасности.

Восточная Римская империя перестала существовать, и судьбы Православия теперь во многом были связаны с единственной страной, где восточные христиане не находились под властью мусульман, – с Московской Русью.

Сама же Византия сошла с исторической сцены. Сохранились культурные памятники, церковный обряд, сам город, уже в качестве столицы Османской империи, традиции дипломатии и почитания власти, но Константинополь как центр христианской культуры, науки и веры перестал существовать.

Мир пережил утрату очередной империи. Но в Европе недолго горевали о падении Константинополя. На Руси набирала силу идея, что центром Православия, Третьим Римом, становится Москва. Восточные патриархи, митрополиты, епископы и просто искатели приключений потянулись за деньгами и поддержкой в холодную Московию.

Впрочем, прежде чем говорить о Руси Московской, нужно ответить на вопрос «откуда пошла есть русская земля» и какую роль в формировании российского государства сыграло Православие. Этим мы и займемся в следующих главах.

Оставшаяся часть книги будет целиком посвящена истории Русской Церкви, от князя Владимира до XXI века.

Глава 16

Кто крестил Русь?

В самом конце Х века князь Владимир крестил Русь. Историки спорят о том, где произошло крещение самого́ равноапостольного правителя – в Киеве, в Корсуни (Херсонесе) или в каком-то другом месте. Продолжаются споры о причинах, по которым князь Владимир принял именно Православие, но никто не сомневается в том, что Крещение Руси открыло новую эпоху в истории христианства и сыграло решающую роль в судьбе нашей страны.

Вторая часть нашей книги и будет посвящена значению Православной Церкви для России.

Начнем же мы, как говорили римляне, ab ovo (букв. «с яйца»): посмотрим, что случилось во второй половине Х века и почему Русь стала христианской.

«Повесть временных лет» – главный древнерусский летописный источник о начальной истории страны – предлагает нам несколько версий обращения киевского правителя.

Крещение Владимира во многом произошло под влиянием большой речи греческого философа, рассказавшего киевскому правителю об основах христианской веры.

Это утверждение, по мнению большинства исследователей, отражает желание греков считать Крещение Руси исключительно своей заслугой. Оно появилось в составе летописи через несколько десятилетий после описываемых событий. Однако это не единственная версия, сохранившаяся в «Повести временных лет».

Отметим, что князь Владимир с детства испытывал влияние двух разных сторон. Будущий киевский правитель был сыном язычника Святослава – храброго полководца, который большую часть времени проводил в военных походах, и внуком княгини Ольги, которая приняла Крещение в середине X века.

Святослав терпимо относился к христианам, но сам не хотел менять веру, боясь насмешек со стороны дружины. Сам же князь Владимир в первую половину своего правления решил восстановить почитание идолов[101]. Так что идея использовать религию для укрепления своей власти и процветания страны приходила в голову не только Константину Великому…

Странности начались дальше. После нескольких лет распространения язычества на своей земле князь Владимир неожиданно задумывается о смене веры. В летописной статье под 983 годом (именно так – по годам – расположены летописные сведения в «Повести временных лет». – Ред.) рассказывается о том, как киевский правитель после победы над ятвягами (одним из балтийских племен) приносит человеческие жертвы идолам. Жертву выбирали по жребию, который пал на юношу-варяга, христианина. Однако отец юноши не согласился отдать сына «в жертву бесам» – в результате и отец, и сын были убиты разъяренной толпой. Это были первые мученики-христиане еще дохристианской Руси.

Святой равноапостольный князь Владимир.

Фреска. Дионисий. Ферапонтов монастырь. 1502 г.

Следующие несколько статей «Повести…» посвящены победоносным походам Владимира, и вот в 986 году в Киев неожиданно приходят представители разных религий и как торговцы начинают расхваливать свою веру. Интересно, что все диалоги с представителями других религий князь Владимир ведет на бытовом и обрядовом уровне. Первоначально ему нравится ислам, но запрет на алкоголь противен киевскому князю[102]. Подобным же образом князь Владимир отвергает посланников хазар (последователей иудаизма), представителей Папы. Наконец к киевскому князю приходит посланник Византии. Он произносит большую речь, которая почти убеждает Владимира принять Православие.

Историки по-разному оценивают рассказ о выборе веры. С точки зрения Антона Карташева, перед нами грубая прогреческая агитка, недостойная личности святого равноапостольного Владимира[103].

Немецкий историк Герхард Подскальски, напротив, считает, что рассказ «Повести…» свидетельствует о двух главных особенностях древнерусского богословия: внимании к обряду и к межрелигиозной полемике:

«Уже первоначальной Русской Церкви сообщаются две основные черты, которые благодаря византийскому влиянию (в этом ключе выдержана и летопись) становятся определяющими для древнерусского богословия: литургия и полемика так выдвигаются на первый план, что почти заслоняют собой догматику и экзегезу, центральные для религиозной рефлексии дисциплины»[104].

В Древней Руси действительно было мало чисто теологических произведений, зато много проповедей и текстов, посвященных, например, критике католичества. Это неслучайно: начиная со времени Крещения Руси Русская Церковь формально зависела от Византии, где как раз в этот период – во второй половине Х века – антилатинская полемика была очень интенсивной. А потому греки невольно передали Руси богословские и проповеднические наклонности, свойственные им самим в то время.

Центральную часть летописной статьи «Повести…» за 986 год занимает «речь философа» – огромное богословское и полемическое сочинение, в котором пересказывается Священная история, христианская догматика и разбираются заблуждения других вер и христианских конфессий.

В 987 году, если следовать «Повести…», Владимир отправляет своих послов в разные страны, чтобы те могли оценить красоту обрядов и религиозной практики различных вер. Послов настолько поразила служба в константинопольской Святой Софии, что выбор был практически решен в пользу Православия.

Владимир крестился в Херсонесе, чтобы исцелиться от слепоты во время военного похода на греков.

Под 988 годом в «Повести…» помещена Корсунская легенда – история о том, как святой равноапостольный Владимир вынужденно принимает Крещение в одном из храмов Херсонеса.

Это еще более странный текст, чем рассказ о выборе веры. Киевский князь неожиданно осаждает греческий город, требует в жены Анну – сестру византийского императора, – хитростью, с помощью предательства священника по имени Анастас берет город, перерезав водопровод. В ответ два императора, Василий и Константин, требуют, чтобы Владимир стал христианином (поскольку Анна не может выйти замуж за язычника). Киевский князь соглашается, Анна со слезами готова выйти замуж за варвара, но тут Владимир почему-то слепнет, и невеста предлагает ему немедленно креститься. Во время крещения правитель Руси прозревает, получает новое имя – Василий (означающее «царственный»). Само таинство Крещения происходит в храме святого Василия. В конце рассказа есть маленькая приписка о том, что киевский князь взял в Херсонесе все необходимое для проповеди новой веры и уехал в Киев[105].

Большинство историков считают эту историю позднейшей и недостоверной легендой, вставленной в «Повесть…» под влиянием митрополичьей кафедры в Киеве, которую с конца 30-х годов XI века (за одним исключением, о котором мы скажем ниже) занимали греки. Один из лучших знатоков этого вопроса, Михаил Приселков, считает, что осада Корсуни была реакцией князя Владимира на вероломство византийцев: последние обещали женитьбу на Анне в обмен на военную помощь в борьбе с болгарами, но, получив помощь, отказались выполнять свою часть договора («Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси». СПб., 1913. С. 24–38). В результате конфликта с Византией князь Владимир не только осадил Корсунь и добился исполнения своих требований, но и, как полагают, первоначально подчинил Русскую Церковь не Византии, а Болгарии. К слову, это решало сразу несколько проблем: в частности, болгары, благодаря деятельности святых равноапостольных Кирилла и Мефодия и их учеников, совершали богослужение на славянском языке и имели значительный корпус славянских богословских, богослужебных и иных текстов, включая перевод Священного Писания.

В дошедшем до нас тексте летописной статьи, несмотря на все усилия греков, сохранились сведения о том, что князь Владимир мог креститься в другом месте:

«Не знающие же истины говорят, что крестился Владимир в Киеве, иные же говорят – в Василеве (пригороде Киева, месте рождения преподобного Феодосия Печерского. – А.З.), а другие и по-иному скажут»[106].

Если говорить о современных данных, то большинство исследователей считают, что крестился князь в 987 году или даже раньше, до похода на Корсунь; о месте же крещения Владимира споры ведутся до сих пор.

Еще одним доказательством греческого происхождения Корсунской легенды служит антилатинский выпад, который содержится в летописи сразу же после сообщения о крещении киевского князя[107]. Споры с католиками были очень важны для Византии XI века, но малоактуальны для Руси конца Х века. Об этом же свидетельствует в целом благожелательное отношение к посланникам Папы в рассказе о выборе веры. Лишь во второй половине XI века, после смерти Ярослава Мудрого и изгнания первого русского киевского митрополита по имени Иларион, митрополиты-греки окончательно «осядут» в Киеве, что во многом определит развитие христианства на Руси (об этом мы подробно поговорим в следующей главе).

Следует предупредить читателя, что, заводя разговор о Крещении Руси, мы во многом вступаем на путь исторических догадок о том, какой была Русская Церковь до конца 30-х годов XI столетия, когда в «Повести…» начинают регулярно появляться имена киевских митрополитов.

Летописная версия, с которой согласно большинство исследователей, рассказывает, что после возвращения в Киев из похода на Корсунь[108] Владимир уничтожает языческих идолов, затем собирает киевлян и призывает их креститься. В рассказе о Крещении Руси нет каких-то сложных богословских объяснений происходящего – киевляне крестятся по призыву правителя и отчасти из-за страха впасть в немилость[109].

Такое объяснение важнейшего события в истории Руси кажется каким-то легковесным, но дальнейшая история показывает, как преобразился и сам князь, и Киевская Русь после принятия Крещения. Об этом разговор также пойдет в следующей главе, а пока остановимся еще на двух важных моментах.

Прежде всего, поговорим о тех священниках, которые крестили Русь. Если следовать «Повести временных лет», то все очень просто: князь Владимир привозит с собой из Корсуни греческих священников, необходимую церковную утварь и богослужебные книги и крестит киевлян. Не без осложнений христианство распространяется в другие русские города, появляются первые русские епископы и епархии (греком был только киевский митрополит – Первоиерарх новой Русской Церкви), открываются монастыри, и Русь стремительно входит в число православных стран, находясь под сильным византийским влиянием.

Но – вот незадача! – «Повесть временных лет», жития XI–XII веков, «Слово о законе и благодати» киевского митрополита Илариона и другие литературные памятники дают несколько иную картину. Глядя на нее, можно приметить, что у русского Православия появляется свое лицо, не во всем сходное с ликом христианства византийского.

Русское христианство не идентично греческому, первые русские святые – страстотерпцы Борис и Глеб – совсем не похожи на греческих святых. Византия в принципе не знала святых, подвиг которых заключался бы в добровольном отказе от власти и от использования силы. Конечно, за многовековую историю Восточной Римской империи здесь были и дворцовые перевороты, и насильственные пострижения в монашество, но не было святых, прославленных за добровольные страдания от единоверцев. К слову, русское монашество тоже отличалось от византийского. По мнению Георгия Петровича Федотова – автора монографии «Святые Древней Руси», – древнерусские иноки уделяли больше внимания социальным проблемам общества, чем их византийские или египетские собратья. В русском монашестве активно развивалась каритативная составляющая – то есть социальное служение: помощь людям, нуждающимся в особой заботе и внимании.

Крещение Руси.

В. Васнецов. Фрагмент росписи Владимирского собора в Киеве. 1895–1896 гг.

Примечателен и тот факт, что самый известный русский монастырь XI века – Киево-Печерская лавра – развивается без всякого вмешательства со стороны митрополита (а в ее стенах, по одной из исторических версий, под именем Никона скрывается тот самый Иларион, который недавно был киевским митрополитом)[110]. Да и в самих текстах о Киево-Печерском монастыре постоянно сталкиваются две традиции: прогреческая, провизантийская и национальная, русская. В «Повести временных лет» появляется легендарное сказание о том, что апостол Андрей был на месте будущего Киева и установил там крест.

Все эти загадки мы попытаемся решить в следующей части. А пока предлагаем вниманию читателя ответ на вопрос, почему святой равноапостольный Владимир крестил Русь, данный митрополитом Иларионом в его «Слове о законе и благодати» – древнерусском богословском памятнике середины XI века.

Митрополит Иларион говорит, что к Владимиру приложимы слова Спасителя: «блаженны не видевшие и уверовавшие» (Ин. 20:29), поскольку русский князь, «ни Закона, ни пророков не читавший… лишь благомыслием и острым умом постигнув, что есть Единый Бог, Творец видимого и невидимого… поклонился Распятому»[111].

И здесь, как видим, ни слова о том, что Русь должна считать себя ученицей Византии, или о том, что нашими первыми наставниками в вере были именно греки. Впрочем, об этом – в следующей главе.

Глава 17

Отличие русского христианства от византийского

«Повесть временных лет» под 1039 годом сообщает: «Освящена была митрополитом Феопемптом церковь Святой Богородицы, которую создал Владимир, отец Ярослава».

В этой записи впервые встречается упоминание митрополита-грека – Первоиерарха Русской Церкви, назначенного в Киев из Константинополя.

Но Киевская Русь не хотела считать себя лишь духовной дочерью Византии. Не проходит и полувека после Крещения Руси, как в «Повести временных лет» появляется рассказ о том, как апостол Андрей поставил крест на холме близ Киева[112]. Это предание в летопись, при очередной ее редакции, вносит игумен Выдубицкого монастыря Сильвестр по приказу Владимира Мономаха (таким образом не ранее 1116 года). Постепенно легенда об апостоле Андрее как просветителе славянских земель входит во все списки «Повести…». Она содержит явные анахронизмы – как, например, посещение апостолом Андреем новгородских бань, что вряд ли может соответствовать действительности, поскольку на территории Великого Новгорода в I веке н. э., согласно историческим данным, не было славянских поселений.

Несмотря на это, легенда об апостоле Андрее как просветителе славян становится важнейшим и фактически непререкаемым преданием Древней Руси. Почему?

Отчасти в этом «виноваты» сами киевские митрополиты-греки. Они упорно не хотели замечать не только стремления Русской Церкви к самостоятельности (или иначе – автокефáлии), но и предпочитали закрывать глаза на то, что русское Православие совсем не похоже на византийское.

Первым из русских правителей желание отделиться от Греческой митрополии высказал Ярослав Мудрый в 1051 году. Византия была ослаблена борьбой с печенегами, и после смерти митрополита-грека киевский князь собирает Собор русских епископов, которые ставят киевским митрополитом «пресвитера Лариона» (см.: ПВЛ, 1051 г.). Формально так нельзя было делать, поскольку Русская Церковь подчинялась Константинополю, но греки смогли отправить в отставку митрополита Илариона лишь через несколько лет, после смерти Ярослава Мудрого[113].

В это же время в Киеве появляется монастырь, которому суждено стать центром монашества, культуры и даже центром национального самосознания для Руси. Речь идет о знаменитой Киево-Печерской лавре. Все началось с маленькой пещерки на высоком берегу Днепра, которую выкопал «пресвитер Ларион», на несколько лет ставший митрополитом Киевским. С 1051 года она некоторое время пустовала, пока в ней не поселился славянин (русич) из Любеча. Мы его знаем под именем преподобного Антония Печерского. «Повесть временных лет» в статье под 1051 годом рассказывает, что в молодости он отправился на Афон, принял там монашество и по благословению игумена одной из обителей Святой Горы вернулся в Киев.

Эта прогреческая версия развития событий сохранилась не только в летописи, но и в древнем житии Антония Печерского, не дошедшем до нас (о нем в XIII веке упоминают создатели Киево-Печерского патерика. Но… грекофильская версия основания самой известной Киевской обители не очень нравилась нашим предкам – неудивительно, что соответствующий текст был утрачен). Согласно ей, и преподобный Антоний, и Феодосий – ученик Антония и третий игумен Киево-Печерский, – и первые насельники обители кажутся какими-то несамостоятельными фигурами, которые ничего не могут сделать без греков: «И стала приходить к нему братия, и начал он принимать и постригать их, и собралось к нему братии числом 12, и ископали пещеру великую, и церковь, и кельи, которые и до сего дня еще существуют в пещере под старым монастырем. Когда собралась братия, сказал им Антоний: «Это Бог вас, братия, собрал, и вы здесь по благословению Святой Горы, по которому меня постриг игумен Святой Горы, а я вас постригал. Да будет благословение на вас: первое от Бога, а второе от Святой Горы» (ПВЛ, 1051 г.). По версии «Повести…», киево-печерские монахи полностью, «под копирку», приняли первый монашеский устав – Студийский, который впоследствии был распространен на Руси в течение нескольких столетий[114].

Но существует и версия русская, в которой греческому влиянию отводится не так много места. Около 1088 года Нестор, насельник Киево-Печерского монастыря и автор жития первых русских святых – страстотерпцев Бориса и Глеба, пишет одно из лучших древнерусских агиографических текстов: «Житие Феодосия Печерского». До нас дошло множество списков этого памятника, самый древний из которых – текст в Успенском сборнике XII века, иначе – майской Минеи (минéя – помесячный сборник житий святых) Успенского собора Московского Кремля. Житие Феодосия Печерского излагает первоначальную историю обители иначе. Подростком преподобный Феодосий несколько раз убегал из дому, чтобы уйти в монастырь, но мать каждый раз догоняла его и возвращала домой, в Курск. Сперва мальчик хотел пойти в Иерусалим, но это не удалось сделать. Лишь третий побег, в Киев, оказался удачным. Юноша стал обходить городские обители, но его не хотели принимать, так как у него не было с собой денег (в некоторых монастырях нужно было заплатить определенный взнос за келию, монашескую одежду и саму возможность проживания в обители).

Наконец Феодосий находит пещерку, где живут преподобные Антоний, Варлаам и Никон (вспомним, что, по предположению М.Д. Приселкова, это лишенный кафедры митрополит Иларион). После беседы с преподобным Антонием Феодосий начинает жить в монастыре. Через несколько лет (примерно в 1062 году) он становится третьим после Антония и Варлаама игуменом Киево-Печерской обители. С этого момента преподобный Феодосий целиком посвящает себя заботе о монастыре. В частности, он выстраивает разветвленную систему послушаний, чтобы монастырь мог обеспечить себя самыми необходимыми вещами, от еды до книг. Преподобный Феодосий также просит киевских князей Изяслава, Святослава и Всеволода (сыновей Ярослава Мудрого) жить в мире между собой и заботиться об обители. Святой строит храмы, переписывает книги, вмешивается в политические конфликты и спорит с киевскими иудеями о вере, занимается благотворительностью, следит за своими монахами, принимает новый Студийский устав, привлекает в монастырь богатые пожертвования.

До самой своей смерти 3 мая 1074 года святой ни разу не обращается к киевскому митрополиту за помощью. Князья и бояре дарят обители земли, жертвователи привозят все необходимое для богослужения и для пропитания иноков, князь довольно часто приезжает в монастырь, в отличие от киевского митрополита: тот не посетил обитель ни разу, ни в период ее благоденствия, активного строительства и расширения, ни в то тяжелое для монастыря время, когда он подвергался нападениям разбойников. Это невнимание епископата может свидетельствовать о том, что греки попросту не придавали большого значения Киево-Печерской обители, что было бы странно, будь она действительно устроена по образцу афонского или византийского монашества.

Преподобный Феодосий Печерский с житием

Икона. XVII в.

Да и сам преподобный Феодосий, обращаясь к братии перед смертью, говорит об обители как о деле своей жизни. Он вспоминает киевского князя Святослава (в более поздних версиях жития, начиная с XV века, преподобный Феодосий напрямую просит князя защищать его монастырь и заботиться о нем), разрешает братии выбрать себе игумена и умирает, не вспомнив ни о каком митрополите[115]. Рассказ о погребении младшего основателя лавры также повествует о скорби киевского князя Святослава (с которым у преподобного Феодосия, кстати, был конфликт), но – снова – в нем не говорится ни слова о том, что киевский митрополит как-то откликнулся на кончину игумена уже тогда самого известного русского монастыря.

Так что нельзя сказать, что в первые века христианства на Руси наши предки находились в полном и не допускающем какой бы то ни было самостоятельности подчинении грекам. Напротив, можно заметить, что домонгольское христианство отличается от византийского своей радостностью, мягкостью и снисхождением к человеку, светлым восприятием мира.

Первые действия князя Владимира по крещении (которое он принял, к слову, под впечатлением от рассказа о Страшном Суде) свидетельствуют об этом: князь стал отдавать детей в школы, устраивал частые благотворительные пиры для дружины и бедных и даже не хотел наказывать преступников. С большим трудом епископы и священники убедили правителя-христианина в том, что злодеи должны отвечать за свои действия. В «Повести временных лет» об этом сказано так:

«Владимир же жил в страхе Божьем. И сильно умножились разбои, и сказали епископы Владимиру: „Вот умножились разбойники; почему не казнишь их?" Он же ответил: „Боюсь греха". Они же сказали ему: „Ты поставлен Богом для наказания злым, а добрым на милость. Следует тебе казнить разбойников, но расследовав". Владимир же отверг виры (денежное возмещение за преступление. – А.З.) и начал казнить разбойников, и сказали епископы и старцы: „Войн много у нас; если бы была у нас вира, то пошла бы она на оружие и на коней". И сказал Владимир: „Пусть так". И жил Владимир по заветам отца и деда»[116].

Преподобный Феодосий Печерский, уже живя в обители под руководством преподобного Антония, соглашается увидеться с матерью (нехарактерный для византийской агиографии жест) – та четыре года разыскивала сбежавшего в монастырь сына по всем городам Руси, пока не нашла наконец в Киеве, и здесь умоляла его о встрече с ней. Молодой подвижник сперва отказывался (как, например, в аналогичной ситуации и преподобный Пимен Великий). Но потом согласился. Он несколько раз встречался и беседовал с матерью и в конце концов убедил ее стать монахиней. Тот же Феодосий, уже будучи игуменом прославленного монастыря, тайно, по ночам, ходил к киевским иудеям – спорить о вере. Нестор-летописец подчеркивает, что святой делал это не раз и не два, а значит, беседы в иудейской общине проходили корректно и уважительно – в противном случае они бы быстро прекратились.

В отличие от Византии XI века, у Киевской Руси были нормальные отношения с Западной Европой. Дочь Ярослава Мудрого Анна стала французской королевой, выйдя замуж за Генриха I, а Папа Николай II в 1059 году, как предполагают, написал ей письмо, в котором восхищался ее умом и добродетелью. Более того, в конце жизни дочь Ярослава Мудрого основала во Франции монастырь Сан- Венсан в Санлисе, где ей установлен памятник.

Даже в период феодальной раздробленности Русь не рассматривала Европу как своего антагониста, напротив, нередки были междинастические брачные союзы, процветала торговля. В древнерусских текстах (в отличие от текстов греческих) этого периода не много можно найти антилатинских выпадов, связанных не с особенностями веры, а с поведением людей. Презрение к другим народам, свойственное Византии (вспомним, например, как смотрели византийцы на европейских рыцарей, считая их неотесанными варварами), не было свойственно Руси и отчасти отталкивало ее от слишком «тесных объятий» с Греческой Церковью.

К сожалению, постепенно все изменилось. Так, уже к XIII веку (а именно тогда предположительно создается Киево-Печерский патерик) появляются рассказы о том, как святые не просто устраивают богословские споры с иноверцами, но и обличают их верования как неправославные. Например, святой врач и монах Агапит возмутится тем, что его коллега и соперник, «армянин» (то есть еретик, прихожанин одной из Церквей, не принявших решений IV Вселенского Собора), возьмет его за руку при диагностике. Святой опровергнет предсказание своего коллеги о скорой смерти, и тот, пораженный увиденным, примет Православие.

Но в отношениях Руси и Византии, безусловно, было немало положительных сторон. По образцу Софии Константинопольской были построены храмы в Киеве, Великом Новгороде; греческие мастера помогали расписывать Успенский собор Киево-Печерской лавры; византийцы передали нам свою иконописную традицию, познакомили с богословием и патристикой. Самыми любимыми сборниками в Древней Руси, помимо житий святых, были избранные проповеди и изречения святителя Иоанна Златоуста и преподобного Ефрема Сирина. Молодая Русская Церковь училась у других Православных Церквей. Нестор в своем житии преподобного Феодосия использовал сюжеты из жизнеописаний преподобных Евфимия Великого и Саввы Освященного. Почти сразу на Руси появилась обширная переводная литература, среди которой были и греческие тексты.

Так что Русская Церковь, конечно, не являлась лишь «слабым подобием» Византии, но она и не отделяла себя от традиций Восточного Православия.

В 1240 году Киев будет практически уничтожен татаро-монголами, и центр русского Православия будет перенесен на северо-восток Руси. Об этом мы и поговорим в следующей главе.

Глава 18

Как Москва превратилась в Третий Рим

Середина XV века: 1450-й год. Через несколько лет падет Константинополь, а русская митрополичья кафедра из Киева будет перенесена сначала во Владимир, а затем в Москву. Всего за несколько десятилетий до этого, в 1392 году, умер преподобный Сергий Радонежский, оставив после себя множество учеников (впоследствии более 20 монастырей на Северо-Востоке страны построят именно ученики Сергия).

На Руси уже почти не вспоминают о татаро-монголах, хотя формально страна еще зависит от Орды. Благодаря усилиям Дмитрия Донского, Ивана III и других московских великих князей центром русского государства становится Москва.

Здесь начала развиваться великая литература. Лучшие образцы классической древнерусской агиографии: труды Пахомия Логофета (составителя и редактора ряда житий, служб и канонов), несколько редакций Киево-Печерского патерика, огромный корпус Макариевских Четьих Миней, где были собраны лучшие образцы христианской проповеди и поучений, – все это было создано в Московской Руси. Дмитрий Сергеевич Лихачев в свое время описывал корпус эталонных образцов жанра, и памятникам Московской Руси нашлось здесь место наряду с такими шедеврами, как житие Феодосия Печерского или Поучение Владимира Мономаха.

В эту эпоху Московская Русь видела себя хранительницей веры и защитницей Православия. Хотя Константинополь пал в 1453 году и Восточная Римская империя прекратила свое существование, византийская традиция оставалась для русских царей значимой.

В 1472 году великий князь Иван III женился на племяннице последнего византийского императора Софье (Зое) Палеолог. Этот брак позволил московским самодержцам считать себя наследниками Второго Рима не только по вере, но и по крови.

К этому времени на Руси появились два текста, в которых доказывалось право Московской Руси выступать хранительницей Православия во всем мире.

Сперва расскажем про «Повесть о белом клобуке». Эта новгородская легенда появилась не раньше XV века. Ее сюжет прост и идеологически наивен. Император Константин Великий дарит Папе Сильвестру белый клобук как символ чистоты веры римского понтифика и его ответственности за православное христианство во всем мире. Со временем Рим отступает от правой веры, и клобук пересылается в Константинополь. Проходит время, и греки, подчинившись Папе, принимают унию и переводят свои книги на латинский язык, а белый клобук оказывается в Великом Новгороде. Так новгородский митрополит становится единственным хранителем чистоты веры[117].

Успенский собор Московского Кремля.

Книжная миниатюра. XVI в.

Новгородцы воспринимали этот памятник как свидетельство своей особой значимости, но великий князь Иван III, покорив Новгород, стал использовать повесть уже как оправдание московских притязаний. Впрочем, на Руси вскоре появится и другой текст, легший в основу концепции «Москва – Третий Рим».

В первый половине XVI века в Псковском Елеазаровом монастыре старец Филофей пишет послание великому князю Василию III (отцу Ивана Грозного), в котором говорит об ответственности московского правителя за судьбы Православия. Отметим, что автор послания строит свое повествование на контрасте между высоким предназначением Московской Руси и реальным поведением православных христиан того времени. Текст на самом деле обличает жителей Московской Руси: они неправильно крестятся, а некоторые из них даже оказались виновны в содомском грехе…

Но так получилось, что этот обличительный документ стал не поводом для самоукорения и исправления нравов, а основанием для гордости московских правителей. Далее приведен первый абзац документа:

«Старого Рима церковь пала по неверию ереси Аполлинария, Второго же Рима, Константинова града, церковные двери внуки агарян секирами и топорами рассекли, а эта теперь же Третьего, нового Рима, державного твоего царства Святая Соборная Апостольская Церковь во всех концах вселенной в православной христианской вере по всей поднебесной больше солнца светится, – так пусть знает твоя державность, благочестивый царь, что все православные царства христианской веры сошлись в едином твоем царстве: один ты во всей поднебесной христианам царь»[118] (выделено мной. – А.З.).

Большую роль в формировании национального сознания сыграли творения преподобного Иосифа Волоцкого – игумена Волоколамского монастыря, человека крайне деятельного, прекрасного администратора, страстного борца с еретиками и талантливого писателя, чьи формулировки перенесли на русскую почву византийскую модель церковно-государственных отношений, о которой мы писали в главе, посвященной византийскому императору Юстиниану.

Житие представляет нам преподобного Иосифа как человека с несомненным административным талантом, глубоко верующего, щедрого благотворителя, любящего сына и деятельного игумена, превратившего управление монастырем в настоящее искусство. В молодости он обошел несколько обителей, желая стать иноком, всюду встречая довольно неприглядную картину: иноки ссорились между собой, употребляли крепкие напитки, не слишком усердствовали в совершении богослужений. Наконец юноша попал в Боровский монастырь к преподобному Пафнутию и, с благословения родителей, остался там.

Отец и мать тяжело переживали быстрое пострижение сына (преподобный Пафнутий сделал Иосифа монахом чуть ли не в первый день его прихода в обитель). Отец заболел и после этого больше никогда не мог ходить. Тогда преподобный Пафнутий написал родителям Иосифа трогательное письмо, а затем молодой монах с согласия игумена 15 лет ухаживал за своим отцом, живя с ним в одной келии.

Через какое-то время преподобный Иосиф стал основателем и игуменом монастыря под Волоколамском. Некоторые из его нововведений в деле управления обителью были по-настоящему уникальны. Во-первых, он установил три «категории» уставной монастырской трапезы, в соответствии с происхождением волоколамских иноков («знатным» монахам подавали рыбу и калачи). Во-вторых, он системно занимался благотворительностью: построил приют для детей, в голодные годы кормил бедняков. Преподобный Иосиф считал, что монастырское хозяйство должно быть экономически успешным (разумеется, святой выражал эту мысль другими словами), а часть иноков должна происходить из знатного рода (иначе некого будет ставить епископами). При этом власть должна помогать Церкви бороться с еретиками, а монахи обязаны поддерживать великого князя практически во всех начинаниях.

Карта Московского Кремля.

Большой атлас Яна Блау. Амстердам. 1663 г.

Полнее всего отношение преподобного Иосифа Волоцкого к государственной власти сформулировано в «Просветителе» – это труд, состоящий из 16 «слов» (глав), в котором святой подробно рассказывает о том, как и почему нужно бороться с еретиками. В одном из «слов» преподобный Иосиф, ссылаясь на слова Константина Великого, говорит о неограниченности царской власти[119].

Формулу эту и сейчас можно встретить на разных монархических сайтах, но мало кто замечает, что в том же 13-м слове преподобный Иосиф говорит об обязанности царя перед Церковью преследовать еретиков и защищать правую веру:

«И вот что: если они (еретики. – А.З.) совершают зло, грех падет на душу того, кто допускает это, то есть на царя, на князя, на правителя области. Если недостойным людям дадут они власть, спросит с них за это Господь Бог в страшный день Второго Пришествия Христа. Вот почему цари и властители должны заботиться о том, чтобы быть отмстителями еретикам за Христа»[120].

А в 7-м слове прямо говорит о том, что верующие должны почитать Христа больше, чем правителя, и не подчиняться последнему, если тот делает что-то противное вере.

Впрочем, история Руси вскоре привела к острому конфликту между идеалом симфонии и ее реальным воплощением. 16 января 1547 года московский митрополит Макарий совершил обряд венчания на царство молодого Ивана IV. Византийская церемония окончательно превратила московского великого князя в самодержца – человека, который не имеет в своих действиях на земле никаких ограничений, кроме страха перед Страшным Судом.

Молодой Иван Грозный воспринял идею автократии (самодержавия) настолько ревностно, что отныне считал себя вправе вмешиваться в любые церковные дела и казнить и миловать подданных по своему произволу. В переписке с князем Андреем Курбским, бежавшим в Литву, самодержец напоминает своему бывшему подданному о неотвратимом Суде Христовом: непокорность царю Иван IV считает страшным грехом, равным богоотступничеству.

В 60-е годы XVI века, после введения опричнины на Руси, попытка московского митрополита Филиппа заступиться перед царем за гонимых приводит к трагическим последствиям: следует клевета на святителя, осуждение его церковным Собором русских епископов, низвержение. Святитель переносит тяжкие страдания – и нравственные, и физические – и наконец принимает смерть от рук царского приближенного Малюты Скуратова. Современные попытки оправдать Ивана Грозного и сделать его чуть ли не святым защитником веры были осуждены Русской Православной Церковью.

Церковь заплатила за возвышение московских государей дорогую цену, но в самом конце XVI века она все-таки получила свою награду: стараниями царя Феодора Иоанновича московский митрополит Иов стал первым Патриархом на Руси.

Глава 19

Как на Руси появился Патриарх

Представьте себе, что вместо Патриархов Алексия или Кирилла Предстоятелем Русской Православной Церкви был бы греческий митрополит, которого бы назначили из Константинополя. Представьте себе русского священника или епископа, который сперва на лошадях, а затем по морю едет в столицу Византии, чтобы получить право называться митрополитом Киевским, Владимирским или Московским.

Представьте себе, что выборы Предстоятеля Русской Православной Церкви проходят не в Москве, а в Константинополе (при этом Патриарх Константинопольский – человек бедный и во многом зависит от правителя-мусульманина). Очень неудобно, не правда ли?

Так думали и православные на Руси. Попытки сделать Русскую Церковь независимой предпринимал еще Ярослав Мудрый, но прошло больше пяти столетий, прежде чем в России появился свой Патриарх.

В конце XVI века царь Федор Иоаннович и Борис Годунов с помощью хитрости, дипломатии и щедрых даров смогли добиться от Патриарха Константинопольского Иеремии II признания независимости Русской Церкви. Эта почти детективная история началась 13 июля 1588 года, когда Патриарх Константинопольский – «первый среди равных» Предстоятелей Православных Церквей – впервые приехал в Москву.

Причины приезда Иеремии были самыми прозаическими – он хотел денег и щедрых даров от жителей Московской Руси. У Константинопольской Патриархии к концу XVI века были огромные долги, и ее представители с удовольствием отправлялись в Москву за пожертвованиями. Правда, на этот раз Москва назначила очень высокую для греков цену – потребовала независимость для Русской Церкви.

Еще в Смоленске за делегацией Патриарха стали следить посланцы царя. Они пытались узнать о целях приезда Иеремии. Встреча была пышной. Греки хотели денег, Москва желала конкретных ответных действий, а потому практически сразу началась дипломатическая война, о которой рассказывают спутники Патриарха – например, Арсений, архиепископ Элассонский, ставший затем епископом Русской Церкви.

После первых торжественных приемов и встреч с царем и боярами гостей селят на Рязанском подворье. Отметим, что в XVI веке подворьями назывались не только представительства монастырей в городе, но и своеобразные гостиницы для жителей крупных русских городов. Так, в центре Москвы были Вятское, Псковское, Новгородское, Рязанское подворья. В них мог остановиться любой житель соответствующего города, имевший при себе специальную подорожную грамоту. В одной из таких гостиниц-дворцов и поселяется Патриарх Константинопольский и его спутники. Им приносят пищу с царского стола, но при этом держат почти в полной изоляции[121].

Дипломатичный архиепископ Арсений старается смягчить краски, но даже в его тексте много говорится об обмене подарками между царем и Патриархом и, очень аккуратно, о полученной автокефалии Русской Церкви:

«Затем, поднявшись, не без страха и почтительности, он (Борис Годунов. – Ред.) передал Патриарху в изысканных выражениях следующие слова, которые ему было поручено сказать великим Феодором, царем Великой Руси:

– Великий Вселенский, Константинопольский Патриарх, святейший из святых, прошу и умоляю тебя с благосклонностью принять те слова, которые царь приказал тебе передать: „Могущественнейший Феодор, великий царь Владимирский, Московский и всея Руси, просит и умоляет тебя остаться в этом Московском царстве и называться Патриархом Владимирским, Московским и всея Руси, чтобы с бо́льшим основанием именоваться титулом «Вселенский», вследствие чего ты и другие, кто с тобой, и сородичи твои будут иметь самые изобильные и совершенно неисчислимые богатства!"

Когда Патриарх услышал это, он тотчас же ответил:

– У меня много признательных слов для величайшего царя Феодора и царицы Ирины за их благоволение ко мне и почет, а также за то, что они желают прославить свое царство, стремятся иметь собственного Патриарха, вследствие чего оно заслужит везде, во всех странах, величайшую славу! Они не могут, однако, выполнить своего желания, ведь меня ждут и малые, и великие, долго пробывшие без меня: все епископы, священники и монахи, сколько ни есть их в Константинополе! Впрочем, чтобы удовлетворить каким-то образом желание царя, да будет избран здесь другой Патриарх, в соответствии с законами и с согласия епископов!»[122]

Почти каждое слово в этом большом отрывке повествует о том, как русские смогли переиграть греков на дипломатическом поле. Почти каждый день к грекам на подворье приходят знатные люди. Постоянный поток почетных гостей становится таким плотным, что византийцы чувствуют себя словно в плену. Патриарх Иеремия устает, и в этот момент российские власти переходят к очень интенсивным переговорам.

У царя Феодора Иоанновича есть готовый план действий: он пробует разными способами убедить Патриарха Константинопольского даровать Руси автокефалию. Патриарх колеблется: то говорит, что не может единолично, без совета с другими православными Патриархами принять такое решение, то намекает, что в принципе может дать Руси Патриарха, то снова упрямится. Наконец он попадает в искусную ловушку. Иеремии предлагают остаться в России и стать Русским Патриархом хотя бы по факту своего пребывания. Богатые подарки, почет, хорошее угощение и отсутствие гонений на христиан делают свое дело. Не посоветовавшись ни с кем, Иеремия соглашается, и вот тут представители Руси наносят греку очень точный удар. Вот как описывает эту сцену второй спутник Патриарха Константинопольского— митрополит Иерофей: «…придумали (русские. – А.З.) хитрую уловку и говорят:

„Владыко, если бы ты захотел и остался здесь, мы имели бы тебя Патриархом". И эти слова им сказал не царь и не кто-либо из бояр, а только те, которые их стерегли. И Иеремия неосмотрительно и ни с кем не посоветовавшись, отвечал: „Остаюсь". Такой он имел нрав, что никогда не слушал ни от кого совета, даже от преданных ему людей, вследствие чего и сам терпел много, и Церковь в его дни»[123].

Однако по церковным канонам в одном городе может быть лишь одна епископская кафедра, в Москве уже есть митрополит Иов, избранный Собором русских епископов, а Иеремии предлагают переехать на древнюю Владимирскую кафедру. На это Патриарх Константинопольский согласиться не мог. Владимир в XVI веке был бедным и захолустным городом, царь находился в Москве, так что владимирский епископ не мог ни влиять на политику, ни рассчитывать на регулярные щедрые подарки. Он отказывается, и тогда посланники царя предлагают Иеремии поставить в Патриархи московского митрополита Иова. В своем тексте Арсений Элассонский снова приукрашает реальность[124].

В январе 1589 года царь собирает Боярскую Думу и говорит о необходимости патриаршества на Руси. На Патриарха Иеремию давят, в конечном итоге он уступает и нехотя соглашается сделать митрополита Иова первым Русским Патриархом[125].

Высокий гость в последний раз пытается избежать ответственности за такое серьезное решение: он просит царя отпустить его назад в Константинополь. Но в Московской Руси умели добиваться своего. 17 января 1589 года Феодор Иоаннович созывает Думу и Освященный Собор, куда входит несколько епископов, архимандритов и монастырских старцев. С этого момента пути назад нет: патриарху Иеремии пришлось единолично провозглашать автокефалию Русской Церкви в надежде, что Предстоятели других Православных Церквей потом одобрят это решение. В итоговом документе Думы и Собора подчеркивается активная роль царя, иерархи же просто говорят о согласии с Феодором Иоанновичем:

«И преосвященный Иов, митрополит, гласит протокол, и архиепископы, и епископы, архимандриты и игумены, и весь Освященный Собор, говоря и советовав меж себя о всем том, положили на волю благочестивого государя царя и великого князя, как о том благочестивый государь царь и великий князь Федор Иванович всея России произволит»[126].

Константинопольский Первосвятитель подписывает акт об избрании Патриарха – без его подписи на признание Иова Патриархами других Поместных Церквей не стоило и надеяться. Интересно, что первым акт об учреждении патриаршества подписал царь и уже затем Константинопольский и Русский Патриархи, а в самом конце – митрополиты и епископы.

Оставалось обсудить лишь детали церемонии. Греки справедливо считали, что епископа не нужно повторно рукополагать, возводя в сан Патриарха, но в Москве решили иначе. Над московским митрополитом Иовом сперва решено было совершить повторную архиерейскую хиротонию, а затем уже наречь его Патриархом.

Патриарх Иеремия, давший свое согласие, ни разу не видел митрополита Иова до совершения чина… Но Русь уже нельзя было остановить: 26 января 1589 года в Русской Церкви появился первый Патриарх Иов. В мае 1589 года Патриарх Иеремия с богатыми дарами отправился назад в Царьград.

Но это была лишь половина дела: восточные Патриархи еще не одобрили избрания Иова. В 1590 году в Константинополе проходит Собор, в котором помимо Иеремии Контантинопольского участвуют Антиохийский и Иерусалимский Патриархи. Три Предстоятеля Православных Церквей одобряют избрание Иова. Вот самый важный фрагмент из постановления Собора 1590 года:

«Во-первых, признаем и утверждаем поставление в царствующем граде Москве Патриарха Иова, да почитается и именуется он и впредь с нами, Патриархами, и будет чин ему в молитвах после Иерусалимского (то есть последнее, пятое место в списке православных Патриархов. – А.З.); а во главе и начале держать ему апостольский престол Константинаграда, как и другие Патриархи держат; во-вторых, патриаршее имя и честь дано и утверждено ныне не одному только господину Иову, но произволяем, чтобы и по нем поставлялись Московским Собором Патриархи в России по правилам, как началось от сего сослужбника нашего смирения и во Св. Духе возлюбленного брата нашего Иова. Для того и утверждена сия уложенная грамота на память во веки лета 1590, месяца мая»[127].

Слово оставалось за Патриархом Александрийским. И кроме того, Москва была недовольна пятым местом в списке Православных Церквей (ди́птихе).

Здесь нужно сказать пару слов о ди́птихах. В Древней Греции это были две дощечки, покрытые воском. Ученики в школах процарапывали буквы острым концом сти́лоса (заостренной палочки) и стирали написанное тупым ее концом. В христианстве диптихами стали называть таблички, на одной половинке которых писали имена живых, на другой – усопших христиан. Такие записи были в каждой общине. Разумеется, с ростом числа православных стало невозможным помянуть на каждой службе даже всех епископов Поместной Церкви. Поэтому был придуман такой выход: на некоторых особо торжественных (например, патриарших) богослужениях молились о Предстоятелях всех Православных Церквей, имена которых произносились в соответствии с их порядком в списке-диптихе: Константинополь, Александрия, Антиохия, Иерусалим и Русь.

Патриарх Иов.

Фрагмент иконы. XVI в.

Пятое место казалось жителям Московской Руси слишком скромным… «Новому Константинополю» – столице единственной реально существующей на тот момент христианской империи желательно было быть третьей, после Константинополя и Александрии. Идея «Москва – Третий Рим» прочно засела в сердцах наших предков…

Но вернемся к деяниям Собора 1590 года. Внешне все выглядело солидно: грамоту подписали 42 митрополита, 19 архиепископов и 20 епископов… Но все-таки подписавшиеся были иерархами, занимавшими провинциальные кафедры. Московскую Русь этот документ не устроил. К тому же на автокефалию Русской Церкви еще не дал своего согласия Патриарх Александрийский. Лишь 12 февраля 1593 года в Константинополе прошел еще один Собор, на котором русское патриаршество признали Предстоятели всех четырех Поместных Православных Церквей, но… русский Первосвятитель так и остался на пятом месте в списке.

Москва должна была проглотить эту «пилюлю». Соборный акт положили под сукно, Иова продолжали какое-то время поминать на третьем месте, но это было уже не столь важным: Русская Церковь стала независимой от Константинополя. И вместе с тем надолго попала в крепкие «объятия» русских царей… Лишь один Патриарх попытался поставить церковную власть выше светской, что привело сначала к старообрядческому расколу, а затем и к упразднению патриаршества в России на долгих двести лет.

Наш следующий рассказ будет о царе Алексее Михайловиче, Патриархе Никоне и протопопе Аввакуме – троих, пожалуй, самых ярких людях XVII века.

Глава 20

Раскол из-за троеперстия, или Почему Церкви нужны дипломаты

В конце февраля 1653 года перед началом Великого поста на Руси произошло событие, изменившее историю Русского Православия. Новоизбранный Патриарх Никон потребовал от верующих креститься тремя пальцами, а не двумя. С этого момента на исторической сцене появляется движение, которое называют старообрядчеством. Хотя на самом деле сторонники двоеперстия, как и Патриарх Никон, были скорее смелыми реформаторами, чем нечестивыми вероотступниками. Однако на Руси к слову «реформа» всегда относились с подозрением…

В середине XVII века Русская Церковь стремительно восстанавливалась после Смуты, и у нее появился Предстоятель, готовый не только заботиться о духовном, но и участвовать в управлении страной.

Будущий Патриарх Никон родился в крестьянской семье и воспитывался мачехой, которая его очень не любила. От побоев и голода мальчик Никита (это имя будущий Патриарх носил до пострига) сбежал в Макарьевский Желтоводский монастырь под Костромой. По просьбе отца Никон ненадолго возвращается домой и вскоре после похорон родителя женится и становится священником. К несчастью, в течение десяти лет умирают все его три сына. По соглашению с женой отец Никита в возрасте 31 года становится монахом и уезжает из Москвы на Соловки. Подвижник, силач-богатырь, Никон оказался еще и хорошим администратором. В 1643 году он становится игуменом Соловецкого монастыря в 1648 году приезжает по делам в столицу, где встречается с царем. Деятельный Никон очень понравился молодому царю Алексею Михайловичу – правитель не отпускает игумена назад и фактически избирает его своим духовником.

В это же время в Москве несколько священников создают кружок «боголюбцев» и начинают готовить церковную реформу. По иронии судьбы совсем скоро многие из этих московских протопопов станут вождями старообрядчества и начнут проклинать Патриарха Никона, вместе с которым хотели оздоровить Церковь на Руси…

«Программа» изменений церковной жизни, которую предлагали «боголюбцы», была не менее радикальна, чем Никоновская реформа – исправление богослужебных книг и новый для Руси образ крестного знамения, троеперстие. Предлагалось ограничить власть епископата, принять меры для избавления духовенства и мирян от распространенных пороков – пьянства, распутства и полного пренебрежения к церковным службам.

Последнее было связано с особенностями древнерусского благочестия. Просто сократить службу до приемлемых размеров было невозможно – для священников и мирян Устав был «иконой», которую недопустимо править. Поэтому, например, ради исполнения Устава в полном объеме во многих храмах одновременно читали и пели разные части службы. Это создавало ужасную какофонию, но… позволяло сократить богослужение до нескольких часов – в противном случае оно затягивалось до 7 часов сряду. Вот как пишет об этом спутник Патриарха Антиохийского Макария диакон Павел Алеппский:

«А что касается нас, то душа у нас расставалась с телом оттого, что они очень затягивают обедни и другие службы: мы выходили не иначе как разбитые ногами и с болью в спине, словно нас распинали. (…) Литургия у них совершается чрезвычайно продолжительно, со всяким страхом и смирением. Они неукоснительно остаются в церкви до тех пор, пока священник не совершит отпуста, и уходят по прочтении девятого часа»[128].

Еще в середине 30-х годов XVII века «боголюбцы» написали челобитную Патриарху Иоасафу, в которой просили ввести единогласие, то есть последовательное чтение и пение текстов за богослужением. Теоретически это было правильно, но на практике против долгих служб взбунтовались прихожане:

Знаменитый протопоп Аввакум писал, что верующим не терпелось поскорее уйти из храма и заняться своими делами; когда он увещевал их, говоря: «Пришли мы в церковь молиться… отверзи от себя всяку печаль житейскую, ищи небес!» – прихожане нередко отвечали: «Долго-де поешь единогласно! Нам-де дома недосуг!»[129]

Большинство епископов и священников так и не приняли единогласие, и в русских храмах продолжалась чудовищная какофония. Еще в середине XVI века Стоглавый Собор осудил одновременное использование пяти-шести «голосов», но даже служба на два-три «голоса» казалась людям чрезвычайно долгой.

Было еще два характерных для русских людей XVII века недостатка, которые во многом способствовали трагедии раскола. Прежде всего, повальное пьянство среди духовенства и мирян. Люди в буквальном смысле слова пропивали последние одежды, до смерти дрались друг с другом. Когда по требованию Ивана Неронова – известного священника, одного из немногих друзей и Патриарха Никона, и протопопа Аввакума – в одном из сел был закрыт государственный кабак, пьяные мужики и бабы стали штурмовать храм, где служил священник, и последнему с трудом удалось спастись от разгневанной толпы. Низкий уровень нравственности православного духовенства не давал возможности провести нормальные церковные реформы. И духовенство, и миряне противились любым изменениям, понимая, что реформы могут разрушить их привычный жизненный уклад, а сопротивление государственной и церковной власти – привести к трагическим последствиям, как это произошло в случае с протопопом Аввакумом. Другим распространенным недостатком белого духовенства была неграмотность. Еще архиепископ новгородский Геннадий в XV веке писал, что кандидаты в священники едва могут читать. Эта ситуация приводила к тому, что часть духовенства в буквальном смысле слова заучивала службы на слух – при малейшей реформе богослужения такие священнослужители не могли бы даже совершать литургию. В оправдание священникам скажем, что большинство из них были крайне бедны, жили впроголодь, должны были при этом платить десятину епископу и различные взятки приказным. Часто из нескольких кандидатов в священники община выбирала самого покладистого, то есть того, кто готов был совершать богослужение и помогать людям в общении с представителями власти за очень маленькие деньги. Эти священники часто были людьми ограниченными, не обладавшими достаточными богословскими знаниями, а потому склонными любое изменение привычного обряда рассматривать как отступление от Православия. Научить их служить по новым книгам зачастую было просто невозможно. В этих условиях любая реформа богослужения могла обернуться расколом.

Протопоп Аввакум.

Икона. Никольский единоверческий монастырь. Нач. XVIII в.

Никон становится Патриархом в 1652 году и начинает реформировать Церковь с какой-то неистовостью, проводить реформы без надлежащей подготовки духовенства и мирян, используя чисто административные методы.

И начинает Патриарх свою реформатскую деятельность с самой болезненной для русского благочестия сферы: с обряда. После падения Константинополя в 1453 году русские считали Москву единственным оплотом Православия в мире и потому крайне опасались чужеземных влияний. Уже упомянутый нами Павел Алеппский рассказывает, что царь и бояре покрывали лавки драгоценными «армянскими» облачениями из парчи, даже не срезав с них серебряных пуговиц. Для бедного грека это было расточительством, для московита – нормальным поступком, свидетельствовавшим о боязни оскверниться от вещей, принадлежавших неверным. В куда большей степени это относилось к иноземным книгам – новогреческим текстам, по которым Патриарх Никон стал исправлять богослужение, ничего при этом не объясняя и не идя ни на какие компромиссы.

По своему характеру Патриарх Никон был человеком деспотичным и к подчиненному духовенству относился очень строго. «Никон был строг и тираничен в суде над духовенством. Особые дьяки Никона ходили по церквам Москвы и доносили ему о беспорядках. Патриаршие стрельцы забирали на улицах нетрезвых попов и сажали в каталажки. Все это и раньше практиковалось. Но при Никоне приняло характер «террора» (Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 2). Даже бывшие друзья упрекали Никона. Так, Иоанн Неронов писал ему:

«Какая тебе честь, что ты страшен всякому? Кто ты? Зверь лютый (то есть тигр), или медведь, или волк, или рысь? Дал тебе благочестивый государь волю, и ты, зазнавшись, творишь всякие поругания, а ему, государю, сказываешь: я-де делаю по Евангелию и по отеческим преданиям» (с. 95).

Патриарх-реформатор был человеком честным, увлеченным, но не имел ни малейшего представления о текстологии, изменчивости обрядовых форм в разные века и в разных Церквах. Не умея отделять главного от второстепенного, он стал править русские богослужебные тексты механически, по новым изданным в Венеции греческим текстам, где было множество ошибок.

Масла в огонь невольно подлил Патриарх Антиохийский Макарий, приехавший в Москву в 1655 году. Патриарх Никон стал спрашивать его о восточных обрядах, и Макарий подтвердил, что греки крестятся тремя перстами, а не двумя. Русский Патриарх воспринял эти слова как свидетельство ошибочности русской традиции. «Исправлять» традицию Предстоятель принялся рьяно. Во время визита Патриарха Макария в Москву произошел один совсем уж некрасивый эпизод – Патриарх Никон стал в храме разбивать иконы «западного» письма.

«Произошла безобразная сцена, когда Никон приказал принести ему иконы, написанные на новый «западный» лад и отобранные им у бояр. Он начал разбивать эти иконы о каменный пол церкви и приказал жечь обломки. Вслед за этим греческие владыки возгласили анафему тем, кто такие иконы покупал и держал на дому. На этот раз присутствовавший при этой сцене царь Алексей Михайлович не выдержал и попросил Никона не сжигать, а хотя бы закапывать эти иконы. Видимо, и Никону стало стыдно за свое безобразное поведение, и он уступил царю»[130].

Затем Патриарх Никон собирает епископов и требует осуждения старых обрядов. Напрасно его пытается остановить Константинопольский Патриарх[131], а Патриарх Макарий просит, чтобы Бог даровал русскому Первосвятителю «чувство меры». К сожалению, дипломатичность и выдержка отсутствовали как у Патриарха Никона, так и у его бывших друзей, а теперь – противников. Все споры вокруг обрядов упирались в понятие «ересь». Каждый рассматривал свою точку зрения как истину и обвинял противника в политических и нравственных проступках. Ситуацию еще можно было спасти… но тут в дело вмешался царь.

Патриарх Никон.

Парсуна. Иван Безмин с уч.(?). Москва. 1680-е гг.

К середине 50-х годов XVII века Алексей Михайлович повзрослел и, окончательно выйдя из-под влияния Никона, выступил против настойчивого вмешательства того в государственную политику. По инерции он поддержал своего старшего товарища в деле реформирования Церкви, но это была «лебединая песня» их союза. Русский Патриарх впал в немилость к самодержцу, и последствия этого были чрезвычайно тяжелыми.

10 июля 1658 года Никон отказывается от патриаршего служения и уезжает в свой любимый Новоиерусалимский монастырь под Москвой. Причиной этого стал отказ царя признавать право Патриарха Никона влиять на государственные дела. Через своего боярина Алексей Михайлович жестко ставит Первосвятителя на место: «…Царь отсутствовал на утрене, а после утрени через посланного им боярина Юрия Ромодановского открыто заявил Никону:

«Царское величество на тебя гневен. Потому и к заутрене не пришел, не велел его ждать и к литургии. Ты пренебрег царское величество и пишешься Великим Государем, а у нас один Великий Государь – царь. Царское величество почтил тебя как отца и пастыря, но ты не уразумел. И ныне царское величество повелел сказать тебе, чтобы впредь ты не писался и не назывался Великим Государем, и почитать тебя впредь не будет»[132].

Царь и епископы не понимают, что делать. Алексей Михайлович не рискует немедленно созвать Собор и избрать нового Патриарха, и Церковь в течение десяти лет пребывает без Патриарха. За это время старообрядческий раскол оформляется окончательно.

Последний шанс не допустить этого представился на Соборе русских епископов в 1666 году. Архиереи узаконили новые обряды и не стали осуждать старые[133]. И все бы хорошо, если бы греческие иерархи по приглашению Патриарха Никона и царя Алексея Михайловича на следующий год не провели в Москве новый Собор. Формально Русская Церковь уже несколько десятилетий была автокефальной и не зависела от Константинополя, но в сознании русского царя и Патриарха Никона сидело еще представление о собственном провинциализме. Им казалось, что Русская Церковь – это ученица древних восточных Патриархов, поэтому они и пригласили православных епископов из других Церквей разрешить спор.

Значительная часть русских православных людей никогда бы не поверила, что церковные иерархи прошлого столетия вдруг окажутся «еретиками», подпав под страшные клятвы нового Собора… Но, к сожалению, именно так и произошло. Восточные иерархи, к несчастью, оказались плохими дипломатами и никудышными богословами, не чувствовавшими разницы между обрядовыми различиями и догматическими расхождениями. Они осудили решения Стоглавого Собора (прошедшего по просьбе Ивана Грозного в середине XVI века и решившего многие проблемы Русской Церкви) и потребовали от царя преследовать сторонников старого обряда как преступников. После этого примирение было невозможно.

Осужденные староверы из маленькой незаметной секты в сознании многих православных превратились в хранителей русской национальной веры, ее защитников от сомнительных греческих иерархов и деспотичного Патриарха Никона.

Но у поборников старого обряда не было епископа. После расправы над Павлом Коломенским[134] русские архиереи боялись впасть в немилость к царю или Патриарху. Вожди старообрядчества также показали себя не с лучшей стороны: они писали доносы властям, обвиняли друг друга в отступлении от истинной веры, допускали грубые догматические ошибки в своих трудах, а позднее стали призывать к самосожжению как к форме протеста против прихода царства Антихриста. Подобные изуверские проповеди не могли понравиться властям, и вскоре принадлежность к старой вере стала считаться почти государственным преступлением.

Но вернемся в середину XVII века. Рубикон был перейден, Церковь не спас даже несправедливый суд над самим Никоном. Бывшего Патриарха в 1666 году обвинили в оскорблении царя и других преступлениях, затем лишили сана и отправили в ссылку в Ферапонтов монастырь. По иронии судьбы по такой же политической статье вскоре был сожжен протопоп Аввакум. Неистовый ревнитель старых обрядов успел написать, пожалуй, самый яркий текст XVII века – собственное житие, еще при жизни став для своих последователей настоящим апостолом веры. Но даже он не смог помочь решить главную старообрядческую проблему.

Раскол не поддержал ни один из епископов, кроме Павла Коломенского, но он к тому времени был уже осужден и, по-видимому, убит. Некому было ставить новых священников. Священники-старообрядцы старели и умирали, различные попытки принимать «никонианских» и беглых попов, перекрещивая их в полном священническом облачении (!), тоже не спасли ситуацию. До 1846 года у старообрядцев не было епископов. За это время они успели разделиться на поповцев и беспоповцев, создать множество толков и согласий, придумать уникальные обряды, позволявшие совершать богослужение без священников. Но эти события уже не связаны с историей собственно Русской Православной Церкви.

Старообрядческий раскол стал трагедией. Тысячи достойных людей были гонимы за то, что они ходили в «неправильную» с точки зрения властей Церковь и таким образом не подчинялись государству, не были достаточно лояльными к царю (ведь царь молился в Церкви, принявшей реформы). По иронии судьбы со временем сам обряд, реформа которого формально и вызвала раскол, перестал мыслиться определяющим отличием раскольников от «никониан». Главным стало другое: отношение к государственной власти, воинской повинности или уплате налогов (в некоторых старообрядческих согласиях верующие отказывались, например, пользоваться деньгами, считая их знаками антихристовой власти).

В начале XIX века под омофором Русской Православной Церкви, как шаг к преодолению раскола, было создано особое направление – так называемое единоверие (священники единоверцев рукополагались преемниками Патриарха Никона, но при этом совершали службы по дониконовским текстам и традициям). Но к этому времени многие старообрядцы были уже бесповоротно убеждены в том, что в «официальной» Церкви благодати нет…

Основанием для такого суждения отчасти стали реформы, которые в первой трети XVIII века провел Петр I: он упразднил патриаршество и почти на 200 лет фактически превратил Церковь в «министерство веры».

Трагедия старообрядческого раскола для Руси была в том, что реформы с обеих сторон проводили люди, не способные к компромиссам. И Патриарху Никону, и протопопу Аввакуму, и царю Алексею Михайловичу не хватило знаний, дипломатических талантов и любви, чтобы понять, что от способа сложения пальцев для крестного знамения, от литургических традиций (например, от числа просфор, на которых совершается литургия) – одним словом, от обряда не зависит спасение человека. Если у христиан остается один Символ веры, одно представление о том, что такое Церковь, то они не могут быть еретиками. К сожалению, личные амбиции, политические разногласия и вмешательство восточных иерархов посеяли такие семена раздора, которые на долгие столетия сделали чад одной Церкви непримиримыми противниками.

Глава 21

Как Церковь превратилась в «министерство веры»

Как-то в полночь Петр I неожиданно появился на дружеской пирушке, которую устроил митрополит Феофан Прокопович. Православный иерарх встретил царя богословской шуткой: «Се Жених грядет в полунощи! И блажен раб, егоже обрящет бдяща!»[135] Царь был в восторге и присоединился к застолью.

Эта история точно передает смену отношения к религии в России в начале XVIII века.

Государство стремительно менялось. Петр I проводил реформы, призванные превратить Россию в просвещенную страну с европейскими представлениями об общем благе, заботой об улучшении земной жизни и о славе страны. Религия же при таком взгляде на мир становилась не более чем частным делом. Но вот Православную Церковь при первом русском императоре постигла другая судьба. На двести лет она стала частью государства, и управлял ею особый чиновник, назначавшийся монархом: обер-прокурор Священного Синода.

Противники Петра I считали его неверующим, старообрядцы даже называли «антихристом», но это было неправдой. Царь-реформатор хорошо знал Священное Писание и не терпел грубых кощунств[136]. Он почитал святителя Митрофана Воронежского (по смерти этого иерарха царь сам нес гроб усопшего), хотя владыка Митрофан не одобрял некоторых поступков Петра и говорил об этом прямо. К слову, в конфликтах с православными иерархами, критиковавшими его и желавшими посадить на престол его сына Алексея, Петр не без остроумия цитировал Евангелие. Он напоминал своим противникам, что грешника сперва нужно обличать тайно, затем – при двух свидетелях, а уж потом перед всей Церковью (см.: Мф. 18: 15–17); именно такую резолюцию Петр I наложил на бестактный текст проповеди Патриаршего Местоблюстителя Стефана Яворского, в котором тот осуждал реформы императора.

Но при всей своей подлинной религиозности Петр был западным человеком, и византийские представления о симфонии священства и царства ему были не близки. Кроме того, молодой император помнил, чем закончилась попытка Патриарха Никона влиять на Алексея Михайловича, и понимал, что подобный конфликт власти и Церкви вреден для его империи. Юношей, в 1682 году, он едва не погиб во время Стрелецкого бунта и навсегда сохранил в своем сердце нелюбовь к Москве. Древняя столица казалась Петру олицетворением всего отсталого, «старорежимного», противоречащего всем его стремлениям. Поэтому император выстроил новый город на болотах и перенес туда столицу государства. И – митрополичью кафедру.

Сам Петр считал Церковь, говоря сегодняшним языком, «духовной скрепой», необходимой для построения процветающего государства, в котором подданные будут молиться о здоровье властей. Посещение церкви в Российской империи отныне превращалось в гражданскую добродетель. Люди были обязаны исповедоваться и причащаться раз в год, а все остальное время могли жить так, как хотели. При таком утилитарном подходе религия больше не должна была преображать мир и спасать человеческую душу от смерти, ее задача сводилась лишь к тому, чтобы заботиться о человеческой нравственности, воспитании и образовании.

Просвещенная, «понимающая», современная Церковь в светском государстве – вот тот протестантский идеал, к которому Петр стремился. Разумеется, царь не собирался реформировать обряд – история с недавним расколом многому его научила. Он хотел изменить организационную структуру Церкви, а для этого нужен был человек, способный описать пожелания императора в богословских и юридических формулах.

После нескольких неудачных попыток найти такого епископа Петру I повезло: он встретился с Феофаном Прокоповичем, одаренным и образованным украинским архимандритом (а затем и епископом), который смог выполнить грандиозную программу царя. Феофан Прокопович родился в Киеве в купеческой семье. В молодости получил блестящее европейское образование, перейдя для этого в униаты. Здесь нужно сделать одну оговорку. В XVIII веке многие украинцы становились униатами ради хорошего образования. Получив знания, они возвращались на родину и снова принимали Православие. Это был грех, на который Православная Церковь смотрела снисходительно: многие из «похитивших» таким образом знания впоследствии принесли большую пользу России.

Феофан Прокопович блестяще знал историю, философию, богословие и античную литературу. Вернувшись в Россию, он стал настоящим «подарком» для императора. Но наряду со многими дарованиями у Феофана Прокоповича было два недостатка, с которыми, возможно, нелегко было бы примириться современным православным.

Во-первых, он ненавидел пышный византийский церемониал православного богослужения. Накануне епископской хиротонии он откровенно писал другу о своих взглядах на архиерейство:

«Может быть, ты слышал, что меня вызывают для епископства. Эта почесть меня также привлекает и прельщает, как если бы меня приговорили бросить на съедение диким зверям. Дело в том, что лучшими силами своей души я ненавижу митры, саккосы, жезлы, свечники, кадильницы и т. п. утехи. Прибавь к тому же весьма жирных и огромных рыб. Если я люблю эти предметы, если ищу их, пусть Бог покарает меня чем-нибудь еще худшим. Я люблю дело епископства и желал бы быть епископом, если бы мне вместо епископства не пришлось быть комедиантом, ибо к тому влечет епископская в высшей степени неблагоприятная обстановка, если не исправит ее Божественная Мудрость. Поэтому я намерен употребить все усилия, чтобы отклонить от себя эту чрезвычайную почесть и лететь обратно к вам»[137].

И снова нужны пояснения.

Митрополит Феофан Прокопович рассматривал епископское служение как служение административное. Архиерей – это человек, хорошо управляющий Церковью, понимающий то, что от нее хочет государство, и укрепляющий ее как организацию. Если принять во внимание эту оговорку, то Феофан Прокопович, при всех его недостатках и увлеченностью протестантизмом, был очень хорошим архиереем, соответствовавшим по духу тому времени, в котором он жил.

Вторым недостатком царева любимца было то, то этот человек обладал в высшей степени рациональным, сильным «протестантским» мышлением. Он видел в Церкви лишь средство, с помощью которого можно построить идеальное государство на основе «естественного права», на основе юридических формулировок и человеческой мудрости. Иногда митрополит Феофан так увлекался, полемизируя со своими оппонентами, что начинал говорить о Церкви лишь как о земной организации.

Феофан Прокопович был человеком, влюбленным в Просвещение, превозносившим силу человеческого разума. Он был оптимистом и полагал, что Церковь может помочь императору построить такое государство, в котором каждому из его жителей было бы хорошо.

В одном из своих слов Феофан прямо говорит, что задача епископа или священника – борьба с суевериями. При этом он встраивает церковнослужителей в своеобразную «табель о рангах», в которой у каждого, от императора до крестьянина, есть свои конкретные задачи, исполняемые ради общего блага. Разговорам о сакральности служения священника или епископа здесь нет места. Немыслимые ранее сочетания – «священник-чиновник» или «епископ-губернатор» – постепенно сделались частью реальности: к священнослужителям стали относиться, с одной стороны, как к представителям власти, с другой – как к любым другим исполнителям. Например, почтальонам[138].

Петру I очень понравился трезвый и утилитарный взгляд митрополита Феофана на Церковь, и он просит епископа подготовить грандиозную реформу: упразднение патриаршества. Фигуру Предстоятеля Русской Церкви должна заменить коллегия (иначе – Синод), куда войдут епископы, священники и светские чиновники. Коллегия будет подчиняться императору и сообща с ним решать организационные, богословские и иные вопросы, связанные с духовной жизнью подданных империи. Управлять этой организацией будет сам император через назначенного человека – обер-прокурора. Взамен Церковь получит финансирование от государства.

Даже в теоретическом плане у этой концепции есть недостатки. Император не может быть главой Церкви по той простой причине, что у всех Православных Поместных Церквей только одна Глава, один Создатель – Сам Христос (о христианах других конфессий мы не упоминаем, чтобы не вдаваться в богословские споры. Но общий принцип именно таков: одна Церковь, Глава которой – Спаситель. Патриарх, Папа Римский или коллегия во главе с обер-прокурором – лишь Его представители, люди, которым Христос на какое-то время доверил Свою Церковь). Над всеми этими «заместителями» Христа стоят Поместные и Вселенские Соборы, то есть полнота власти в Православной Церкви никогда не сосредотачивалась в руках одного человека. Патриарха могут поправить и даже осудить Предстоятели других Поместных Церквей; Вселенский Собор или Собор епископов может не согласиться с мнением Папы. Но когда император получает в Церкви единоличную власть, ситуация меняется. Например, абсолютно непонятно, как можно обжаловать постановления Синода, одобренные императором? В условиях абсолютной монархии решения самодержца могут быть отменены лишь им самим…

Лубок. Россия. Вторая пол. XIX в.

В концепции же митрополита Феофана Прокоповича, которую тот описал в «Духовном регламенте» (большом документе, описывающем основы петровской церковной реформы), именно император становится «епископом епископов», человеком, способным назначать и убирать архиереев, утверждать или отклонять решение о канонизации святых и даже – в теории! – менять православные догматы.

На практике все было… еще хуже. В начале XX века митрополит Сергий (Страгородский) говорил, что синодальное правление лишило епископат даже номинальной возможности влиять на то, что происходит в Церкви:

«Синод… поставил себя прямо в качестве безусловной, почти безапелляционной власти над каждым представителем русской иерархии. Епархиальный архиерей может быть в Синоде только тогда, когда его позовут. Могут у него иногда спросить и его мнение, могут прислать для отзыва какое-нибудь запутанное дело. Об участии во власти, о праве на это участие уже не может быть и речи. Центральная власть, таким образом, выделилась от епархиальной в совершенно особый орган, действующий безапелляционно по государеву указу. Как видим, перемена произошла радикальная, изменился, можно сказать, самый дух церковного правительства»[139].

Сказано это было во время всесильного обер-прокурора Константина Победоносцева. К слову, во главе Синода в Российской империи становились разные обер-прокуроры – некоторые из них открыто говорили о своем неверии в Бога…

Впрочем, при Петре I обер-прокурор еще был скромным чиновником, кем-то вроде секретаря, а ведущую роль в Синоде играл один из епископов. Разумеется, первым таким архиереем был митрополит Феофан Прокопович.

Первое заседание Синода (который тогда еще назывался «коллегией») прошло в Петербурге 14 февраля 1721 года. Собравшиеся епископы сразу задали вопрос, который не пришел в голову ни митрополиту Феофану, ни Петру I: «Как молиться в Церкви за это учреждение?» По уставу в каждом храме на каждой службе поминают Патриарха и правящего архиерея. Это поминовение имеет огромное значение и свидетельствует о единстве Поместной Церкви.

К чести императора, он мгновенно понял проблему (возможно, ему помог митрополит Феофан) и приказал молиться о новом органе как «о Святейшем Синоде или о Святейшем Правительствующем Синоде». Под этим названием детище Петра и вошло в историю Церкви.

Оставалось решить еще один вопрос: Святейший Синод как форма управления не был согласован ни с одной из Поместных Православных Церквей… Русская Церковь оказалась в канонически очень непростой ситуации. А ведь что-то подобное происходило столетие назад, в самом конце XVI века, когда Россия добилась от Константинопольского Патриарха церковной автокефалии, но затем должна была ждать утверждения этого решения всеми Поместными Православными Церквами.

Кроме того, была еще одна трудность. На патриарших богослужениях поминались все православные Первосвятители, учреждение же Синода разрушало эту стройную схему: ведь теперь рядом с Патриархом Антиохийским, Александрийским и прочими поминался не Патриарх – представитель Церкви, а административный орган – Святейший Правительствующий Синод!

Митрополит Феофан Прокопович не видел в этом проблемы. Он высказал точку зрения, согласно которой теперь поминать за богослужением Предстоятелей Поместных Церквей и вовсе не нужно. Причем этот откровенно сомнительный тезис сопровождался нелогичным и еще более путавшим ситуацию компромиссом: имена Предстоятелей можно возглашать (все-таки!) лишь в маленькой домовой церкви, когда там служит первый епископ Священного Синода.

Дьяк Никита Зотов обучает царевича Петра.

Миниатюра. Первая пол. XVIII в.

В любом случае нужно было получить какой-то ответ от других Православных Церквей. И вскоре он был дан: в ответ на запрос из России Антиохийский Патриарх написал, что Синод будет считаться «братом во Христе»[140]. Эта немыслимая для церковного сознания формула была поддержана тремя другими Предстоятелями, не желавшими ссориться с российским императором, и почти на 200 лет Русская Церковь лишилась Патриарха.

О том, к чему это привело, мы поговорим в следующей главе.

Глава 22

Церковь на пороге XX века, или «Кому живется весело, вольготно на Руси?»

В самом конце XIX – начале XX века Антон Павлович Чехов пишет несколько рассказов о судьбах духовенства и мирян. Эти истории – лучшая иллюстрация того, как жила Церковь в Российской империи накануне больших перемен. Вот герой рассказа «Архиерей» вспоминает свою маму, которая приехала к нему в гости и прожила со своим «Петрушей» последнюю его неделю (епископ заболел тифом и умер накануне Пасхи). Финал этого повествования трагичен и показывает, как велико было разобщение между архипастырями и простым народом, как быстро чиновники из Синода забывали людей, отдавших свою жизнь служению Церкви[141].

Сходные ситуации опишет в своих мемуарах[142] митрополит Евлогий (Георгиевский). Он расскажет о том, как крестьяне обманывали его отца – бедного священника и как потом жались по углам на его похоронах, не решаясь подойти к сыну своего собрата, ставшему архиереем.

На первый взгляд XIX век стал триумфом Церкви, «золотым веком», о котором с ностальгией вспоминают некоторые современные православные. Преподобный Серафим Саровский, плеяда Оптинских старцев, святой праведный Иоанн Кронштадтский – вот лишь несколько имен святых того времени. Большие тиражи назидательной литературы, блистательные работы профессоров Духовных академий, прорыв в изучении истории Церкви и агиографии, русский перевод Библии, выполненный под руководством московского митрополита, святителя Филарета (Дроздова). Время триумфа, время надежд на дальнейшее развитие богословской науки.

Но наряду с этим – формальное исполнение «религиозных обязанностей», рост антирелигиозных настроений, скандалы между епископатом и священством, жестокие нравы в семинариях, описанные, например, уже упоминавшимся нами митрополитом Евлогием или писателем Николаем Помяловским в его знаменитых «Очерках бурсы» и многими другими авторами.

В лоне одной и той же Церкви, одновременно – величайшие святые и равнодушные синодальные чиновники… В чем же причина такого странного соседства, весьма характерного для религиозной жизни XIX века?

Ответ на этот вопрос возвращает нас к сути петровской реформы. Церковь превратилась в «министерство веры» и вместе с тем в лице своих подвижников пыталась преодолеть эту неестественную подмену.

Начнем с бюрократии. В конце XIX века поднялись споры о системе приходов. Предлагалось ввести в Церкви выборное начало, не считать людей прихожанами храма просто по факту местожительства, дать священникам и епархиальным архиереям больше независимости, чтобы они имели возможность решать большинство проблем на местах, а не ожидая решения Синода из Петербурга. Все эти темы будут обсуждаться в ходе подготовки к Поместному Собору 1917–1918 годов. Подробнее о начавшейся дискуссии можно прочитать, например, в работе Веры Шевцовой «Православие в России накануне 1917 г.» (СПб.: Дмитрий Буланин, 2010. С. 72 и далее). К сожалению, решение по этому вопросу было принято лишь в начале XX века на Поместном Соборе 1917–1918 годов, но тогда Церковь уже не могла поддерживать систему приходов из-за катастрофы в стране…

Каждый человек, живший в определенной местности, по факту рождения и крещения был приписан к определенному храму и обязан был говеть и причащаться хотя бы раз в год (хотя, конечно, на практике нельзя было заставить людей ходить в храм, как, по выражению философа Василия Розанова, в казенное учреждение типа почты). В каждом храме хранились метрические книги, в которых собирались данные о рождении и крещении, бракосочетании и смерти прихожан. Что из этого следовало? То, например, что в ведении Церкви были бракоразводные процессы. Чтобы получить разрешение на брак, нужно было установить степень родства потенциальных супругов, для развода требовалось доказать факт измены (для этого проводилось специальное следствие и опрос свидетелей, эти документы тоже поступали в Синод) или исчезновения супруга или супруги. Синодальным архиереям и чиновникам приходилось заниматься неприятными делами, которые на «министерство веры» повесила императорская власть и которые отнимали уйму времени.

Еще хуже было положение в российских селах. Крестьяне могли годами писать в Синод просьбы разрешить им построить храм поближе к селу или восстановить сгоревшую или обветшавшую церковь. Вот лишь один пример просьбы о строительстве храма:

«В 1907 году жители деревни Желудково в Тверской епархии жаловались, что, так как им нелегко добираться до церкви в течение всего года из-за непроходимых дорог, люди часто умирали без Причастия, а младенцы оставались некрещеными»[143].

Синодальные чиновники выработали нормативы по минимальному расстоянию до ближайшего храма, которое позволяло просителям возвести новую святыню, но это не означает, что храм строился тут же по прошению. Нужно было выполнить еще множество условий – словом, просителей ждало долгое разбирательство.

Синод рассылал инструкции епархиальным архиереям с требованиями, чтобы община подтвердила свою способность содержать священника, церковнослужителей, покупать все необходимое для совершения богослужения, а еще и оплачивать строительные материалы и труд рабочих[144]. Некоторые синодальные документы XIX века скорее напоминают распоряжения большевиков, чем постановления людей, заботящихся о вере и Церкви.

Неудивительно, что в таких условиях крестьяне могли не причащаться три, пять лет и даже больше. С 1858 года священники должны были докладывать в Синод о тех прихожанах, которые не причащались больше трех лет. В Пензенской области сами крестьяне считали отступниками от веры тех, кто не причащался в течение семи лет. Но так могло случаться: например, если у жителя отдаленного села не было лошади, то он мог бывать в храме всего несколько раз в течение жизни[145].

Положение священников в селах и небольших городах тоже было отчаянным. В 1886 году Антон Павлович Чехов пишет рассказ «Кошмар» о жизни молодого сельского священника отца Якова. Голодный батюшка не раз проходит пешком несколько километров, чтобы выпросить у «непременного члена по крестьянским делам присутствия Кунина, молодого человека, лет тридцати» место писаря. Монолог отца Якова – это памятник всему бедному духовенству XIX века[146].

Еще красноречивее будут сухие цифры. Доходы духовенства состояли из двух частей: земельного надела и платы за требы и совершение богослужений. В мемуарах митрополита Евлогия (Георгиевского) можно найти много случаев «торговли» крестьян со священником. За весь день треб священник приносил домой 2 рубля (около 1000 рублей по ценам 2012 года), из которых ему полагалось две трети, остальное шло псаломщикам. Годовой доход небольшого прихода составлял 600 рублей (300 000 рублей, или 4615 тысяч долларов, по курсу 1 к 65), которые после уплаты налогов необходимо было разделить на пять частей.

На Пасху и на престольные праздники священник получал подношения «натурой», но при этом крестьяне могли обманывать «попа», принеся ему «в подарок» тухлые яйца или старую курицу. Иные, пользуясь плохим освещением, могли подсунуть батюшке вместо курицы ворону[147]. Положение священника в начале XX века ухудшали налоги, которые должен был платить каждый приход. По указу Синода от 1870 года весь доход от продажи венчиков и текста разрешительной молитвы, которую клали в гроб усопшему, отдавался на содержание бедных учеников. С кружечного сбора 1% уходил на лечение клириков и на содержание больного духовенства. На оставшуюся часть доходов накладывались местные епархиальные налоги на содержание духовных училищ (которые могли доходить до 25% от всех средств). Священный Синод и Епархиальные съезды духовенства могли вводить дополнительные налоги. Размер налоговых отчислений доходил до половины всех приходских средств. Оставшаяся часть денег (300 рублей из упомянутых 600) шла на содержание храма, а то, что оставалось, делилось между клириками.

Крестный ход в Курской губернии.

И. Е. Репин. 1880–1883 гг.

Положение было настолько бедственным, что священники разных епархий писали в Синод прошения об упразднении должности диакона, поскольку они получают 33 копейки с каждого рубля, а «будучи грубыми и необразованными», часто не способствуют украшению богослужения. Доходы прихода делились между священниками, диаконами и псаломщиками в соотношении 4-2-1. Возьмем ситуацию, что на приходе с доходом в 300 рублей у нас служит 1 священник, 1 диакон и 1 псаломщик (на самом деле церковнослужителей могло быть и больше). За год псаломщик получит 42 рубля 85 копеек, диакон – 85 рублей 71 копейку, а священник – 171 рубль 42 копейки. В рублях 2012 года, когда доллар стоил около 30 рублей, это будет 21 тысяча 425 рублей у псаломщика, 42 855 у диакона и 85 710 у священника. Если мы вспомним чеховский рассказ, то увидим, что на эти очень скромные суммы служители церкви должны были не только жить сами, но и помогать многочисленным родственникам. Церковь пыталась помочь своим бедным клирикам, но эта помощь в расчете на каждого представителя духовенства или псаломщика не превышала 12 рублей в год[148].

Здесь нужно сделать важную оговорку. Далеко не все священники или епископы были бессребрениками. Василий Розанов вспоминал, что его отходу от веры способствовал случай, когда благочинный отказался перед смертью причащать умирающую мать будущего философа, сказав, что уже причащал ее «на той неделе».

Священники часто пили и даже дрались, о чем можно прочитать в воспоминаниях православных архиереев, а синодальные чиновники иногда вели себя как безбожники.

Когда в селе или небольшом городе верующие начинали почитать икону Богородицы и говорили о чудесах, священники не спешили рассказывать об этом благочинным, а те – епископу. Синодальные чиновники, борясь «с распространением суеверий», приказывали убирать такие образа в алтарь или даже забирали их в другой город. Вот характерный отрывок из обращения крестьян:

«Прискорбным показалось нам, что наше моление перед образом Божией Матери названо не настоящим, а каким-то суеверным, как будто мы отступили от своей православной веры и стали почитать кого-то, о ком даже не следует помышлять православным христианам»[149].

За этим часто скрывалась не только забота о чистоте веры, но и страх, что религиозное чувство народа может выйти из-под контроля, вырваться за пределы инструкций уставов и регламента, и тогда чиновники из Синода не смогут описать какую-то ситуацию с помощью привычных канцелярских формул.

Об абсурдности некоторых синодальных распоряжений говорили даже государственные служащие. В 1907 году глава Тульской городской думы раскритиковал предписание, по которому икона признавалась чудотворной лишь в том случае, если свидетелями ее чудес были члены консисторий[150]. Очевидно, что такое требование граничило с кощунством, поскольку Бог не должен творить чудеса, подстраиваясь под инструкции чиновников…

Еще одно распоряжение Синода описывается у многих авторов начала XX века. Во время эпидемии холеры чиновники приказали духовенству… кипятить воду перед освящением ее на праздник Богоявления. Следующий шаг сделали только большевики и некоторые радикальные обновленцы: они говорили о «негигиеничности» Причастия из общей лжицы и называли Святые Дары «рассадником заразы».

С этим «багажом» Церковь в Российской империи пришла к началу XX века. По иронии судьбы в эти годы кресло обер-прокурора занимал самый могущественный чиновник после императора – Константин Победоносцев. Это был человек умный, в голове которого, однако, сидела навязчивая идея повернуть время вспять. Если открыть его «Московский сборник», то там можно найти много тонких замечаний об опасности свободной прессы, всеобщего голосования или суда присяжных. Свою задачу в управлении Церковью он видел в «подмораживании» всех процессов, которые могли бы изменить хоть что-то в религиозной жизни народа. Так, до последнего дня жизни он был противником созыва Поместного Собора. Влияние обер-прокурора на императора Николая II было значительным. Неудивительно поэтому, что резкие перемены, произошедшие после 1905 года, оставили Церковь практически беззащитной перед вызовами времени. Российская империя доживала свои последние годы, а вместе с ней и Русская Церковь, слишком крепко связанная с государством… У Церкви оставалось время лишь на подготовку судьбоносных решений, которые в конечном итоге помогли ей пережить страшный XX век.

Глава 23

Почему Церковь не смогла пережить империю

В августе 1904 года в журнале «Новый путь» выходит статья публициста и философа Василия Розанова. Ее автор говорит, что народу не нужен искренний священник, а нужен чиновник, который поможет заполнить все необходимые бумаги и получить справку[151]. В этом же тексте автор рассказывает о том, что из 60 выпускников Нижегородской семинарии 1901 года лишь 16 хотят стать священниками. Остальные мечтают поступить в университеты или стать врачами.

Петровская идея о превращении Церкви в «министерство веры» провалилась. Всесильный обер-прокурор Синода Константин Победоносцев делал все, чтобы помешать созыву Поместного Собора, но епископы посылали в Синод докладные записки, в которых требовали его проведения. Первые семнадцать лет XX века стали для Русской Церкви непростым временем, временем, когда иерархи, духовенство и миряне захотели наконец освободить Церковь из слишком тесных объятий государства.

17 апреля 1905 года Николай II подписывает указ «Об укреплении начал веротерпимости», который низводит Православную Церковь с прежде занимаемого ею высокого пьедестала и ставит практически вровень с другими религиозными организациями империи. Так, указ разрешает свободно переходить из Православия в другую религию, дает право старообрядцам на беспрепятственное существование в Российской империи, позволяет православным жениться или выходить замуж за представителей других христианских конфессий, почти приравнивает статус инославных духовных лиц к положению православного духовенства. Вот некоторые важнейшие пункты этого указа:

1) Признать, что отпадение от православной веры и переход в другое христианское исповедание или вероучение не подлежит преследованию и не должно влечь за собою каких-либо невыгодных в отношении личных или гражданских прав последствий, причем отпавшее по достижении совершеннолетия от Православия лицо признается принадлежащим к тому вероисповеданию или вероучению, которое оно для себя избрало.

3) Установить, в дополнение к сим правилам, что лица, числящиеся православными, но в действительности исповедующие ту нехристианскую веру, к которой до присоединения к Православию принадлежали сами они или их предки, подлежат по желанию их исключению из числа православных.

4) Разрешить христианам всех исповеданий принимаемых ими на воспитание некрещеных подкидышей и детей неизвестных родителей крестить по обрядам своей веры.

12) Распечатать все молитвенные дома, закрытые как в административном порядке, не исключая случаев, восходивших чрез Комитет Министров до Высочайшего усмотрения, так и по определениям судебных мест, кроме тех молелен, закрытие коих вызвано собственно неисполнением требований Устава Строительного[152].

Почти на двенадцать лет, до Февральской революции 1917 года, православные были уравнены в правах с представителями других конфессий. В правах, но не в обязанностях. Православная Церковь так и оставалась «министерством веры» со всеми вытекающими из этого положения требованиями: православное духовенство продолжало вести метрические книги, заниматься вопросами браков и разводов, выполнять многочисленные государственные обязанности. Бюджет Синода, а значит и Церкви, утверждался в Государственной Думе, и митрополит Евлогий (Георгиевский) в своих воспоминаниях рассказывает о том, как тяжело было добиться у депутатов денег и законов, жизненно необходимых для Церкви.

В этих условиях Церковь начинает подготовку Поместного Собора. С 1906 года с перерывами работает несколько органов: Предсоборное присутствие, Предсоборное совещание, Предсоборный совет. Епископы, священники и миряне обсуждают те проблемы, которые должен решить предстоящий Собор. Исправление богослужебных книг, приходской устав, правила совершения богослужений, перевод службы на русский язык, восстановление патриаршества, определение новых форм церковно-государственных отношений, вопросы, связанные с управлением епархиями, – вот лишь краткий список важнейших тем.

Патриарх Московский и всея Руси Тихон.

Фото нач. XX в.

Но для начала нужно было решить вопрос о статусе архиерея. В предыдущей главе мы уже говорили о том, что епископ в Синодальный период часто становился администратором, отдалялся от народа, превращаясь из пастыря в высокопоставленного чиновника.

Тысячи бумаг и большие размеры епархий «делают физически невозможным близкое знакомство епископа со священниками и внимательное отношение к их нуждам (…) В епископе стали видеть, прежде всего, духовного сановника, администратора, а не руководителя жизни паствы по духу Евангелия. От него ждут резолюций, а не живого слова утешения и наставления»[153].

Справедливости ради, в этом часто не было вины самих архиереев. Митрополит Евлогий (Георгиевский) рассказывал в своих воспоминаниях, как, приняв монашество, он ловил на себе косые взгляды других преподавателей семинарии: в конце XIX – начале XX века к молодым и образованным людям, принимавшим постриг, относились с подозрением. Подозревали, что иноками они становились исключительно ради карьеры.

Сам владыка Евлогий, как и будущий Патриарх Тихон, и митрополит Петроградский Вениамин (Казанский), и целый ряд других архиереев, стремился быть поближе к пастве: заботился о священниках и мирянах, старался много служить в храмах своей епархии. Однако большие территории и частые перемещения архиереев с кафедры на кафедру по распоряжению Синода делали почти невозможным подобное единение архипастыря со своей паствой.

Заседание Поместного Собора Русской Православной Церкви.

Фото 1917 г.

В последние годы царствования Николая II Григорий Распутин активно вмешивался во внутрицерковные дела. По его просьбам Царское Село – то есть члены семьи Романовых, и прежде всего императрица Александра Федоровна, – и синодальные обер-прокуроры перемещали епископов или назначали новых[154]. Некоторые архиереи, например известный миссионер, митрополит Макарий (Невский), напротив, ходили с клеймом «распутинец», что послужило их удалению с кафедр после февраля 1917 года.

Здесь нужно сделать одну оговорку. В российских СМИ демонизировались фигуры Распутина и супруги Николая II – Александры Федоровны. В народе ходили слухи и о непристойности Распутина, и о том, что царица была немецкой шпионкой. В результате даже современникам «старца» было сложно отделить правду от вымысла, реальный образ императрицы или Распутина, со всеми их человеческими недостатками, от образа мифического, надуманного. С другой стороны, после начала Первой мировой войны и особенно в 1915–1916 годах в газетах могли печататься самые фантастические рассказы о Распутине и мере его влияния на принятие государственных решений. Эти истории также могли привести к преувеличению роли Распутина в российской истории. В конечном итоге за свое реальное или мнимое всемогущество он заплатил собственной жизнью.

Ясно одно: Александра Федоровна и Распутин, скорее всего, оказывали определенное влияние на политику России в 10-е годы XX века и особенно после начала Первой мировой войны.

Вторым важным вопросом было упорядочение приходского богослужения. В начале XX века некоторые московские и петербургские священники «соревновались» друг с другом в скорости совершения богослужения. «Рекорд» для приходской литургии составлял около 50 минут. В домовых и полковых храмах служили еще быстрее. Вот, для примера, свидетельство о том, какими могли быть всенощное бдение и литургии начала XX века:

«От всенощного бдения остались лишь огрызки, каждый раз одни и те же – трудно понять, какой праздник отмечается (то есть сокращались почти все песнопения и тексты, посвященные дню недели или почитаемому святому. – А.З.). Первый час читается «тайно». На литургии после великой ектении сразу поют последний стих 102-го псалма, 145-й псалом всегда опускают; хорошо, если хоть споют «Единородный Сыне». Зато, как дойдут до заупокойной ектении, минут 15–20 читают помянники (за чтение записок духовенство и причт получали отдельные деньги. – А.З.)»[155].

Миряне и некоторые священники просто не понимали церковнославянского языка, духовенство часто не проповедовало за богослужением, а среди прихожан были распространены различные суеверия.

Патриарх Тихон служит молебен у Никольских ворот.

Москва. Фото 1918 г.

Еще одной проблемой приходского богослужения было многократное произнесение ектений (особых прошений). Большое число повторов отнимало (и отнимает, если говорить о сегодняшнем дне) много времени, которого не хватало на медленное и четкое прочтение или пропевание текстов, связанных с конкретным праздником, или на чтение Священного Писания. Некоторые участники предсоборной дискуссии предложили учесть это при создании приходского устава[156].

Все эти темы будут обсуждаться на Поместном Соборе 1917–1918 годов, активная подготовка к которому началась после Февральской революции и отречения Николая II.

Весной 1917 года, 2 марта, последний русский император отрекается от престола в пользу своего брата Михаила Александровича. Через несколько дней последний тоже отказывается управлять страной. Монархии в России больше не существовало, и Церковь должна была сразу отреагировать на это событие. Необходима была новая литургическая формула поминовения правителей, в которой уже не было места для царской семьи. Свое отношение к отречению Святейший Синод выразил 9 марта 1917 года. В обнародованном воззвании «к верным чадам Русской Православной Церкви по поводу переживаемых ныне событий» было написано: «Святейший Синод усердно молит Всемилостивого Господа, да благословит Он труды и начинания Временного правительства, да дает ему силу, крепость и мудрость, а подчиненных ему сынов великой Российской державы да управит на путь братской любви»[157]. Лишь сделав такого рода официальное заявление, Церковь смогла сосредоточиться на подготовке Поместного Собора. Так получилось, что последним обер-прокурором, который фактически передал свою власть Собору, стал известный историк Церкви Антон Карташев.

Сами заседания Собора открылись в Москве за несколько месяцев до Октябрьской революции 1917 года, и участники этого совещания должны были очень быстро решать два важнейших вопроса: об организационной структуре Церкви и об отношении к новой власти.

Всероссийский Церковный Собор открылся 14 августа 1917 года на праздник Успения Пресвятой Богородицы. Делегатами на Собор были выбраны 564 человека[158], но в заседаниях участвовало разное число людей. Работа Собора проходила в 1917–1918 годы в несколько сессий, с большими перерывами, причиной чему была катастрофическая ситуация в стране. В конечном итоге в 1918 году делегаты вынужденно прекратили свою работу, не обсудив всего, что было вынесено на повестку. Но даже то, что удалось сделать клирикам и мирянам в этих тяжелейших условиях, позволяет назвать Всероссийский Церковный Собор величайшим Поместным Собором XX века.

Разумеется, главной заслугой этого совещания стало восстановление патриаршества на Руси. С августа до 4 ноября велись острые споры по этому вопросу. Противники считали, что появление фигуры Предстоятеля ставит под угрозу принцип соборности, сосредотачивает очень большую власть в руках одного епископа. Сторонники восстановления патриаршества, напротив, считали, что после отречения царя и нескольких переворотов верующим нужна фигура, вокруг которой они могли бы сплотиться. Кроме того, патриаршество является канонически правильной формой организации Церкви, в отличие от управления ею государственным чиновником или императором.

Вспоминая, «что же заставило нас, большинство, стоять за патриаршество», митрополит Вениамин (Федченков) указывал не на речи и доводы умных ораторов, а на духовное состояние членов Собора. «В Патриархе мы предчувствовали организующий творческий принцип власти, без него слабость или, еще хуже, борьба анархий», – вспоминал владыка. При этом большинству хотелось, чтобы Патриарх был наделен всей полнотой власти, действуя полноправно в период между Соборами. Митрополит Вениамин называл восстановление патриаршества своего рода переворотом, возвратившим Церковь к ее многовековым устоям. Действительно, это был исторический парадокс: «Безрелигиозное революционное движение помогает лучше организоваться церковному обществу, дав ему свободу самостоятельности, чего не хотели давать цари»[159].

В результате 4 ноября 1917 года Собор принял «Общие положения о высшем управлении Православной Российской Церковью», согласно которым высшей властью в Церкви отныне обладали Поместные Соборы, в промежутках между ними – Патриарх. Теперь оставалась выбрать самого Предстоятеля: с помощью голосования и жребия[160]. Первым Патриархом после 217-летнего перерыва стал святитель Тихон (Белавин), которому предстояло управлять Церковью в эпоху приближающихся гонений. Он не был лидером в ходе голосования, но судьбу Церкви решил жребий: на табличке, вынутой из ларца после литургии в Храме Христа Спасителя, стояло имя митрополита Московского Тихона.

Поместный Собор также разрешил новому Предстоятелю Церкви назвать имена трех своих преемников (Местоблюстителей) и трех заместителей Патриарших Местоблюстителей, которые будут управлять Церковью в случае невозможности созыва Поместного Собора. Это историческое решение впоследствии сохранит Церковь как структуру, но приведет к ожесточенным спорам вокруг фигуры митрополита Сергия (Страгородского). С 7 апреля 1925 года (дня кончины святителя Тихона) до 2 февраля 1945 года, когда Поместный Собор изберет Патриархом митрополита Алексия (Симанского), в Церкви будут идти споры о границах полномочий заместителя Патриаршего Местоблюстителя. Они приведут к нескольким крупным расколам и движению «непоминающих». Впрочем, об этом мы поговорим в главе, посвященной митрополиту Сергию, а пока скажем несколько слов о том, какие еще решения принял Собор 1917–1918 годов.

Несколько документов касалось отношения к взявшим власть большевикам. В стране происходили изменения. Церковь лишалась государственной защиты (поскольку объявлялась отделенной от государства): ее имущество отбиралось, а святыни осквернялись. В этих условиях лишь решения Собора и восстановление патриаршества дали Церкви в России пережить жесточайшие годы гонений. Также Поместный Собор обсудил возможность совершать богослужение на русском языке или на национальных языках народов России. Однако политическая ситуация в стране не позволила подробно остановиться на этом вопросе, а потому в конце XX века Русскую Православную Церковь ожидал новый виток спора вокруг языка богослужения.

Впрочем, Русская Церковь вступала в самую трагическую эпоху своего существования, так что споры о приходском уставе или богослужении пришлось отложить. На повестке дня стоял вопрос о выживании православного христианства в России.

О том, как Владимир Ленин и другие руководители советского государства захотели уничтожить Церковь, мы поговорим в следующей главе.

Глава 24

Как Ленин пытался уничтожить Церковь

На Всероссийском Церковном Соборе 2 декабря 1917 года его участники принимают определение «О правовом положении Православной Российской Церкви» – это была отчаянная попытка спасти ситуацию. Большевики уже пришли к власти, и Церковь хотела сформулировать те принципы, на которых новые правители и православные христиане смогли бы сосуществовать. Часть этих предложений была невыполнима в принципе, например, о том, что глава государства, министр образования и министр по делам вероисповедования должны быть православными, но в целом это была взвешенная позиция для начала переговоров. Так, «Определение» предлагало издавать государственные законы, касающиеся Церкви, только по согласию с церковной властью, просило признавать церковное венчание законной формой заключения брака, исключить возможность конфискации церковного имущества[161].

Протянутая для рукопожатия рука повисла в воздухе. Новые власти не хотели договариваться: они желали уничтожить Церковь. В начале 1918 года, 20 января, Совет народных комиссаров принимает «Декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви». Этот документ как минимум на 70 лет стал основой для церковно-государственных отношений в Советском Союзе.

На первый взгляд декрет всего лишь провозглашает принципы светского государства, в котором все граждане равны перед законом вне зависимости от своей религиозной принадлежности: запрещалось устанавливать какие-либо преимущества или привилегии на основании вероисповедания; «каждый гражданин» мог «исповедовать любую религию или не исповедовать никакой»[162]. На самом деле Церковь и верующие практически сразу поражались в своих правах: было запрещено учить детей и взрослых основам религий (это допускалось лишь «частным образом»), Церковь лишалась права юридического лица и своего имущества, которое объявлялось декретом «народным достоянием». В Петрограде большевики стали захватывать храмы и монастыри, выселять иноков из обителей, размещая в бывших монастырях разные учреждения, сельскохозяйственные артели и приюты для беспризорников. В первые годы советской власти (до начала кампании по изъятию церковных ценностей в 1922 году) закрытие храмов и монастырей было несистематическим и часто оправдывалось тем, что на селе не было верующих.

В деревню или небольшой город приезжали представители власти, собирали народ, просили верующих подписать бумагу о том, что они готовы на свои деньги содержать здание храма, священника и все необходимое для совершения богослужений. Затем тех, кто согласился, просили рассказать о том, каким имуществом они владеют. В условиях Гражданской войны, разрухи, продразверстки и военного коммунизма желающих рискнуть своей головой находилось не очень много, и храмы закрывались. Потом в них могли устроить клуб, склад или просто разобрать на стройматериалы.

Уже в 1918 году верующие выходили с мирными протестами против политики новых властей. В Москве и Петрограде проходили многотысячные крестные ходы, Патриарх Тихон, другие православные иерархи, члены Всероссийского Церковного Собора выпускали послания и говорили с амвона о недопустимости гонений[163].

19 января 1918 года Патриарх Тихон выпускает «Послание об анафематствовании творящих беззакония и гонителей веры и Церкви Православной», которое часто называют «анафемой большевикам».

В нем Первосвятитель перечисляет факты осквернения святынь и преследований верующих, а потом отлучает гонителей от Церкви.

«Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной. Властию, данною Нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение: Измите злаго от вас самех (1 Кор. 5: 13)»[164].

Отметим, что Патриарх отлучал от Церкви не членов ВКП(б), не советское правительство, а конкретных исполнителей. Это очень важный момент. Церковь – не политическая организация, она может существовать и при коммунистическом режиме, но она осуждает гонителей и осквернителей храмов, каких бы политических убеждений они ни придерживались. Так что в этом документе нельзя усматривать разрыв отношений Церкви с новыми властями. Напротив, и Патриарх Тихон, и другие иерархи пытались убедить большевиков в своей лояльности к строю, но при этом говорили о недопустимости преследования верующих.

Впрочем, новую власть такие тонкости уже мало интересовали. 28 января 1919 года обследованием останков святителей Тихона Задонского и Митрофана Воронежского начинается всероссийская кампания по вскрытию мощей.

Вскрытие серебряной раки с мощами св. Александра Невского.

Александро-Невская лавра, Санкт- Петербург. Фото 12 мая 1922 г.

Здесь нужно сделать одну оговорку. Славянское слово «мощи» означает кости, останки умершего (в независимости от степени их сохранности). Останки канонизированных святых почитаются верующими независимо от степени их сохранности. Как известно, в каждый антиминс (плат, лежащий на престоле, без которого нельзя совершать литургию) вшивается маленькая частичка мощей. Древние христиане собирали останки мучеников, которые зачастую могли быть лишь разрозненными фрагментами человеческого тела.

Но в Синодальный период в Русской Церкви многие миряне считали, что мощи святых угодников нетленны, то есть не подвержены разложению, и сохранили человеческий облик усопшего. К сожалению, при канонизации святых и обретении мощей в некоторых случаях кости складывали так, чтобы придать им вид полностью сохранившегося человеческого тела. Например, синодальный указ от 15 мая 1722 года прямо запрещает устраивать в раках любые конструкции для поддержания останков[165].

Сама кампания по изъятию мощей часто проводилась очень грубо. Большевики курили в храмах и заходили туда в шапках, позволяли себе оскорбительные высказывания в адрес духовенства и верующих. При этом во многих случаях результаты вскрытия мощей действительно могли вызывать смущение православных: в раках часто находили посторонние предметы, кости, принадлежавшие разным людям, «восковые куклы» и странные предметы одежды (например, из протокола вскрытия мощей святителя Тихона Задонского следует, что, кроме мощей, там были следующие предметы: «картон, выкрашенный в телесный цвет. Фальсификация рук и ног при помощи ваты и картона. В перчатке прорез, в который вложен картон телесного цвета, и к нему прикладывались верующие. Дамские чулки, ботинки, перчатки…»[166]).

Разумеется, процитированные протоколы могут несколько искажать картину.

20 февраля 1919 года митрополит Владимирский Сергий (Страгородский) просит епархиальное духовенство провести предварительное освидетельствование святых мощей и убрать из рак посторонние предметы[167]. С точки зрения власти это распоряжение владыки было преступлением, попыткой скрыть от народа вековой «поповский обман».

На самом же деле причиной попадания в раку странных вещей далеко не всегда был чей-то злой умысел. Дело в том, что мощи святых необходимо периодически переоблачать, иногда перекладывать из раки в раку и проверять их состояние. Во время каждой подобной операции в ковчег со святыми останками могли попасть какие-то вещи. Что же касается чулок, то речь могла идти о фиксации костей; с той же целью использовались различные приспособления из картона, металла и воска. Представители духовенства, как и другие люди, могут поддаваться соблазну получше украсить почитаемые останки, а также «подогнать» состояние мощей под требования богомольцев, чтобы получить больший доход от паломников…

Но сказанное выше не оправдывает организаторов кампании по вскрытию мощей. Останки святых и драгоценные раки изымались из храмов, выставлялись в музеях и анатомических театрах; святыни осквернялись и разграблялись. Кроме того, изъятие всех мощей (в том числе и из антиминсов) сделало бы невозможным совершение литургии, так что эту акцию большевиков можно считать первой масштабной попыткой уничтожить Русскую Церковь как таковую.

Еще страшнее были последствия кампании по изъятию церковных ценностей, которая началась в 1922 году. К этому времени большевики отчаянно нуждались в деньгах. Советская Россия находилась в изоляции, страна после Гражданской войны лежала в руинах, и Владимир Ленин захотел не просто ограбить Церковь, но и уничтожить духовенство, верное Патриарху Тихону.

19 марта 1922 года Ленин пишет секретное письмо членам Политбюро о событиях в г. Шуе и политике в отношении «реакционного духовенства и мещанства», в котором говорит, что сейчас, когда в стране свирепствует голод, есть возможность окончательно разгромить Церковь: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо во всяком случае будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету»[168]. Поводом для этого страшного документа стали события в Шуе 15 марта 1922 года: верующие оказали сопротивление изъятию ценностей из собора. Красноармейцы стали стрелять в протестующих из пулемета. Четыре человека были убиты, пятнадцать – ранены.

Здесь нужно сказать о позиции Церкви. Патриарх, клирики и миряне не были против помощи голодающим. Святитель Тихон 28 февраля 1922 года обращается к верующим с «Посланием о помощи голодающим и изъятии церковных ценностей», в котором разрешает отдавать на борьбу с голодом все церковные предметы, кроме евхаристических сосудов[169]. Этот текст станет поводом для обвинения Патриарха в контрреволюции и организации масштабных процессов над духовенством, в ходе которых будет расстрелян петроградский митрополит Вениамин (Казанский), другие священники и миряне. Над самим святителем Тихоном сгущаются тучи. Маяковский в 1923 году напишет стихотворение («Когда мы побеждали голодное лихо, что делал Патриарх Тихон?»), отразившее суть большевистской антицерковной пропаганды того времени:

Тихон патриарх,

прикрывши пузо рясой,

звонил в колокола по сытым городам,

ростовщиком над золотыми трясся:

«Пускай, мол, мрут,

а злата —

не отдам!»

Чесала языком их патриаршья милость,

и под его христолюбивый звон

на Волге дох народ,

и кровь рекою лилась —

из помутившихся

на паперть и амвон[170].

В 1922 году Ленин в упоминавшемся нами письме говорит об этом еще откровеннее:

«Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий».

Антирелигиозный плакат «Как попы народ обирают».

В. Дени. 1920 г.

Страшный голод для «вождя мирового пролетариата» – лишь повод для расправы с духовенством. Кроме того, у большевиков была задача экономическая – обеспечить себя деньгами, чтобы укрепить власть и вести международную политику по признанию РСФСР на конференции в Генуе. Но кампания по изъятию не смогла обеспечить большевикам даже тех доходов, на которые они рассчитывали. Ленин и Троцкий полагали, что изъятие ценностей даст около трехсот миллионов золотых рублей, которые большевики совсем не собирались использовать для помощи голодающим (профессор О.Ю. Васильева в своей работе «Красные конкистадоры» [М.: Соратник, 1994] пишет, что к лету 1922 года большевики передали на нужды голодных лишь 2 млн золотых рублей). Большевики несколько ошиблись в своих расчетах, но зато практически открыто уничтожали святыни и продавали их за границу по бросовым ценам. Главной же целью этой атаки на Церковь было превращение епископов, священников и простых верующих в глазах народа во врагов Советского Союза[171].

Большевикам почти удалось это сделать. На историческую сцену выходят обновленцы, Патриарх Тихон отправляется под домашний арест, затем в тюрьму, вынужденно подписывает документ, в котором, в частности, говорит, что больше «он не враг советской власти». Святитель Тихон умирает 7 апреля 1925 года. Согласно завещанию Первосвятителя, Патриаршим Местоблюстителем должен был стать митрополит Агафангел (Преображенский), при невозможности этого – митрополит Петр (Полянский). Но оба эти иерарха вскоре после смерти Патриарха были лишены свободы. Выбрать нового Предстоятеля невозможно. Епископам постоянно грозят тюрьмой или ссылкой. Русская Православная Церковь не признается властями как полноправная организация. В этих условиях управление Церковью фактически переходит к заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгородскому), который в 1927 году выпустит свою знаменитую «Декларацию».

Церковь отразила первый страшный натиск гонений, но далось ей это неимоверно тяжело. Последующие годы, до самого начала Великой Отечественной войны, станут годами мученичества и исповедничества за веру.

Глава 25

Митрополит Сергий: мастер компромисса или заложник советской власти?

29 июля 1927 года выходит Послание заместителя Патриаршего Местоблюстителя, митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского) и временного при нем Патриаршего Священного Синода. В историю оно вошло как «Декларация митрополита Сергия».

Этот текст регулировал отношения Церкви и советской власти в условиях реальных гонений, обрушившихся на верующих. Многие епископы считали, что владыка Сергий превысил свои полномочия и пошел на недопустимые компромиссы с большевиками.

Как помним, Поместный Собор 1917–1918 годов в виде исключения разрешил Патриарху Тихону избрать трех Местоблюстителей и еще трех заместителей, но ничего не сказал о том, что эти люди должны делать на своих постах. Поэтому одни иерархи – например, митрополит Кирилл (Смирнов) – считали, что Местоблюститель, а тем более его заместитель – «технические фигуры», которые не должны принимать важных решений единолично, без обсуждения с другими епископами или на Поместном Соборе. Вот слова владыки Кирилла, сказанные им по этому вопросу на следствии:

«После смерти Патриарха решение вопроса о дальнейшем устроении церковной жизни принадлежит только Собору Поместной Православной Церкви. Обязанность Местоблюстителя – найти возможность довести Церковь до Собора и передать ему неизменным полученное от Патриарха преемственно устроение Церкви. Поэтому всякая попытка учреждать в Церкви что-либо сверх того порядка, какой был оставлен Патриархом, является нарушением церковного чина, и если бы на такое учреждение отважился Местоблюститель, то такое деяние было бы превышением власти»[172].

В свою очередь, митрополит Сергий (Страгородский) считал, что он имеет право принимать любые решения, связанные с управлением Церковью. В 1931 году в первом номере официального издания Русской Православной Церкви – «Журнале Московской Патриархии» выходит статья владыки Сергия, в которой тот доказывает равенство полномочий заместителя Патриаршего Местоблюстителя и самого Патриарха[173]. Митрополит Сергий считает себя вправе принимать решения, не дожидаясь одобрения находящегося в ссылке Местоблюстителя – митрополита Петра, – тем самым фактически отстраняя того от власти[174].

По сути, владыка Сергий приравнивал кризисного менеджера или временного управляющего к постоянному директору фирмы, выбранному на собрании акционеров, или подменного учителя – к классному руководителю. Знаток церковных канонов, мастер компромиссов и один из самых умных иерархов того времени, заместитель Патриаршего Местоблюстителя был вынужден занять столь слабую позицию, поскольку полагал, что тем самым сохраняет Русскую Церковь от полного уничтожения.

До июля 1927 года официальное признание советской власти получили лишь обновленцы; «тихоновская» же Церковь, по мнению большевиков, должна быть уничтожена. Начальник VI отдела ОГПУ Евгений Тучков, выполняя распоряжения Ленина и Троцкого, старался, с одной стороны, расколоть православных, с другой – найти иерарха, который бы согласился дать советской власти возможность влиять на кадровую политику в Церкви, то есть фактически провести новую реформу, похожую на детище Петра I. Существует очень популярный исторический анекдот о том, как Евгений Тучков предлагал митрополиту Кириллу (Смирнову) стать Патриаршим Местоблюстителем. Перед тем как митрополит Сергий стал заместителем Местоблюстителя, его роль Тучков предлагал тем архиереям, имена которых стояли в завещании Св. Патриарха, то есть митрополитам Агафангелу и Кириллу. (…) Последний дал согласие на занятие этой должности, но не принял предложенного условия. «Если нам нужно будет удалить какого-нибудь архиерея, вы должны будете нам помочь», – сказал Тучков. «Если он будет виновен в каком-либо церковном преступлении, да. В противном случае я скажу: „Брат, я ничего не имею против тебя, но власти требуют тебя удалить, и я вынужден это сделать“». «Нет, не так. Вы должны сделать вид, что делаете это сами, и найти соответствующее обвинение». Владыка Кирилл отказался. Говорят, он ответил: «Евгений Александрович! Вы не пушка, а я не бомба, которой вы хотите взорвать изнутри Русскую Церковь»[175].

Почему же митрополит Сергий в 1927 году в своей знаменитой «Декларации» пошел на условия советских властей? Мы скажем об этом чуть ниже, а пока посмотрим на сам текст этого документа.

Митрополит Московский и Коломенский Сергий.

Фото первой пол. XX в.

«Декларация» не содержит ничего революционного с точки зрения христианства. Митрополит Сергий благодарит советское правительство за позволение создать Синод, то есть административную управленческую структуру, фактически подчинявшуюся Первоиерарху (в отличие от дореволюционного Синода как государственного органа, Синод при митрополите Сергии и его преемниках – это орган, помогающий Патриарху управлять Церковью. Создание Синода означало хотя бы какую-то легализацию Церкви); говорит о том, что верующие должны быть лояльными по отношению к власти. В документе осуждается политическая деятельность иерархов РПЦЗ (Русской Православной Церкви за границей), а также содержится обращенное к заграничному духовенству требование «дать письменное обязательство в полной лояльности к cоветскому правительству во всей своей общественной деятельности»[176]. В конце послания митрополит Сергий выражает надежду на скорый созыв второго Поместного Собора, на котором могли бы быть решены текущие церковные вопросы.

Одним из самых проблемных отрывков во всей «Декларации» можно считать написанную или подписанную (Евгений Тучков вполне мог вносить целые абзацы в этот документ) митрополитом Сергием фразу о полной солидарности с «радостями и печалями» гражданской родины:

«Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи (выделено мной. – А.З.). Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, подобное Варшавскому, сознается нами как удар, направленный в нас. Оставаясь православными, мы помним свой долг быть гражданами Союза «не только из страха, но и по совести», как учил нас апостол (см.: Рим. 13: 5)…»

Высказывание это выглядит особенно странно с учетом неутихавших гонений. Это понимал и сам заместитель Патриаршего Местоблюстителя. Он просил критиков слова о «радостях и неудачах» относить к Родине, а не к Советскому Союзу. Действительно, теоретически митрополит Сергий был прав, но в той критической ситуации, в которой оказалась Русская Церковь, мало кто обращал внимание на теорию.

Чуть ниже митрополит Сергий отвечает на вопрос о том, почему Церковь в СССР не может быть вне политики:

«Только кабинетные мечтатели могут думать, что такое огромное общество, как наша Православная Церковь, со всей ее организацией, может существовать в государстве спокойно, закрывшись от власти (выделено мной. – А.З.). Теперь, когда наша Патриархия, исполняя волю почившего Патриарха, решительно и бесповоротно становится на путь лояльности, людям указанного настроения придется или переломить себя и, оставив свои политические симпатии дома, приносить в Церковь только веру и работать с нами только во имя веры; или, если переломить себя они сразу не смогут, по крайней мере не мешать нам, устранившись временно от дела».

Здесь заместитель Патриаршего Местоблюстителя уже идет на очень сильное сближение с властями, по сути, давая большевикам право управлять кадровой политикой Церкви. В любой момент представители власти теперь могли заявить, что «политические симпатии» того или иного епископа мешают ему занимать кафедру или оставаться на свободе.

Эффект от «Декларации митрополита Сергия» был похож на взрыв бомбы. Целые епархии на время отказывались подчиняться заместителю Патриаршего Местоблюстителя и его Синоду. Во многих храмах поминали имя митрополита Петра, но не молились о владыке Сергии. Наиболее радикальные противники «Декларации» ушли в катакомбы и стали говорить о том, что в легальной Церкви не совершаются таинства, что она безблагодатна[177]. О судьбах катакомбного движения в СССР мы поговорим в одной из последних глав книги, а пока посмотрим, к чему же привела попытка митрополита Сергия наладить отношения с Советской властью.

«Декларация» не принесла желаемого результата. Попытка спасти Церковь как организацию практически провалилась. В 1929 году Президиум ВЦИК принял «Постановление о религиозных объединениях». В нем впервые появляются знаменитые «двадцатки» – минимальное число граждан старше 18 лет, отвечающих за культовое здание и зарегистрированных как группа верующих. С этого момента Церкви запрещалась всякая иная деятельность, кроме богослужебной, а власти в любой момент могли отказать общине в регистрации или отменить уже действующую, что автоматически вело к закрытию храма[178].

С 1930 года клирики отдают 75% своих доходов по закону. Часто священников облагают непосильными поборами или возлагают на них трудовую повинность, а если община не может уплатить непомерно завышенные налоги, священника арестовывают, а храм закрывают. О гонениях на Церковь говорил и сам митрополит Сергий. 19 февраля 1930 года он пишет письмо «О нуждах Православной Церкви в СССР», в котором, в частности, говорит о непомерных трудовых повинностях, налагаемых на священников:

«…чтобы при назначении трудовой повинности принимался во внимание как сообразный со здравым смыслом размер налагаемой повинности (напр., на священника села Люк Вотской области наложено срубить и расколоть 200 кубов дров), так и возраст и состояние здоровья подвергаемых повинности»[179].

Власти устраивали безбожные пятилетки, сажали в тюрьмы, отправляли в ссылки и расстреливали тысячи епископов, священников и мирян. Историк Сергей Фирсов в своей книге о митрополите Сергии приводит страшные цифры гонений на верующих: «В одном только 1937 г. репрессировали 136 900 представителей православного духовенства, из которых 85 300 – расстреляли, в 1938 г. на 28 300 репрессированных пришлось 21 500 расстрелянных; в 1939 г., соответственно, – 1500 и 900; в 1940 г. – 5100 и 1100; в 1941 г. – 4000 и 1900»[180].

Столь же стремительно закрывались и православные храмы:

«Если за период с 1918 по 1930 г. число православных приходов сократилось с 48 000 до 30 000, то с 1930 по 1939 гг. – до нескольких сотен (по данным М.В. Шкаровского, на территории всего СССР их оставалось около 380, без учета западных областей Украины и Белоруссии)»[181].

Так что «Декларация митрополита Сергия» Церковь не спасла. Но почему же Патриарший Местоблюститель пошел на такие уступки? Была ли «Декларация» 1927 года просчетом?

Сложно ответить на этот вопрос. К началу войны на территории СССР лишь 4 епископа оставались на свободе. Властям оставалось сделать последний шаг, чтобы уничтожить в Русской Церкви апостольское преемство. За 14 лет, прошедших с момента подписания «Декларации» до нападения фашистов, административная структура Церкви была почти уничтожена. Это было самой большой трагедией для митрополита Сергия, который сделал все именно для сохранения возможности управления Церковью как организацией[182].

Митрополит Сергий всю свою жизнь был мастером политического компромисса. Он стал епископом очень рано. Ему было немногим больше тридцати, когда он уже был опытным администратором, способным понять, чего хочет всесильный обер-прокурор Константин Победоносцев или Царское Село. Владыка Сергий фактически познакомил Григория Распутина с высшим петербургским обществом, но при этом его никогда не называли «распутинцем», сам же он избегал любых конфликтов со «старцем». Еще при династии Романовых он мог дважды стать митрополитом, но каждый раз находился другой кандидат. В 1917 году его выбирают на Владимирскую кафедру, в 1922 году он ненадолго присоединяется к обновленцам, в 1923 году после публичного покаяния возвращается в Патриаршую Церковь. К 1927 году становится заместителем Патриаршего Местоблюстителя и берет на себя ответственность за судьбы Православия в СССР.

В чем-то митрополит Сергий оказался очень наивным человеком. Он знал, что сможет договориться с любой властью. Проблема заключалась лишь в том, что власти Церковь как организация долгое время была не нужна. А потому ей ничего не стоило, например, выдать справку о регистрации Синода при митрополите Сергии: ведь можно расстрелять или посадить и одного епископа, и нескольких архиереев вместе с канцелярией. Напротив, власть могла заставлять Патриаршего Местоблюстителя говорить о том, что в СССР не было гонений на верующих. Положение владыки Сергия было похоже на положение человека, взятого в заложники. Но даже в этих условиях он смог сохранить для верующих возможность ходить в небольшое количество легально действующих храмов. Не все люди готовы были уйти в катакомбы, не все были готовы к мученичеству, так что митрополит Сергий правильно делал, пытаясь сохранить Православие в СССР как структуру и организацию.

Конечно, было ошибкой разрешать властям влиять на кадровую политику, но было бы странно видеть во всех действиях заместителя Патриаршего Местоблюстителя лишь желание найти компромисс. Митрополит Сергий действительно хотел спасти Церковь, и нельзя упрекать его за то, что его попытка окончилась неудачей.

Глава 26

Иосиф Сталин: спаситель или гонитель Церкви?

Поздним вечером 4 сентября 1943 года в Кремль к Иосифу Сталину пришли митрополиты Сергий (Страгородский), Алексий (Симанский) и Николай (Ярушевич).

Это были трое из четырех епископов, оставшихся на тот момент на свободе. Они не знали, почему их вызвали к советскому правителю, и были готовы к любым неожиданностям.

Об этой исторической беседе, которая продолжалась 1 час 55 минут, остался подробный отчет председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Георгия Карпова.

Сталин предлагает трем иерархам собрать Архиерейский Собор для избрания Патриарха, говорит о возможности открыть несколько семинарий и академий, разрешает регулярное издание «Журнала Московской Патриархии», обещает рассмотреть список заключенных архиереев и подумать над возможностью их освобождения.

Еще председатель Совета народных комиссаров предлагает решить и бытовые нужды православных иерархов: обеспечивает едой, несколькими машинами с горючим и зданием для Московской Патриархии в Чистом переулке города Москвы[183].

Читатель «Записки» Карпова (в исторической литературе можно встретить и такое название этого отчета) на секунду может подумать, что Сталин проявляет заботу о Церкви, ведь он обещает даже больше, чем митрополиты Сергий, Алексий и Николай просят; призывает даже проявить «большевистские темпы» при созыве Собора (что будет исполнено: Собор откроется 8 сентября, то есть через четыре дня после этого разговора). По сути, советский правитель выступил в роли «всемогущего императора» и покровителя верующих.

Но это обманчивое представление. Иосиф Сталин был жестким прагматиком, которому в данный момент понадобилась Церковь как организация. После двух с небольшим лет войны стало понятно, что СССР сможет победить фашистов. Председатель Совнаркома добивается открытия второго фронта, и демонстрация терпимого отношения к Церкви в Союзе могла стать для Советов дополнительным козырем на переговорах с союзниками.

Впрочем, многие обещания вождя так и остались на бумаге. Примирение с верующими не было для советского правителя приоритетом, но он все-таки решил пойти на тактический компромисс. Религиозный «ренессанс» 1943–1948 годов (историк Ольга Васильева говорит о «золотом десятилетии» церковно-государственных отношений, продлевая период «ренессанса» вплоть до смерти Сталина в 1953 году) оказался очень скромным по своим результатам. Вот статистические данные из справки Совета по делам РПЦ МП об открытии новых храмов на территории СССР в 1944–1945 годах: «За 1944–1945 годы по Союзу поступило 6770 заявлений об открытии церквей (не считая повторных). При рассмотрении этих заявлений, их проверки… Советом открыто за 1944–1945 годы 529 церквей… отклонено ходатайств верующих об открытии церквей 4850… Таким образом, удовлетворено… 9,8 % всех рассмотренных ходатайств»[184]. В лучшие для Церкви годы Совет по делам Русской Православной Церкви удовлетворил менее 10% прошений верующих об открытии для них храмов.

Тем не менее сам факт встречи Сталина с митрополитами породил в народе множество слухов (которые, к слову, тщательно фиксировали в своих отчетах компетентные органы). Полагали, что власти пошли на уступки Церкви под давлением Америки, говорили о том, что в школах начнут преподавать Закон Божий[185].

Интересно, что обещаниям советского правительства не верили иностранные дипломаты, находящиеся в СССР. Такой, например, была реакция бельгийского посла: «Это все написано для нас, иностранцев, а не для русских. Это только пропаганда, которая ничего не стоит. Вот если бы Сталин дал сотни отремонтированных церквей, этим было бы сделано много»[186]. Да и сами советские граждане не были едины в своих мнениях. Многие люди были искренне благодарны Сталину за возможность открыто молиться за своих сыновей, ушедших на войну. Другие, напротив, считали, что советскому государству не стоит заниматься вопросами религии; патриотическую позицию Церкви такие люди называли не более чем приспособленчеством[187].

Между тем сам Сталин понимал важность контроля над Церковью в СССР, хотя бы для того, чтобы в будущем можно было ее быстро уничтожить. Свое отношение к религии он выразил в 1927 году в интервью американским рабочим. Делегаты из США спрашивали, может ли хороший коммунист быть верующим, не препятствует ли это уставу партии? Ответ советского руководителя был довольно противоречивым. С одной стороны, формально партия не заставляет коммунистов быть атеистами. С другой стороны, каждый коммунист должен бороться с религией, поскольку «реакционное духовенство» было и остается одним из врагов СССР[188].

В дальнейшем Сталин всеми своими действиями до 1941 года показывает, что его цель – уничтожение Церкви. В этой борьбе он не гнушается никакими методами.

14 февраля 1929 года выходит Циркуляр ЦК ВКП(б) «О мерах по усилению антирелигиозной работы», в котором религиозные организации прямо обвиняются в контрреволюции:

«Церковные и религиозные организации используют трудности социалистического строительства в целях мобилизации реакционных и малосознательных элементов страны и контрнаступления на мероприятия советской власти и компартии… Деятели религиозных организаций принимают активное участие в антисоветской работе кулачества…»[189]

На этом документе нет подписи Сталина, но, разумеется, подобный циркуляр нельзя было принять без одобрения вождя. В СССР готовилось раскулачивание крестьян, и Церковь страдала вместе с народом: храмы закрывались, запрещался колокольный звон, священники обкладывались высочайшими налогами и могли быть в любой момент лишены регистрации, что ставило их фактически вне закона.

При этом Сталин заставлял церковных иерархов, и прежде всего митрополита Сергия (Страгородского), заявлять о том, что в Советском Союзе нет гонений на верующих.

15 февраля 1930 года митрополит Сергий на пресс-конференции с представителями советской печати заявляет: «Репрессии, осуществляемые советским правительством в отношении верующих священнослужителей, применяются к ним отнюдь не за их религиозные убеждения, а в общем порядке, как к другим гражданам за различные антиправительственные деяния»[190].

Это заявление стало ответом советского правительства на начатую Римским Папой Пием XI большую международную кампанию, направленную на поддержку жестоко преследуемых христиан в СССР. Историк Игорь Курляндский считает, что сами ответы митрополита Сергия советским и иностранным журналистам (они распространялись в письменном виде за подписью заместителя Патриаршего Местоблюстителя) составлены Иосифом Сталиным, Емельяном Ярославским и Вячеславом Молотовым, а митрополит Сергий «авторизовал» этот текст, лишь уступая колоссальному давлению со стороны властей[191].

Изъятие и уничтожение церковных колоколов.

Фото 20-х годов XX в.

Впрочем, Сталин и в своих текстах иногда мог играть роль защитника справедливости в отношении верующих. 2 марта 1930 года в газете «Правда» выходит его статья «Головокружение от успехов», где советский руководитель осуждает некоторые «перегибы» в ходе коллективизации, и в том числе говорит о том, что организацию колхозов не стоит начинать с разрушения храмов и сброса колоколов[192].

Статья породила в народе множество слухов – об отмене колхозов, об открытии всех храмов. В некоторых деревнях рассказывали фантастические истории о том, как Сталин вместе с Крупской прилетел куда-то на аэроплане и раздавал крестьянам землю.

Бывший семинарист всегда понимал значение хорошего мифа для сохранения собственной власти… Разумеется, гонения на Церковь только усилились, но статья в «Правде» сыграла свою роль: часть верующих стала считать, что их преследования – не более чем результат самоуправства на местах, о котором не знает советский руководитель.

До 1939 года продолжалось очень агрессивное наступление на Церковь. Храмы закрывались тысячами. Лишь в 1939 году, когда на территории СССР, за исключением Западной Украины и Белоруссии, осталось 380 действующих храмов, темпы антирелигиозной кампании замедлились.

Причиной этого стал не поворот Сталина к религии, а малочисленность оставшегося на свободе епископата и духовенства. Вот как описывает результаты церковной политики Сталина к 1939 году историк М.В. Шкаровский:

«Епархий как административных единиц в 1939 году уже не существовало, и отдельные приходы поддерживали нерегулярную связь с Патриархией. Незапрещенная официальная Церковь по своему фактическому положению стала приближаться к нелегальной организации, так как общение с «церковниками» считалось признаком политической неблагонадежности со всеми вытекающими последствиями»[193].

Страна готовилась к войне, и ей было уже не до верующих.

Так почему же Церковь все-таки пережила кровавые гонения и страшную войну? Можно ли считать Иосифа Джугашвили тайным христианином, который скрывал свою веру?

Закрытие Симонова монастыря в Москве. Изъятие церковных ценностей красноармейцами.

Фото нач. XX в.

У этой точки зрения, как ни странно, есть свои сторонники. В первом издании жития блаженной Матроны рассказывается, как Сталин изменил свою позицию по отношению к Церкви после встречи со святой. На самом деле такой встречи не было, и в официальное жизнеописание подвижницы этот эпизод не вошел, но до сих пор можно встретить рассуждения о том, что «великий вождь» по совместительству оказался еще и «лучшим другом верующих». Самый распространенный миф о Сталине, попавший даже в его биографию в серии ЖЗЛ, написанную Святославом Рыбасом, – это представление о тайной религиозности советского правителя. Сторонников этой точки зрения мало заботят доказательства, но зато они любят приводить трогательные истории. Вот одна из них, рассказанная приемным сыном Сталина, Артемом Сергеевым:

«Помню, однажды Василий прибегает домой, подходит к Иосифу Виссарионовичу и хвастает: „Папа, ребята, когда возвращались из школы, увидели, как старухи крестятся и молятся, так они бросили им под ноги пугачи – взрывчатку". Сталин нахмурил брови: „Зачем? Я спрашиваю, зачем они это сделали?!" Василий опешил: „А зачем они молятся?!" Отец ему в ответ: „А ты бабушку уважаешь? Любишь ее? А она тоже молится. Потому что знает чего-то такое, что ты не знаешь!"»[194].

Часто для доказательства религиозности Сталина ссылаются на годы его учебы в Тифлисской семинарии. На самом деле Иосиф Джугашвили никогда не был верующим. Еще в семинарии он заслужил среди учеников и преподавателей звание хулигана. Историк Игорь Курляндский в своей работе «Сталин, власть, религия» отмечает, что с каждым годом учебы успеваемость будущего вождя ухудшалась:

«Учеба Джугашвили в бурсе шла неуклонно по „нисходящей" линии. Отличник в духовном училище, он не смог поддержать ту же высокую планку в семинарии. Первый класс (1894–1895) Иосиф окончил твердым „хорошистом", имея тройку лишь по гражданской истории. Годовые оценки за второй класс (1895–1896) показали лишь одну пятерку – по церковнославянскому пению и четверки по остальным предметам. Но уже провальным для Сосо оказался третий класс семинарии (1896–1897) – средний бал 3,5, ни одной пятерки… Четвертый класс (1897–1898) оказался для Иосифа еще более трудным, тройки почти по всем предметам, и как результат – 22-е место в списке успевающих (из 23-х)… С третьего класса падает и дисциплина Сосо. В кондуитном журнале (журнал, в который заносились проступки учеников) учащаются записи о его грубости и наказаниях»[195].

Впрочем, проблема была не только в плохой учебе. Еще в молодости Иосиф Джугашвили не слишком ценил человеческую жизнь. Свидетельства этого сохранились в мемуарах его одноклассников. Так, один из них заплакал на панихиде по Александру III и был тут же высмеян Сталиным. «Эх ты, бестолковый! – сказал он. – Что горюешь? Царя жаль? Таких людей нечего жалеть, умер один – будет другой»[196].

Это презрение к людям останется у него на всю жизнь. «Лучший друг детей и физкультурников» проделал с Церковью ту же операцию, что и со всей страной. Уничтожив любую возможность оказать сопротивление, он подарил немногим оставшимся иерархам жизнь. Разумеется, митрополиты Сергий, Алексий и Николай вполне искренне благодарили Сталина за то, что их не расстреляли. Они посылали поздравительные телеграммы к юбилеям, поздравляли советское руководство с Победой в Великой Отечественной войне, скорбели после смерти Сталина. Нельзя осуждать их за это, но следует помнить, что Иосиф Джугашвили не был спасителем Церкви или тайным христианином. В 2009 году архиепископ Волоколамский Иларион (Алфеев) в интервью журналу «Эксперт» дал очень жесткую оценку личности советского правителя:

«Я считаю, что Сталин был чудовищем, духовным уродом, который создал жуткую, античеловеческую систему управления страной, построенную на лжи, насилии и терроре. Он развязал геноцид против народа своей страны и несет личную ответственность за смерть миллионов безвинных людей. В этом плане Сталин вполне сопоставим с Гитлером. Оба они принесли в этот мир столько горя, что никакими военными или политическими успехами нельзя искупить их вину перед человечеством. Нет никакой существенной разницы между Бутовским полигоном и Бухенвальдом, между ГУЛАГом и гитлеровской системой лагерей смерти. И количество жертв сталинских репрессий вполне сопоставимо с нашими потерями в Великой Отечественной войне»[197].

Конечно, эти слова не являются официальной позицией Церкви, обязательной для всех христиан, но прислушаться к ним необходимо, чтобы не объявлять очередного гонителя «спасителем Церкви».

Глава 27

Война: Церковь между Сциллой и Харибдой

После литургии 22 июня 1941 года митрополит Сергий (Страгородский) пришел в свою скромную квартиру рядом с московским Елоховским собором и напечатал на машинке текст обращения к верующим:

«Фашиствующие молодчики напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю»[198].

2 июля 1941 года начальник полиции Службы безопасности Германии Рейхард Гейдрих рассылает секретные указания высшим немецким офицерам. Инструкции эти весьма подробны и касаются политики Германии на территории СССР. Положению Церкви под властью немцев посвящен отдельный параграф:

«Против устремлений Православной Церкви распространить свое влияние на массы ничего не предпринимать. Напротив, всячески содействовать им, причем изначально настаивать на принципе разделения Церкви и государства и избегать единства Церкви. Также не препятствовать образованию религиозных сект»[199].

С самого начала войны против СССР руководство вермахта (немецких вооруженных сил) решило использовать религию в своих интересах. В своих воспоминаниях немецкие солдаты рассказывают, что в первые месяцы войны население относилось к ним хорошо, а открытие храмов, закрытых советскими властями, этому способствовало. Вот рассказ немецкого пехотинца о наступлении на Калинин (Тверь) зимой 1941 года:

«Шагать этим по-зимнему холодным утром было одно удовольствие. Чистая, просторная страна с большими домами. Люди смотрят на нас с благоговением. Есть молоко, яйца и много сена (…) Помещения для постоя поразительно чисты, вполне сравнимы с немецкими крестьянскими домами. За обедом я взял тарелку и ложку и ел без малейших колебаний. В дальнейшем взгляда было достаточно – и семья мыла нашу посуду. Повсюду – изображения ликов святых. Люди дружелюбны и открыты. Для нас это удивительно»[200].

Но чем дольше шла война, тем очевиднее становилось, что фашисты вовсе не собирались возрождать на оккупированных территориях Православную Церковь. В документах немецкого командования говорится о том, что солдаты и офицеры не должны ходить в местные храмы, не должны способствовать возрождению Православия, но при этом нужно избегать открытых антицерковных выпадов[201].

Реальность, однако, превзошла самые смелые ожидания. На оккупированных территориях открывались церкви, начиналось преподавание детям Закона Божия. Газеты, выходившие на захваченной фашистами территории, говорили о том, что люди со слезами благодарили солдат и офицеров вермахта за возможность помолиться в храмах. Конечно, доброжелательность граждан по отношению к оккупантам в этих пропагандистских заметках могла быть и сильно преувеличена, но отчасти ситуацию подобные сообщения все же отражали.

Самым ярким примером незапланированного религиозного возрождения стало создание и деятельность Псковской миссии. В августе 1941 года митрополит Сергий (Воскресенский) и помогавшие ему 14 священников из Рижской и Нарвской епархий создают в Пскове миссию, задачей которой было возрождение Православия на оккупированных территориях. Немецкое командование дало свое формальное согласие, и русское духовенство и митрополит Сергий пытались найти пределы допустимого компромисса в сотрудничестве с врагом. На северо-западе СССР началось стремительное открытие храмов: за 2,5 года число действующих церквей увеличилось с десяти до более чем трехсот. Открывались воскресные школы, священники и их помощники выполняли колоссальный объем работы. Отец Алексий Ионов – один из участников Псковской миссии – рассказывает о том, как из глухой деревни пришла к нему молоденькая учительница, чтобы стать преподавателем Закона Божьего. При этом девушка призналась, что сама ничего не знает о вере. На вопрос, как же она собирается преподавать, учительница ответила: «Я буду прежде сама учить урок, прорабатывать материал, а потом буду пересказывать его детям»[202].

Водосвятный молебен на Днепре и крестный ход верующих села Лоцкаменка (Украина).

Фото нач. 40-х годов XX в.

Уже очень скоро, за первые несколько недель, деятельность Псковской миссии привела к возрождению религиозной жизни в этих краях; люди потянулись в храмы, все большее число из них изъявляло желание приступить к таинству Причастия; совершались крещения, венчания и отпевания.

Как вспоминает один из священников миссии, отец Алексий Ионов, «за одной литургией приобщалось Христовых Таин от 500 до 800 человек… крестить приходилось до 80 младенцев одновременно, совершалось до 10 отпеваний с погребением, венчали по 3–5 пар, как правило, в одно и то же время. Службы в воскресный день начинались в 7 часов утра и заканчивались для священника с такими крестинами, погребениями, венчаниями в 4 часа дня»[203].

За успех миссии митрополиту Сергию (Воскресенскому) пришлось заплатить антисоветскими политическими заявлениями (а в конечном итоге и своей жизнью). Так, 8 апреля 1944 года в Риге прошло Архиерейское совещание, на котором был осужден большевизм и поставлена под сомнение искренность заявлений советской власти о ее поддержке Православной Церкви. «Для большевизма нет ничего святого ни на небесах, ни на земле. Большевизм попирает самое дорогое для человека – его свободу, его религию, его национальность. Большевизм все приносит в жертву сатанинскому замыслу мировой революции, которая должна уничтожить все религии, смешать все народы в одну безликую массу и поработить все человечество», – говорилось в воззвании совещания[204]. Но даже в этом явно вынужденном тексте владыка Сергий не осудил Московскую Патриархию и своего собрата, митрополита Сергия (Страгородского). В храмах Псковской миссии не могли открыто поминать митрополита Сергия, но вместо него поминали митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (Симанского) как епископа, под чьим управлением территории миссии формально находились. Фактически же управление осуществлял митрополит Сергий (Воскресенский) и сотрудники Псковской миссии, и оно было отнюдь не безопасным – фашисты могли расстрелять людей, если бы нашли у них послание владыки Алексия к жителям оккупированных территорий (об этом послании мы скажем чуть дальше).

Т-34-85 «Дмитрий Донской» 38-го отдельного танкового полка.

Фото. Зима 1944 г.

29 апреля 1944 года на дороге из Вильнюса в Каунас митрополит Сергий (Воскресенский) был убит. Большинство историков считают, что убийство совершили переодетые партизанами нацисты, но существует также версия (неподтвержденная, впрочем, фактами), что это было делом рук самих партизан. Сама Псковская миссия просуществовала до освобождения северо-западных территорий СССР советскими войсками. Часть священников, опасаясь репрессий, ушла вместе с немцами, другие остались в СССР и были приговорены к длительным срокам за сотрудничество с фашистами[205].

Чтобы закончить разговор о том, как фашисты относились к христианству, процитируем одну фразу Адольфа Гитлера, произнесенную им 26 января 1943 года в своей ставке:

«Римское государство было уничтожено христианством; так называемая религия Павла революционизировала рабов и римское недочеловечество… Римские деятели культуры, римское государство создавали прекрасные произведения искусства, а так называемые произведения искусства, созданные христианами тех лет и сохранившиеся в катакомбах, несли большевистско-футуристические черты. Вся величина противоположности между язычеством и христианством проявляется в гигиене, которую оба имели: мы даже сегодня удивляемся римским водопроводам и баням! Христианство, напротив, подавляло всякую природно-необходимую гигиену»[206].

Перенесемся теперь за линию фронта и посмотрим, что делала Православная Церковь для победы над врагом и как советская власть оценивала эти усилия.

Уже 24 июня 1941 года община ленинградского Князь-Владимирского собора обратилась в Ленсовет с просьбой открыть на средства общины лазарет для раненых бойцов. Храм пообещал выделять на его устройство и поддержание 30 тысяч рублей ежемесячно (напомним, что с 1929 года Церкви запрещалось вести какую-либо деятельность, кроме богослужебной, так что формально подобной просьбой община храма нарушала советские законы).

Лишь 5 января 1943 года Сталин разрешает митрополиту Сергию (Страгородскому) перечислять пожертвования верующих на танковую колонну на специальный счет в банке. С этого момента Русская Православная Церковь де-факто получает статус юридического лица. Но еще до этого духовенство и миряне помогали солдатам как могли. Собрали вещи и деньги, молились о победе русского оружия и даже пытались наладить шефство над ранеными в госпиталях, хотя верующим запрещали устраивать для раненых концерты[207].

Даже в блокадном Ленинграде клирики и миряне не просто старались ободрить и поддержать замерзающих и голодающих людей, но героически служили в холодных храмах (до которых прихожанам порой приходилось добираться через весь город), перечисляли деньги и отдавали последние вещи на помощь фронту. Вот отрывок из письма помощника регента Спасо-Преображенского собора Ленинграда Ивана Лебедева:

«Я, можно сказать, понемногу умираю. Силы мои подорвались. Я сейчас лежу. Одни кожа и кости. Сидим несколько дней на одном хлебе. Конечно, все теперь так существуют, но хочется жить. Спасите жизнь… Со мной вместе голодает жена, дочь и девятилетний внук, отец которого на фронте. Нет ни продуктов, ни денег. Спасите жизнь. И. Лебедев».

Ивану Лебедеву было дано 300 рублей из кассы взаимопомощи собора, но это не спасло его жизнь[208].

Из блокадного Ленинграда митрополит Алексий (Симанский) призывал верующих, оказавшихся на оккупированных территориях, помогать партизанам и бороться с фашистами. Послание православного иерарха партизаны использовали как листовки, а немцы обещали расстрелять каждого, у кого найдется этот текст.

Война вообще приводила к странным формам взаимодействия православного духовенства и Советской армии. Бывали случаи, когда командиры просили прислать в войска патриотические проповеди митрополитов Сергия (Страгородского), Алексия (Симанского) или Николая (Ярушевича). Искренние молодые советские солдаты могли благоговеть перед партией и одновременно – писать матерям с просьбой помолиться о них: «Мама, я вступил в партию. Мама, помолись за меня Богу!»

Сами власти так до конца и не поверили в патриотический порыв чад Русской Православной Церкви. С одной стороны, епископов и священников награждали орденами и медалями, с другой – запрещали, как уже упоминалось, верующим напрямую общаться с воинами в госпиталях. М.В. Шкаровский приводит такую выдержку из отчета уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви в Марийской АССР за 1944 год:

«К великому сожалению, церковь посещает даже командный состав воинских частей. Характерный случай: верующие переносили в сентябре месяце иконы в (…) Йошкар-Олу, и по пути следования к этим иконам прикладывались (…) командиры воинских частей и жертвовали деньгами – было собрано 17 000 рублей»[209].

Непонятным и зыбким было положение верующих. Достаточно было одного доноса на священника со стороны партизан (или, напротив, от полицаев), как его мог ожидать расстрел. Само служение литургии в условиях войны могло стать для клирика поводом для политических обвинений (ведь за каждой службой поминаются «власти»). Иными словами, совершение молебна в присутствии немецкого ли, советского ли командования могло рассматриваться как преступление, за которое нужно карать по законам военного времени.

Партизан отец Федор Пузанов в боевом строю.

Фото нач. 40-х годов XX в.

Так почему же Русская Православная Церковь поддержала своих гонителей, не ожидая взамен никакой благодарности или награды? Митрополит Сергий (Страгородский) дал ответ на этот вопрос еще 22 июня 1941 года в том самом послании, которым мы открывали эту главу:

«Душу свою полагает не только тот, кто будет убит на поле сражения за свой народ и его благо, но и всякий, кто жертвует собой, своим здоровьем или выгодой ради родины. Нам, пастырям Церкви, в такое время, когда Отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается… А если… молчаливость пастыря… объяснится еще и лукавыми соображениями насчет возможных выгод на той стороне границы, то это будет прямая измена Родине и своему гражданскому долгу».

Слова эти, прозвучавшие в первые часы войны, не могли быть продиктованы страхом, поскольку митрополит Сергий выступил еще до обращения Сталина к народу. Это был патриотический порыв человека, любившего свою Родину.

При этом бездумным приспособленцем митрополит Сергий не был, что видно, например, из того, что владыка не стал напрямую осуждать политические заявления митрополита Сергия (Воскресенского) или деятельность Псковской миссии, понимая, в каких условиях им приходится нести свое служение.

В 1941 году Церкви пришлось выбирать между двумя правителями, которые охотно использовали веру в своих целях, но были готовы в любой момент уничтожить Православие в СССР, если бы это потребовалось для Победы или сохранения власти. В этой ситуации у иерархов, священников и мирян не было беспроигрышной стратегии. По обе стороны фронта епископы и священники старались разделить со своей паствой тяготы войны. Конечно, среди верующих были и предатели, и те, кто пошел на недопустимое сотрудничество с врагом, но в целом Церковь в годы Великой Отечественной войны была со своей страной и со своим народом.

Правда, особых «дивидендов» от этого она не получила. С 1948 года советские власти вновь стали преследовать верующих, а еще через несколько лет после смерти Сталина православных ждали новые испытания: новый руководитель страны Никита Хрущев пообещал показать по телевизору «последнего попа».

Глава 28

Как Хрущев пытался уничтожить Церковь

В 1957 году в СССР выходит респектабельный и наукообразный сборник «Наука и религия». Почтенные профессора публикуют в нем свои антирелигиозные лекции и выступления, которые должны помочь молодым (и не очень молодым) агитаторам грамотно бороться с религией. Выход «Науки и религии», по сути, знаменует собой начало нового витка гонений на верующих со стороны государства[210].

Через несколько лет после своего прихода к власти Никита Хрущев обещает построить коммунизм к 1980 году и показать по телевизору «последнего попа». 16 октября 1958 года принимаются два постановления, которые и означают начало новых гонений.

Первый документ – «О монастырях в СССР». Он запрещал обителям нанимать работников, например, для обработки земли; сокращал количество монастырей, увеличивал налоги за землю; отмененные в 1945 году налоги на строения и земельная рента вновь вступали в силу. Власти ограничивали и возможность вступления в монастырь, поднимая минимальный возраст насельников: «Предполагается рекомендовать не принимать в монашествующие до 30 лет, ликвидировать существующую практику организации монастырями командировок монашествующих в различные районы страны для вербовки населения в монастыри и сборы средств среди населения, прекратить дотации монастырям по линии Московской Патриархии»[211]. Все это ставило обители на грань выживания и приводило к их закрытию.

Второй документ – «О повышении налогов на доходы епархиальных предприятий и монастырей» – ставил под удар само существование Русской Православной Церкви. Он в несколько раз – до 200 рублей за килограмм – увеличивал отпускные цены на свечи и налог с их продаж. При этом повышать цены за свечки в храмах запрещалось. Это был хорошо спланированный шаг: власти решили экономически уничтожить Церковь и рассчитали, как это сделать наиболее эффективно. а как выяснил новый заместитель председателя Совета П. Г. Чередняк, «особенно высокие доходы от свечного производства имеет Русская Православная Церковь. Так, по Московской епархии доходы от продажи свечей составили в 1956 г. 88 млн руб., что составляет ок. 70% всех [ее] доходов, по Краснодарскому краю – до 70%, по Белорусской – 70%…»[212].

Журнал «Безбожник у станка».

Выпуск №19. 1929 г.

Кроме того, был увеличен налог на свечи. Постановление, сообщенное Церкви 28 октября, вступало в силу с 1 октября, а это означало, что приходы должны были рассчитаться с государством за уже проданные свечи.

«Епархии и приходы, не имевшие в запасе денежных средств, оказались в крайне затруднительном положении. Патриархию захлестнула волна отчаянных просьб архиереев о помощи. Так, Ивановской епархии необходимо было заплатить налог за IV квартал 1958 г. в 3088 тыс. руб., а в епархиальной кассе было лишь 100 тыс., у Ярославской епархии – соответственно, 586 тыс. и 37 тыс.»[213].

К счастью, Церковь смогла выдержать первый удар гонений. Но власти продолжили свое наступление на Православие.

16 марта 1961 года выходит постановление Совмина СССР «Об усилении контроля за выполнением законодательства о культах». Оно возвращало церковно-государственные отношения в довоенную эпоху гонений: основным законом становилось антицерковное постановление 1929 года, которое ставило Православие в СССР под угрозу полного уничтожения. Так началась «церковная реформа» Никиты Хрущева. Как пишет историк Ольга Васильева, состояла она из шести пунктов:

1) Священники не могли распоряжаться деньгами в храме и становились бесправными. Это должно было подорвать авторитет духовенства.

2) Появление «двадцаток», то есть передача реальной власти в храмах людям, назначенным представителями Совета по делам Русской Православной Церкви.

3) Запрет на любую благотворительную и социальную деятельность православных христиан.

4) Ликвидация льгот для церковнослужителей в отношении подоходного налога, обложение их как некооперированных кустарей, прекращение государственного социального обслуживания гражданского персонала Церкви, снятие профсоюзного обслуживания. Иными словами – резкое повышение налогов, которыми облагалось духовенство, отказ от социального и профсоюзного обслуживания священно- и церковнослужителей.

5) Ограждение детей от влияния религии.

6) Перевод служителей культа на твердые оклады, ограничение материальных стимулов духовенства, что, по мысли властей, снизило бы его активность. Фактически это означало, что священники получают фиксированную зарплату, всеми остальными средствами распоряжается «двадцатка»[214].

Православная Церковь и верующие фактически оказывались не защищенными законом. Сторожа, работники свечных лавок, уборщицы теперь не могли работать в храме официально, по трудовой книжке. А ведь в СССР существовала статья за тунеядство, и все эти люди могли оказаться в тюрьме.

Пятый пункт «церковной реформы» Хрущева отныне разрешал крестить детей только по предъявлению паспорта родителей. Верующих пап и мам ждали многочисленные неприятности – от «проработки» на работе до лишения родительских прав (такие случаи были в Куйбышевской области).

Положение священников тоже было тяжелым. В 1961 году в одной только Москве за полгода отправили за штат или лишили регистрации 50 священнослужителей, а получило регистрацию всего 10 человек[215].

18 апреля 1961 года под давлением государства Синод Русской Православной Церкви принимает документ, по которому вся власть на приходах отдается в руки «двадцаток» – людей, на которых зарегистрирован данный храм. Они избирали старосту, платили священнику зарплату и фактически были в храме хозяевами. Многие люди становились членами «двадцаток» под давлением уполномоченных Совета по делам религии, и фактической их задачей было не помогать храму, а уничтожать его изнутри[216].

Хрущевские гонения на Церковь дали свои страшные результаты. За 10 лет число православных храмов на территории СССР сократилось почти вдвое:

«В 1960 году было 13 008 православных приходов (большая часть которых была открыта после 1941 года. – А.З.). К 1970 году их оставалось 7338. Прекратили свою деятельность 32 православных монастыря, а монашествующих осталось 1200 человек».

Вот исчерпывающая характеристика членов «двадцаток» из справки уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви по Москве и Московской области А.А. Трушина: «Многие из членов «двадцаток» состоят лишь номинально, то есть не принимают никакого участия в религиозной жизни своей общины и даже очень редко ходят в церковь на богослужение. Если прямо сказать, то деятельность (существование) церквей зиждется не на религиозных общинах («двадцатках»), а, как правило, именно на этих лицах (церковнослужителях: алтарниках, просфорницах, уборщицах. – А.З.)… и ходатаями за закрываемую церковь являются не члены «двадцаток», а лица, корыстно заинтересованные, – старосты, уборщицы, псаломщики, просфорщики и вся им подобная нечисть»[217].

«Церковная реформа» била и по человеческим судьбам. Символом хрущевских гонений может служить судьба первого председателя Отдела внешних церковных сношений, митрополита Николая (Ярушевича).

Блестящий проповедник и дипломат, он был человеком, который, по свидетельству митрополита Антония Сурожского[218], пожертвовал собой ради Церкви. Владыка Николай вместе с митрополитами Сергием (Страгородским) и Алексием (Симанским) – ставшим Патриархом в 1945 году – сделал очень многое для налаживания церковно-государственных отношений. Он был мастером компромисса и добился для Церкви всего, о чем можно было только мечтать в послевоенное время. Митрополит Николай входил в различные советские органы и комитеты как представитель Церкви, произносил патриотические проповеди, представлял Церковь и СССР за рубежом.

Но все изменилось в 1958 году, когда Хрущев начал наступление на религию.

С 1959 года до конца хрущевских гонений более двухсот священнослужителей отреклись от Христа и сняли сан. Некоторые из них занялись тем, что стали читать лекции, рассказывая людям о том, как обманывали верующих, будучи священниками, другие нашли себе иные занятия. В этих условиях митрополит Николай стал на проповедях в храме Преображения Господня на Преображенской площади в Москве и в беседах с советским руководством открыто протестовать против гонений на Церковь. Кульминацией апологетической деятельности митрополита Николая было подготовленное им выступление Патриарха Алексия I на проходившей 18 февраля 1960 года конференции советской общественности за разоружение. В нем Предстоятель РПЦ МП напомнил о роли Церкви в формировании российской культуры и государства[219]. Вот лишь один отрывок из этой речи.

«Моими устами говорит с вами Русская Православная Церковь, объединяющая миллионы православных христиан – граждан нашего государства, – сказал он. – Примите ее приветствие и благопожелания. Как свидетельствует история, это есть та самая Церковь, которая на заре русской государственности содействовала устроению гражданского порядка на Руси, укрепляла христианским назиданием правовые основы семьи, утверждала гражданскую правоспособность женщины, осуждала ростовщичество и рабовладение, воспитывала в людях чувство ответственности и долга и своим законодательством нередко восполняла пробелы государственного закона. Это та самая Церковь, которая создала замечательные памятники, обогатившие русскую культуру и доныне являющиеся национальной гордостью нашего народа. Это та самая Церковь, которая в период удельного раздробления Русской земли помогла объединению Руси в одно целое, отстаивая значение Москвы как единственного церковного и гражданского сосредоточения Русской земли… Словом, это та самая Русская Православная Церковь, которая на протяжении веков служила прежде всего нравственному становлению нашего народа, а в прошлом и его государственному устройству…»

Разразился страшный скандал. Как описывал это сам митрополит Николай архиепископу Василию (Кривошеину): «…раздались два-три жидких хлопка, а вслед за тем один за другим поднялись представители общественности и начали громить Патриарха…»[220]

Митрополит Николай называет себя автором этого выступления, и вскоре власти требуют от Патриарха Алексия (Симанского) отставки владыки Николая и его удаления на покой. По свидетельству людей, лично знавших этих двух иерархов, новый председатель Совета по делам религий В.А. Куроедов и его помощники делали все, чтобы испортить отношения между Патриархом Алексием и митрополитом Николаем.

Но до своей отставки владыка Николай еще попытался заступиться за Церковь. В конце марта 1960 года председатель ОВЦС МП (Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата. – Ред.) встречается с уполномоченным Совета по делам Русской Православной Церкви по Москве и Московской области А.А. Трушиным и просит прекратить «варварское закрытие церквей, допускающееся с нарушением законов» (см.: Сурков С.А. Митрополит Николай (Ярушевич). С. 558). Владыка Николай хочет попасть на прием к Никите Хрущеву, но такой возможности у него не будет.

Весной 1960 года к Патриарху явились В. Куроедов и его заместитель В. Фуров. Несколько часов они кричали на Святейшего, категорически требуя у него отстранить митрополита Николая от всех должностей. 21 июня 1960 года Синод удовлетворяет прошение владыки об отставке с поста председателя ОВЦС МП.

Власти ограничивают контакты митрополита Николая с иностранцами. В личной беседе в алтаре московского Богоявленского собора 21 июля 1960 года владыка рассказывает архиепископу Василию (Кривошеину) о нескольких антипасхальных выходках, подготовленных с одобрения властей, в том числе о попытке «хулиганствующей молодежи в одном из украинских городов пронести на руках в алтарь храма и положить на престол обнаженную девушку, что кончилось общей свалкой и дракой»[221]. Митрополит Николай просит владыку Василия рассказать об этом христианам на Западе. Терпение властей истекает, и 19 сентября 1960 года владыка Николай перестает быть митрополитом Крутицким и Коломенским и по решению Синода отправляется на покой.

Свой последний год жизни владыка Николай фактически провел под домашним арестом. Власти запрещали ему совершать богослужение: даже на Пасху 1961 года митрополит служил один в своей квартире. Свое последнее богослужение митрополит Николай совершил в Елоховском соборе города Москвы 20 июля 1961 года. Он сослужил на всенощном бдении Патриарху Алексию I.

В ноябре 1961 года митрополит Николай попадает в московскую Боткинскую больницу из-за болезни сердца. Владыка Николай умрет рано утром 13 декабря 1961 года. Его хоронят в Троице-Сергиевой лавре, причем, по свидетельству митрополита Сурожского Антония, отпевание совершается очень быстро.

Историк Ольга Васильева называет митрополита Николая одним из самых выдающихся архиереев XX века:

«Как и Патриарх Алексий, митрополит Николай прожил долгую и трудную жизнь, и они правильно и глубоко оценивали то, что происходило в стране. Во многом он был прагматиком и использовал любую возможность для укрепления Церкви даже в тяжелейших условиях»[222].

К счастью, подвиг митрополита Николая и других исповедников эпохи хрущевских гонений оказался не напрасным. Церковь выстояла, хотя начало 60-х годов прошлого столетия было для нее в чем-то страшнее гонений при Сталине: советское общество и Запад, очарованные «оттепелью», почти не заметили, что для верующих это была эпоха лютого мороза.

В это время в самой Церкви уже появляются люди, которые обвиняют Патриарха Алексия I и его преемника, Патриарха Пимена, в пассивности и соглашательстве с государством. Но о церковных диссидентах мы поговорим в следующей главе.

Глава 29

На пути к литургическому возрождению

Почти все предыдущие разделы нашей книги были посвящены официальной Церкви, то есть легальным приходам, куда верующие могли прийти и помолиться. Но во времена гонений внутри Православной Церкви возникли тайные и полуподпольные формы общения верующих. Сразу скажем, что речь не идет о современных «церквах» с названиями типа «катакомбная» или «истинно-православная», поскольку они представляют собой группы людей, возглавляемых самосвятом – запрещенным в служении или лишенным сана священником. Такие группы уместнее рассматривать в книге, посвященной сектам.

Речь пойдет о тех христианах, которые попытались сохранить дореволюционные традиции русского Православия и при этом не ставить власти в известность о своем служении.

Все началось в 20-е годы прошлого столетия. Еще до выхода в свет «Декларации» митрополита Сергия многие монахи были лишены возможности оставаться в своих обителях и вынуждены были уходить в мир. Но некоторые из них старались жить неподалеку от места своего пострижения: снимали или покупали дом неподалеку от разоренного монастыря и жили, занимаясь сельским хозяйством или каким-то кустарным промыслом[223]. Когда советская власть стала преследовать такие маленькие «обители», инокам и мирянам пришлось придумывать более изощренные способы конспирации.

С 1922 по 1929 год в европейской части РСФСР и на территории Украины была создана сеть «домашних» обителей, в каждой из которых проживало от 3 до 20 насельников. По мнению историка Алексея Беглова, общее число иноков и послушников, живших в таких местах, могло достигать 300 тысяч человек. Сперва монахи практически не прятались – вели хозяйство, молились. Конечно, молились они не в храмах, а по домам, и вряд ли на службу мог зайти любой желающий, но тем не менее все происходило достаточно открыто.

В 30-е годы после ужесточения советских законов и начала коллективизации большинство этих «монастырей» власть уничтожила, а монахов и монахинь отправила в ссылки и лагеря.

В 1929 году на территории СССР появляются настоящие подпольные монастыри со строгой системой конспирации. Чаще всего их насельники зарабатывали себе на хлеб шитьем, уходом за скотиной или обработкой огородов. Само богослужение обычно совершалось тайно, по ночам, появились даже епископы-затворники – это были владыки, скрывавшиеся от органов НКВД. Они либо жили в буквальном смысле слова под землей, либо постоянно переходили с места на место. Вот свидетельство одного из насельников подпольного монастыря о его встрече с епископом-затворником: «Я остался у владыки, жил с матушками наверху, а он в подполье. Изредка ночью – потому что его уже искали – владыка выходил подышать воздухом. У него в подземелье совершался полностью Афонский устав» (то есть службы были долгими по Типикону без всяких сокращений. – А.З.)[224].

В это же время на территории СССР появляются и подпольные приходы. Легальных храмов было мало, священники лишались регистрации, миряне – возможности участия в таинствах. В результате священники без регистрации служили в разных местах: на дому, иногда даже в лесу или других уединенных местах. По данным историка Алексея Беглова, к 1937–1939 год на территории РСФСР был закрыт 23 071 приход. В то же время с 1929 по 1939 год на территории РСФСР появилось 4 153 подпольных прихода[225].

Массовое закрытие храмов привело к… появлению новых святынь. Верующие стали собираться на кладбищах, возле святых источников и остатков разрушенных церквей. В этих местах можно было встретить странников и юродивых, здесь же продавали самодельные крестики и иконы.

Если же говорить о людях, ушедших в катакомбы, то их можно разделить на две группы. Первые становились тайными монахами и монахинями (как, например, известный философ А.Ф. Лосев), но при этом не бросали светскую работу, расценивая ее как свое монашеское послушание: становились швеями, занимались научной работой и т. д. Тайным монахиням не советовали лишь устраиваться на завод, в рабочую среду, где царили довольно грубые нравы. Качество работы, готовность подменить своих коллег сделали тайных иноков и верных Христу мирян желанными сотрудниками для любой организации, несмотря на то, что они отказывались вступать в партию. К слову, духовники советовали тайным монахам пользоваться своим мирским именем не только в работе, повседневном общении, но даже и на исповеди у священников. Так, митрополит Иоанн (Вендланд) вспоминает:

«Своей церковности мы не афишировали, более того – стремились к тому, чтобы никто из посторонних (даже моя мама) о ней не знал. Это достигалось очень легко, потому что мы не были болтливы, а в гражданской жизни работали очень напряженно»[226].

В результате эти представители церковных катакомб не только сохранили церковную традицию – пришло время, и они наполнили вновь открывающиеся храмы Русской Православной Церкви. К ним относился, например, отец Глеб Каледа. Известный ученый-геолог, он в 1972 году тайно принимает священство из рук митрополита Иоанна (Вендланда). С этого момента жизнь отца Глеба состоит из двух частей. С одной стороны, он научный работник, с другой – священник, совершающий тайные литургии у себя дома. Сохранились семейные воспоминания о том, какие каждый раз перед совершением службы предпринимались меры – как тщательно закрывались в квартире окна и двери, как включалось радио, – чтобы богослужение осталось незамеченным посторонними. В 1990 году отец Глеб стал клириком епархии города Москвы и продолжал свое священническое служение открыто до самой смерти в 1994 году.

Но была и другая группа христиан-«катакомбников», которых Алексей Беглов называет изоляционистами. Они отказывались от любых контактов не только с властью, но и с обычными советскими гражданами[227], не отдавали детей в школу и распространяли разные слухи: о том, например, что в легальных храмах служат либо обновленцы, либо сотрудники компетентных органов; или совсем уж фантастические – будто на крестиках, продающихся в храмах, «находят серп и молот, колоски, пятиконечную звезду и СССР» (то есть элементы советского герба. – А.З.).

Протоиерей Глеб Каледа во время богослужения.

Фото из личного архива Василия Глебовича Каледы

Разумеется, что такие радикалы не могли сохранить ни дореволюционные традиции Православия, ни самих себя. Они все больше стали напоминать радикальных старообрядцев, которые, не имея ни священников, ни достаточного числа грамотных людей, ни хороших книг, изобретали все более причудливые формы богослужения.

Разумеется, радикальные «катакомбники» не признавали иерархию Русской Православной Церкви, считали, что в храмах не совершаются таинства, а сама Церковь продалась Антихристу в лице безбожных властей.

Отметим, что в 70–80-е годы XX века отдельные пастыри Церкви попытались улучшить ее реальное положение, используя те ограниченные возможности, которые предоставляла советская власть. Одним из них был митрополит Никодим (Ротов). Он прожил очень короткую (митрополит Никодим умер от инфаркта в 1978 году, в возрасте 49 лет) и яркую жизнь. Владыка был вторым председателем Отдела внешних церковных связей, ленинградским митрополитом и человеком, который привел в Церковь и сделал епископами многих людей, в том числе нынешнего Предстоятеля, Патриарха Кирилла (Гундяева).

О митрополите Никодиме, как и о его предшественнике на посту ОВЦС, митрополите Николае (Ярушевиче), до сих пор спорят историки, по-разному оценивая его личность и роль в жизни Церкви. Несомненно одно: владыка Никодим мастерски использовал советские «правила игры», чтобы спасти Церковь. Так, спасая от закрытия Ленинградскую духовную семинарию и академию, он мог набрать туда студентов из Азии и Африки; рукополагал молодых людей в священники и епископы, несмотря на противодействие со стороны уполномоченных по делам религии. Но главное – он считал, что Церковь переживет советскую власть и готовил «кадры» для служения в это новое, еще только предстоящее России время.

При всем при этом митрополит Никодим не критиковал руководство Русской Православной Церкви, упрекая его в бездеятельности, как это делали некоторые священники.

20 ноября 1965 года два молодых священника, отец Глеб Якунин и отец Николай Эшлиман, подписали знаменитое открытое письмо к Патриарху Алексию (Симанскому). Менее чем через месяц они разослали копии своего послания представителям советской власти. Текст также получили и православные архиереи.

Именно с появления этого письма в истории Русского Православия заметную роль стали играть те, кого принято называть диссидентами.

В своем послании священники осудили практику регистрации крестин и иных треб, считая это вмешательством Совета по делам Русской Православной Церкви во внутреннюю жизнь Церкви. Отец Глеб и отец Николай также осудили массовое закрытие православных храмов и монастырей, запрет на совершение треб вне стен церкви (например, в домах и на кладбищах), запрет на участие в богослужении детей и подростков младше 18 лет, а также вмешательство Совета по делам Русской Православной Церкви в церковную кадровую политику.

Все эти ограничения существовали на самом деле, о них с горечью говорил и Патриарх Алексий (Симанский): «В начале моего патриаршества в епископы я выбирал девять, а они (то есть советские органы) – одного, теперь они дают девять, а я подбираю одного»[228].

Вот только основной упрек молодые священники, авторы письма, адресовали не представителям советской власти, а Патриарху и православному епископату. По мнению священников, именно они были виноваты в «заговоре молчания» и в отсутствии сопротивления действиям гонителей. К сожалению, в письме не предлагалось никаких конкретных действий для решения проблем, разве что содержалась просьба снять с кафедр нескольких наиболее одиозных архиереев. Печальная ирония этого требования состояла в том, что Русская Православная Церковь просто не могла этого сделать, так как контролировалась Советом по делам Русской Православной Церкви. Вот характерный пассаж из письма в адрес Патриарха Алексия (Симанского): «В Ваших руках жезл первосвятительской власти. Единым Патриаршим словом Вы в силах прекратить беззаконие! Сделайте это! Положите конец долее не терпимому вмешательству „кесареву“ во внутреннюю жизнь Церкви! Восстановите канонические нормы церковной жизни»[229].

В составлении письма принимало участие несколько человек, но свои подписи согласились поставить лишь священники Глеб Якунин и Николай Эшлиман. Вскоре Патриарх Алексий I запретил их в служении до раскаяния. Кроме того, в послании Предстоятеля Русской Церкви отдельно говорилось о недопустимости общения священников с епископом с помощью «открытых писем»:

«Мы решительно осуждаем саму форму направления нам так называемого „открытого письма", ибо практика церковная не знает такой формы переписки клириков со своим архипастырем… В их действиях мы усматриваем стремление нанести вред единству нашей Святой Церкви и нарушить мир церковный» (Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991). С. 68).

В церковной среде письмо отцов Глеба Якунина и Николая Эшлимана также получило разные оценки. Так, митрополит Крутицкий и Коломенский Пимен (будущий Патриарх) считал, что основным мотивом написания этого текста были деньги[230]. Стоит отметить, что этот ответ он дал в Совете по делам религии, так что его можно рассматривать как попытку смягчить наказание для церковных диссидентов (любовь к деньгам для советской власти была куда меньшим пороком, чем политическая деятельность против режима).

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Письмо высоко оценил Александр Солженицын. Весной 1972 года он отправляет Патриарху Пимену «Великопостное письмо», в котором отчасти дублирует претензии отцов Глеба Якунина и Николая Эшлимана. Писатель протестует против крещения детей только при предоставлении паспорта, запрета на участие детей в богослужении и призывает Церковь бороться за свою независимость от государства[231].

Послание Солженицына также вызвало неоднозначную реакцию. Несколько церковных иерархов выступили с заявлением, в котором по просьбе советской власти осудили «клевету» на церковно-государственные отношения в СССР. Но с критикой этого письма выступил и священник Сергий Желудков – настоящий подвижник и исповедник за веру, автор книг «Почему я христианин» и «Литургические заметки». По свидетельству людей, знавших отца Сергия, он жил почти без средств, не имел возможности служить, так как не мог получить регистрацию, зимой под Рождество жил в Пскове в таком холодном доме, что даже его кураторы из КГБ привезли ему дрова. Отец Сергий питался хлебом с чесноком и в таких условиях писал свои тексты.

Отец Сергий упрекнул Солженицына в том, что тот нападает на беззащитного человека (Патриарха Пимена), который не может ему ничего ответить. Священник также напомнил, что Православная Церковь в СССР не может уйти в подполье и вынуждена действовать по тем правилам, которые ей предлагают. Позволим себе достаточно объемную цитату из письма отца Сергия:

«Полная правда заключается в том, что легальная церковная организация не может быть островом свободы в нашем строго единообразно-организованном обществе, управляемом из единого Центра. Есть наша строго единообразно управляемая система, и в ней удивительным образом сохраняется инородное тело – русская церковная организация. Она существует на весьма строго определенных условиях. Работать над церковным воспитанием детей, да и взрослых, нам не позволено, как не позволено и многое другое, что необходимо для осуществления подлинно церковной жизни. Сказать: либо все, либо ничего? Попробовать уйти в подполье, которое в данной системе немыслимо? Или же как-то вписаться в систему и воспользоваться пока теми возможностями, которые позволены? Русская иерархия приняла второе решение. Отсюда и происходит все то зло, о котором Вы справедливо написали, и все то зло, о котором Вы умолчали. Но другого выбора не было… Такова полная правда. Одним из последствий Вашего обличительного письма будет еще большая дискредитация церковной иерархии в глазах тех, кто не знает всей правды»[232].

Разумеется, в 70–80-е годы в Церкви было много достойных священников и мирян, которые с риском для жизни пытались рассказать о вере – в храме и за его пределами. Отец Дмитрий Дудко, Александр Огородников, Татьяна Щипкова – вот далеко не полный список священников и мирян, пострадавших за веру во времена Брежнева-Черненко. В отличие от Глеба Павловича Якунина (отлученного от Церкви Архиерейским Собором 1 декабря 1994 года), они до конца своих дней оставались и остаются членами Русской Православной Церкви.

Трагично сложилась судьба и второго священника, подписавшего письмо Патриарху Алексию I, – отца Николая Эшлимана. Вскоре после запрещения в служении отец Николай развелся и вступил во второй брак. Это лишило его возможности быть священником (по церковным канонам второбрачие клириков запрещено, другими словами, священник не может жениться вторично). Николай Эшлиман умер в 1985 году и был похоронен как мирянин.

Было бы ошибкой видеть причину трагедий двух бывших священников только в написании скандального письма. Церковь находилась в жестких условиях несвободы: Патриарх, члены Синода и епископат были вынуждены принимать решения под давлением властей. В этих условиях политический протест внутри Церкви был обречен на провал, о чем говорили такие известные священники, как отец Сергий Желудков и отец Александр Мень.

Точно так же не удались и попытки создать маленькую подпольную церковь «для своих». С самого своего основания христианство как религия и христиане как сообщество верующих умели находить компромиссы и жить при разных правителях. Попытка уйти в катакомбы, изолироваться от мира вела в никуда. А вот легальная Русская Православная Церковь в СССР пережила эпоху гонений.

В 70–80-е годы в Советском Союзе верующие знали имена отца Всеволода Шпиллера, архимандрита Иоанна (Крестьянкина), других насельников Псково-Печерской лавры, о которой прекрасно написал архимандрит (ныне – епископ) Тихон (Шевкунов) в своей книге «Несвятые святые». Об отце Иоанне (Крестьянкине) как об одном из самых ярких представителей русского Православия XX века стоит рассказать немного подробнее. Он родился 11 апреля 1910 года, с детства хотел стать монахом. С 1932 года молодой Иван (мирское имя отца Иоанна) Крестьянкин работает бухгалтером в Москве, в 1944 году становится псаломщиком в московском храме Рождества Христова в Измайлове, а в январе 1945-го – диаконом (в диаконский сан его рукополагает митрополит Николай (Ярушевич). Отец Иоанн учится заочно в Московской духовной академии. В 1950 году его арестовали по 58-й статье, за «антисоветскую агитацию», приговорили к семи годам лишения свободы в лагере строгого режима. Выйдя на волю досрочно, через пять лет заключения, отец Иоанн начал служить в храмах Псковской епархии (вернуться в Москву ему как человеку с судимостью было невозможно).

Митрополит Сурожский Антоний (Блюм) на юбилейных торжествах в честь 50-летия восстановления патриаршества в Русской Православной Церкви.

Фото 1968 г.

С 1966 года отец Иоанн жил в Псково-Печерском монастыре. Те, кто знал его близко, например епископ Тихон (Шевкунов), говорят о нем как о добром и прозорливом человеке, у которого всегда было для людей слово утешения. Отец Иоанн (Крестьянкин) всегда отличался большой рассудительностью и способностью отделять главное от второстепенного. Так, например, в 2001 году письмо отца Иоанна помогло погасить страсти вокруг принятия ИНН:

«При современных технических возможностях можно тайно и явно запечатлеть все народы и „номерами", и „чипами", и „печатями". Но они душе человеческой не могут повредить, если не будет сознательного отречения от Христа и сознательного же поклонения врагу Божию»[233].

Отца Иоанна также называли «всероссийским духовником», а его книжка «Опыт построения исповеди» есть в доме каждого православного христианина.

С 60-х годов XX века в СССР приезжал и другой человек, без которого невозможно представить себе русское Православие XX века – митрополит Сурожский Антоний (Блум). Первый раз митрополит Антоний посетил СССР в 1959 году в составе большой делегации из 89 человек. Вместе с ним приехал молодой человек Петр Скорер (впоследствии – протодиакон), который рассказывал, что основным впечатлением от той поездки было «жуткое ощущение раздвоенности». Делегацию в аэропорту Шереметьево встречал священник Евгений Амбарцумов, который «рассказывал небылицы о том, как все замечательно, как много открыто красивых храмов». Делегатам устроили богатый прием, возили в Псков и Ленинград. С другой стороны, в храмах к участникам делегации подходили старушки и шепотом рассказывали о гонениях и арестах священников[234].

После этого приезда владыка Антоний не раз бывал в СССР. Власти пытались ограничить его общение с людьми: например, внезапно меняя расписание владыки и храмы, в которых он должен был служить. Но каждый раз верующие узнавали, где будет митрополит Антоний, и спешили туда. Академик Сергей Сергеевич Аверинцев рассказывал, как в 70-е годы он вошел в трамвай и спросил кого-то, доедет ли он до такого-то храма, где служил владыка. И весь трамвай ответил: «Сергей Сергеевич, садитесь, мы все туда едем!» Даже если все было несколько иначе, эта история отражает отношение многих верующих в СССР к митрополиту Антонию. Отец Петр Скорер говорил, что у владыки была «небольшая епархия в Англии и – всероссийская епархия в СССР».

Известность митрополита Антония (Блума) в СССР росла, и в 70-е годы встретиться с ним хотели очень многие люди. Стараниями двух переводчиков и редакторов – Елены Львовны и Татьяны Львовны Майданович – в Советском Союзе появились записи и переводы бесед митрополита Антония. Владыка Антоний дал свое благословение на этот труд, но сам никогда не вмешивался в процесс издания или распространения своих бесед.

Составленные таким образом книги распространялись через самиздат, и к середине 80-х годов известность митрополита Сурожского Антония в СССР была ошеломляющей. Впервые люди в Советском Cоюзе могли слышать или читать проповеди и слова православного епископа, который любил Россию и при этом был свободен в своих суждениях.

В 1989 году в Московском Доме художника прошла единственная публичная встреча владыки в СССР, во время которой он отвечал на вопросы. По словам отца Петра Скорера, люди стояли в окнах и на улице; у гостиницы «Украина», где останавливался Сурожский архиерей, выстроилась очередь из тех, кто хотел увидеть владыку. Когда 3 мая 1990 года умер Патриарх Пимен, в числе кандидатов на Патриарший престол был назван и митрополит Антоний. Однако Сурожский митрополит не имел советского гражданства, а потому не мог быть Предстоятелем Русской Православной Церкви.

Новым Предстоятелем Русской Церкви после смерти Патриарха Пимена стал митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Ридигер).

О нем и о том, чем стала Церковь за двадцать лет религиозной свободы, мы и поговорим в последней главе этой книги.

Глава 30

Двадцать лет свободы Церкви

Седьмого июня 1990 года Поместный Собор Русской Православной Церкви избирает Патриархом митрополита Ленинградского Алексия (Ридигера). Он был первым в XX веке, после святителя Тихона, Предстоятелем Русской Церкви, избранным без вмешательства государства.

Перед Алексием II стояла очень непростая задача: нужно было не только возрождать Православную Церковь после десятилетий гонений, но и создавать новую модель церковно-государственных отношений. Светские власти в постсоветской России были открыты к диалогу с Церковью, хотя некоторое время не могли внятно сформулировать принципы отношений к представителям традиционных и нетрадиционных религий.

Противоречивой была и повседневная жизнь православных христиан начала 90-х годов. С одной стороны, в храмах и в книжных магазинах наконец-то можно было купить духовную литературу: появились творения святых отцов, книги по истории Церкви, жития святых. Люди изголодались по подлинной духовной пище и наконец могли ее утолить.

С другой – качество православной литературы того времени не всегда было высоким: репринтные издания книг конца XIX – начала XX века, среди которых можно было встретить и исторические фальшивки типа «Протоколов сионских мудрецов», и сборники псевдоправославного фольклора вроде первого издания жития блаженной Матроны Московской или книги «Россия накануне второго пришествия».

Столь же противоречивой была и духовная жизнь верующих. В храмах массово крестились дети и взрослые, но при этом шли постоянные разговоры о скором конце света, суперкомпьютере по имени «Зверь» и других магических страшилках. Неслучайно академик Сергей Сергеевич Аверинцев сравнивал православных конца 80-х – начала 90-х годов с детьми и подростками:

«Наши новые православные, околоправославные, сочувствующие, то есть „широкая публика", кажутся мне уж слишком похожими на детей. Позавчера они вовсе не думали на церковные темы; вчера каждый осанистый архиерей казался им ангелом или святым, только что сошедшим с иконы; сегодня они зачитываются газетными разоблачениями про Священный Синод как филиал КГБ… Так подросток, узнавший нехорошую подробность о своем обожаемом кумире, торопится зачислить его в изверги рода человеческого. Но на то он и подросток. Не будем спрашивать, что хуже – умильное легковерие или школьнический пыл разоблачительства; одно стоит другого, ибо то и другое чуждо чувству ответственности»[235].

Восстанавливались и строились новые храмы и монастыри, но при этом существовала и проблема «младостарчества». Речь идет о молодых, иногда только что рукоположенных священниках, которые, начитавшись древних житий, попытались механически перенести опыт подлинного старчества (духовного руководства) в современную жизнь. Эти представители духовенства стали в декларативной форме советовать людям жениться или уходить в монастырь, вмешиваться в отношения между мужьями и женами, давать ультимативные советы об образовании человека, воспитании детей или устройстве на работу. По этому поводу 29 декабря 1998 года Священный Синод Русской Православной Церкви принял специальное Определение, посвященное «участившимся случаям злоупотреблений в духовнической практике, негативно сказывающимся на состоянии церковной жизни», в котором осудил неоправданное вмешательство священников в личную жизнь мирян. К слову, митрополит Антоний Сурожский в беседе, посвященной отношениям священников и мирян, осудил проявления «младостарчества» и напомнил, что священники должны учить прихожан свободе и взрослому отношению к вере, а не перекладыванию ответственности на плечи духовника[236]. Этот совет владыки актуален и в наши дни.

Но вернемся к церковно-государственным отношениям в постсоветской России.

Патриарху Алексию II несколько раз пришлось выступить в роли миротворца. Прежде всего, это относится к трагическим событиям октября 1993 года, когда конфликт между президентом Борисом Ельциным и российским парламентом едва не привел к гражданской войне. Церковь попыталась устроить переговоры между сторонами конфликта, но, к сожалению, кровопролития избежать не удалось.

Сам святейший Патриарх Алексий в беседе с Анжеликой Карпифаве (итальянским профессором, у которой было несколько встреч с Предстоятелем Русской Православной Церкви) рассказывал о том, что чувствует себя прежде всего монахом, а не администратором.

Как один из самых ярких моментов своей жизни Святейший Патриарх вспоминал толпы молящихся, которые стояли на пути автобуса, где находились мощи преподобного Серафима Саровского. «Сколько мне ни даст Господь лет жизни, – вспоминал Патриарх, – я никогда не забуду этого события. В моей памяти сохранятся десятки тысяч людей, которые выходили навстречу святым мощам. Когда мы отъехали от Москвы, шел моросящий дождь, и сотрудники ГАИ не разрешали бросать цветы на дорогу, чтобы не создавать аварийной ситуации. И тогда люди выстилали цветами обочину дороги и стояли на коленях, с зажженными свечами. Под дождем они шли к автобусу, в котором стояла рака с мощами, чтобы только прикоснуться к ним. Молитвенное предстательство преподобного не посрамит тех надежд, которые возлагает на него православный народ. И не случайно, что именно в прошлом году были обретены его святые мощи – в то трудное время, когда злоба и противостояние так бурно проявляли себя. Преподобный Серафим напомнил нам о необходимости стяжания мирного духа, который будет умиротворять людей, помогать переживать испытания»[237].

До конца своих дней Патриарх Алексий II напоминал людям, что Церковь – это не просто место, куда священники ходят «на работу», а то, без чего невозможно прожить. Эта позиция позволяла Предстоятелю избегать конфликтов как внутри Церкви, так и снаружи.

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II.

В. Ходаков

Так, например, в середине 90-х годов Патриарху, с одной стороны, удалось обуздать радикальные течения внутри некоторых приходов, с другой – постоянно напоминать о важности религиозного образования и катехизации для пастырей и мирян. Кроме того, Патриарх Алексий был противником крайних церковных реформ, например сокращения времени служения литургии: «Мысль о „слишком продолжительной“ литургии не может возникнуть у человека, который, произнося со священником слова молитвы перед причащением: „Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими“, ощущает себя участником Тайной Вечери и слышит голос Спасителя: сие есть Тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание (Лк. 22: 19); сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов (Мф. 26: 28)»[238].

Также осторожно Патриарх Алексий относился и к участию Церкви в политике. С одной стороны, он неоднократно говорил о том, что власти должны заботиться о людях, особенно стариках, детях и инвалидах, с другой – напоминал, что Церковь находится вне политики: «Попытки втянуть отдельных священнослужителей в политическую борьбу были всегда, не прекращаются они и сегодня. Обострение приходится на период выборов Президента России, депутатов Государственной Думы, глав администраций республик, краев, областей, городов. Мы знаем об этом и принимаем все меры, дабы решительно пресекать эти недостойные порядочных христиан попытки расколоть нашу Церковь по политическому признаку»[239].

Эта взвешенная позиция Предстоятеля Русской Православной Церкви принесла свои добрые плоды: в конце 90-х – начале 2000-х годов новая модель церковно-государственных отношений наконец была выработана. В принятом на Архиерейском Соборе документе «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви» звучали следующие слова:

«Нельзя понимать принцип светскости государства как означающий радикальное вытеснение религии из всех сфер жизни народа… Этот принцип предполагает лишь известное разделение сфер компетенции Церкви и власти, невмешательство их во внутренние дела друг друга.

Церковь не должна брать на себя функции, принадлежащие государству: противостояние греху путем насилия, использование мирских властных полномочий, принятие на себя функций государственной власти, предполагающих принуждение или ограничение. В то же время Церковь может обращаться к государственной власти с просьбой или призывом употребить власть в тех или иных случаях, однако право решения этого вопроса остается за государством.

Государство не должно вмешиваться в жизнь Церкви, в ее управление, вероучение, литургическую жизнь, духовническую практику и так далее, равно как и вообще в деятельность канонических церковных учреждений, за исключением тех сторон, которые предполагают деятельность в качестве юридического лица, неизбежно вступающего в соответствующие отношения с государством, его законодательством и властными органами. Церковь ожидает от государства уважения к ее каноническим нормам и иным внутренним установлениям»[240].

Речь шла о поддержке государством традиционных для России конфессий, в том числе о сотрудничестве светской власти с Русской Православной Церковью при невмешательстве в ее внутренние дела.

При этом и Церковь настаивает на своей независимости от государства. Так, в тех же «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви» прямо говорится о праве православных христиан давать нравственную оценку тем или иным действиям государственной власти. В крайних случаях Церковь может даже призвать своих чад к мирным формам гражданского неповиновения[241].

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II в Кижах.

Фото 1992 г.

За время патриаршества Алексия II Русская Церковь смогла не только в разы увеличить число действующих храмов, но и сделала все возможное, чтобы православные христиане могли бы донести свои пожелания до светской власти и активно участвовать в жизни страны. Появились православные школы и вузы, в светских школах удалось ввести курс «Основы религиозной культуры и светской этики», в рамках которого преподаются и Основы православной культуры.

Наконец, Патриарху Алексию II удалось практически невозможное – объединить Русскую Православную Церковь в России и за ее пределами. 17 мая 2007 года в Москве в Храме Христа Спасителя Предстоятелем РПЦ МП и Первоиерархом РПЦЗ митрополитом Лавром был подписан Акт о каноническом общении Русской Православной Церкви за границей с Русской Православной Церковью Московского Патриархата.

На этом моменте исторического воссоединения двух частей единой Церкви мы и закончим свое повествование: ведь исторические книги не пишутся о современности. Преодоление одного из самых болезненных расколов XX века – заслуга и патриарха Алексия II, и митрополита Лавра, и свидетельство того, что там, где действует Святой Дух и любовь, могут происходить настоящие чудеса, причины которых не в состоянии объяснить историк.

Впрочем, о мистическом опыте Церкви нужно писать совершенно другую книгу.

Послесловие

Живая жизнь, а не «религия ксерокса»

Любая книжка по истории неизбежно упирается в проблему толкования прошлого и оценки современности. Любой человек пристрастен – у него есть свои «любимцы» и те, чей опыт он не воспринимает, не принимает, а иногда и не понимает.

Историк, по выражению Марка Блока, всегда ищет человеческие следы. Но любой читатель детективов знает, что даже гениальный сыщик не может расследовать все преступления в городе. Шерлок Холмс иногда отказывал своим клиентам, и те должны были сами решать свои загадки.

Точно так же и историк имеет право остановиться и сказать: «Я не могу интересоваться всеми темами одновременно. Я не могу написать полную и исчерпывающую историю Церкви».

Невозможно рассказать о христианстве на трехстах страницах текста, но историк способен дать читателю направление для собственных поисков. В своей книге я попытался показать, что история христианства – это не набор готовых ответов, а скорее набор загадок и поводов для раздумий. Почему крестоносцы так и не смогли объединиться? Была ли «Декларация» митрополита Сергия (Страгородского) спасением Русской Церкви или же преступным компромиссом? Почему православные и католики в ХI веке не смогли договориться? Вот лишь малая часть тех загадок, которыми богато наше прошлое.

Еще больше острых вопросов затаилось в нашей современности. Двадцать лет свободы Церкви – чем они запомнились? Неужели лишь спорами о языке богослужения, попытками воссоздать в наши дни некие «идеальные модели» жизни и благочестия, скопированные из прошлых веков, или попытками построить православные детские сады, школы, институты, рабочие места, роддома, больницы и кладбища?

Митрополит Антоний Сурожский однажды сказал, что попытка православных уйти из мира и создать для себя маленькую уютную «область для своих» свидетельствует не о силе Церкви, а о ее слабости. Христианин должен рассказывать о Христе окружающим, а не приглашать их вступить в закрытый элитарный клуб «только для православных». К сожалению, за последние двадцать лет мы, христиане, не всегда следовали этому совету.

Сейчас Русская Церковь уже не может быть такой же, какой была в XIX веке или в допетровскую эпоху. Любые призывы вернуться в прошлое или жить так, как жили в Византии или в Древней Руси, обречены на провал.

Православие – это не «религия ксерокса». Христиане не достают из своего прошлого ответы на все вопросы. Они изучают следы. Следы присутствия Бога, следы святости, следы любви.

История предлагает нам эффективные методики поиска, но только от человека зависит то, как он ими воспользуется. Надеюсь, что эта книга поможет не только полюбить историю нашей Церкви, но и найти ответы на острые вопросы, которые стоят перед христианами в наши дни.

Список литературы: авторские рекомендации

Один из великих французских историков рассказывал о любителе прошлого, который пять дней работал в какой-то фирме, а выходные посвящал своей страсти – исторической науке. Этот человек называл себя «воскресным историком».

Многие читатели, как и сам автор этой книги, не являются профессиональными историками, но при этом любят искать следы человека в истории Церкви, страны или искусства. В этом увлекательном путешествии читателю помогут монографии, список которых я предлагаю ниже.

Почти все они есть в Интернете. Когда я писал эту книгу, то специально использовал те работы и статьи, которые читатель легко может найти сам. К счастью, сейчас доступны и творения древних историков, и монографии современных авторов, и многое-многое другое. Так что тот, кто заинтересовался прошлым христианства, сможет самостоятельно провести свое расследование, открыв для себя чудесный мир Античности, Средневековья, Нового времени или XX века.

В каждой главе я давал сноски на литературу, которые не буду повторять здесь, а потому список будет не слишком большим. Как читатель уже понял, я очень люблю французскую школу «Анналов», а потому многие общие монографии по тому или иному периоду будут связаны с этим течением в исторической науке. Список в конце книги не дублирует, а лишь дополняет ссылки на монографии, упоминаемые в каждой главе. Некоторые особо важные работы я упоминаю и здесь.

Античность

Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви (любое издание).

Гаспаров М.Л. Капитолийская волчица. Рим до Цезарей (любое издание).

Грималь Пьер. Цивилизация Древнего Рима. – Екатеринбург: У-фактория, 2008.

Шмеман Александр, протоиерей. Исторический путь Православия (любое издание).

Зелинский Ф.Ф. Соперники христианства. – СПб.: Алетейя, 1995.

Византия

Карташев А.В. Вселенские Соборы (любое издание).

Каждан А.П. Византийская культура (X – XII вв.). – СПб.: Алетейя, 2006.

Норвич Джон. История Византии. – М.: АСТ, 2010.

Гийу Андре. Византийская цивилизация. – Екатеринбург: У-фактория, 2007.

Европейское Средневековье

Жак Ле Гофф. Рождение Европы. – М.: Александрия, 2007.

Жак Ле Гофф. Цивилизация средневекового Запада (любое издание).

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры (любое издание).

Блок Марк. Феодальное общество (любое издание).

Блок Марк. Короли-чудотворцы (любое издание).

Древняя Русь

Карташев А.В. Лекции по истории Русской Церкви (любое издание).

Ключевский В.О. Курс русской истории (любое издание).

Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы (любое издание).

Зеньковский С.А. Русское старообрядчество (любое издание).

Синодальный период

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века) (любое издание).

XX век

Верт Н. История советского государства. 1900 – 1991 гг. (любое издание).

Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь в XX веке. – М.: Вече, 2010.

Список источников

82-е правило VI Вселенского Собора // Сайт «Канон». Свод законов Православной Церкви: www.agioskanon.ru

VI новелла Юстиниана. Преамбула // Вестник ПСТГУ I: Богословие. Философия 2007. Вып. 17.

Аверинцев С.С. Мы и наши иерархи // София-Логос. Словарь. – Киев: Дух и литера, 2006.

Аверинцев С.С. Почему Евангелие не биография // Православная библиотека сайта «Азбука веры»: www.azbyka.ru

Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. Гл. XLI, разд. 11‒13.

Амвросий Медиоланский. Письмо XVIII. Разд. 7 // Святитель Амвросий Медиоланский. Собрание творений. Т. 1. – М.: ПСТГУ, 2012.

Аммиан Марцеллин. Римская история. Кн. XXVII, 3, 11–12.

Антоний (Блум), митр. Сурожский. Без записок (автобиографический рассказ) // О встрече // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: www.mitras.ru

Антоний (Блум), митр. Сурожский. Берегитесь, братья мои, священники! (митрополит Сурожский Антоний о злоупотреблениях в духовнической практике) // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: www.mitras.ru

Антоний (Блум), митр. Сурожский. Дом Божий: три беседы о Церкви // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: www.mitras.ru

Антоний (Блум), митр. Сурожский. По поводу выражения «неразделенная Церковь» // Беседы о вере и Церкви. – М., 1991.

Антоний (Блум), митр. Сурожский. Подвижничество // Труды. Кн. 2. Ч. III. Евангелие в жизни. – М.: Практика, 2012.

Арсений, архиеп. Элассонский. Труды и странствование смиренного Арсения, архиепископа Элассонского, и повествование об установлении московского патриаршества // Электронная библиотека «Восточная литература»: www.vostlit.info

Архимандрит Порфирий Успенский. Путешествие по Египту и в монастыри святаго Антония Великаго и преподобнаго Павла Фивейскаго в 1850 году. Цит по: Сидоров А.И. Ч. 2. Возникновение монашества. Гл. I. Монашество на христианском Востоке в IV – начале V в. // Древнехристианский аскетизм и зарождение монашества // Электронная библиотека «Предание.ру»: predanie.ru

Балашов Н., прот. На пути к литургическому возрождению. – М., 2001.

Беглов А. Церковное подполье в СССР. В поисках «безгрешных катакомб». – М.: Арефа, 2008.

Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 3. Раздел «Юридические основания гонений на христиан» // Лекции по истории Древней Церкви. – СПб., 1913.

Васильева О., Зайцев А. Христиане не могли не защищать свои святыни, хотя силы были неравными [интервью] // Интернет-журнал «Религия и СМИ»: www.religare.ru

Васильева О., Зайцев А. Романтик Хрущев и его «церковная реформа» [интервью] // Сайт журнала «Фома»: www.foma.ru

Геростергиос А. Юстиниан Великий – император и святой. – М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2010.

Голубцов С., протодьяк. Церковная Московия в 1935–1965 годах // Церковно-исторический вестник. 2004. №11. М.: Издание общества любителей церковной истории.

Губонин М.Е. Акты святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917‒1943. – М.: ПСТБИ, 1994.

Декларация митрополита Сергия (Страгородского) / Послание заместителя Патриаршего Местоблюстителя, митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского) и временного при нем Патриаршего Священного Синода. 1927 г. // Церковно-научный центр «Православная энциклопедия»: www.sedmitza.ru

Декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви // Сайт Конституции Российской Федерации: www.constitution.garant.ru

Деревенский Б.Г. Иисус Христос в документах истории. – СПб.: Алетейя, 2010.

Диль Шарль. Византийские портреты. – М.: Искусство, 1994.

Евангелие детства Спасителя. Версия Б. 2.1-3 // Деревенский Б.Г. Иисус Христос в документах истории. – СПб.: Алетейя, 2010.

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни // Библиотека православного христианина «Благовещение»: www.wco.ru

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: По страницам воспоминаний. – М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2007. – (Серия «Духовное наследие русского зарубежья»).

Евсевий Кесарийский. Церковная история.

Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина.

Еланская А.И. Изречения египетских отцов. – СПб.: Алетейя, 2001.

Житие и хождение Даниила, игумена Русской земли / пер. М.А. Веневитинова.

Житие Феодосия Печерского / пер. О.В. Творогова // Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН: www.lib.pushkinskijdom.ru

Жоффруа де Виллардуэн. Завоевание Константинополя. – М.: Наука, 1993.

Зайцев А. Маяковский против Церкви: тарахтящий таран // Интернет-журнал «Нескучный сад»: www.nsad.ru

Зеньковский С.А. Русское старообрядчество. – М.: Квадрига, 2009.

Иванов С.А. Византийское миссионерство. Можно ли из варвара сделать христианина. – М., 2003.

Игнатий Богоносец. Послание к магнезийцам. Гл. 4 // Православное учение о церковной иерархии: Антология святоотеческих текстов / сост. прот. А. Задорнов. – М.: Изд-во Московской Патриархии Русской Православной Церкви, 2012.

Иларион (Алфеев), архиеп. Миссия в миру [интервью] // Журнал «Эксперт». 15 июня 2009. №23 (661) // Эксперт Online: www.expert.ru

Именной высочайший указ, данный Сенату, «Об укреплении начал веротерпимости» (17 апреля 1905 г.) // Полное собрание законов Российской империи: Собр. 3-е. T. XXV: 1905. СПб., 1908. С. 237–238. – Викитека. Сводная библиотека: www.ru

Иустин Философ и мученик. Творения. – М.: Паломник, 1995.

Иустин Философ. Апология I.

Иустин Философ. Апология II.

Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 2. // Электронная библиотека «Предание.ру»: www.predanie.ru

Карташев А.В. Вселенские Соборы. – М.: Республика, 1994.

Карташев А.В. Соединение Церквей в свете истории // А.В. Карташев. Церковь, история, Россия [сборник]. – М.: Пробел, 1996.

Кашеваров А.Н. Православная Российская Церковь и советское государство (1917‒1922). – М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2005.

Кечкин И., свящ. Св. Оптат, епископ Милевитский, и приписываемые ему проповеди // Научный богословский портал «Богослов»: www.bogoslov.ru

Конгар Ив. Девять веков спустя. Заметки о восточной схизме. – Киев: Дух и литера, 2011.

Краткий отчет о том, что проделали послы Святого Римского и Апостольского Престола в Царствующем Граде (приписываемый кардиналу Гумберту, епископу Сильва-Кандиды) // Библиотека Uno Fides: www.unavoce.ru

Курляндский И.А. Сталин, власть, религия. – М.: Кучково поле, 2011.

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. – Екатеринбург: У-фактория, 2005.

Лихачев Д.С. Повесть временных лет. – СПб.: Наука, 1996. – (Серия «Литературные памятники»).

Маалуф А. Крестовые походы глазами арабов // Библиотека Гумер – гуманитарные науки: www.gumer.info

Мазырин А., иер. Высшие иерархи о преемстве власти в Русской Православной Церкви в 1920–1930-х годах. – М.: ПСТГУ, 2006.

Мартирий святого Виктора // Еланская А.И. Изречения египетских отцов. Памятники литературы на коптском языке. – СПб.: Алетейя, 2001.

Мецгер Б.М. Канон Нового Завета. – М.: ББИ, 2008.

Мулен Лео. Повседневная жизнь средневековых монахов Западной Европы (X–XV вв.). – М.: Молодая гвардия, 2002.

Норвич Дж. История папства. – М.: АСТ, 2014.

О святых мощах. Сборник материалов /сост. Долгинов М. – М.: Государственное изд-во политической литературы, 1961.

Обозный К.П. История Псковской православной миссии 1941‒1944. – М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2008.

Основы социальной концепции Русской Православной Церкви // Материалы Архиерейского собора 2000 года // Официальный сайт Московского Патриархата: www.patriarchia.ru

отчет председателя совета по делам Русской Православной Церкви при СНК СССР г.г. карпова о приеме Председателем СНК СССР И. В. Сталиным иерархов Русской Православной Церкви // Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941‒1945 гг. – М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2009.

Пабст Гельмут. Дневник немецкого солдата. Военные будни на Восточном фронте. 1941–1943. – М.: Центрполиграф, 2004.

Павел Алеппский. Путешествие Антиохийского Патриарха Макария в Москву в XVII веке // Сайт «Восточная литература»: www.vostlit.info

Письма Плиния Младшего.

Письмо А. Солженицына Патриарху всея Руси Пимену и ответ Сергея Желудкова // «Хроника текущих событий». Май 1972. №25.

Письмо В.И. Ленина членам Политбюро о событиях в г. Шуе и политике в отношении Церкви. 19 марта 1922 г. [Электронный ресурс] // Проект «Исторические материалы»: www.istmat.info

Повесть о Новгородском белом клобуке // Сайт Софийского кафедрального собора Великого Новгорода: www.saintsofianovg1.ortox.ru

Повесть о Новгородском белом клобуке. – М., 1985.

Подскальски Герхард. Христианство и богословская литература Киевской Руси. – СПб.: Византиноростика, 1996.

Послания старца Филофея / подготовка текста, пер. и ком. В.В. Колесова // Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН: www.lib.pushkinskijdom.ru

Постановление ВЦИК, СНК РСФСР от 08.04.1929 «О религиозных объединениях» // Сейчас.ру: бизнес и власть: www.lawmix.ru

Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси. – СПб., 1913.

Прокопий Кесарийский. Тайная история.

Прокопович Феофан. Сочинения / под ред. И.П. Еремина. – М.‒Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961.

Ранович А.Б. Симмах // Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства. – М., Изд-во политической литературы, 1990.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году // Сайт «Военная литература»: www.militera.lib.ru

Робер де Клари. Завоевание Константинополя. – М.: Наука, 1989.

Розанов В.В. Бегство из духовного сословия // Журнал «Новый Путь». 1904. № 8. С. 249‒251. // Сайт «Литература и жизнь»: www.dugward.ru

Русская Православная Церковь. XX век. Беглов А.Л., Васильева О.Ю., Журавский А.В. и др. – М. : Изд-во Сретенского монастыря, 2015. – Цит. по электронной версии на сайте «Православие.ру»: www.pravoslavie.ru

Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: сборник документов/сост. Васильева О.Ю., Кудрявцев И.И., Лыкова Л.А. – М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2009.

Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991): материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью в 2 т. Т. 2/ сост. Г. Штриккер. – М.: Пропилеи, 1995.

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917‒1941: Документы и фотоматериалы. – М.: Изд-во Библейско-богословского института св. апостола Андрея, 1996.

Рыбас С. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2009. – (Cерия ЖЗЛ).

Савва (Тутунов), игум. Епархиальные реформы. – М, 2011.

Саввотеева Н.В. Экономическое положение сельского духовенства в начале XX века // Журнал «Вопросы истории». 2008. №11.

Сводка вскрытий «мощей», произведенных по почину трудящихся в пределах Советской России в 1918, 1919 и 1920 гг. // Отчет VIII (ликвидационного) Отдела Народного Комиссариата Юстиции VIII Всероссийскому съезду Советов // Библиотека Якова Кротова: www.krotov.info

Сергий (Страгородский), митр. О полномочиях Патриаршего Местоблюстителя и его заместителя // Журнал Московской Патриархии в 1931‒1935 годы (1931 г., № 1). – М.: Издательский совет Русской Православной Церкви, 2001.

Сергий (Страгородский), митр. Письмо «О нуждах Православной Церкви в СССР» // Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917‒1941. – М.: Изд-во Библейско-богословского института св. апостола Андрея, 1996.

Светоний. Жизнь 12 цезарей.

Сидоров А.И. Древнехристианский аскетизм и зарождение монашества. – М.: Паломник, 1998.

Слово о законе и благодати митрополита Илариона / пер. А. Белицкая // Православная библиотека сайта «Азбука веры»: www.azbyka.ru

Слово об осуждении еретиков Иосифа Волоцкого // Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН: www.lib.pushkinskijdom.ru

Соколов И. Состояние монашества в Византийской Церкви с половины IX до начала XII века. Опыт церковно-исторического исследования. – Казань, 1894.

Солженицын А.И. Великопостное письмо // Официальный сайт «Александр Исаевич Солженицын»: www.solzhenicyn.ru

Сталин И. Головокружение от успехов. 2 марта 1930 г. // Сочинения в 16 т. Т. 12. // Хронос: всемирная история в Интернете: www.hrono.ru

Сурков С.А. Митрополит Николай (Ярушевич). – М.: Издание любителей церковной истории, 2012.

Тацит. Анналы.

Тертуллиан. Апологетик.

Федоров В.А. Русская Православная Церковь и государство. Синодальный период. 1700–1917. – М.: Русская панорама, 2003.

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. – М., 1991.

Фирсов С.Л. Время в судьбе. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский). – СПб.: Статис, 2005.

Фирсов С.Л. Русская Церковь накануне перемен (конец 1890-х – 1918 г.). – М., 2002.

Фульхерий Шартрский. Иерусалимская история (деяния франков, совершивших паломничество в Иерусалим) // Электронная библиотека «Восточная литература»: www.vostlit.info

Цыпин В., прот. История Русской Церкви // Церковно-научный центр «Православная энциклопедия»: www.sedmitza.ru

Чехов А.П. Кошмар // Фундаментальная электронная библиотека «Русская литературы и фольклор»: www.feb-web.ru

Чехов А.П. Архиерей: рассказ // Полн. собр. соч. и писем в 30 томах. Т. 10. – М.: Наука, 1986.

Шевцова В. Православие в России накануне 1917 года. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2010.

Шкаровский М.В. Крест и свастика. Нацистская Германия и Православная Церковь. – М.: Вече, 2007.

Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. – М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2005.

Эллис Джейн. Русская Православная Церковь: согласие и инакомыслие/пер. с анг. прот. Георгия Сидоренко // Библиотека Якова Кротова: www.krotov.info

Об авторе

Зайцев Андрей Николаевич родился в 1978 году в Москве. Окончил филологический факультет и аспирантуру МПГУ. Специалист по древнерусской агиографии, публицист. Выпускающий редактор сайта журнала «Фома», автор книг «Жития святых. Путеводитель», «Митрополит Сурожский Антоний. Жизнь. Творчество. Миссия». Автор публикаций на исторические темы в различных изданиях («Фома», «Татьянин день», «Нескучный сад», «НГ-Религии», «Вода живая», «Православие и мир»).

Примечания

1

См.: 1 Кор. 12: 27.

2

См.: Ин. 5: 39.

3

В 1970 г. отец Александр Шмеман был возведен в сан протопресвитера. Книга «Исторический путь Православия» была впервые издана в 1954 г. – Ред.

4

Цит. по: Иустин Философ и мученик. Творения. М.: Паломник, 1995. С. 371–384.

5

Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 3. СПб., 1913. С. 193.

6

См.: Ин. 10 :11.

7

Там же. 1: 29.

8

82-е правило VI Вселенского Собора // Сайт «Канон». Свод законов Православной Церкви: www.agioskanon.ru

9

SATOR

AREPO

TENET

OPERA

ROTAS

10

См.: Лк. 9: 27.

11

См.: Мф. 24: 14.

12

См.: Деян. 11: 1‒18.

13

Тацит. Анналы. XV, 44.

14

Светоний. Жизнь 12 цезарей. VI, 16. Цит. по: Иисус Христос в документах истории / сост., ст. и ком. Б.Г. Деревенского. 6-е изд., испр. и доп. СПб., Алетейя, 2010. С. 88.

15

Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 2.

16

Там же.

17

Письма Плиния Младшего. Кн. Х. Письмо 96.

18

Там же. Письмо 97.

19

См.: Деян. 7: 55‒60.

20

Мартирий святого Виктора// Еланская А.И. Изречения египетских отцов. Памятники литературы на коптском языке. СПб.: Алетейя, 2001. С. 263–287.

21

См.: Евсевий Кесарийский. Церковная история. Кн. 9.

22

Иустин Философ. Апология I, IV.

23

Там же. VII.

24

«Если же кто станет доносить в суд на какого-либо из таких (христиан. – А.З.) потому только, что он такой, то тот, на кого доносится, да будет свободен от обвинения, хотя бы и оказалось, что он из таких, а доноситель будет подвергнут наказанию» (Иустин Философ. Апология I, LXX).

25

«Когда производите следствие по делу какого-либо преступника, то вы произносите приговор не тотчас после того, как он объявит себя человекоубийцею, или святотатцем, или кровосмешником, или общественным врагом, но после того, как узнаете свойство преступления, число, место, образ, время, свидетелей, соучастников. С нами ничего такого не делают, хотя должно было бы расследовать все то, в чем ложно обвиняют нас, а именно: сколько каждый из нас пожрал умерщвленных детей? сколько при погашенных свечах уже совершил кровосмешений? какие были при этом повара, какие собаки? О, какая честь была бы судье, если бы он открыл того, который пожрал уже сотню младенцев!» (Тертуллиан. Апологетик. II, 4–5).

26

«Откуда такое помрачение, что вы не поразмыслите о том, что должно более верить тому, кто сознается по доброй воле, чем тому, кто отрекается по принуждению? Принужденный к отречению разве искренне и по убеждению отречется? И освобожденный разве не может посмеяться тут же пред самым трибуналом над вашею ненавистью, сделавшись опять христианином?» (Тертуллиан. Апологетик. II, 17).

27

Тертуллиан. Апологетик. XIV, 1.

28

«Далее в тексте Тертуллиан изящно и убедительно говорит о том, почему сравнение императора с Богом недопустимо, и даже больше – было бы оскорбительным для земного владыки: «…поставляя величие царя ниже величия Бога, я вверяю его Богу, Которому одному только и подчиняю его. Я подчиняю его Тому, с Кем не равняю. Ибо я не буду называть императора Богом или потому, что не умею лгать, или потому, что не дерзаю смеяться над ним. Если он человек, то человеку подобает уступить Богу. Достаточно ему носить имя императора. Велико и это имя, дарованное ему Богом, что он блестит такою славою, что ему нужно напоминать, что он человек… Он больше становится от того, что его призывают не называть себя Богом» (Тертуллиан. Апологетик. XXXIII).

29

у нас другая, большая нужда молиться за императоров, также за всякий род власти и за римское государство. Мы знаем, что предстоящая всему земному шару величайшая катастрофа и самый конец мира, грозящий страшными бедствиями, замедляется римскою властью. Мы не хотим испытать этой катастрофы и этого конца, и потому когда молимся об отсрочке этого, то этим самым содействуем продолжению римского государства» (Тертуллиан. Апологетик. XXXII).

30

Иванов С.А. Византийское миссионерство. Можно ли из варвара сделать христианина. М., 2003. С. 25.

31

См.: Деян. 6: 2–6.

32

«Итак, надобно не только называться, но и быть христианами, тогда как некоторые на словах признают епископа, а делают все без него. Такие, мне кажется, недобросовестны, потому что не вполне по заповеди делают собрания» (Игнатий Богоносец. Послание к магнезийцам. Гл. IV // Православное учение о церковной иерархии: Антология святоотеческих текстов / cост. прот. А. Задорнов. М.: Изд-во Московской Патриархии Русской Православной Церкви, 2012. С. 110).

33

«Дамас и Урсин горели жаждой захватить епископское место. Партии разделились, и борьба доходила до кровопролитных схваток и смертного боя между приверженцами того и другого. Не имея возможности ни исправить их, ни смягчить, Вивенций был вынужден удалиться за город. В этом состязании победил Дамас благодаря усилиям стоявшей за него партии. В базилике Сицинина, где совершаются отправления христианского культа, однажды найдено было 137 трупов убитых людей, и долго пребывавшая в озверении чернь лишь исподволь и мало-помалу успокоилась» (Аммиан Марцеллин. Римская история. Кн. XXVII, 3, 11–12).

34

Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Т. 3. Раздел «История Церкви в период Вселенских Соборов».

35

Он же Евсевий Кесарийский. Прозвище «Евсевий Памфил» дословно означает «друг Памфила» и, как предполагают, дано было отцу христианской истории из-за его близости к пресвитеру Памфилу Кесарийскому – крупнейшему богослову своего времени.

36

Игнатий Богоносец. Послание к ефесянам. Гл. VI // Православное учение о церковной иерархии… С.108.

37

См.: Евсевий Кесарийский. Церковная история. Кн. 10, ч. 5, разд. 5.

38

«Констанций попросил послов великого василевса лично взглянуть на его богатство и о том, что они увидят, приказал донести василевсу. „Все это собрал я теперь к себе, – говорил он, – а прежде хранил деньги у их владельцев, как у верных казначеев"» (Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. Гл. 14).

39

Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. Гл. 28.

40

«Оно имело следующий вид: на длинном, покрытом зо́лотом копье была поперечная рея, образовавшая с копьем знак креста. Сверху на конце копья неподвижно лежал венок из драгоценных камней и золота, а на нем символ спасительного наименования: две буквы показывали имя Христа, обозначавшееся первыми чертами, из середины которых выходило „ХР". Эти буквы василевс впоследствии имел обычай носить и на шлеме. Потом на поперечной рее, прибитой к копью, висел тонкий белый плат – царская ткань, покрытая различными драгоценными камнями и искрившаяся лучами света. Часто вышитый золотом, этот плат казался зрителям невыразимо красивым; вися на рее, он имел одинаковую ширину и длину. На прямом копье, которого нижний конец был весьма длинен, под знаком креста при самой верхней части описанной ткани висело сделанное из золота грудное изображение боголюбивого василевса и его детей» (Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. Гл. 31).

41

Евсевий Кесарийский. Церковная история. Кн. 10, ч. 5, разд. 8.

42

Подробнее о Вселенских Соборах и их значении для Церкви можно прочитать в книге: Карташев А.В. Вселенские Соборы.

43

Евсевий Кесарийский. Жизнь Константина. Гл. 62.

44

В сокращенном виде статья автора об Амвросии Медиоланском была опубликована в интернет-издании «Нескучный сад» в декабре 2012 года. См.: Зайцев А. Святитель Амвросий Медиоланский: епископ, который умел спорить // Интернет-журнал «Нескучный сад»: www.nsad.ru.

45

О жизни и творениях Оптата Африканского известно очень немногое. Некоторое представление о нем можно получить, например, из статьи священника Ивана Кечкина: Кечкин И., свящ. Св. Оптат, епископ Милевитский, и приписываемые ему проповеди // Научный богословский портал «Богослов»: www.bogoslov.ru

46

«Квинт Аврелий Симмах (ок. 340–402). Был родом из знатной и богатой семьи, в течение многих лет был руководителем сената, занимал высшие должности – консула (391 г.), префекта столицы, проконсула Африки; за свою долгую политическую карьеру (первую должность получил в 365 г.) он выполнил по поручению императоров и сената ряд ответственных политических и дипломатических поручений. Его изысканное красноречие создало ему широкую известность и вне круга чиновной знати, к которой он принадлежал по рождению и по положению. Его письма и речи, написанные с восточной цветистостью, с нарочитой отрывистостью и туманностью изложения, производили большое впечатление на современников и были изданы вскоре после смерти автора. До нас дошло обширное собрание его писем и докладных записок (relationes) и отрывки из речей» (Ранович А.Б. Симмах // Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства. М.: Изд-во политической литературы, 1990. С. 450).

47

Ранович А.Б. Симмах. С. 452.

48

Там же. С. 453.

49

Там же.

50

Там же.

51

Амвросий Медиоланский. Письмо XVIII. Разд. 6 // Святитель Амвросий Медиоланский. Собрание творений. Т.1. М.: ПСТГУ, 2012. Еще дальше святитель пишет такие слова: «Рим не поручал язычникам ее (речь в защиту святынь. – А.З.) произносить. Напротив, он обращается к ним с совсем иными словами. Для чего, – говорит он, – вы ежедневно обагряете меня кровью, принося в жертву целые стада невинных животных? Не в гаданиях по внутренностям, а в доблести воинов залог вашей победы (Амвросий Медиоланский. Письмо XVIII. Разд. 7).

52

Амвросий Медиоланский. Письмо XVIII. Разд. 7.

53

«Если сегодня какой-либо языческий император, которого на самом деле нет, воздвиг бы алтарь идолам и заставил бы к нему собрать христиан, чтобы они участвовали в жертвоприношениях, чтобы дыхание и уста верующих были переполнены пеплом с алтаря, сажей святотатства, чадом пожарища, и в той курии произнес бы решение, что поклявшиеся у алтаря идолов были бы вынуждены таким образом согласиться с этим решением (по этой же причине они объясняют расположение алтаря, чтобы благодаря их клятве, как они сами думают, каждое заседание действовало бы на общую пользу, хотя курия уже большим числом наполнена христианами), христианин, которого принудили бы прийти в сенат для исполнения такой воли, должен посчитать это гонением» (Амвросий Медиоланский. Письмо XVII. Разд. 9).

54

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 263.

55

По слову того же Карташева, «Рим не понимал значения Соборов иначе как только в качестве торжественных присоединений к уже высказанному папскому голосу. Легаты имели прямую инструкцию – не допускать догматических дискуссий» (Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 267).

56

«Во всем последуя определениям святых отец и признавая читаемое ныне правило ста пятидесяти боголюбезнейших епископов, бывших в Соборе (II Вселенском Соборе. – А.З.) во дни благочестивыя памяти Феодосия, в царствующем граде Константинополе, новом Риме, то же самое и мы определяем и постановляем о преимуществах Святейшей Церкви того же Константинополя, нового Рима. Ибо престолу ветхого Рима отцы прилично дали преимущества: поелику то был царствующий град. Следуя тому же побуждению, и сто пятьдесят боголюбезных епископов представили равные преимущества святейшему престолу новаго Рима, праведно рассудив: да град, получивший честь быть градом царя и синклита и имеющий равные преимущества с ветхим царственным Римом, и в церковных делах возвеличен будет подобно тому, и будет второй по нем» // Сайт «Канон». Свод законов Православной Церкви: www.agioskanon.ru

57

Часто вспоминают одну фразу преподобного Максима Исповедника, которую тот произнес после неоднократных попыток заставить его причаститься вместе с Константинопольским Патриархом-монофелитом: «Если вся вселенная начнет причащаться с Патриархом, я не причащусь с ним. Дух Святой анафематствовал чрез апостола даже ангелов, вводящих что-либо новое и чуждое проповеди (евангельской и апостольской)». Эти слова часто употребляли старообрядцы и другие раскольники, вырывая сказанное из контекста.

58

«Итак, чтобы быть еретиком, надо быть христианином или хотеть им быть! Иначе можно быть только либо язычником, либо отступником» (Антоний (Блум), митр. Сурожский. По поводу выражения «неразделенная Церковь» // Беседы о вере и Церкви. М., 1991).

59

Вот свидетельство епископа Порфирия (Успенского), посетившего в XIX веке пещеру святого Антония: «Чем ближе мы подходили к колыбели монашества, тем круче и стропотнее (кривее, извилистее. – Ред.) становилась стезя, ведущая к ней. Во многих местах надлежало взлезать с уступа на уступ и цепляться руками. Я четыре раза немного отдыхал на камнях. Жажда измучила меня. Чем более пью воду из кожаного меха, тем более сгораю и томлюсь от горечи во рту. Не понять бы мне, как столетний старец Антоний сходил и восходил по такому стропотному месту, если бы вера не сказала мне, что его носила всемощная благодать Божия» (Архимандрит Порфирий Успенский. Путешествие по Египту и в монастыри святаго Антония Великаго и преподобнаго Павла Фивейскаго в 1850 году. Цит. по: Сидоров А.И. Древнехристианский аскетизм и зарождение монашества. М.: Паломник, 1998. С. 220–222). В наши дни для паломников сооружена лестница почти в тысячу ступенек с перилами, но и по ней пройти путь к пещере Антония Великого очень непросто.

60

Сидоров А.И. Древнехристианский аскетизм и зарождение монашества. С. 123. Мы специально взяли пересказ жития святого Антония, написанный в XIX веке. Здесь каждое слово – это традиционный агиографический «топос» (общее место, шаблон), переходящий подчас из жития в житие.

61

«Они имеют в каждом монастыре отцов (игуменов), экономов, седмичных, слуг и настоятелей отдельно для каждого дома, так что в одном доме живут по сорок и более или менее братий, повинующихся одному настоятелю. В монастыре же одном, смотря по числу братий, бывает по тридцати или сорока домов; причем три или четыре дома соединяются в отдельную общину, частью для совместного выхода на работы, частью для очередных седмичных услуг. Кто первым вступил в монастырь, тот первым садится, первым встает, первым поет псалом, первым протягивает руку за столом, прежде других причащается в церкви. Внимание у них обращается не на возраст, а на образ жизни. В келиях они не имеют ничего, кроме исатия (рогожа, служащая постелью. – А.З.), двух лебитонариев (род одежды египетских монахов, не имеющей рукавов. – А.З.) и одного уже изношенного – для спанья или работы; имеют они также по льяному покрывалу, по два клобука, козью кожу, которую называют милотью, льняной пояс, башмаки да посох – спутник в дороге. Больные пользуются чрезвычайным уходом и пищею, приготовленною в полном изобилии; здоровые же отличаются способностью к большому воздержанию…» (Сидоров А.И. Древнехристианский аскетизм и зарождение монашества. С. 161).

62

«Когда при чтении актов Собора 448 г. прочитывалось требование к Евтиху, чтобы он признал две природы, взвинченные параваланы и монахи Варсумы кричали: „На костер Евсевия, сжечь его живьем! Рассечь надвое, разделяющих Христа надвое!"» (Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 251).

63

«Он (преподобный Макарий Египетский. – А.З.) говорил еще братьям о запустении Скита, говоря: «Когда вы увидите келию, выстроенную у болота, знайте, что запустение Скита приблизилось. Когда вы увидите деревья, – (оно) у порога келий. Когда вы увидите отроков, удалитесь с вашими милотями…» (Еланская А.И. Изречения египетских отцов. С. 77. Православному читателю этот сборник больше известен под названием «Древний Патерик»).

64

Соколов И. Состояние монашества в Византийской Церкви с половины IX до начала XII века. Опыт церковно-исторического исследования. Казань, 1894. С. 474. Цитата дана с небольшой стилистической правкой.

65

В качестве примера менее строгих пищевых запретов для европейских иноков можно привести правила употребления пива в средневековой Европе: «…в Клюни пиво пили без ограничений. Монахи аббатства Бек пили пиво вечером в Страстную Пятницу вопреки монашеским обычаям того времени (…) Сборник обычаев этого аббатства предусматривал, что должны делать монахи, если ночью они захотят пить (в Средние века для сохранения продуктов обычно использовалась соль). Монахи могли утолить жажду водой или пивом в трапезной, но никогда – вином. Показательно также, что столь подробный Эйнсхемский сборник обычаев не уточняет, какое количество пива позволительно, а довольствуется лишь тем, что рекомендует: надо пить только по необходимости, а не ради удовольствия. В бенедиктинском аббатстве в Трире во время поста выдавали по краюхе хлеба с солью и воду или пиво – на выбор. Сборник обычаев Корби сообщает о раздаче по два стакана пива бедным, садовникам и… келарю. Людовик Святой, не любивший пива, пил его перед Великим постом в целях умерщвления своей плоти. Он пытался несколько улучшить вкус пива, добавляя в него мед и тмин». (Мулен Лео. Повседневная жизнь средневековых монахов Западной Европы (X–XV вв.). М.: Молодая гвардия, 2002. С. 49).

66

Антоний (Блум), митр. Сурожский. Подвижничество // Труды. Кн. 2. Ч. III. Евангелие в жизни. М.: Практика. 2012.

67

Византийский историк и писатель Прокопий Кесарийский в IX главе своей книги «Тайная история» подробно рассказывает о молодости Феодоры со множеством непристойных подробностей, заканчивая это описание такими словами: « …когда кому-либо из более благопристойных людей случалось встретить ее на рынке, они отворачивались и поспешно удалялись от нее, чтобы не коснуться одежд этой женщины и таким образом не замарать себя этой нечистью» (Прокопий Кесарийский. Тайная история. IX, 25). Стоит заметить, что «Тайная история» была написана Прокопием после 20 лет госслужбы (не принесшей ему ни славы, ни богатства) с целью «рассказать об истинных причинах поступков и дел императора». Впрочем, хотя подлинные мотивы написания этого текста неизвестны, книга Прокопия Кесарийского остается важным источником сведений о жизни Юстиниана и его супруги.

68

Прокопий Кесарийский. Тайная история. VIII, 24.

69

«Те, кто еще не принял Святого Крещения, должны познать его, и, придя к другим членам своей семьи, они должны быть научены истинной вере христиан. Таким образом, научившись и честно отказавшись от прежних заблуждений, они должны получить искупительное Крещение. Если же они не повинуются этим правилам, то пусть узнают, что отныне они не смогут пользоваться никакими благами, предоставляемыми государством, но, будучи лишены всего, они будут оставлены в бедности и подвергнуты дальнейшему наказанию» (Кодекс Юстиниана I. II. 10. 1 // Геростергиос А. Юстиниан Великий – император и святой. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2010. С. 112).

70

См.: Асмус В.В., прот. История Церкви. Лекция 9. Церковно-научный центр «Православная энциклопедия»: www.sedmitza.ru (Новеллы Юстиниана также цит. по данному тексту. – Ред.).

71

«Мы указываем, что, если отныне кто-либо увезет девушку против ее воли, и силой заставит при себе остаться, и, не кормя ее надлежащим образом, будет присваивать себе доходы от ее проституции, такой человек должен быть арестован и приговорен к смерти». (Геростергиос А. Юстиниан Великий – император и святой. С. 271).

72

«Однажды после дождя вышел Он из дома, когда матери Его не было – ибо работала в поле, – и пошел к текущей воде. Сделав ямки, отвел воду и наполнил их водой. И сказал тогда: хочу, чтобы вода стала чистой и прозрачной. И тотчас так свершилось. Мимо проходил сын Анны, и, ударив по воде лозой, он разбрызгал воду. Повернувшись к нему, сказал Иисус: ты, безбожный и преступный, чем тебе навредили лужицы, что ты сделал их пустыми? Да не пойдешь ты дорогой своей и высохнешь, как твоя лоза. И тотчас тот упал замертво. Увидели это дети, игравшие вместе с Иисусом, подивились Ему и, убежав оттуда, сообщили отцу умершего. Он же, подбежав, увидел умершего и ушел, чтобы пожаловаться Иосифу» (Евангелие детства Спасителя. Версия Б. 2.1-3 // Деревенский Б.Г. Иисус Христос в документах истории. СПб.: Алетейя, 2010. С. 172).

73

Приведем только два определения слова «канон», важных в нашем контексте. Оба принадлежат исследователю Нового Завета Брюсу Мецгеру: 1. «Критерий или стандарт в самом широком смысле, с помощью которого можно определить правильность мнений или действий». 2. «Александрийские грамматисты называли каноном собрание классических сочинений, которые можно принять за образец благодаря чистоте языка» (Мецгер Б. М. Канон Нового Завета. М.: ББИ, 2008. С. 282–283).

74

«Авторитетно оно (свидетельство текста. – А.З.) и потому – канонично, ибо представляет собой прямое или косвенное апостольское свидетельство, на котором стоят все последующие свидетельства Церкви» (Мецгер Б.М. Канон Нового Завета. С. 251).

75

«Четыре биографии одного и то же лица нельзя поставить рядом и уравнять по своей ценности, их в той или иной форме свели бы в единое согласованное жизнеописание. Но четыре Евангелия, то есть четыре книги, чье содержание связано с верой, так согласовать нельзя: само их существо требует того, чтобы поставить их в один ряд. Вера в любом случае настоятельно требовала многих свидетельств» (Мецгер Б.М. Канон Нового Завета. С. 258).

76

Аверинцев С.С. Почему Евангелие не биография // Православная библиотека сайта «Азбука веры»: azbyka.ru

77

«Первоевангелие Иакова» пользовалось большой популярностью в восточных церквях. Оно успешно переписывалось и распространялось. Сохранились его сирийский, коптский и армянские переводы. В XII веке оно появилось на Руси под названием «Иаковлева повесть». (…) Хотя Церковь не включила этот апокриф в число канонических книг, она не объявила его также запрещенной книгой; о «Иаковлевой повести» отзывались как о писании, полезном для чтения» (Деревенский Б.Г. Иисус Христос в документах истории. С. 151).

78

«По-видимому, «Первоевангелие» компоновалось из различного материала. Для автора характерно вольное обращение с источниками, с каноническими текстами: он по своему усмотрению перетолковывает евангельские эпизоды, сознательно противоречит некоторым указаниям Святого Писания. Историческая ценность «Первоевангелия» очень невелика. В его основу, помимо новозаветных Евангелий от Матфея и Луки, положены христианские предания, возникшие уже не на иудейской, а на греческой (эллинистической) почве» (Деревенский Б.Г. Иисус Христос в документах истории. С. 151).

79

Деревенский Б.Г. Иисус Христос в документах истории. С. 154–155.

80

Мецгер Б.М. Канон Нового Завета. С. 268.

81

Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, через лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей. Негодных же и бабьих басен отвращайся, а упражняй себя в благочестии (1 Тим. 4: 1–2, 7).

82

См.: Конгар Ив. Девять веков спустя. Заметки о восточной схизме. Киев: Дух и литера, 2011.

83

Вот описание встречи игумена Даниила с латинским королем Балдуином I Иерусалимским: «И когда наступило семь часов дня субботнего, тогда пошел король Балдуин со своими войсками к Гробу Господню из дома своего. Все шли пешие. Король прислал в придворье монастыря Саввы и позвал игумена и монахов; они пошли к Гробу Господнему, и я, худой, пошел с ними. Пришли мы к королю и поклонились ему. Тогда и он поклонился игумену и всем монахам и повелел игумену монастыря Саввы и мне, худому, близ себя пойти, а другим игуменам и всем монахам повелел перед собой пойти, а войскам своим повелел сзади пойти» (Житие и хождение Даниила, игумена Русской земли / пер. М.А. Веневитинова).

84

Карташев А.В. Соединение Церквей в свете истории// А.В. Карташев. Церковь, история, Россия [сборник]. М.: Пробел, 1996. С. 284–285.

85

Норвич Дж. История папства. С. 130.

86

Там же. С. 131.

87

См.: Краткий отчет о том, что проделали послы Святого Римского и Апостольского Престола в Царствующем Граде (приписываемый кардиналу Гумберту, епископу Сильва-Кандиды) // Библиотека Uno Fides: www.unavoce.ru

88

«Подобно симонианам, они продают дар Божий (рукополагают в священный сан за деньги. – А.З.); подобно валезианам, оскопляют пришельцев и производят их не только в клириков, но даже и в епископов; подобно арианам, перекрещивают тех, кто уже был крещен во имя Святой Троицы, в особенности латинян; подобно донатистам, утверждают, что, за исключением лишь Церкви Греческой, Церковь Христова и подлинные Жертва и Крещение исчезли из всего мира» (Краткий отчет кардинала Гумберта, епископа Сильва-Кандиды).

89

См.: Фульхерий Шартрский. Иерусалимская история (Деяния франков, совершивших паломничество в Иерусалим). Разд. III // Электронная библиотека «Восточная литература»:www.vostlit.info

90

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. Екатеринбург: У-фактория, 2005. С. 176.

91

Деяния франков и прочих иерусалимцев / пер. на русск. и ком.: Т.Г. Мякин, Г.Г. Пиков, В.Л. Портных. Новосибирск: НГУ, 2010. Кн. 10, гл. 38. Чуть выше летописец говорит: «И там была такая бойня, что ноги наших были по лодыжки в их крови».

92

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. С. 178.

93

Интересно, что в мусульманских источниках милосердие Саладина трактуется как вынужденная мера. «Балеан (крестоносец из рода Ибелинов; командовал обороной Иерусалима во время штурма города войсками Саладина. – А.З.) настаивал на гарантии сохранения жизни, – рассказывает Ибн аль-Асир, – но Саладин не обещал ничего. Балеан старался смягчить его позицию, но всё было напрасно. Тогда он обратился к нему с такими словами: „О султан, да будет тебе известно, что в этом городе находится множество людей, число которых знает только Бог. Они не спешат участвовать в бою, ибо надеются, что ты сохранишь им жизнь, как ты это сделал для других; они любят жизнь и ненавидят смерть. Но если мы увидим, что смерть неизбежна, тогда, клянусь Богом, мы убьем наших детей и наших жен, мы сожжем все, что имеем, мы не оставим вам в качестве добычи ни одного динара, ни одного дирхема, ни одного мужчины и ни одной женщины, которых вы бы смогли увести в рабство. В заключение мы разрушим святыню Гроба Господня, мечеть аль-Акса и другие места; мы убьем пять тысяч мусульманских узников, находящихся у нас в плену, и потом уничтожим всех верховых и вьючных животных. И, наконец, мы выйдем и будем сражаться с вами не на жизнь, а на смерть. Никто из нас не умрет прежде, чем убьет многих из вас". (Маалуф А. Крестовые походы глазами арабов // Библиотека Гумер – гуманитарные науки: www.gumer.info

94

Вот описание величайших христианских святых, сделанное участником Крестового похода Робером де Клари: «Внутри этой церкви (Святой Софии. – А.З.) нашли много богатых святынь; там нашли два куска Креста Господня толщиной с человеческую ногу, а длиной около полутуазы (немного меньше метра. – А.З.) и потом там нашли железный наконечник от копья, которым прободен был наш Господь в бок, и два гвоздя, которыми были прибиты Его руки и ноги; а потом в одном хрустальном сосуде нашли большую часть пролитой Им крови; и там нашли также тунику, в которую Он был одет и которую с Него сняли, когда Его вели на гору Голгофу; и потом там нашли благословенный венец, которым Он был коронован и который имел такие острые колючки из морского тростника, как кончик железного шила. А потом нашли там часть одеяния Пресвятой Девы, и голову монсеньора св. Иоанна Крестителя, и столько других богатых реликвий, что я просто не смог бы вам их перечислить или поведать вам все по истине». (Робер де Клари. Завоевание Константинополя. М.: Наука, 1989. С. 59).

95

Робер де Клари. Завоевание Константинополя. С. 53.

96

Одной из самых популярных средневековых легенд была история про священника по имени Иоанн, которому удалось построить могущественное христианское царство в окружении язычников и мусульман. Некоторые считали, что государство пресвитера Иоанна находится в Индии (чему способствовали легенда о путешествии туда апостола Фомы), другие с надеждой смотрели на монголов Чингисхана (о связи пресвитера Иоанна с империей Чингисхана упоминает знаменитый путешественник Марко Поло). Первое известие о пресвитере Иоанне находится в летописи Оттона Фрейзингского от 1145 года, откуда оно переходит в другие хроники.

97

«Многие кварталы (Константинополя. – А.З.) фактически исчезли, и засеянные поля и сады разделяли лишь то, что от них осталось. В середине XIV в. путешественник Ибн Баттута насчитал внутри константинопольских стен 13 отдельных городских поселений. Гонсалес де Клавихо, посетивший Константинополь в первые годы XV столетия, был поражен тем, насколько такой громадный город полон руин, и Бертрандон де ла Брокьер несколько лет спустя пришел в ужас от его заброшенности. Перо Тафур в 1437 г. писал о редком и поразительно бедном населении Константинополя. В отдельных его районах казалось, что вы находитесь в сельской местности с цветущими по весне зарослями диких роз и поющими в рощах соловьями». (Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году // Сайт «Военная литература: www.militera.lib.ru (Здесь и далее все цитаты – из книги Рансимена. – Ред.)

98

«Единство греческой нации легче было бы сохранить народу, объединенному под господством мусульман, нежели его части, присоединенной к окраине Западного мира. Фраза, приписываемая последнему первому министру Византии Луке Нотарасу: «Лучше тюрбан султана, чем шапка кардинала» – на самом деле не была такой шокирующей, какой кажется сначала» (с. 23).

99

«Осенью 1452 г. в Италию были отправлены послы с просьбой о немедленной помощи… отклик на это был прохладным. Тогда было послано новое посольство, на этот раз в Венецию. Но в ответе венецианского сената от 16 ноября говорилось лишь, что сенат глубоко опечален полученными с Востока известиями и что если Папа и другие государства будут что-то предпринимать, то Венеция охотно присоединится к ним» (с. 61).

100

По легенде, последние священники в этой церкви успели спастись: «Священники продолжали читать у алтаря молитвы до тех пор, пока также не были схвачены. Однако в последний момент – по крайней мере, многие благочестивые люди в это верили – некоторые из них, захватив с собой священные сосуды, направились к южной стене, которая открылась и сомкнулась за ними; они останутся там, за стеной, до тех пор, пока это священное здание вновь не превратится в церковь» (с. 100).

101

«И стал Владимир княжить в Киеве один, и поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, и Хорса, Даждьбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокошь. И приносили им жертвы, называя их богами, и приводили своих сыновей и дочерей, и приносили жертвы бесам, и оскверняли землю жертвоприношениями своими. И осквернилась кровью земля Русская и холм тот». – «Повесть временных лет», летописная статья 980 г. Русский перевод цитируется по: Лихачев Д.С. Повесть временных лет. СПб.: Наука, 1996 (Серия «Литературные памятники»). Далее при цитировании «Повести временных лет» будет указана ее аббревиатура – ПВЛ – и год, к которому относится летописная статья. Например, «ПВЛ, 980 г.».

102

«И спросил Владимир: „Какова же вера ваша?" Они же ответили: „Веруем Богу, и учит нас Магомет так: совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина, зато по смерти, говорит, можно творить блуд с женами. Даст Магомет каждому по семидесяти красивых жен, и изберет одну из них, красивейшую, и возложит на нее красоту всех; та и будет ему женой. Здесь же, говорит, следует предаваться всякому блуду. Если кто беден на этом свете, то и на том", – и другую всякую ложь говорили, о которой и писать стыдно. Владимир же слушал их, так как и сам любил жен и всякий блуд; потому и слушал их всласть. Но вот что было ему нелюбо: обрезание и воздержание от свиного мяса, а о питье, напротив, сказал он: „Руси есть веселие пить: не можем без того быть"» (ПВЛ, 986 г.).

103

«Данный этой вставной повестью материал об обстоятельствах религиозного переворота у князя Владимира представляется совершенно неудовлетворительным, ни логически, ни психологически. Владимир – неистовый фанатик, вдруг становится каким-то апатичным, почти индифферентным искателем вер. И даже не сам лично торопится исследовать их, а посылает в разные страны своих послов, наподобие коммерческих агентов или политических разведчиков». (Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1).

104

Подскальски Герхард. Христианство и богословская литература Киевской Руси. СПб.: Византиноростика, 1996. С. 32–33.

105

«После всего этого Владимир взял царицу, и Анастаса, и священников корсунских с мощами святого Климента, и Фива, ученика его, взял и сосуды церковные и иконы на благословение себе. Поставил и церковь в Корсуни на горе, которую насыпали посреди города, выкрадывая землю из насыпи; стоит церковь та и доныне. Отправляясь, захватил он и двух медных идолов, и четырех медных коней, что и сейчас стоят за церковью Святой Богородицы и про которых невежды думают, что они мраморные. Корсунь же отдал грекам как вéно за царицу, а сам вернулся в Киев» (ПВЛ, 988 г.).

106

Там же.

107

«Не принимай же учения от латинян, – учение их искаженное: войдя в церковь, не поклоняются иконам, но, стоя, кланяются и, поклонившись, пишут крест на земле, и целуют, а встав, становятся на него ногами, – так что, ложась, целуют его, а встав – попирают» (ПВЛ, 988 г.).

108

Корсунская легенда считается недостоверной лишь по отношению к месту крещения Владимира: сам факт осады Корсуни и женитьбы на Анне никем не оспаривается.

109

«Послал Владимир по всему городу сказать: „Если не придет кто завтра на реку – будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, – будет мне врагом". Услышав это, с радостью пошли люди, ликуя и говоря: „Если бы не было это хорошим, не приняли бы этого князь наш и бояре"». (ПВЛ, 988 г.).

110

Это версия М.Д. Приселкова, которую не разделяет большинство исследователей. Митрополит Иларион был смещен с киевской кафедры в 1054 году после смерти Ярослава Мудрого. Предполагается, что он умер около 1088 года, но дальнейшая его судьба после смещения остается неясной.

111

Цит. по: Слово о законе и благодати митрополита Илариона / пер. А. Белицкая. // Православная библиотека сайта «Азбука веры»: www.azbyka.ru

112

«Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, узнал он, что недалеко от Корсуни устье Днепра, и захотел отправиться в Рим, и проплыл в устье днепровское, и оттуда отправился вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и стал под горами на берегу. И утром встал и сказал бывшим с ним ученикам: „Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий, и воздвигнет Бог много церквей". И, взойдя на горы эти, благословил их, и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии будет Киев, и пошел вверх по Днепру». – ПВЛ (Лихачев Д.С. С. 145).

113

«Ярослав умер, едва ли добившись определенных форм церковной иерархии для Руси, и его наследникам пришлось вновь и вновь возвращаться к этому вопросу церковно-политического отношения к империи» (Приселков М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси. СПб., 1913. С. 114).

114

«Когда же Феодосий принял монастырь, стал он следовать воздержанию, и строгим постам, и молитвам со слезами, и стал собирать многих черноризцев, и собрал братии числом 100. И стал искать устава монашеского, и нашелся тогда Михаил, монах Студийского монастыря, пришедший из Греческой земли с митрополитом Георгием, – и стал у него Феодосий спрашивать устав студийских монахов. И нашел у него, и списал, и ввел устав в монастыре своем – как петь пения монастырские, и как класть поклоны, и как читать, и как стоять в церкви, и весь распорядок церковный, и на трапезе поведение, и что вкушать в какие дни – все это по уставу. Найдя этот устав, Феодосий дал его в свой монастырь. От того же монастыря переняли все монастыри этот устав, оттого и почитается монастырь Печерский старшим изо всех». – ПВЛ, 1051 г. (Лихачев Д.С. С. 207). Разумеется, в Киево-Печерском монастыре не сразу было сто иноков. Летописная статья 1051 года была написана позже и содержит в себе подробную историю первых лет существования обители в ее провизантийской версии.

115

См.: Житие Феодосия Печерского/ пер. О.В. Творогова // Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН: www.lib.pushkinskijdom.ru

116

ПВЛ, 996 г.

117

Повествование в этой публицистической легенде идет от имени католика, «книгохранителя церкви римской по имени Яков», с которым подружился автор повести: «Однако много лет спустя, после того как турки овладели царствующим градом, некие благочестивые мужи из Царьграда взяли множество греческих книг, желая греческую веру сохранить от безбожных турок, и отправились в Рим морем. Наши же католики, люди суетные и очень усердные в философской науке, долгое время хотели ознакомиться с писаниями восточных учителей, но раньше греческие цари не позволяли им этого из-за их отступничества от Православия. А тут воспользовались случаем и привезенные из Греции книги на свой латинский язык перевели, сами же греческие книги сожгли в огне. И о белом клобуке, о котором ты вопрошаешь, также рассказ из греческих книг в латинские книги заново был переписан, потому что прежде того из-за позора в латинских книгах не было сказания о белом клобуке. Да и теперь очень его скрывают». (Повесть о Новгородском белом клобуке // Сайт Софийского кафедрального собора Великого Новгорода: www.saintsofianovg1.ortox.ru

118

Послания старца Филофея / подготовка текста, пер. и ком. В.В. Колесова // Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН: www.lib.pushkinskijdom.ru

119

«Препод. Иосиф с особенной настойчивостью подчеркивает эту последнюю идею, доходя до чистого обожествления личности царя. На этот счет он цитирует следующий якобы завет царя Константина православному государю: „скипетр царствия приим от Бога, блюди, како угодити Давшему ти того, и не токмо о себе ответ даси Богу, волю дав им. Царь убо естеством подобен есть всем человекам, властию же подобен Вышнему Богу"; и в другом месте: „бози бо есте и сынове Вышняго…" Эта формулировка достоинства государственной власти повторяется и целым рядом высокопоставленных в иерархии учеников Иосифа» (Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т.1).

120

Слово об осуждении еретиков Иосифа Волоцкого // Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН: www.lib.pushkinskijdom.ru

121

«Все сношения с внешним миром могли допускаться только с дозволения посольского дьяка (министра иностр. дел) Андрея Щелкалова: „Беречи, чтобы к двору к Патриарху и к митрополиту и к архиепископу нихто не приходил из гречан и турчан и иных никаких иноземцев, и его людей никого з двора не спущати… а хто из иноземцов учнет к Патриарху проситца, а Патриарх их к себе велит пущати, или Патриарх о которых иноземцах почнет говорить, чтоб к нему пущати, и Григорию и Семейке о том Патриарху говорити, что они про то скажут государевым боярам и посольскому дьяку Ондрею Щелкалову, а без боярского ведома таких людей иноземцов пущати они не смеют, покаместа Патриарх у государя будет"» (Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т.2.).

122

Арсений, архиепископ Элассонский. Труды и странствование смиренного Арсения, архиепископа Элассонского, и повествование об установлении московского патриаршества // Электронная библиотека «Восточная литература»: www.vostlit.info

123

Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т.2 // Электронная библиотека «Предание.ру»: www.predanie.ru

124

Царь, сначала воздав «громким голосом» благодарение Богу, «снова также воздал благодарения Патриарху, говоря ему так: «Я выражаю многие благодарения Твоему Святейшеству, владыка Патриарх Константинопольский, что ты пришел в это наше царство русское и пожелал почтить своим присутствием Московию; теперь молю, чтобы провозгласил ты митрополита Иова Патриархом всея Руси!» Патриарх следующими словами ответил царю и сказал так: «Да сделает Господь Всемогущий, Который управляет всякою вещью, благодаря Своему бесконечному Провидению так, чтобы твои стремления исполнились бы и чтобы все тебе благоприятствовало! Я не сомневаюсь, что Бог, благословенный всеми, осуществит все то, что у тебя в сердце, наилучшим образом!» (Арсений, архиепископ Элассонский. Труды и странствование…).

125

Митрополит Иерофей так описывает происходящее в своих записях: «Когда русские увидели, что Иеремия не ставит им Патриарха, а сам хочет остаться у них, то говорят ему: «Владыко, если ты хочешь остаться, то и мы этого хотим. Но древняя кафедра России во Владимире, туда и благоволишь отправиться на жительство…» Но предупрежденный некоторыми христианами Патриарх сказал: «И не говорите мне об этом, я ни за что этого не сделаю». Тогда говорят ему: «Решение царя то, чтобы ты поставил Патриарха». И Иеремия заговорил другое, что он не уполномочен епископами и что это незаконно. Но наконец и нехотя рукоположил для России Патриарха» (Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. Т.2).

126

Там же.

127

Там же.

128

Павел Алеппский. Путешествие Патриарха Антиохийского Макария в Москву в XVII веке // Сайт «Восточная литература»: www.vostlit.info

129

См.: Зеньковский С.А. Русское старообрядчество. М.: Квадрига, 2009. С. 125.

130

Там же. С. 177.

131

«Отвечая на вопрос Никона, как надо креститься, Патриарх тактично отвечал, что на Востоке все имеют обычай креститься тремя перстами, считая их за символ Св. Троицы. Но он решительно умолял Никона прекратить начавшуюся в Русской Церкви смуту и добавлял, что каждая Поместная Церковь имеет свои особенности в обряде и различные традиции. „Не следует думать, будто наша православная вера извращается, если кто-нибудь имеет чинопочитание несколько отличное в деталях, не являющихся ни существенными различиями, ни членами веры. Лишь бы соглашаться в важных и главных вопросах со Вселенской Церковью"» (Зеньковский С.А. Русское старообрядчество. С. 178).

132

Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 2.

133

«Русские епископы принципиально и генерально узаконяя новоисправленные книги и обряды, были достаточно тактичными, чтобы не бить по больному месту: не осуждать старых книг и обрядов, на которых и они сами выросли. Провозглашение при Никоне старых книг и обрядов еретическими и армянскими было верхом нетактичности и несправедливости. Если бы суд по этому делу мог ограничиться этим русским Собором 1666 г., то, может быть, победа нового обряда и произошла бы постепенно в массах без возникновения раскола» (Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 2).

134

Епископ Коломенский и Каширский Павел занял позицию противника реформ Патриарха Никона. Был незаконно, без Собора, низвержен из сана, заключен в монастырь и, по некоторым сведениям, замучен: сожжен в срубе.

135

Отсылка к евангельской притче о разумных и неразумных девах (см.: Мф. 25: 1–13) и известному православному песнопению «Се Жених грядет в полуночи».

136

«Один из его заграничных выучеников, молодой инженер и затем знаменитый историк В.Н. Татищев, заразившись за границей буйным рационализмом, развязно болтал, издеваясь над Библией и разными церковными непорядками. Петр вызвал его для личного выговора. При этом фигурировала и знаменитая дубинка. Петр прикрикнул на него: „Как же ты осмеливаешься ослаблять такую струну, которая составляет гармонию всего тона? Да ты же не с должным еще уважением касался и до неких мест Св. Писания, чем уже ты, бездельник, и успел соблазнить многих бывших с тобой в компании. Я тебя научу, как должно почитать оное и не разрывать цепи, все в устройстве содержащей!" И, ударив дубинкой, прибавил: „Не соблазняй верующих честных душ; не заводи вольнодумства, пагубного благоустройству; не на тот конец старался я тебя выучить, чтобы ты был врагом общества и Церкви"» (Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 2).

137

«Данный этой вставной повестью материал об обстоятельствах религиозного переворота у князя Владимира представляется совершенно неудовлетворительным ни логически, ни психологически. Владимир – неистовый фанатик, вдруг становится каким-то апатичным, почти индифферентным искателем вер. И даже не сам лично торопится исследовать их, а посылает в разные страны своих послов, наподобие коммерческих агентов или политических разведчиков» (Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1).

138

«Царь ли еси, царствуй убо, да в народе будет безпечалие, а во властях правосудие и како от неприятелей цело сохранити отечество… Пастырь ли духовный еси, смотри, чесо требует от тебя пастыреначальник Христос: испражняй (выбрасывай, отметай. – А.З.) суеверия, отметай бабия басни, корми словом Божиим овцы врученныя и оберегай от волков…» (Прокопович Феофан. Сочинения / под ред. И. П. Еремина. М.–Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961. С. 98).

139

Цит. по: Федоров В.А. Русская Православная Церковь и государство. Синодальный период. 1700 – 1917. М.: Русская панорама, 2003. С. 19.

140

«Синод в Российском Святом Великом Государстве есть и называется нашим во Христе братом, Святым и Священным Синодом от всех благочестивых и православных христиан – священных и мирских, начальствующих и подначальных и от всякого сановного лица. Он имеет право совершать и установлять то же, что и четверо апостольских Святейших патриарших престола. Советуем, побуждаем и предписываем ему хранить и держать неизменными обычаи и правила Священных Вселенских Святых семи Соборов и прочее содержимое Святою Церковью, и пребудет непоколебимым во веки» (Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 2.).

141

«Через месяц был назначен новый викарный архиерей, а о преосвященном Петре уже никто не вспоминал. А потом и совсем забыли. И только старуха, мать покойного, которая живет теперь у зятя-дьякона, в глухом уездном городишке, когда выходила под вечер, чтобы встретить свою корову, и сходилась на выгоне с другими женщинами, то начинала рассказывать о детях, о внуках, о том, что у нее был сын архиерей, и при этом говорила робко, боясь, что ей не поверят… И ей в самом деле не все верили» (Чехов А.П. Архиерей: рассказ // Полн. собр. соч. и писем в 30 томах. Т. 10. М.: Наука, 1986).

142

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: По страницам воспоминаний. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2007. – (Серия «Духовное наследие русского зарубежья»).

143

Шевцова В. Православие в России накануне 1917 года. СПб.: Дмитрий Буланин, 2010. С.103

144

«Десять деревень, которые сформировали Свято-Николаевский приход… в Вологодской епархии, потратили три года на то, чтобы собрать необходимые для строительства материалы. Прихожане сами подвозили лес и песок, а также еду для рабочих. В менее обеспеченных общинах заготовка всех материалов занимала еще больше времени, и строительство откладывалось на пять, десять или даже пятнадцать лет» (Шевцова В. Православие в России накануне 1917 года. С.105).

145

Там же. С.124–129.

146

«Отец Яков перевел дух и продолжал: – Приготовил я вам дорогой целую исповедь, но… всё забыл, не подберу теперь слов. Я получаю в год с прихода сто пятьдесят рублей, и все… удивляются, куда я эти деньги деваю… Но я вам всё по совести объясню… Сорок рублей в год я за брата Петра в духовное училище взношу. Он там на всем готовом, но бумага и перья мои (…) Потом-с, я еще в консисторию за место свое не всё еще выплатил. За место с меня двести рублей положили, чтоб я по десяти в месяц выплачивал… Судите же теперь, что остается? А ведь, кроме того, я должен выдавать отцу Авраамию, по крайней мере, хоть по три рубля в месяц!

– Какому отцу Авраамию? (реплика Кунина. – А.З.)

– Отцу Авраамию, что до меня в Синькове священником был. Его лишили места за… слабость, а ведь он в Синькове и теперь живет! Куда ему деваться? Кто его кормить станет? Хоть он и стар, но ведь ему и угол, и хлеба, и одежду надо! Не могу я допустить, чтоб он, при своем сане, пошел милостыню просить! Мне ведь грех будет, ежели что! Мне грех! Он… всем задолжал, а ведь мне грех, что я за него не плачу.

Отец Яков рванулся с места и, безумно глядя на пол, зашагал из угла в угол.

(…)

– Замучил голод, Павел Михайлович! – продолжал отец Яков. – Извините великодушно, но нет уже сил моих… Я знаю, попроси я, поклонись, и всякий поможет, но… не могу! Совестно мне! Как я стану у мужиков просить? Вы служите тут и сами видите… Какая рука подымется просить у нищего? А просить у кого побогаче, у помещиков, не могу! Гордость! Совестно!» (Чехов А.П. «Кошмар»).

147

Светские и церковные издания конца XIX – начала XX века делали противоположные выводы из бедственного положения батюшек: «Статьи в церковных журналах говорили о деградации и унижении, которые испытывал священник, будучи вынужден жить на такие выплаты. В то же время светская пресса преимущественно изображала священника как какого-то вымогателя, наживающегося на богослужении, который не станет крестить больного ребенка или не отпустит грехи умирающей старухе, пока не получит свое вознаграждение» (Шевцова В. Православие в России накануне 1917 года. С. 133).

148

Более подробно с доходами духовенства начала XX века можно познакомиться в статье Н.В. Саввотеевой «Экономическое положение сельского духовенства в начале XX века» («Вопросы истории». 2008. №11). Чтобы приблизительно представить эти суммы, можно умножить 1 дореволюционный рубль на 500 (на самом деле в зависимости от методики подсчетов стоимость 1 царского рубля в пересчете на «современный» рубль варьируется в границах от 250 до 1108 рублей).

149

Шевцова В. Православие в России накануне 1917 года. С. 319

150

Там же. С. 320.

151

«Что же, может быть, должность священника и не нужна России? Ей нужен только, в качестве „попа", статистик метрических и других записей, доставщик „во всякие учреждения" ответов на их, этих „учреждений", важные запросы?! По правде, тут столько религиозного и бытового индифферентизма в отношении к народу, около которого почти и стоит из образованных людей один только священник, что достаточно на это указать и не продолжать далее» (Розанов В.В. Бегство из духовного сословия. «Новый Путь». 1904. № 8. С. 249–251). www.dugward.ru

152

Именной высочайший указ, данный Сенату, «Об укреплении начал веротерпимости» (17 апреля 1905 г.) // Полное собрание законов Российской империи: Собр. 3-е. T. XXV: 1905. СПб., 1908. С. 237–238 // Викитека. Сводная библиотека: www.wikisource.org

153

Мнения участников дискуссий и публикации российских СМИ начала XX века приводятся по книге: Игумен Савва (Тутунов). Епархиальные реформы. М., 2011. С. 94.

154

В воспоминаниях многих авторов начала XX века сохранился легендарный диалог между митрополитом Антонием (Храповицким) и обер-прокурором Владимиром Саблером. Чиновник просил сделать епископом одного кандидата, намекая на то, что так велит Царское Село. Ответ владыки был краток: «Если Царское Село хочет, мы и черного борова сделаем архиереем». Этот исторический анекдот добавляет несколько штрихов к описанию того положения, в которым находился епископат в конце правления династии Романовых. Стоит отметить, что некоторые историки, например Глеб Елисеев, считают, что влияние Распутина на царскую семью было крайне мало, и он не смог даже уберечь от призыва собственного сына.

155

Цит. по: Балашов Н., прот. На пути к литургическому возрождению. М., 2001. С. 277. Отметим, что из часа, отведенного на всю литургию, 20 минут уходило на записки, т. е. все остальное богослужение вместе с Причастием занимало не больше 45 минут. Для сравнения: сейчас литургия от первого возгласа до Причастия занимает в среднем от часа и больше.

156

«…надо выпустить из состава службы ненужные повторения, искусственно привнесенные сюда, и восстановить и удерживать твердо то, что дает красоту чину церковному, но что, к сожалению, по произволу и из-за экономии времени отметается, именно: стихиры, каноны и пр.» (Балашов Н., прот. На пути к литургическому возрождению. С. 28)

157

См.: Гайда Ф. Русская Церковь и русская революция // Сайт «Православие.ру»: www.pravoslavie.ru

158

«Всего на Собор было избрано 564 человека, среди которых было 72 архиерея, 192 клирика (среди них – 2 протопресвитера, 17 архимандритов, 2 игумена, 3 иеромонаха, 72 протоиерея, 65 приходских священников, 2 протодиакона и 8 диаконов) и 299 мирян» (Фирсов С.Л. Русская Церковь накануне перемен (конец 1890-х – 1918 г.). М., 2002. С. 536).

159

Там же. С. 539.

160

«В качестве примера взяли правила, существовавшие в Константинопольской Церкви, и первоначально проголосовали за кандидатов в Патриархи, которых мог избрать весь Собор (из епископов, священников и мирян). В результате из 25 кандидатов, предложенных членами Собора, больше всего голосов (101) получил архиепископ Антоний (Храповицкий). Новое голосование прошло 31 октября после того, как была разъяснена невозможность избрания А.Д. Самарина как мирянина в Патриархи. Тогда члены Собора (в голосовании участвовало 309 соборян) в своих записках указывали уже не одно имя кандидата, а три. В результате большинство (159 голосов) вновь получил архиепископ Антоний (Храповицкий), признанный первым кандидатом в Патриархи. В результате повторного голосования кандидатом избрали также архиепископа Арсения (Стадницкого), получившего 199 голосов. А в третьем туре голосования кандидатом избрали митрополита Тихона (Белавина), получившего 162 голоса» (Фирсов С.Л. Русская Церковь накануне перемен. С. 539–540).

161

Цит. по: Кашеваров А.Н. Православная Российская Церковь и советское государство (1917–1922). М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2005. С. 83–84.

162

Декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви // Сайт Конституции Российской Федерации: www.constitution.garant.ru

163

«В первые месяца 1918 года Православная Церковь прибегала к трем формам протеста: публичному осуждению действий властей, направленных на подрыв основ церковного устройства, к крестным ходам и организации особых братств и обществ защиты против насилия и разворачивающихся гонений» (Кашеваров А.Н. Православная Российская Церковь и советское государство (1917–1922). С.131).

164

Цит. по: Губонин М.Е. Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917 – 1943. М.: ПСТБИ, 1994. С.83

165

«Положены в оных (в раках. – А.З.) вместо телес разные и издолбленные колоды, которые и покрыты покровами, аки бы самые тех святых телеса… И о сих Святейший Синод, довольно рассуждая и за благо рассудив, согласно приговорил: оные разные и издолбленные колоды, которые, яко некая обмана, положены, отобрав из гробниц, прислать при доношениях в Святейший Синод неотложно, дабы впредь такой обманы нигде не было». (О святых мощах. Сборник материалов/сост. Долгинов М. – М.: Государственное изд-во политической литературы, 1961. С. 29). Объясним использование в работе атеистической литературы. Если не обращать внимания на идеологическую составляющую, то некоторые работы служат не только важным источником по истории церковно-государственных отношений, но и содержат важные источники, например протоколы вскрытия мощей, без которых наша книга не может обойтись.

166

Сводка вскрытий «мощей», произведенных по почину трудящихся в пределах Советской России в 1918, 1919 и 1920 гг. // Отчет VIII (ликвидационного) отдела Народного комиссариата юстиции VIII Всероссийскому съезду Советов // Библиотека Якова Кротова: www.krotov.info

167

«Из этих „правил" (митрополита Сергия. – А.З.) мы узнаем, что „перекладывать мощи ватой, устраивать для них особые тюфячки и другие приспособления отнюдь не нужно"; „предварительно положения в раку необходимо расположить кости на прилично покрытой доске (картон и под) и плотно к ней прикрепить отдельными повязками или общей пеленой (можно зашить)"; „если же мощи сохранились в виде нескольких разрозненных костей", в этом случае митрополит рекомендует „собрать их в какой-либо приличный ковчежец (металлический или деревянный), который и поставить в раку (если она уже есть)"» (О святых мощах. Сборник материалов. С. 51–52).

168

Письмо В.И. Ленина членам Политбюро о событиях в г. Шуе и политике в отношении Церкви. 19 марта 1922 г. // Проект «Исторические материалы»: www.istmat.info

169

«Мы допустили, ввиду чрезвычайно тяжких обстоятельств, возможность пожертвования церковных предметов, не освященных и не имеющих богослужебного употребления. Мы призываем верующих чад Церкви и ныне к таковым пожертвованиям, лишь одного желая, чтобы эти пожертвования были откликом любящего сердца на нужды ближнего, лишь бы они действительно оказывали реальную помощь страждущим братьям нашим. Но мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, священных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается Ею как святотатство» (Губонин М.Е. Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России… С. 190).

170

Подробнее об антирелигиозной поэзии поэта можно прочитать: Зайцев А. Маяковский против Церкви: тарахтящий таран // Интернет-журнал «Нескучный сад»: www.nsad.ru

171

Вот мнение профессора, доктора исторических наук О. Ю Васильевой: «Если посмотреть на действия советской власти с декабря 1921 года по февраль 1922-го, то мы увидим, как большевики последовательно создают из Церкви образ врага. Именно поэтому они осуществили последний нажим на Патриарха с требованием отдать евхаристические сосуды. Этого святитель Тихон сделать уже не мог, и в послании от 28 февраля 1922 года Патриарх подробно пишет как о деятельности Церкви в пользу голодающих, так и о том, почему он не может разрешить, а тем более благословить изъятие священных сосудов. Этот маленький эпизод дает возможность понять, что власть хотела сделать Церковь врагом, которая не хочет помогать голодающим». Васильева О., Зайцев А. Христиане не могли не защищать свои святыни, хотя силы были неравными [интервью] // Интернет-журнал «Религия и СМИ»: www.religare.ru

172

Из показаний священномученика Кирилла на следствии в 1930 году // Мазырин А., свящ. Высшие иерархи о преемстве власти в Русской Православной Церкви в 1920–1930-х годах. М.: Изд-во ПСТГУ, 2006. С. 65.

173

«Патриарший Местоблюститель есть законный, канонически бесспорный носитель Патриаршей власти во всей ее полноте, и должность такого Местоблюстителя должна в нашей Церкви сохраниться до замещения Московской Патриаршей кафедры установленным путем (т.е. созывом Поместного Собора. – А.З.)» (Сергий (Страгородский), митр. О полномочиях Патриаршего Местоблюстителя и его заместителя // Журнал Московской Патриархии в 1931–1935 годы (1931 г., № 1). М.: Издательский совет Русской Православной Церкви, 2001. С. 18).

174

«За распоряжения своего заместителя Местоблюститель ни в какой мере не может быть ответственным, и потому нельзя ожидать или требовать, чтобы Местоблюститель вмешивался в управление и своими распоряжениями исправлял ошибки заместителя. Такое вмешательство повело бы только к еще большему расстройству церковных дел и к анархии, как и всякое двоевластие. Как самостоятельный правитель, заместитель сам и отвечает за свое правление перед Поместным Собором» (Сергий (Страгородский), митр. О полномочиях Патриаршего Местоблюстителя… С. 22).

175

Мазырин А., свящ. Высшие иерархи о преемстве власти… С. 61.

176

Текст «Декларации» неоднократно опубликован. Все цитаты приведены по тексту, размещенному на сайте Церковно-научного центра «Православная энциклопедия»: www.sedmitza.ru

177

Под «безблагодатностью» подразумевается наличие в Церкви таких грехов и отступлений от веры, которые автоматически делают ее отпавшей от Истины, а таинства, совершаемые в этой Церкви, лишенными силы.

178

Вот один из пунктов (п. 17) этого постановления, который лишает верующих возможности помогать друг другу: «Религиозным объединениям воспрещается: а) создавать кассы взаимопомощи, кооперативы, производственные объединения и вообще пользоваться находящимся в их распоряжении имуществом для каких-либо иных целей, кроме удовлетворения религиозных потребностей; б) оказывать материальную поддержку своим членам; в) организовывать как специально детские, юношеские, женские молитвенные и другие собрания, так и общие библейские, литературные, рукодельческие, трудовые, по обучению религии и т. п. собрания, группы, кружки, отделы, а также устраивать экскурсии и детские площадки, открывать библиотеки и читальни, организовывать санатории и лечебную помощь. В молитвенных зданиях и помещениях могут храниться только книги, необходимые для отправления данного культа». (Постановление ВЦИК, СНК РСФСР от 08.04.1929 «О религиозных объединениях» // Сейчас.ру: бизнес и власть: www.lawmix.ru

179

Сергий (Страгородский), митр. Письмо «О нуждах Православной Церкви в СССР» // Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941. – М.: Изд-во Библейско-богословского института св. апостола Андрея, 1996. С. 269

180

Фирсов С.Л. Время в судьбе. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский). СПб.: Статис, 2005. С. 195.

181

Там же. С. 194.

182

«Будет слишком жестоко и исторически безнравственно осуждать лично патриарха Сергия, в значительной степени ставшего жертвой собственных амбиций. Бесполезно скрывать, что митрополит Сергий, один из наиболее выдающихся деятелей Русской Православной Церкви XX века, «перемудрил» самого себя, явившись воссоздателем новой, «преданной социалистической Родине» иерархии, сочетавшей искреннюю (как правило) веру в Бога и совершенно необъяснимый (с религиозной точки зрения) сервилизм» (Фирсов С.Л. Время в судьбе. С. 267).

183

«После этого т. Сталин, обращаясь к митрополитам Сергию, Алексию и Николаю, сказал им: «Вот мне доложил т. Карпов, что вы очень плохо живете: тесная квартирка, покупаете продукты на рынке, нет у вас никакого транспорта. Поэтому правительство хотело бы знать, какие у вас есть нужды и что вы хотели бы получить от правительства». В ответ на вопрос т. Сталина митрополит Сергий сказал, что в качестве помещений для Патриархии и для Патриарха он просил бы принять внесенные митрополитом Алексием предложения о предоставлении в распоряжение Патриархии бывшего игуменского корпуса в Новодевичьем монастыре, а что касается обеспечения продуктами, то эти продукты они покупают на рынке, но в части транспорта просил бы помочь, если можно, выделением машины. Т. Сталин сказал митрополитам: «На рынке продукты покупать вам неудобно и дорого, и сейчас продуктов на рынок колхозник выбрасывает мало. Поэтому государство может обеспечить продуктами вас по государственным ценам. Кроме того, мы завтра-послезавтра предоставим в ваше распоряжение 2–3 легковые автомашины с горючим» (Отчет председателя Совета по делам Русской Православной Церкви при СНК СССР Г.Г. Карпова о приеме Председателем СНК СССР И.В. Сталиным иерархов Русской Православной Церкви // Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: сборник документов / Сост. Васильева О.Ю., Кудрявцев И.И., Лыкова Л.А. М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2009. С. 200–201).

184

Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны… С. 504.

185

Докладная записка начальника Ростокинского РО УНКГБ г. Москвы… о реакции трудящихся на встречу И.В. Сталина с православными митрополитами // Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны… С. 204–206.

186

Докладная записка В.Н. Меркулова… об откликах иностранных дипломатов и политэмигрантов на изменение внутренней политики Советского Союза в отношении религии // Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны… С. 208.

187

Спецсообщение начальника УНКГБ по Курской области… о реакции трудящихся на прием И.В. Сталиным руководства Русской Православной Церкви… // Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны… С. 214.

188

«Партия не может быть нейтральной в отношении реакционного духовенства, отравляющего сознание трудящихся масс. Подавили ли мы реакционное духовенство? Да, подавили. Беда только в том, что оно не вполне еще ликвидировано. Антирелигиозная пропаганда является тем средством, которое должно довести до конца дело ликвидации реакционного духовенства» (Фирсов С.Л. Время в судьбе. С. 181–182).

189

Цит. по: Курляндский И.А. Сталин, власть, религия. С. 444.

190

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917‒1941: Документы и фотоматериалы. М.: Изд-во Библейско-богословского института св. апостола Андрея, 1996. С. 262.

191

Курляндский И.А. Сталин, власть, религия. С. 444.

192

«Я уже не говорю о тех, с позволения сказать, революционерах, которые дело организации артели начинают со снятия с церквей колоколов. Снять колокола – подумаешь, какая ррреволюционность!» (Сталин И. Головокружение от успехов. 2 марта 1930 г. // Сочинения в 16 т. Т. 12 // Хронос: всемирная история в Интернете: www.hrono.ru

193

Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2005. С. 99‒100.

194

Рыбас С. Сталин. М.: Молодая гвардия, 2009. С. 269‒270.

195

Курляндский И.А. Сталин, власть, религия. С. 38.

196

Там же. С. 646, прим. 85.

197

Иларион (Алфеев), архиеп. Миссия в миру [интервью] // Журнал «Эксперт». 15 июня 2009. №23 (661) // Эксперт Online: expert.ru

198

Послание митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского) пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви // Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны… С. 38.

199

Из кратких указаний начальника полиции безопасности и СД Р. Гейдриха высшим командирам СС и полиции безопасности в связи с проведением операции «Барбаросса» // Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны… С. 521.

200

Пабст Гельмут. Дневник немецкого солдата. Военные будни на Восточном фронте. 1941–1943. – М.: Центрполиграф, 2004. С. 34.

201

«Ни в коем случае с немецкой стороны нельзя, однако, в демонстративной форме содействовать церковной жизни или проводить массовое крещение. Речь не идет о восстановлении ранней патриархальной Русской Церкви (т.е. Православной Церкви как сильной административной и духовной организации. – А.З.)» (Из оперативного приказа начальника полиции безопасности и СДР Гейдриха о решении церковного вопроса на оккупированной территории Советского Союза // Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны… С. 524).

202

Обозный К.П. История Псковской православной миссии. 1941–1944. М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2008. С. 237.

203

См.: Обозный К.П. История Псковской православной миссии… С. 155.

204

Воззвание Архиерейского совещания в Риге под председательством митрополита Сергия. См.: Обозный К.П. История Псковской православной миссии. 1941–1944… С. 368.

205

В 1945 году семь участников Псковской миссии были осуждены на срок до 20 лет по 58-й статье. 14 августа 1954 года этот приговор был отменен военным трибуналом, и участники Псковской миссии были освобождены. Подробнее об этом см. кн.: Обозный К.П. История Псковской православной миссии… С. 573–579.

206

См.: Шкаровский М.В. Крест и свастика. Нацистская Германия и Православная Церковь. М.: Вече, 2007. С. 60.

207

«В апреле месяце (1943 года. – А.З.) силами церковного хора в госпитале дважды устраивались концерты с программой русских народных песен и песен советских композиторов. Получив эти сведения, НКГБ СССР приняты меры к недопущению впредь со стороны церковников входить в непосредственные сношения с командами госпиталей и ранеными» (Из письма наркома госбезопасности Б. З. Кабулова секретарю ЦК ВКП(б) А. С. Щербакову. Цит. по: Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2005. С. 136).

208

Другие свидетельства о жизни верующих в блокадном Ленинграде можно найти, например, в «Очерке о деятельности духовенства и мирян Спасо-Преображенского собора (г. Ленинграда) за 2 года Отечественной войны с кратким описанием и историей – о помощи ленинградцам в дни блокады» (см.: Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны… С. 64–66).

209

Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. С. 124.

210

«Идеология Православной Церкви, как и религиозных учреждений других исповеданий, остается антинаучной и глубоко реакционной идеологией. Поэтому и наша принципиальная борьба против религиозной идеологии, разумеется, должна вестись» (Розенталь Н.И. Христианство, его возникновение и эволюция // Наука и религия: сборник стенограмм лекций, прочитанных на Всесоюзном совещании-семинаре по научно-атеистическим вопросам. М.: Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний, 1957. С. 220).

211

Записка заместителя председателя Совета по делам РПЦ П.Г. Чередняка в ЦК КПСС о мерах по реализации постановления ЦК КПСС от 4 октября 1958 года // Сайт Российского объединения исследователей религии: www. rusoir.ru

212

См.: Русская Православная Церковь. XX век. Разд. V. Хрущевские гонения 1958 – 1964. Беглов А.Л., Васильева О.Ю., Журавский А.В. и др. М. : Изд-во Сретенского монастыря, 2015. – Цит. по электронной версии на сайте «Православие.ру»: www.pravoslavie.ru

213

Там же.

214

См.: Васильева О., Зайцев А. Романтик Хрущев и его «церковная реформа»: историк Ольга Васильева о гонениях на веру // Сайт журнала «Фома»: www.foma.ru

215

Голубцов С., протодиак. Церковная Московия в 1935 – 1965 годах // Церковно-исторический вестник. 2004 г. №11. М.: Издание общества любителей церковной истории. С. 39.

216

Голубцов С., протодиак. Церковная Московия в 1935–1965 годах. С. 45.

217

Васильева О., Зайцев А. Романтик Хрущев и его «церковная реформа». www.foma.ru

218

«О нем говорили Бог знает что. А он мне рассказал, как его владыка Сергий попросил стать посредником между ним и Сталиным. Он отказывался: „Я не могу!.." – "Вы единственный, кто это может сделать, вы должны". Он мне говорил: „Я три дня лежал перед иконами и кричал: спаси меня, Господи! избави меня!.." После трех дней встал и дал свое согласие. После этого ни один человек не прошел через его порог, потому что верующие перестали верить, что он свой, а коммунисты знали, что он не свой. Его встречали только в служебной обстановке. Ни один человек ему руки не подал – в широком смысле слова. Вот какая жизнь. Это мученичество такое же, как быть расстрелянным. А потом, когда он восстал и стал говорить проповеди, где обличал безбожие, ему запретили говорить проповеди, его закрыли от верующих. Умирая, он мне оставил записку: „Я всю жизнь хотел служить Церкви, и меня все оставили. За что, за что?" (Антоний (Блум), митр. Сурожский. Дом Божий: три беседы о Церкви // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: www.mitras.ru

219

Цит. по: Цыпин В., прот. Гл. VIII. Русская Православная Церковь. 1958–1970 // История Русской Церкви. – Церковно-научный центр «Православная энциклопедия»: www.sedmitza.ru

220

Сурков С.А. Митрополит Николай (Ярушевич). М.: Издание общества любителей церковной истории, 2012. С. 556.

221

Там же. С. 567

222

Васильева О., Зайцев А. Романтик Хрущев и его «церковная реформа». www.foma.ru

223

«После закрытия монастыря монахини некоторое время жили вблизи, выпекали хлеб, иные разошлись кто куда. Бывшие монастырские насельники в складчину покупали себе домики в городе (Кирсанове. – А.З.). Жили вместе маленькими общинами по 4–6 человек» (Беглов А. Церковное подполье в СССР. В поисках «безгрешных катакомб». М.: Арефа, 2008. С. 40).

224

Там же. С. 51.

225

Беглов А. Церковное подполье в СССР. С.68.

226

Там же. С. 83–84, 89.

227

Вот отрывок из докладной записки И.В. Сталину о группе сектантов, называвших себя «истинно православными христианами»: «Рядовые участники живут в домах с замурованными окнами, мужчины отпускают волосы, женщины отвергают брак. Сектанты ведут паразитический образ жизни и проводят антисоветскую работу: налогов не платят, от выполнения государственных обязанностей уклоняются, на вызовы в советские органы не являются, соответствующих документов не принимают. Из-за боязни советского влияния на детей не пускают их в школу» (Беглов А. Церковное подполье в СССР. С. 83–85).

228

Фирсов С.Л. Время в судьбе. С. 215.

229

См.: Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991): материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью. В 2 т. Т. 2 / состав. Г. Штриккер. М.: Пропилеи, 1995. С. 63.

230

«В ходе дальнейшего разговора в Совете по делам религий митрополита Пимена спросили, что, по его мнению, побудило Эшлимана и Якунина на их действия. «Деньги, – ответил Пимен. – Я думаю, главным побуждением было стремление изъять церковные суммы из рук духовенства, лишить их возможности неограниченных доходов» (См: Эллис Джейн. Русская Православная Церковь: согласие и инакомыслие/пер. с анг. прот. Георгия Сидоренко // Библиотека Якова Кротова: www.krotov.info

231

«Изучение русской истории последних веков убеждает, что вся она потекла бы несравненно человечнее и взаимосогласнее, если бы Церковь не отреклась от своей самостоятельности и народ слушал бы голос ее, сравнимо бы с тем, как, например, в Польше. Увы, у нас давно не так. Мы теряли и утеряли светлую этическую христианскую атмосферу, в которой тысячелетие устаивались наши нравы, уклад жизни, мировоззрение, фольклор, даже само название людей – крестьянами. Мы теряем последние черточки и признаки христианского народа – и неужели это может не быть главной заботой русского Патриарха? По любому злу в дальней Азии или Африке Русская Церковь имеет свое взволнованное мнение, лишь по внутренним бедам – никогда никакого. Почему так традиционно безмятежны послания, нисходящие к нам с церковных вершин? Почему так благодушны все церковные документы, будто они издаются среди христианнейшего народа? От одного безмятежного послания к другому, в один ненастный год не отпадет ли нужда писать их вовсе: их будет не к кому обратить, не останется паствы, кроме патриаршей канцелярии» (Солженицын А.И. Великопостное письмо // Официальный сайт «Александр Исаевич Солженицын»: www.solzhenicyn.ru).

232

Письмо А. Солженицына Патриарху всея Руси Пимену и ответ Сергея Желудкова// «Хроника текущих событий». Май 1972, № 25.

233

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) об ИНН // Интернет-журнал Сретенского монастыря: www.pravoslavie.ru

234

Интервью с протодиаконом Петром Скорером 18 сентября 2009. Запись из личного архива Зайцева Андрея. Далее все ссылки на отца Петра относятся к этой записи.

235

Аверинцев С.С. Мы и наши иерархи// Сергей Аверинцев. София-Логос. Словарь. Киев: Дух и литера, 2006. С. 756.

236

«Молодых людей и девушек надо учить тому, чтобы они ходили за советом, но не за указкой, чтобы они пошли к человеку, в котором видят опытность, глубину, с кем они могут поговорить, кому они могут открыть свою душу, чтобы он им помог разобраться в себе самих. Но не к человеку, который с высоты своей гордыни или слепоты им даст приказ, за который они будут расплачиваться в течение всей своей жизни. Да, если считать, что и несовершенный или уродливый брак является как бы мученичеством, который ты несешь ради Христа, можно так повернуть вопрос. Но нам нужны люди расцветшие, люди живые до глубин, которые могут в других родить жизнь; и это – роль священника и роль монаха. Но священник и монах могут это сделать, только если они сами живы, а не являются окаменелостью, мертвым уставом» (Антоний (Блум), митр. Сурожский. Берегитесь, братья мои, священники! (о злоупотреблениях в духовнической практике) // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: www.mitras.ru

237

См.: Карпифаве А. Святейший Патриарх Алексий II: Беседы о Церкви в мире. М.: Эксмо, 2014.

238

Там же.

239

Там же.

240

Основы социальной концепции Русской Православной Церкви // Материалы Архиерейского Собора 2000 года // Официальный сайт Московского Патриархата: www.patriarchia.ru

241

«Если власть принуждает православных верующих к отступлению от Христа и Его Церкви, а также к греховным, душевредным деяниям, Церковь должна отказать государству в повиновении. Христианин, следуя велению совести, может не исполнить повеления власти, понуждающего к тяжкому греху. В случае невозможности повиновения государственным законам и распоряжениям власти со стороны церковной Полноты, церковное священноначалие по должном рассмотрении вопроса может предпринять следующие действия: вступить в прямой диалог с властью по возникшей проблеме; призвать народ применить механизмы народовластия для изменения законодательства или пересмотра решения власти; обратиться в международные инстанции и к мировому общественному мнению; обратиться к своим чадам с призывом к мирному гражданскому неповиновению» (см.: Основы социальной концепции Русской Православной Церкви).

Content

Андрей Зайцев
История Церкви. Вторая ступень: История

От издательства

Глава 1 Прогулки по истории Церкви. Начало пути и маршрут

Глава 2 Как христианство начало оставлять следы

Глава 3 Вера как преступление: в чем обвиняли христиан

Глава 4 Кто такие мученики и за что они страдали

Глава 5 Апологеты: защитники Церкви, союзники Римской империи

Глава 6 Зачем нужны епископы, или Пара слов о православной иерархии

Глава 7 Константин Великий: человек, изменивший мир

Глава 8 Амвросий Медиоланский: новатор, заложивший традиции Церкви

Глава 9 Вселенские соборы: триумф Церкви или горькое лекарство?

Глава 10 Зачем нужны монахи?

Глава 11 Император Юстиниан Великий: человек, сделавший Церковь частью государства

Глава 12 Что такое апокрифы, или Всему ли в церкви надо верить

Глава 13 Великий раскол, или Почему мы разошлись с католиками

Глава 14 Крестовые походы: почему христиане воевали между собой

Глава 15 Как незапертая дверь привела к гибели Византии

Глава 16 Кто крестил Русь?

Глава 17 Отличие русского христианства от византийского

Глава 18 Как Москва превратилась в Третий Рим

Глава 19 Как на Руси появился Патриарх

Глава 20 Раскол из-за троеперстия, или Почему Церкви нужны дипломаты

Глава 21 Как Церковь превратилась в «министерство веры»

Глава 22 Церковь на пороге XX века, или «Кому живется весело, вольготно на Руси?»

Глава 23 Почему Церковь не смогла пережить империю

Глава 24 Как Ленин пытался уничтожить Церковь

Глава 25 Митрополит Сергий: мастер компромисса или заложник советской власти?

Глава 26 Иосиф Сталин: спаситель или гонитель Церкви?

Глава 27 Война: Церковь между Сциллой и Харибдой

Глава 28 Как Хрущев пытался уничтожить Церковь

Глава 29 На пути к литургическому возрождению

Глава 30 Двадцать лет свободы Церкви

Послесловие Живая жизнь, а не «религия ксерокса»

Список литературы: авторские рекомендации

Об авторе

Примечания