Анни Эрно

Свое место

Программа содействия издательскому делу «Пушкин» Французского института при Посольстве Франции в России

Programme d’aide à la publication «Pouchkine» de l’istitut français près l’Ambassade de France en Russie

© Éditions Gallimard, Paris, 1984

© Мария Красовицкая, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2023

* * *

Осмелюсь на такое объяснение: писать – это последнее, что остается тем, кто предал.

Жан Жене

Я сдавала практический экзамен по педагогике в одном лионском лицее, в элитном районе Круа-Русс. Лицей был новый – растения возле учительской и директорского кабинета, библиотека с бежевым ковролином. Там я ждала, когда меня позовут вести урок – в этом и состояло испытание – перед инспектором и двумя экзаменаторами, очень опытными учителями литературы. Одна их них проверяла работы – небрежно, не задумываясь. Нужно было только выдержать ближайший час, и я смогу делать то же, что и она, всю оставшуюся жизнь. Стоя перед десятым классом с математическим уклоном, я пояснила двадцать пять строк – их надо было пронумеровать – из «Отца Горио» Бальзака. «Вы за них сами всё сделали», – упрекнул меня потом инспектор, уже в директорском кабинете. Он сидел между двумя экзаменаторами, мужчиной и близорукой женщиной в розовых туфлях. Я – напротив. Следующие пятнадцать минут он то критиковал меня, то хвалил, то давал советы. Я едва слушала, гадая, значит ли всё это, что я сдала. Вдруг все трое одновременно поднялись с серьезным видом. Я тоже поспешно встала. Инспектор протянул мне руку. И, глядя прямо в глаза: «Мадам, примите мои поздравления». Остальные повторили: «Мои поздравления» – и пожали мне руку, но женщина – с улыбкой.

Всю дорогу до автобусной остановки я думала об этой церемонии со злостью и каким-то стыдом. Тем же вечером я написала родителям, что стала «дипломированным» преподавателем. Мама ответила, что они за меня очень рады.

Папа умер ровно два месяца спустя, день в день. Ему было шестьдесят семь лет, и они с мамой держали кафе-бакалею в тихом районе города И. (департамент Приморская Сена), недалеко от вокзала. Он собирался через год выходить на пенсию. Порой, на несколько секунд, я вдруг начинаю сомневаться: когда происходила сцена в лионском лицее – до или после; что было раньше: тот ветреный апрель, когда я ждала автобуса в Круа-Русс, или душный июнь, когда умер папа.

Это случилось в воскресенье, в середине дня.

Наверху лестницы появилась мама. Она вытирала глаза салфеткой, которую, должно быть, взяла с собой, когда после обеда поднималась в спальню. «Вот и всё», – сказала она бесцветным голосом. Следующих минут я не помню. Вижу только глаза отца, уставившиеся на что-то позади меня, вдалеке, и поджатые губы, обнажающие десны. Кажется, я попросила маму закрыть ему глаза. Еще у кровати стояли мамина сестра с мужем. Они предложили помочь с обмыванием и бритьем: надо было поспешить, пока тело не окоченело. Мама сказала, что можно надеть на него костюм, в котором он был на моей свадьбе три года тому назад. Всё происходило очень просто, без криков и слез, только глаза у мамы были красные и лицо искривилось. Спокойные размеренные действия, обыденные слова. Дядя с тетей повторяли: «Вот ведь он быстро» и «Как изменился-то». Мама обращалась к папе, словно тот был всё еще жив или в нем обитала какая-то особая форма жизни, как в новорожденных. Несколько раз она ласково называла его «бедный ты мой папаша».

Когда его побрили, дядя приподнял верхнюю часть тела и держал так, пока мы снимали рубашку, в которой он лежал последние несколько дней, и меняли ее на чистую. Голова упала вперед, на голую грудь, покрытую жилками. Впервые в жизни я увидела член своего отца. Мама быстро накрыла его полой чистой рубашки со смешком: «Прикрой свой стыд, бедолага ты мой». Когда омовение закончилось, папе сцепили руки и вложили в них четки. То ли мама, то ли тетя сказала: «Так-то лучше», то есть опрятнее, пристойнее. Я закрыла ставни и разбудила сына, которого уложила на тихий час в соседней комнате. «Дедушка уснул».

Пришли родственники из И.: дядя сообщил им о случившемся. Они поднялись со мной и мамой в спальню, несколько минут молча стояли у кровати, потом начали шептаться про папину болезнь и внезапную смерть. Когда они спустились, мы налили им по рюмке в кафе.

Я не помню дежурного врача, который констатировал смерть. Через несколько часов папино лицо изменилось до неузнаваемости. Ближе к концу дня я оказалась в спальне одна. Солнце светило на линолеум сквозь щели в ставнях. Это был уже не мой отец. Нос занял на осунувшемся лице всё место. В темно-синем костюме, свободно облегающем тело, он был похож на спящую птицу. То лицо с широко раскрытыми неподвижными глазами, которое было у папы сразу после смерти, уже исчезло. Даже его я больше не увижу.

Мы начали обсуждать погребение, похоронное бюро, мессу, приглашения, траурную одежду. У меня было ощущение, что вся эта подготовка не имеет к папе никакого отношения. Церемония, на которой его почему-то не будет. Мама возбужденным голосом призналась мне, что прошлой ночью папа наощупь пытался ее поцеловать, а ведь он уже не разговаривал. «Знаешь, он был красивым парнем по молодости», – добавила она.

Запах появился в понедельник. Раньше мне не приходило в голову, какой он. Сначала легкая, потом жуткая вонь цветов, гниющих в вазе с затхлой водой.

Магазин мама закрывала только на время похорон. Иначе она бы потеряла клиентов, а этого допустить было нельзя. Наверху лежал мертвый папа, а внизу она подавала пастис и красное вино. Плачь, молчи, веди себя достойно – вот правила хорошего тона в изысканном обществе, когда умирает близкий человек. Мама и соседи следовали другому этикету – о том, чтобы вести себя достойно, никто не беспокоился. С воскресенья, когда умер папа, по среду, когда его хоронили, каждый постоянный посетитель, едва усевшись, кратко комментировал случившееся, негромко произнося: «Быстро же он, бедняга» или, с напускной веселостью: «Ну что, хозяин, значит, приказал долго здравствовать!» Они делились тем, что почувствовали, когда узнали: «У меня аж сердце перевернулось», «Не знаю, как и передать, что со мной стало». Они хотели показать маме, что она не одинока в своем горе – своеобразная форма вежливости. Многие вспоминали последний раз, когда видели папу в добром здравии, и рассказывали об этой встрече со всеми подробностями: точное место, день, какая стояла погода, и о чем они говорили. Это дотошное воссоздание мгновений, когда жизнь воспринималась как нечто само собой разумеющееся, показывало, насколько непостижимой для разума была папина смерть. Опять же из вежливости они хотели увидеть хозяина. Но мама допускала к нему не всех. Она отделяла хороших, искренне сочувствующих, от плохих, движимых любопытством. Почти всем постоянным посетителям было позволено с ним проститься. А жене соседа-торговца отказали, потому что при жизни папа терпеть ее не мог, с ее губами бантиком.

Гробовщики приехали в понедельник. Лестница из спальни в кухню оказалась слишком узкой, и гроб не проходил. Пришлось завернуть тело в пластиковый пакет и даже не нести, а тащить по ступенькам к гробу, который поставили посреди закрытого на час кафе. Спускали очень долго: гробовщики без конца обсуждали, как лучше нести, как заходить в поворот и т. д.

В наволочке, на которой с воскресенья лежала папина голова, была дыра. Мы не убирали в спальне, пока там находилось тело. Его одежда по-прежнему висела на стуле. Из кармана комбинезона я вытащила пачку купюр – выручку за прошлую среду. Я выбросила лекарства и отнесла одежду в стирку.

Накануне погребения мы запекли кусок телятины, чтобы устроить поминки после церемонии. Некрасиво отправлять домой на пустой желудок тех, кто почтил вас своим присутствием на похоронах. Вечером приехал мой муж, загорелый, смущенный чужой скорбью, к которой сам не имел отношения. Он как никогда казался здесь не к месту. Мы ночевали на единственной двуспальной кровати – той, где умер папа.

В церкви много соседей: домохозяйки, рабочие, отпросившиеся на час. Разумеется, никто из людей «повыше», с которыми отец общался при жизни, утруждаться не стал, равно как и другие торговцы. Ни в какой профсоюз папа не входил, а только платил взнос в местное торговое сообщество и ни в чем не участвовал. В надгробной речи священник говорил о «честной жизни в трудах», о «человеке, который никому не делал зла».

Все подходили пожать нам с мамой руки. Этим процессом руководил церковный служка, и то ли он что-то напутал, то ли нарочно решил пустить всех по второму кругу, чтобы казалось, будто народу пришло больше, но одни и те же люди подходили к нам по два раза. Второй раз – быстро и молча. На кладбище, когда гроб, покачиваясь на веревках, опустился в могилу, мама громко разрыдалась, совсем как на мессе в день моей свадьбы.

Поминки устроили в родительском кафе, сдвинув столы вплотную. Сначала все молчали, потом разговорились. Мой сын хорошо поспал днем и теперь бегал между гостями и дарил кому цветок, кому камушек – всё, что находил в саду. Папин брат, сидевший довольно далеко от меня, наклонился в мою сторону и спросил: «А помнишь, как отец возил тебя в школу на велосипеде?» У него был такой же голос, как у папы. Гости разошлись около пяти. Мы молча убрали со столов. Мой муж тем же вечером сел на обратный поезд.

Я осталась на несколько дней с мамой, чтобы уладить необходимые формальности. Зарегистрировать смерть в мэрии, заплатить похоронному бюро, ответить на письма с соболезнованиями. Новые визитки: вдова месье А. Д.[1] Пустота, никаких мыслей. Порой, идя по улице: «Я взрослый человек» (когда-то мама, из-за месячных: «Ты взрослая девочка»).

Мы решили раздать папину одежду тем, кому она могла пригодиться. В его рабочей куртке, висевшей в подвале, я нашла бумажник. Внутри было немного денег, водительское удостоверение, а в кармашке – фотография, вложенная в газетную вырезку. На старом, с неровными краями снимке стояли в три ряда рабочие в касках и смотрели в объектив. Типичное фото из учебника истории, «иллюстрация» стачки или Народного фронта. Мой отец – в последнем ряду, с серьезным, почти тревожным видом. Многие смеются. В газетной вырезке – результаты вступительных в Нормальную педагогическую школу в порядке убывания. Вторая в списке – я.

Мама понемногу успокоилась. Обслуживала покупателей, как раньше. Теперь, когда она осталась одна, ее лицо как-то обвисло. По утрам, до открытия магазина, она стала ходить на кладбище.

В воскресенье, в обратном поезде я пыталась развлекать сына, чтобы он сидел тихо: пассажиры первого класса не любят шума и беспокойных детей. Вдруг, ошеломленно: «Вот я и настоящая буржуазная дама» и «Теперь поздно».

Потом, летом, в ожидании моей первой работы: «Однажды надо будет всё это объяснить». Я хотела говорить, писать о своем отце, о его жизни и о дистанции, которая возникла между нами, когда я стала подростком. Это была классовая дистанция, но особая, не имеющая названия. Как разлученная любовь.

Позже я начала писать роман, в котором он был главным героем. Чувство отвращения в середине повествования.

Недавно я поняла, что с романом ничего не выйдет. Если я хочу описать жизнь, подчиненную необходимости, то не имею права вставать на сторону искусства, пытаться создать что-то «захватывающее» или «трогательное». Я просто соберу вместе слова, жесты, привычки моего отца, значительные события и внешние проявления его жизни, частью которой была и я.

Никакой лирики воспоминаний, никаких торжествующих насмешек. Писать сухо для меня естественно – именно в таком стиле я когда-то сообщала родителям важные новости.

Всё началось в последние месяцы девятнадцатого века, в нормандской деревушке в двадцати пяти километрах от моря. Те, у кого не было своей земли, шли в наем к местным зажиточным фермерам. Так и мой дед работал на чьей-то ферме возчиком. А летом еще и косил траву, собирал урожай. Ничего другого он не делал за всю свою жизнь, с восьми лет. В субботу вечером он приносил получку жене, а та в воскресенье отпускала его поиграть в домино и пропустить стаканчик. Он возвращался пьяный и еще мрачнее обычного. По любому пустяку лупил детей картузом. Человек он был жесткий, никто не смел с ним связываться. Его жена «улыбалась только по праздникам». Эта злоба была его жизненной энергией, его силой, помогающей противостоять нищете и считать себя мужчиной. Особенно он бесился, если на его глазах кто-то из семьи зачитывался книгой или газетой. Сам он читать и писать так и не научился. Но считать умел.

Я видела дедушку всего один раз, в доме престарелых, где он умер три месяца спустя. Папа провел меня за руку через огромный зал, между двумя рядами кроватей, к крошечному седому старичку с роскошными вьющимися волосами. Он всё время смеялся, глядя на меня, и весь лучился добротой. Папа тайком сунул ему четвертушку бренди, и он спрятал ее под простынями.

Всякий раз, когда мне о нем рассказывали, то начинали со слов: «Он не умел ни читать, ни писать», как будто без этих вводных было не понять его жизнь и натуру. А вот моя бабушка окончила приходскую школу. Как и другие женщины в деревне, она ткала на дому для одной руанской фабрики, сидя в душной каморке, куда едва проникал свет из узких, как бойницы, отверстий в стене. Ткани надо было беречь от солнца. И себя, и дом она содержала в чистоте – в деревне это считалось главной добродетелью: соседи следили за белизной и состоянием чужого белья, сохнущего на веревке, и знали, каждый ли день в этом доме опорожняется ночное ведро. Дворы были отделены друг от друга изгородями и насыпями, но ничто не ускользало от чужих взглядов: все знали, в котором часу твой мужчина возвращается из кабака и в каких числах у тебя на веревке должны развеваться гигиенические салфетки.

Бабушка даже отличалась изысканными манерами: по праздникам надевала турнюр из картона и не справляла малую нужду стоя, под собственную юбку, как это для удобства делали большинство женщин. Ближе к сорока, когда родила пятерых детей, ее стали посещать мрачные мысли, и она не разговаривала по несколько дней. Позже – ревматизм в руках и ногах. Чтобы исцелиться, она ходила к святым Рикье и Гийому-пустыннику, терла статую полоской ткани и прикладывала ее к больным местам. Постепенно у нее отказали ноги. Чтобы возить ее к святым, приходилось нанимать повозку.

Они жили в низком домике с соломенной крышей и земляным полом. Подметать не нужно, достаточно сбрызнуть водой. Питались тем, что росло в саду, держали кур, а еще фермер давал дедушке масло и сливки. К предстоящим свадьбам и крестинам готовились за несколько месяцев и голодали по три дня, чтобы на празднике сполна насладиться угощением. Один местный ребенок, только что переболевший скарлатиной, захлебнулся собственной рвотой: его перекормили курицей. Летом, по воскресеньям, ходили на «гулянья» с играми и танцами. Однажды папа взобрался на майский столб, но соскользнул, так и не успев отцепить приз – корзинку со съестным. Дедушка будет в ярости еще несколько часов: «Вот же гусак неуклюжий!»

Они крестили рукой хлеб, ходили на мессу, справляли Пасху. Религия, наряду с чистоплотностью, давала им ощущение собственного достоинства. По воскресеньям они принаряжались, пели «Символ веры» вместе с зажиточными фермерами, клали мелочь на блюдо для пожертвований. Папа был церковным служкой, ему нравилось нести вместе со священником причастие. Когда они шли, все мужчины снимали шапки.

У детей всегда были глисты. Чтобы от них избавиться, пришивали к изнанке рубашек, на уровне пупка, мешочек с чесноком. Зимой в уши клали вату. Когда я читаю Пруста или Мориака, мне не верится, что они рассказывают о временах детства моего отца. Декорации его ранних лет – Средневековье.

В школу он ходил пешком, два километра в одну сторону. Каждое утро учитель проверял чистоту ногтей и воротов, смотрел, нет ли в волосах вшей. Учил он жестко, стальной линейкой по пальцам. Его уважали. Некоторые его ученики первыми во всем кантоне получили аттестат, кое-кто даже поступил в Нормальную педагогическую школу. Мой отец пропускал уроки, когда надо было собирать яблоки, сгребать сено, вязать солому, сеять или убирать урожай. Когда они со старшим братом возвращались в школу, учитель кричал: «Ваши родители, видно, хотят, чтобы вы остались такими же невеждами, как они!» Папа научился читать и писать без ошибок. Ему нравилось изучать. (Тогда так и говорили, просто «изучать», как «пить» или «есть».) А еще рисовать – головы, животных. В двенадцать лет он перешел в класс, после которого дают аттестат. Дедушка забрал его из школы и устроил на ту же ферму, где работал сам. Они больше не могли кормить его задаром. «Об этом даже не задумывались, так делали все».

Любимая книга моего папы называлась «Как двое детей объездили Францию». Там встречаются странные фразочки, например:

«Учись всегда быть довольным своей судьбой»

(издание 326-е, стр. 186).

«Самое прекрасное в мире – это милосердие бедных»

(стр. 11).

«Семья, где царит любовь, богаче всех на свете»

(стр. 260).

«Самое большое счастье, которое дает богатство, – это возможность помочь в нужде другим»

(стр. 130).

Нравственное наставление бедным детям звучит так:

«Человек деятельный не теряет ни минуты и в конце дня осознаёт, что каждый час что-то ему принес. Беспечный же, напротив, всегда откладывает заботы на потом; он засыпает, забывается, и не только в постели, но также за столом или в беседе; день подходит к концу, а он ничего не сделал; пролетают месяцы и годы, наступает старость, а он всё там же.

Это единственная книга, которую папа запомнил: «Нам казалось, это что-то настоящее».

Он стал доить коров в пять утра, убирать конюшни, чистить лошадей и вечером снова доить коров. Взамен – стирка, еда, ночлег и немного денег. Спал он над хлевом, на соломенном тюфяке без простыни. Животные всю ночь бьют во сне копытами. Он думал о родительском доме, куда ему теперь не было ходу. Одна из его сестер, работавшая служанкой, иногда приходила к воротам и молча стояла там со своим узелком. Дедушка бранился, а она не могла объяснить, почему опять убежала от хозяев. Тем же вечером он отводил ее обратно, отчитывая по пути.

Мой отец был веселого, задорного нрава, любил рассказывать байки и устраивать розыгрыши. На ферме не было его ровесников. По воскресеньям он прислуживал на мессе вместе с братом, тоже скотником. Часто ходил на «гуляния», чтобы поплясать и повидаться со школьными друзьями. Мы всё равно были счастливы. А как иначе.

Он работал на ферме до самого призыва. Рабочих часов никто не считал. Фермеры урезáли питание. Однажды кусок мяса на тарелке старого скотника чуть шевелился: под ним было полно червей. Это стало последней каплей. Старик поднялся и потребовал, чтобы с ними прекратили обращаться, как с собаками. Мясо заменили. Это не «Броненосец „Потёмкин“».

Между утренней и вечерней дойкой – октябрьская морось, кадками таскаешь яблоки для пресса, лопатой выгребаешь куриный помет, жара и жажда. Но с другой стороны – рождественский пирог, юмористический альманах «Вермо», жареные каштаны, «карнавал, не уходи, а блинов отведай», игристый сидр и лягушки, которых надуваешь через соломинку. Легко представить, что всё было именно так. Неизменный круговорот времен года, простые радости, тишина полей. Мой отец работал на чужой земле и не видел ее красоты. Величие Матери-земли и другие подобные мифы прошли мимо него.

Во время Первой мировой на фермах остались только мальчишки вроде папы да старики. Их берегли. Папа следил за перемещением войск по карте, висевшей на кухне, листал похабные газетенки и ходил в кино в И. Зрители читали субтитры вслух, многие не успевали дойти до конца строки. Он сыпал жаргонными словечками, которых понабрался от брата, когда тот приезжал в увольнение. Женщины в деревне каждый месяц следили за сохнущим бельем тех, чьи мужья были на фронте: всё ли на месте, вдруг чего не хватает.

Война встряхнула время. Деревенские теперь играли в йо-йо и вместо сидра пили в кафе вино. На танцах девушки всё чаще отказывали парням с фермы, от которых всегда попахивало.

Уйдя в армию, папа вступил в большой мир. Париж, метро, город в Лотарингии, форма, в которой все равны, сослуживцы из разных уголков страны, казарма размером с поместье. Ему удалось заменить собственные, разъеденные сидром зубы на вставную челюсть. Он часто фотографировался.

Вернувшись, он больше не захотел заниматься культурой. Именно так он называл работу на земле – в другом, духовном смысле слово «культура» было ему без надобности.

Разумеется, единственный вариант – завод. После войны в И. началась индустриализация. Папа устроился на канатную фабрику, куда брали парней и девушек с тринадцати лет. Работа была чистая, в тепле и сухости. Раздельные туалеты и раздевалки, рабочий день строго по часам. Вечером, после гудка сирены, он был свободен, и молоком от него больше не пахло. Он вышел из круга первого. В Руане или Гавре рабочим платили больше, но пришлось бы оставить семью, страдалицу-мать, столкнуться с опасностями города. Ему не хватало дерзости – сказывались восемь лет в полях, среди скота.

Он был серьезным (по рабочим меркам): не лодырничал, не пил, не кутил. Кино и чарльстон, но никаких кабаков. На хорошем счету у начальников – не в профсоюзах, политикой не интересуется. Он купил себе велосипед, каждую неделю откладывал деньги.

Должно быть, моя мама оценила всё это, когда познакомилась с ним на канатной фабрике, куда перешла с маргариновой. Он был высоким брюнетом с голубыми глазами, держался очень прямо и немного «важничал». «Мой муж никогда не был похож на рабочего».

Мама лишилась отца. Бабушка ткала на дому, стирала и гладила на заказ, чтобы поднять младших из шестерых детей. По воскресеньям мама с сестрами покупали у пекаря кулек с крошками от бисквитов. С папой они сошлись не сразу – бабушка не хотела, чтобы ее дочерей забирали слишком быстро: вместе с каждой уходило три четверти дохода.

Папины сестры служили горничными в богатых домах и на маму смотрели свысока. О девушках с фабрики говорили, что они не умеют заправлять постель, что они гуляют. В деревне ее считали невежей. Она одевалась по картинкам в журналах, одной из первых отстригла волосы, носила короткие платья, красила глаза и ногти. Громко смеялась. При этом никогда не позволяла лапать себя в туалете, по воскресеньям ходила на мессу, сама мережила простыни и вышивала себе приданое. Она была живой и бойкой. Ее любимая фраза: «Я ничем не хуже богачей».

На свадебной фотографии у нее видны колени. Она пристально смотрит в объектив из-под фаты, обхватывающей лоб и свисающей до глаз. Похожа на Сару Бернар. Папа стоит рядом – маленькие усики и туго накрахмаленный воротничок. Ни он, ни она не улыбаются.

Она всегда стыдилась любви. Они с папой не проявляли друг к другу ласки и нежности. При мне он быстро, словно из повинности, целовал ее в щеку. Бывало, говорил что-то обыденное, но при этом пристально на нее смотрел, а она опускала глаза и едва сдерживала смех. Когда я стала старше, то поняла, что это были непристойные намеки. Он часто мурлыкал песенку: «Поговори со мною о любви», она, чтобы подразнить родственников, распевала на семейных застольях: «Вот мое тело, я ваша навек».

Он усвоил главное правило, чтобы не повторить несчастья своих родителей: не потеряться в женщине.

Они сняли на оживленной улице в И. домик с общим двором. Две комнаты на нижнем этаже, две на верхнем. Сбылась мечта – в первую очередь мамина – о «спальне наверху». Благодаря папиным сбережениям у них появилось всё, что нужно: столовая, шкаф с зеркалом в спальне. Родилась маленькая девочка, и мама стала сидеть с ней дома. Ей было скучно. Папа нашел более денежное место – нанялся кровельщиком.

Мысль пришла именно ей, когда однажды папу, упавшего во время работы с крыши, принесли домой – онемевшего, но отделавшегося лишь сильным сотрясением мозга. Открыть свое дело. Они снова стали откладывать, перешли на хлеб с колбасой вместо мяса. Из всех возможных предприятий они могли выбрать только то, что не требовало серьезных вложений и специальных навыков: простая закупка и перепродажа продуктов. Недорогое дело, с которого и получаешь немного. По воскресеньям они ездили на велосипедах по маленьким бистро в округе, по продуктовым лавкам и бакалеям в деревне. Разузнавали, нет ли поблизости конкурентов. Они боялись, что их надуют, боялись всё потерять и снова скатиться в рабочие.

В Л. – тридцать километров от Гавра – зимой туман стоит целыми днями, особенно в самой низкой части города, у реки, в райончике под названием Валле. Гетто рабочих вокруг текстильной фабрики: до пятидесятых годов это был один из крупнейших заводов в регионе, он принадлежал семье Деженете, а потом его купил Буссак[2]. Девушки поступали туда ткачихами после школы, а позже приносили младенцев в ясли к шести утра. Большинство мужчин работали на той же фабрике. В низине – единственное в Валле кафе-бакалея. Потолок такой низкий, что можно потрогать рукой. Темные комнаты, где свет приходилось включать даже днем, на крошечном дворике – туалет со сливом прямо в реку. Не то чтобы обстановка не имела для них значения, но главное было как-то жить.

Они купили этот домик в кредит.

Сначала – раздолье. Полки с продуктами и напитками, паштет ящиками, пирожные коробками. Они удивлялись, как легко стало зарабатывать деньги, почти без физических усилий: заказываешь, расставляешь, взвешиваешь, подсчитываешь, «спасибо, приходите еще». В первые дни, когда звенел дверной колокольчик, оба принимались носиться по лавке, наперебой повторяя ритуальное: «Что еще желаете?» Их забавляло, что они теперь «хозяин» и «хозяйка».

Сомнения закрались, когда одна женщина, понизив голос (ее покупки уже были упакованы), сказала: «Мне сейчас туговато, можно в субботу заплатить?» Потом еще одна, и еще. Отпускать в долг или возвращаться на завод. Первое показалось меньшим из зол.

Хочешь выкрутиться – никаких поблажек себе. Аперитивы и кабаки – только по воскресеньям. От братьев и сестер, которых они сначала одаривали, желая показать, что им это по карману, пришлось отдалиться. Постоянный страх разбазарить капитал.

В то время, зимой, я часто приходила из школы запыхавшаяся и голодная. В комнатах свет не горел. Родители были на кухне: папа сидел за столом и смотрел в окно, мама стояла у плиты. На меня наваливалась густая тишина. Порой он или она: «Придется продавать». Начинать делать уроки уже не было смысла. Все ходили к другим – в кооперативный магазин, в «Фамилистер», еще куда-то. Ни в чем не повинный покупатель, толкавший нашу дверь, казался жестокой насмешкой. С ним обращались, как с собакой, он расплачивался за всех, кто не приходил. Мир отворачивался от нас.

Доход от лавки в Валле был не больше зарплаты рабочего. Папе пришлось устроиться на стройку в низовье Сены. Он работал в болотных сапогах, прямо в воде. Уметь плавать было не обязательно. Днем мама управляла магазином одна.

Полуторговец, полурабочий, он принадлежал обоим мирам одновременно, а потому был обречен на недоверие и одиночество. В профсоюзе он не состоял. Боялся маршировавших по Л. «Огненных крестов»[3] и красных, которые могли отобрать у него дело. Свои мысли он держал при себе. В торговле они ни к чему.

Мало-помалу они пробивали себе дорогу, бок о бок с нищетой, едва над ней поднявшись. Торговля в долг связывала их с большими рабочими семьями, самыми обездоленными. Они жили за счет чужой нужды, но относились к ней с пониманием и редко отказывались «записать в долг». Впрочем, считали себя вправе отчитать безалаберных покупателей или пригрозить ребенку, которого мать нарочно отправила на выходных в магазин без денег: «Передай матери, пусть мне заплатит, а не то я перестану ей отпускать». Они здесь больше не из самых униженных.

Она держалась полноправной хозяйкой, в белом халате. Он, когда обслуживал в кафе, оставался в рабочем комбинезоне. В отличие от других женщин она никогда не говорила: «Муж будет браниться, если я куплю то-то, пойду туда-то». Она воевала с ним, чтобы он снова ходил на воскресную службу (в армии он перестал), избавлялся от дурных манер (то есть деревенских или фабричных). Он доверял ей заказ продуктов и бухгалтерию. Эта женщина могла ходить куда угодно, иными словами – ломать социальные барьеры. Он ею восхищался, но посмеивался, когда она говорила: «Я подпернула дверь».

Он устроился на нефтеперерабатывающий завод «Стандарт» в устье Сены. Работал сменами. Днем не мог спать из-за покупателей. У него опухали глаза, запах бензина не исчезал никогда, наполнял его изнутри и питал. Он перестал есть. У него появились хорошая зарплата и будущее. Рабочим обещали прекрасное жилье с ванной и туалетом в доме, с огородом.

Осенью туманы в Валле стояли целыми днями. Когда лил дождь, река затопляла дом. Чтобы избавиться от водяных крыс, он купил короткошерстную собаку, которая одним укусом ломала им хребты.

Бывали люди и понесчастней нашего.

1936-й[4]: воспоминание о какой-то мечте, изумление перед силой, о которой он раньше не подозревал, покорное осознание, что сохранить ее не удастся.

Лавка не закрывалась ни на день. Папа работал там во время отпусков. То и дело наведывались родственники, попировать. Родители были рады показать шурину-жестянщику или свояку-железнодорожнику, что такое изобилие. За спиной их обзывали богачами – оскорбление.

Папа не пил. Старался не посрамить своего места. Выглядеть скорее торговцем, чем рабочим. На нефтяном заводе он стал бригадиром.

Я пишу медленно. Такое ощущение, что, пытаясь отыскать среди событий и решений основную нить жизни, я теряю истинное лицо моего отца. Чертеж стремится занять всё пространство, мысль – бежать сама собой. Но стоит мне дать волю образам из воспоминаний, и я тут же вижу папу таким, каким он был: его смех, походку, как он ведет меня за руку на ярмарку, а я боюсь каруселей, и всё и все вокруг становятся мне безразличны. Снова и снова я вырываю себя из ловушки индивидуального.

Естественно, никакой радости от писательства, от попыток держаться как можно ближе к когда-то слышанным словам и фразам, иногда выделяя их курсивом. Не для того чтобы указать читателю на двойной смысл или побаловать его чувством причастности (этого я не допускаю ни в каком виде, будь то ностальгия, пафос или ирония). Просто эти слова и фразы очерчивают границы, передают цвет того мира, где жил мой отец, где жила и я. И где одно слово никогда не принимали за другое.

Однажды их маленькая дочка пришла из школы с больным горлом. Температура не спадала: дифтерия. Как и другим детям в Валле, прививку ей не делали. Она умерла, пока папа был на заводе. Когда он вернулся, его крики слышали на другом конце улицы. Несколько недель оцепенения, потом приступы тоски – он просто сидел за столом и молча смотрел в окно. Полошился по пустякам. Мама, вытирая глаза тряпочкой из кармана халата, рассказывала: «Она умерла в семь лет, как маленькая святая».

Фотография, сделанная во дворе, на берегу реки. Белая рубашка с закатанными рукавами, брюки (похоже, фланелевые), плечи опущены, руки не разгибаются до конца. Вид недовольный – может, его застали врасплох, и он не успел принять удачную позу. Ему сорок лет. Ничто в его образе не говорит ни о пережитом горе, ни о надежде. Только явные следы времени – небольшой живот, черные волосы поредели на висках – и, менее заметные, признаки социального положения – эти руки, не прижатые к туловищу, и на фоне – туалеты и прачечная, чего никогда не допустил бы мелкобуржуазный глаз.

В 1939-м его не призвали: он был уже слишком стар. Немцы подожгли нефтяную фабрику, и папа бежал на велосипеде. Маме досталось место в автомобиле: она была на шестом месяце беременности. В Понт-Одоме его ранило осколком в лицо, и он обратился за помощью в единственную открытую аптеку. Бомбежки продолжались. На ступенях базилики в Лизьё, среди баулов, он нашел тещу с дочерьми и их детьми. Собор и площадь перед ним были черны от беженцев. Им казалось, здесь они под защитой. Когда немцы пришли и туда, он вернулся в Л. Лавку подчистую разграбили те, кто не смог убежать. Потом вернулась и мама, а через пару месяцев родилась я. В школе, когда мы чего-то не понимали, нас называли детьми войны.

Вплоть до середины пятидесятых на всех семейных застольях, на каждый рождественский Сочельник звучали предания о тех временах: рассказывали на несколько голосов, бесконечное количество раз, всегда вспоминая голод, холод и страх, царившие зимой 1942-го. Надо было жить несмотря ни на что. Каждую неделю папа привозил на приделанной к велосипеду тележке товары со склада в тридцати километрах от Л.: оптовики их больше не доставляли. В 1944-м, под непрерывными бомбежками в этой части Нормандии, он продолжал ездить на закупки, выпрашивая довески для стариков, больших семей, всех, кому был не по карману черный рынок. В Валле его считали героем снабжения. Не выбор, а необходимость. Впоследствии – уверенность, что он сыграл важную роль, по-настоящему жил в те годы.

По воскресеньям они закрывали лавку и шли на прогулку в лес, устраивали пикник с фланом без яиц. Он носил меня на плечах, напевал и насвистывал. Во время воздушных тревог мы все, вместе с собакой, забирались под бильярдный стол в кафе. Позже – ощущение, что всё это «судьба такая». После Освобождения он научил меня петь «Марсельезу», добавляя в конце «свиной помет», в рифму к «кровь зальет». Как и все вокруг, он был очень весел. Когда слышался гул самолета, он брал меня за руку, выводил на улицу и говорил посмотреть на небо, на птицу: война закончилась.

На волне всеобщего оптимизма в 1945-м он решил переехать из Валле. Я часто болела, и доктор советовал отвезти меня в санаторий. Они продали лавку и вернулись в И., решив, что безветренный и сухой климат пойдет мне на пользу. Мы приехали туда на фургоне с вещами в разгар октябрьской ярмарки. Немцы сожгли город, и теперь балаганы и аттракционы возвышались среди развалин. Три месяца родители жили в двухкомнатной квартирке без электричества, с земляным полом, куда их пустил какой-то родственник. Ни одного заведения, которое они могли бы себе позволить, не продавалось. Отец нанялся в городскую службу заделывать пробоины от бомб. Вечером мама, держась за перекладину для полотенец, которая на старых плитах проходит по всему периметру, говорила: «Ну и жизнь». Он ничего не отвечал. Днем она гуляла со мной по городу. Разрушен был только центр, и магазины переместились в частные дома. Степень нужды, воспоминание: однажды, уже поздно вечером, в маленькой, единственной на всей улице освещенной витрине блестят разложенные по целлофановым пакетикам розовые овальные конфетки, присыпанные сахарной пудрой. Нам их нельзя: нужны талоны.

Они нашли бакалейную лавку с кафе на окраине города, на полпути между вокзалом и богадельней. Именно туда мама ходила в детстве за покупками. Крестьянский дом, с одного бока – пристройка из красного кирпича, просторный двор, сад и полдюжины сараев. На первом этаже, между магазином и кафе, – крошечная комнатка с лестницей в спальни и на чердак. Там устроили кухню, но клиенты всегда пользовались ей как сквозным проходом из кафе в бакалею. На ступеньках, ближе к спальням, складировались продукты, которые боятся сырости, – кофе, сахар. На первом этаже жилых помещений не было. Туалеты находились во дворе. Мы наконец-то жили на свежем воздухе.

Здесь заканчивается жизнь папы-рабочего.

Рядом с их заведением было еще несколько кафе, но зато на километры вокруг – ни одного продуктового магазина. Долгое время центр города лежал в руинах, и прекрасные довоенные лавки переместились в желтые бараки. Никто не мог им насолить. (Это выражение, как и многие другие, накрепко связано с моим детством, и лишь отдельным усилием мне удается освободить его от ореола угрозы, которым оно было тогда окутано.) В этом районе жили не одни только рабочие, как в Л., но еще и ремесленники, газовики, работники небольших фабрик и «экономически неустойчивые» пенсионеры. Разобщенности между людьми больше. Особнячки из камня, огороженные решеткой, и кварталы в пять-шесть одноэтажных домов с общим двором. У всех огородики.

Кафе для завсегдатаев: любители выпить до или после работы, чье место неприкосновенно, целые бригады строителей, несколько посетителей, которые, учитывая их положение, могли бы выбрать место поизысканнее: отставной морской офицер, инспектор социального обеспечения – в общем, люди не гордые. По воскресеньям другая публика, около одиннадцати приходят целые семьи: взрослым – аперитив, детям – газировка. Днем веселые и шумные старички из богадельни, отпущенные на волю до шести, горланят песни. Иногда приходилось укладывать их на одеяло в отдельной пристройке, чтобы они проспались после выпивки и вернулись к монахиням в благопристойном виде. Воскресное кафе заменяло им семью. Папа чувствовал, что делает что-то важное: дает место для праздника и свободы тем, про кого он говорил: «Они не всегда такими были», однако не мог внятно объяснить, почему же они такими стали. Но для тех, кто туда и носа не казал, это, конечно, был «кабак». Девушки с соседней фабрики нижнего белья приходили туда обмывать дни рождения, свадьбы и отъезды. Они покупали в бакалее сахарное печенье, макали его в игристое вино и заливались хохотом, чуть не сползая от смеха под стол.

Пишу, и всё у́же тропинка между оправданием образа жизни, который считается неполноценным, и обличением свойственного ему отчуждения. Ведь этот образ жизни был нашим, в нем даже было счастье, но вместе с тем – унизительные барьеры нашего положения (осознаёшь, что «у нас дома не всё как надо»), я бы сказала, счастье наряду с отчуждением. Скорее даже я раскачиваюсь между одной и другой крайностью этого противоречия.

Под пятьдесят, всё еще в расцвете сил, держит голову прямо, смотрит взволнованно, словно боится, что фотография не получится. На нем костюм – темные брюки, светлый пиджак, рубашка и галстук. Снимок сделан в воскресенье: по будням он носил синий комбинезон. Да и вообще фотографировались всегда по воскресеньям – больше времени, и все лучше одеты. Я рядом, в платье с рюшами, руки на руле моего первого велосипеда, нога упирается в землю. У него одна рука висит, другая – на поясе. На фоне – открытая дверь кафе, под окном – цветы, а сверху – табличка с лицензией питейного заведения. Люди фотографируются с тем, чем гордятся – свое дело, велосипед, позже «четырехлошадный» «рено», на крышу которого он кладет ладонь, из-за чего пиджак неестественно задирается. Ни на одном снимке он не улыбается.

По сравнению с юностью, трехсменкой на нефтяном заводе, крысами в Валле, это – свидетельство счастья.

У нас было всё что нужно: ели мы досыта (доказательство: мясо покупали четыре раза в неделю), на кухне и в кафе, где мы проводили всё время, было тепло. Две смены одежды: одна на каждый день, другая – воскресная (когда первая приходила в негодность, воскресную переводили в повседневную). У меня было два школьных платья. Девчонке всего хватает. Нельзя сказать, что у меня было меньше, чем у других девочек в пансионате – было столько же, сколько у дочерей фермеров или аптекаря: куклы, ластики и точилки, зимние ботинки на меху, четки и молитвослов.

Родители обустроили дом, стерев из него следы прошлого – открытые балки, камин, деревянные столы и соломенные стулья. Теперь, с обоями в цветочек, свежевыкрашенным прилавком и столиками под мрамор, кафе стало чистеньким и аккуратным. В комнатах поверх паркета постелили линолеум в крупную черно-желтую клетку. Единственное, с чем долгое время не знали, что делать – фахверковый фасад с черными и белыми балками, заштукатурить который было им не по карману. Одна моя учительница как-то мимоходом заметила, что у нас настоящий нормандский дом, очень красивый. Папа решил, что она сказала так просто из вежливости. Те, кто восхищался нашими старыми вещами – водяным насосом во дворе, нормандским фахверком, – наверняка хотели помешать нам заполучить те современные блага, которые уже были у них, – проточная вода в раковине и оштукатуренные стены.

Он взял кредит, чтобы владеть домом и землей. Первым в своем роду.

Под видимым счастьем – мертвой хваткой держаться за с трудом обретенный достаток. У меня не четыре руки. Некогда даже в уборную сходить. Все болезни переношу на ногах. И т. д. Ежедневная шарманка.

Как передать видение мира, где всё стоит дорого? Запах свежего белья октябрьским утром, песня по радио, засевшая в голове. Мое платье вдруг цепляется карманом за руль велосипеда и рвется. Трагедия, крики, день испорчен. «Эта девчонка ничего не бережет!»

Обязательная сакрализация вещей. И в каждом слове – чужом, моем – слышать зависть и сравнение. Стоило мне сказать: «Одна девочка из моего класса ездила в замки Луары», тут же гневное: «У тебя еще полно времени, чтобы там побывать. Радуйся тому, что есть». Постоянно чего-то не хватает, и конца этому не видно.

Но желаешь ради самого желания, потому что на самом деле не знаешь, чтó красиво, чтó должно нравиться. Папа всегда полагался на мнение маляра и плотника в выборе цветов и форм, как сейчас делают. Ему даже в голову не приходило, что обстановку дома можно подбирать самому, из отдельных предметов. У них в спальне – никаких украшений, только фотографии в рамках, кружевные салфетки, вышитые ко Дню матери, да на камине – большой керамический бюст ребенка, который достался им от продавца мебели в качестве бонуса к угловому диванчику.

Лейтмотив: выше головы не пукнешь.

Страх оказаться не к месту, опозориться. Однажды он по ошибке сел в первый класс с билетом во второй. Контроллер заставил его доплачивать разницу. Еще одно позорное воспоминание – у нотариуса ему надо было написать «прочитано и одобрено», а он написал «отобрано». Мучительные навязчивые мысли об этой ошибке на обратном пути. Тень унижения.

В кинокомедиях того времени часто показывали, как деревенские простофили, оказавшись в городе или в высшем обществе, всё делают наперекосяк (персонажи Бурвиля[5]). Мы хохотали до слез над глупостями, которые они говорили, над оплошностями, которые они совершали и которые жутко боялись совершить мы сами. Как-то я увидела комикс про деревенскую простушку Бекассину, где ей велели вышить на слюнявчике птичку, и на остальных – то же, а она вышила гладью слово «тоже». Я подумала, что вполне могла бы поступить точно так же.

В присутствии людей, которых папа считал важными, он держался робко и скованно, никогда не задавал вопросов. В общем, вел себя умно. Что означало: понимать нашу неполноценность, но не признавать ее, пряча как можно глубже. Гадать весь вечер, что могла иметь в виду моя директриса, когда сказала: «Для этой роли у вашей дочки будет костюм в городском стиле». Стыдиться, что мы не знаем вещей, которые точно знали бы, не будь мы теми, кто мы есть – низшим классом.

Навязчивая мысль: Что о нас подумают? (соседи, покупатели, все).

Правило: постоянно предупреждать чужие критические взгляды – вежливостью, отсутствием мнения, пристальным вниманием к переменам настроения. Папа не смотрел на овощи в соседском огороде, если хозяин, копавшийся в грядках, не поощрял его знаком, улыбкой или приветствием. Ни одного визита без приглашения, даже в больницу. Никаких вопросов, выдающих любопытство или зависть – это дает собеседнику преимущество. Запрещенная фраза: «Во сколько вам это обошлось?»

Я часто говорю «мы», потому что долгое время думала так же и не помню, когда перестала.

Мои дедушка и бабушка говорили только на местном диалекте, патуа.

Некоторым нравится «колорит патуа» и народного языка. Пруст, например, с восторгом подмечал ошибки и устаревшие словечки в речи Франсуазы. Эстетика – единственное, что его интересует, ведь Франсуаза – его служанка, а не мать. И в его собственной речи эти обороты никогда сами собой не проскользнут.

Для моего отца патуа было чем-то старым и уродливым, признаком неполноценности. Он гордился тем, что сумел частично от него избавиться: пусть его французский небезупречен, это всё-таки французский. На гуляниях в И. записные пародисты в а-ля нормандских костюмах исполняли сценки на патуа; публика хохотала. В местной газете была нормандская колонка, на забаву читателю. Когда врач или кто-то еще из людей повыше вставлял в разговор какое-нибудь народное выражение (например, «здоровье изо всех дыр прет» вместо «она чувствует себя хорошо»), папа с довольным видом передавал эти слова маме: ему было приятно думать, что у таких шикарных людей всё же есть что-то общее с нами – немножко неполноценности. Он был уверен, что это вырывалось у них случайно. Ведь говорить «правильно» без специальных усилий невозможно, считал он. Будь ты хоть лекарь, хоть священник – надо стараться, следить за языком, и только дома можно расслабиться.

В кафе и в кругу семьи он любил поболтать, но в присутствии людей, которые говорили правильно, помалкивал или останавливался на середине фразы, добавляя: «Не так ли» или просто «Так?» и жестом предлагая собеседнику продолжить вместо него. Вечная осторожность в разговоре, невыразимый страх ляпнуть что-то не то – всё равно что испортить воздух.

При этом он ненавидел заумные фразы и новые выражения, которые «ничего не значат». В какой-то момент все вокруг стали говорить на каждом шагу: «Разумеется, нет», а он не понимал, как так, ведь это два противоречащих друг другу слова. В отличие от мамы, которая очень старалась казаться развитой и без тени сомнения повторяла то, что слышала от других или где-то вычитала, он чужим языком говорить не желал.

В детстве, когда я пыталась выражаться утонченно, мне казалось, что я прыгаю в пропасть.

Одна из самых страшных моих фантазий – папа-учитель, который круглые сутки заставляет меня говорить правильно, отчеканивая каждое слово. Говорить всем ртом.

Поскольку моя учительница меня «исправляла», я тоже решила исправить папу и объявила ему, что «ложить» или «сколько время» не говорят. Он пришел в ярость. В другой раз: «Как же мне не ошибаться, если вы постоянно говорите неправильно!» Я плакала. Он расстраивался. Всё, что связано с языком, закрепилось в моей памяти как причина обид и болезненных придирок, даже в большей степени, чем деньги.

Он был весельчак.

Перешучивался с покупателями, а те были рады похохотать. Завуалированные непристойности. Похабщина. Ирония неведома. Радио он настраивал на песни и развлекательные программы. Всегда был готов сводить меня в цирк, на дурацкий фильм или на фейерверк. На ярмарках мы ходили в пещеру ужасов, катались на карусели, глазели на самую толстую женщину в мире и на лилипута.

Он ни разу не бывал в музее. Мог остановиться, чтобы полюбоваться прекрасным садом, деревьями в цвету или пчелиным ульем, заглядывался на девушек в теле. Восхищался огромными зданиями, большими современными конструкциями (подвесной Танкарвильский мост). Любил цирковую музыку и ездить на машине за город – по крайней мере, когда он глядел на поля и рощи или слушал балаганный оркестр, то выглядел счастливым. Обсуждать, что мы чувствуем при звуках мелодии или любуясь пейзажем, у нас было не принято. Когда в И. я стала общаться с девушками из мелкобуржуазных семей, они первым делом спрашивали о моих вкусах: какую музыку я люблю – джаз или классику, чьи фильмы предпочитаю – Тати или Рене Клера. Этого было достаточно, чтобы понять: я вступаю в совсем другой мир.

Как-то летом он отвез меня на море, к своей семье. Ходил там в сандалиях на босу ногу, останавливался у входов в землянки, пил на террасах пиво, а я – газировку. По просьбе моей тети убил курицу: зажал ее между ног, воткнул в клюв ножницы, и густая кровь закапала на пол подвала. Они подолгу сидели за столом, вспоминали войну, родителей, передавали друг другу фотографии над пустыми чашками. Чего уж, помереть еще успеем!

Возможно, в глубине души – стремление ничего не принимать близко к сердцу, что бы ни происходило. Он придумывал себе занятия, чтобы отвлекаться от лавки. Разводил кур и кроликов, строил сараи и гараж. Часто менял планировку двора, уборная и курятник перемещались три раза. Вечное желание сносить и строить заново.

Мама: «А чего вы хотите, он же из деревни».

Он знал птиц по голосам и каждый вечер определял по небу, какая будет погода: если закат красный – холодно и сухо; если луна в воде, то есть тонет в облаках, – дождь и ветер. После обеда он всегда ходил в свой аккуратный садик. Неухоженный огород с запущенными грядками был признаком нечистоплотности, всё равно что не следить за собой или пить лишку. Это означало, что ты потерял счет времени – когда сажать, – и страх перед тем, что подумают другие. Самые отъявленные пьяницы искупали грехи, выращивая между запоями прекрасный сад. Если у папы не всходил лук-порей или что-то еще, он был в отчаянии. В конце дня он выливал ночное ведро в компостную яму и приходил в ярость, если обнаруживал на дне ведра дырявые чулки или исписанные ручки, которые я выбросила туда, поленившись спуститься к мусорному баку.

За едой он пользовался исключительно своим складным ножом. Резал хлеб на маленькие кубики, раскладывал рядом с тарелкой и накалывал на них кусочки сыра и колбасы, подтирал ими соус. Он очень огорчался, если видел, что я чего-то не доела. Его собственную тарелку можно было не мыть. После еды он вытирал нож о комбинезон. Если ели селедку, то втыкал его в землю, чтобы исчез запах. До конца пятидесятых он ел по утрам суп, потом начал пить кофе с молоком, но неохотно, словно уступал какой-то женской блажи. Он пил его с ложки, шумно втягивая, как бульон. В пять часов готовил себе перекус – яйца, редис, печеные яблоки, – а вечером довольствовался похлебкой. Терпеть не мог майонез, сложные соусы и пирожные.

Спал он всегда в рубашке и нательной майке. Когда брился – трижды в неделю, над кухонной раковиной, на которую ставил зеркало, – то расстегивал ворот рубашки, и мне было видно его белоснежную кожу на груди. После войны ванные комнаты (признак богатства) всё шире входили в обиход, и мама оборудовала такую на втором этаже. Но папа никогда ею не пользовался и по-прежнему умывался на кухне.

Зимой он смачно харкал и сморкался во дворе.

Я могла бы изобразить этот портрет и раньше, в школьном сочинении, но все эти подробности были под запретом. Как-то в четвертом классе одна девочка так отменно чихнула, что у нее улетела тетрадь. Учительница, писавшая на доске, обернулась: «Какие изысканные манеры!»

В И. ни один представитель среднего класса, ни один торговец из центра, ни один клерк не хочет выглядеть так, словно он «вылез из своей глуши». Если тебя принимают за деревенщину, значит, ты не развиваешься, отстаешь от времени – в одежде, в языке, в повадках. Любимый анекдот: фермер приезжает в город к сыну, садится перед работающей стиральной машиной и задумчиво смотрит, как за прозрачной дверцей крутится белье. Потом поднимается, качает головой и говорит невестке: «Как хотите, но телевизорам еще есть куда расти».

Но никто в И. особенно не следил за манерами крупных фермеров, которые приезжали на рынок на «фордах Ведетт», потом на «двухлошадных», а теперь – на «четырехлошадных» «ситроенах». Хуже всего было выглядеть и вести себя как деревенщина, если ты не она.

Папа с мамой всегда общались в тоне упрека, даже когда проявляли заботу. «Пойдешь на улицу – шарф надень!» или «Да присядь же хоть на минуту!», будто ругаются. Они вечно спорили, кто потерял счет от поставщика лимонада, кто забыл выключить свет в подвале. Мама кричала громче, потому что ее всё доводило до белого каления: задержки в поставках, слишком горячий фен в парикмахерской, месячные и покупатели. Порой: «Торговец из тебя никудышный!» (то есть «Лучше б ты оставался рабочим»). Оскорбленный папа теряет обычное самообладание: «СТЕРВА! Надо было бросать тебя, когда ты на фабрике спину гнула!» Регулярный обмен любезностями:

Ничтожество! – Чокнутая!

Взглянуть жалко! – Старая дрянь!

И т. д. Всё не всерьез.

Друг с другом мы умели разговаривать только сварливым тоном. Учтивый приберегался для чужих. Эта привычка укоренилась в нас так глубоко, что когда папа, старательно беседующий с кем-нибудь как положено, оборачивался, чтобы запретить мне взбираться на груду камней, то вдруг переходил на грубый тон, деревенский акцент и нормандские ругательства, чем тут же портил впечатление, которое хотел произвести. Он так и не научился делать мне замечания приличным способом, а угрозу подзатыльника в мягкой форме я бы всерьез не восприняла.

Вежливость между родителями и детьми долгое время оставалась для меня загадкой. А еще мне понадобились годы, чтобы «постичь», почему воспитанные люди вкладывают в обычное приветствие столько любезности. Мне было стыдно, я не заслуживала такого внимания, даже подозревала какую-то особую симпатию в свой адрес. А потом поняла, что все эти вопросы, заданные с видом глубокой заинтересованности, все эти улыбки значат не больше, чем умение есть с закрытым ртом и бесшумно сморкаться.

Сейчас мне тем более важно расшифровывать эти детали, потому что раньше я пренебрегала ими как чем-то незначительным. Только какое-то позорное воспоминание могло заставить меня сохранить их в памяти. Я подчинилась воле мира, в котором живу и который пытается заставить нас забыть тот, низший мир, как что-то вульгарное.

Вечером, когда я делала на кухне уроки, он листал мои учебники, особенно по истории, географии и естественным наукам. Ему нравилось, когда я задавала ему каверзные вопросы. Однажды он потребовал, чтобы я устроила ему диктант – хотел доказать, что пишет без ошибок. Он никогда не помнил, в каком я классе, и говорил: «Она у мадемуазель Как-Ее-Там». Школа – религиозное заведение, куда меня отдала мама, – представлялась ему каким-то ужасным миром, как остров Лапута в «Путешествиях Гулливера», который парит надо мной и следит за каждым моим словом и шагом. «Ну что за умница! Вот бы учительница тебя видела!» или «Вот пожалуюсь на тебя учительнице, она-то уж заставит тебя слушаться!»

Он всегда говорил «твоя школа» и произносил «пан-си-он», «почте-е-енная сестра-а-а (имя директрисы)», растягивая слоги, сквозь зубы, подчеркнуто уважительно, как будто нормальное произношение этих слов подразумевало некую фамильярность с закрытым местом, к которому они относятся, а на это он претендовать не смел. На школьные праздники он не приходил, даже когда я играла в спектаклях. Мама негодовала: Ну вот почему бы тебе не пойти? А он: «Ты же знаешь, я на всё такое не хожу».

Часто серьезно, почти драматично: «Слушай там хорошенько, в своей школе!» Страх вдруг потерять этот странный подарок судьбы – мои хорошие оценки. Каждое удачное сочинение, позже каждый экзамен, – и то хорошо, надежда, что я буду лучше, чем он.

В какой момент эта мечта вытеснила его собственную, однажды озвученную – открыть прекрасное кафе в центре города, с террасой, случайными посетителями и кофемашиной на прилавке? Денег было мало, а снова начинать всё с нуля страшно. Он отступился. А чего вы хотите.

Он навсегда останется в разделенном надвое мире мелкого лавочника. С одной стороны – хорошие, те, кто ходят к нему; с другой – плохие (и их больше), которые закупаются у других, в восстановленных магазинах в центре. Вдобавок к ним – правительство: оно, очевидно, хочет нашей смерти, так как поддерживает больших торгашей. Даже внутри хороших есть разделение на тех хороших, которые покупают у нас всё, и плохих: эти оскорбляют нас тем, что заходят за бутылкой масла, которую забыли купить в городе. И даже с самыми хорошими надо быть настороже, они ведь уверены, что их все обманывают, а потому в любой момент нас предадут. Весь мир в сговоре. Ненависть и раболепство, ненависть к своему раболепству. В глубине души – мечта любого торговца: быть единственным во всем городе. Мы ходили за хлебом за километр от дома, потому что местный булочник ничего у нас не покупал.

Папа голосовал за Пужада[6], словно делал хорошую ставку, но без особых надежд – считал его «болтуном».

При этом несчастным он не был. В кафе всегда тепло, вереница постоянных посетителей с семи утра до девяти вечера, ритуальные приветствия и ответы: «Всем здравствовать! – И тебе не хворать». Разговоры, дожди, болезни, смерти, безработица, засуха. Констатация фактов, рефрен банальностей и для разнообразия – бородатые шуточки: у них ж опыта больше; таких как ты – днем с огнем, ночью разогнем. Вытряхнуть пепельницу, смахнуть со стола, протереть стул.

Между посетителями – подменить маму в бакалее, неохотно: он предпочитал кафе, а может, и ничего не предпочитал, кроме своего огорода и сараев, которые мог строить, как ему вздумается. Запах цветущей бирючины в конце весны, звонкий собачий лай в ноябре, если слышно шум поездов – значит, холодает… Да, наверное, это и имеют в виду те, кто во главе, кто всем заправляет, кто пишет статьи в газетах, говоря: «Эти люди всё равно счастливы».

По воскресеньям – помыться, сходить на мессу, поиграть в домино или прокатиться после обеда на машине. В понедельник – вынести мусор, в среду – коммивояжер с алкоголем, в четверг – с продуктами, и т. д. Летом они закрывали лавку на один день и ехали в гости к друзьям, семье железнодорожника, и еще на день, когда отправлялись в паломничество в Лизьё. Утром – кармелитский монастырь, диорама, базилика, ресторан. Днем – Бюисонне, Трувиль и Довиль. Он мочил ноги, закатав штанины, а мама – чуть подобрав юбку. Потом они перестали так делать, потому что это вышло из моды.

Каждое воскресенье – лакомиться чем-нибудь вкусным.

Отныне его жизнь будет такой всегда. Но он уверен: нельзя быть счастливее, чем ты уже есть.

В то воскресенье он поспал днем. Вот он проходит мимо чердачного окна. В руке у него книга, он собирается положить ее обратно в коробку, которую оставил у нас на хранение морской офицер. Увидев во дворе меня, усмехается. Это непристойная книга.

Моя фотография: я на улице, одна, справа от меня – сараи в ряд, старые вплотную к новым. Наверняка понятия о красоте у меня еще довольно расплывчатые. Но я уже знаю, как встать, чтобы хорошо выглядеть на фото: повернуться в три четверти, пряча бедра, обтянутые узкой юбкой, выпятить грудь, выпустить на лоб прядь волос. Я мило улыбаюсь. Мне шестнадцать. На земле папина тень: это он меня фотографирует.

Я делала уроки, слушала пластинки, читала – всё у себя в комнате. Спускалась, только когда звали за стол. Ели мы молча. Дома я никогда не смеялась. Я была «ироничной». В это время всё самое близкое вдруг становится чужим. Я потихоньку эмигрирую в мелкобуржуазный мир: меня пускают на эти вечеринки с единственным, но таким трудным условием: не быть недотепой. То, что раньше мне нравилось, теперь кажется захолустным, – Луис Мариано[7], романы Мари-Анн Демаре и Дэниел Грэй[8], губная помада и кукла в платье с пайетками, выигранная как-то на ярмарке и теперь сидящая у меня на кровати. Даже мышление людей вокруг кажется мне нелепым – предрассудками вроде: «без полиции никак» или «не служил – не мужчина». Мой мир перевернулся с ног на голову.

Я читала «настоящую» литературу, переписывала цитаты и стихи, которые, как я думала, отражали мою «душу», то, что не выразить, например: «Счастье – это бог, который ходит с пустыми руками…» (Анри де Ренье).

Папа вошел в категорию людей простых, скромных, или честных работяг. Теперь он стеснялся рассказывать мне истории из детства. Я больше не говорила с ним об учебе. Он не понимал ничего, кроме латыни, и то лишь потому, что подростком прислуживал в церкви. А делать вид, что ему интересно, в отличие от мамы, не собирался. Он сердился, когда я жаловалась, что нам много задали, или критиковала занятия. Ему не нравились слова «училка», «директорша», даже «книженция». И вечный страх – А МОЖЕТ БЫТЬ, НАДЕЖДА, – что у меня ничего не выйдет.

Его раздражало, когда я целыми днями сидела за учебниками: он считал, что именно поэтому у меня каменное лицо и плохое настроение. Если поздно вечером он видел под моей дверью полоску света, то говорил, что я гроблю здоровье. Учеба – вынужденное страдание, чтобы пробиться в люди и не выскочить за рабочего. Но мне-то нравилось ломать голову, и это казалось ему подозрительным. В самом цвете лет – а жизни никакой. Должно быть, порой он думал, что я несчастна.

Неловкость, чуть ли не стыд перед родственниками и покупателями за то, что в свои семнадцать я еще не зарабатываю на жизнь: все соседские девушки моего возраста работали в конторе, на заводе или за родительским прилавком. Он боялся, что меня будут считать лентяйкой, а его – выскочкой. Оправдание: «Мы никогда ее не заставляли, у нее это само идет». Он говорил, что я хорошо учусь, но никогда – что я хорошо работаю. Работой он считал только то, что делают руками.

Учеба для него не имела отношения к обычной жизни. Листья салата он ополаскивал водой всего один раз, и на них часто оставались слизни. Когда в девятом классе я узнала о принципах дезинфекции и предложила промыть салат более тщательно, он страшно возмутился. В другой раз он увидел, как я разговариваю по-английски с каким-то автостопщиком, которого подобрал один наш посетитель на грузовике, и его изумлению не было предела. Он не мог поверить, что я выучила иностранный язык сидя за партой, не выезжая из страны.

В это время у него начались приступы гнева, редкие, но всегда со злобной гримасой. У нас с мамой была особая связь. Ежемесячные боли в животе, лифчики, косметика. Она брала меня с собой в Руан, мы ходили по магазинам на улице Гро-Орлож, а в кондитерской «Перье» ели маленькими вилочками пирожные. Она пыталась использовать мои словечки – флирт, спец и т. д. Нам с ней папа был не нужен.

За столом на ровном месте вдруг разгоралась ссора. Мне всегда казалось, что я права, потому что он не умел спорить. Я делала ему замечания по поводу того, как он ест, как говорит. Упрекать его, что он не может отправить меня куда-нибудь на каникулы, мне было стыдно, но я считала, что имею полное право требовать, чтобы он поработал над манерами. Возможно, он предпочел бы иметь другую дочь.

Однажды: «Книги, музыка – это всё для тебя хорошо. А мне этого для жизни не нужно».

В остальное время он жил тихо. Когда я приходила из школы, он сидел на кухне, у самой двери в кафе, и читал «Пари-Норманди» – спина сутулая, руки на столе, по обеим сторонам от газеты. Он поднимал голову:

– А вот и дочка.

– Я такая голодная!

– Велика беда. Бери, что хочешь.

Счастлив, что хотя бы меня кормит. Мы разговаривали точь-в-точь как раньше, когда я была маленькой. Ничего нового.

Я считала, что он уже ничем не может быть мне полезен. Его словам и мыслям не было места ни на уроках литературы и философии, ни на красных бархатных диванах в гостях у моих одноклассниц. Летом, сидя в своей комнате, я слышала через открытое окно размеренный стук его лопаты, равнявшей развороченную землю.

Быть может, я и пишу потому, что нам больше нечего было друг другу сказать.

На месте прежних развалин в центре И. теперь красовались небольшие кремовые здания с современными магазинами, освещенными даже ночью. В субботу и воскресенье молодежь слонялась по улицам или смотрела телевизор в кафе. Женщины из нашего района закупались на выходных в больших продуктовых в центре. К тому времени, как папа наконец-то побелил фасад и обзавелся неоновыми лампами, самые сообразительные торговцы уже возвращались к нормандскому фахверку, фальшивым балкам и старым светильникам. Вечерами напролет – подсчеты выручки. «Мы бы им хоть даром продукты раздавали, лишь бы они к вам не ходили». Каждый раз, когда в И. открывался новый магазин, папа ездил на велосипеде на разведку.

Им удалось удержаться на плаву. Район стал более пролетарским. На смену среднему классу, переехавшему в новые дома с ванными комнатами, пришли люди победнее – молодые рабочие пары, большие семейства в ожидании социального жилья. «Заплáтите завтра, не в последний раз видимся». Прежние старички из богадельни поумирали, а новым уже не разрешали возвращаться нетрезвыми. Вместо них появилась публика менее веселая, но более быстрая и платежеспособная – случайные выпивохи. Казалось, теперь это вполне приличное питейное заведение.

Он приехал за мной после летнего лагеря, где я работала вожатой. Мама издали крикнула: «Ку-ку!», и я их увидела. Папа шел сгорбившись, опустив голову из-за яркого солнца. Его красноватые уши немного торчали – видимо, он недавно подстригся. Стоя на тротуаре перед собором, они громко спорили, какой дорогой ехать домой. Они выглядели как люди, которые нечасто где-то бывают. В машине я заметила у него на висках и около глаз желтые пятна. Впервые в жизни я жила вдали от дома – целых два месяца в молодом и свободном мире. Папа был старым и сморщенным. Я вдруг почувствовала, что не имею права поступать в университет.

Что-то непонятное, какой-то дискомфорт после еды. Он боялся вызывать врача и принимал магний. В конце концов руанский рентгенолог обнаружил у него на снимке полип желудка, который пришлось срочно удалять. Мама без конца попрекала его, что он беспокоится по пустякам. К тому же – чувство вины, что из-за него пришлось потратить много денег. (В то время у торговцев еще не было медицинской страховки.) «Вот досада-то», – говорил он.

После операции он как можно скорее выписался из больницы и мало-помалу восстановился дома. Прежней силы в нем больше не было. Теперь он не мог таскать ящики или работать в саду по несколько часов – вдруг разойдутся швы. С тех пор – смотреть, как мама носится между подвалом и магазином, таскает ящики с товарами и мешки с картошкой, работает за двоих. В пятьдесят девять лет он потерял свою гордость. «Я больше ни на что не гожусь». Он обращался к маме. Возможно, был и второй смысл.

Но всё же – желание стать на ноги, привыкнуть и к этому. Он стал внимательнее относиться к жизни. Прислушиваться к себе. Еда стала чем-то ужасным – полезным или вредным в зависимости от того, хорошо ли она ложилась на желудок или просилась обратно. Теперь, прежде чем положить на сковороду бифштекс или рыбу, он к ним принюхивался. На мои йогурты смотрел с отвращением. В кафе, за семейными застольями, он рассказывал, чем питается, обсуждал, чем домашняя похлебка отличается от супов быстрого приготовления, и т. д. Когда ему было под шестьдесят, рядом с ним все только об этом и говорили.

Он исполнял свои капризы. Сервелат, слоеный рожок с креветками. Иллюзия счастья, которая обычно исчезала после первого куска. Но при этом – постоянное притворство, что ничего не хочет: «Я съем полкусочка ветчины», «Налей мне полстаканчика» и так без конца. Появились странности: например, потрошить сигареты «Галуаз», потому что у них невкусная бумага, и осторожно заворачивать табак в бумагу «Зиг-Заг».

По воскресеньям, чтобы не закостенеть, они ездили на машине вдоль Сены по местам, где он раньше работал, на причал в Дьепп или в Фекан. Руки висят вдоль тела, скрещены, уперты в бока, иногда сцеплены за спиной. Он никогда не знал, куда девать руки во время прогулки. Вечером он зевал в ожидании ужина. «В воскресенье устаешь больше всего».

Политика, особенно – чем всё это закончится (Алжирская война, путч генералов[9], теракты Секретной вооруженной организации[10]), панибратски-свойское отношение к великому Шарлю.

Я поступила в Нормальную педагогическую школу в Руане как студентка-практикантка. Там меня кормили до отвала, обстирывали, а разнорабочий даже чинил обувь. Всё бесплатно. Папа испытывал своего рода уважение к этой системе полного обеспечения. Государство вот так, сразу, давало мне место в мире. Когда в середине учебного года я бросила Школу, он был совершенно сбит с толку. Он не понимал, как можно ради свободы оставить такое надежное место, где я жила, как у Христа за пазухой.

Я надолго уехала в Лондон. На расстоянии папа превратился в нечто абстрактное, безусловно-нежное. Я начинала жить только для себя. Мама писала мне, чтó у них происходит. Тут у нас холодно, но надеемся, это ненадолго. В воскресенье ездили к друзьям в Гранвиль. Матушка такая-то умерла шестидесяти лет от роду, а ведь еще не старая была. Она не умела шутить в письмах: сам по себе язык переписки, все эти обороты давались ей нелегко. Писать так же, как она разговаривала, было бы еще сложнее, она так и не научилась этому. Папа ставил свою подпись. Я отвечала им в том же тоне отчета. Любые изыски в стиле для них означали бы, что я отдаляюсь.

Я вернулась и снова уехала. В Руан – там я поступила на филологический. Они уже почти не ссорились, только обменивались обычными сварливыми фразочками: «Опять ты мало лимонада заказал», «Что там за дела у тебя со священником, коли ты целыми днями в церкви торчишь», по привычке. У него по-прежнему были задумки, как благоустроить магазин и дом, но он уже не понимал, насколько масштабные нужны преобразования, чтобы привлечь новых покупателей. Он довольствовался теми, кого отпугивали белоснежные магазины в центре, где продавщицы искоса поглядывают, как вы одеты. Больше никаких амбиций. Он смирился с тем, что его заведение – пережиток, который исчезнет вместе с ним.

Решил наконец-то пожить немного в свое удовольствие. Он стал вставать поздно, после мамы, неспешно работал в кафе, в саду, читал газету от начала до конца, подолгу беседовал с посетителями. Смерть – намеками, в виде максим, все мы знаем, что нас ждет. Всякий раз, когда я приезжала домой, мама: «Ты только взгляни на своего отца – как сыр в масле катается!»

В конце лета, в сентябре, он ловит носовым платком ос на кухонном окне и бросает их на зажженную плиту. Те тлеют подрагивая.

Ни беспокойства, ни радости – он просто смиренно наблюдал за моей странной, нереальной жизнью: двадцать с лишним лет, и всё еще за партой. «Она учится, чтобы стать преподавателем». Чего именно, посетители не спрашивали – важно само название, да он никогда и не помнил. Слова «современная литература» ни о чем ему не говорили – это же не математика или испанский. Страх, что меня будут считать слишком избалованной, а их – богачами, раз так меня воспитали. Но признаться, что мне дали стипендию, тоже нельзя, ведь тогда получится, что им с какой-то стати чертовски повезло: государство платит мне за то, что я ничего не делаю своими руками. Вокруг всегда зависть и ревность – возможно, главные чувства в его среде. Иногда я приезжала к ним в воскресенье утром, после бессонной ночи, и спала до вечера. Ни слова упрека, наоборот, чуть ли не одобрение: должна же девушка повеселиться в разумных пределах – словно доказательство, что я всё-таки нормальная. А может, представление о мире интеллектуалов и буржуазии – мире неведомом, смутном. Когда дочь рабочего выходила замуж беременной, об этом знал весь район.

На летних каникулах я приглашала к нам домой одну-двух университетских подруг – девушек без предрассудков, которые утверждали, что «в человеке главное – душа». Чтобы избежать снисходительных взглядов на свою семью, я заранее предупреждала: «Знаешь, у нас всё по-простому». Папа был очень рад визитам таких воспитанных девушек, много с ними общался, боясь, что не поддерживать разговор будет невежливо, живо интересовался их жизнью. Меню становилось предметом беспокойства: «Любит ли мадемуазель Женевьева помидоры?» Он просто из кожи вон лез. При этом, когда какая-нибудь из тех девушек приглашала меня в гости к своей семье, то подразумевалось, что я просто вольюсь в их жизнь, которая с моим приездом никак не менялась. Войду в мир, который не боялся чужих взглядов и был открыт для меня потому, что я оставила манеры, убеждения и привычки своего собственного мира. Уделяя исключительное внимание гостям, для которых этот визит был самым обычным делом, папа хотел проявить уважение к моим подругам и произвести впечатление человека воспитанного. Но только подчеркивал собственное низкое положение, а они невольно его подтверждали, говоря, например: «Доброго дня, месье, как сами-то?»

Однажды, гордо: «Тебе за меня ни разу краснеть не приходилось».

Как-то в конце лета я привела в дом студента-политолога, с которым была в отношениях. Торжественный ритуал, дающий священное право бывать в семье, полностью изжитый в современном, обеспеченном обществе, где парни и подруги приходили так же свободно, как и уходили. К приезду этого молодого человека папа надел галстук и сменил комбинезон на воскресные брюки. Он ликовал, он был уверен, что мой будущий муж станет ему как сын, что несмотря на разницу в образовании между ними возникнет мужское взаимопонимание. Он показал ему свой сад, гараж, который построил сам, собственными руками. Подношение в виде своих трудов – с надеждой, что парень, который любит его дочь, их оценит. А от самого парня ничего не требовалось, кроме хорошего воспитания – это качество мои родители ставили превыше всего, оно казалось им результатом огромных усилий. Они не пытались выяснить, как выясняли бы про рабочего, трудолюбив ли он, не пьет ли. Глубокая убежденность: образование и хорошие манеры – признак внутреннего, врожденного совершенства.

Возможно, папа ждал этого уже несколько лет, и вот – одной заботой меньше. Теперь можно быть уверенным: я не выскочу за черт-те кого и не останусь непристроенной. Все свои сбережения он решил отдать на нужды молодой семьи, желая безграничной щедростью компенсировать культурный и классовый разрыв, отделявший его от зятя. «Ну а нам теперь много не надо».

На свадебном банкете в ресторане с видом на Сену он сидит с чуть откинутой назад головой, руки – на салфетке, прикрывающей колени, и слегка улыбается с рассеянным видом, как люди, которые скучают в перерывах между блюдами. А еще эта улыбка означает, что всё в этот день, в этом месте – просто замечательно. Он в синем костюме в полоску, сшитом на заказ, и в белой рубашке с запонками (впервые в жизни). Моментальная фотография памяти. Я повернулась к нему во время очередного взрыва хохота – знала, что он не веселится.

С тех пор я видела его лишь изредка.

Мы жили в туристическом городке в Альпах, мой муж занимал там административную должность. Мы обшивали стены джутом, предлагали гостям виски на аперитив, слушали по радио классическую музыку. Дежурные любезности с консьержкой. Я проскользнула в ту половину мира, для которой другая – не больше чем декорация. Мама писала мне – может, приедете у нас отдохнуть? – не смея пригласить просто с ними повидаться. Я ездила одна, умалчивая об истинных причинах равнодушия их зятя – причинах невыразимых, они оставались между ним и мной, и я принимала их как данность. Разве мог мужчина из образованной буржуазной семьи, неизменно «ироничный», наслаждаться обществом славных людей, чья бесспорная доброта никогда не восполнила бы того главного, чего ему недоставало в их обществе: интеллектуальной беседы. В его семье, когда, например, разбивалась чашка, кто-то тут же восклицал: «Не тронь ее: она разбита!» (стихотворение Сюлли Прюдома)[11].

Когда я сходила с парижского поезда, на платформе меня всегда ждала мама. Она отбирала у меня чемодан: «Он для тебя слишком тяжелый, ты к такому не привыкла». В лавке было один-два покупателя, от которых папа на минуту отвлекался, чтобы клюнуть меня в щеку. Я садилась в кухне, они оставались на ногах: она – у лестницы, он – у открытой двери в кафе. В этот час солнце освещало столики, стаканы на прилавке, порой в луч света попадал покупатель, слушающий наши разговоры. Вдали от родителей я очищала их образы от жестов и слов – прославленные тела. Теперь я снова слышала, как они говорят «ейный» вместо «ее», их громкие голоса. Я видела их такими, какими они были всегда: ни «чопорных» манер, ни правильного языка, казавшихся мне теперь чем-то естественным. Я чувствовала, что стала чужой самой себе.

Я достаю из сумки подарок, который привезла папе. Он разворачивает его с довольным видом. Лосьон после бритья. Замешательство, смех, а это для чего? Потом: «Буду пахнуть, как дамочка!» Но обещает пользоваться. Нелепая сцена вокруг неудачного подарка. Мне, как раньше, хочется плакать: «Он никогда не изменится!»

Мы говорили о соседях: кто женился, кто умер, кто уехал из И. Я рассказывала про квартиру, про секретер эпохи Луи-Филиппа, про красные бархатные кресла и музыкальный центр. Папа почти сразу переставал слушать. Он растил меня, чтобы я наслаждалась роскошью, о которой он сам ничего не знал. Он был рад, но ортопедические матрасы или антикварный комод значили для него лишь одно: у меня получилось. Часто, чтобы закрыть тему: «Вот и правильно делаете, надо брать от жизни лучшее».

Я никогда не оставалась надолго. Он давал мне бутылку коньяка для мужа. «Ну что ж, в другой раз, значит». Гордился, что не выдает своих чувств, и бровью не поведет.

В И. появился первый супермаркет, и весь местный рабочий класс потянулся туда: наконец-то можно самому брать что нужно, а не просить у кого-то. Но в лавочку на углу всё равно наведывались – за пачкой кофе, забытой в городе, свежим молоком и сладостями по пути в школу. Папа начал подумывать, не продать ли дело. Переселиться в смежный домик, который им пришлось купить вместе с магазином – две комнаты, кухня и погреб. Запастись хорошим вином и консервами. Держать кур на яйца. Наведываться к нам в Верхнюю Савойю. В свои шестьдесят пять он уже имел право на социальные выплаты, чему был очень рад. Вернувшись из аптеки, он садился за стол и с довольным видом наклеивал специальные марки, по которым ему потом возмещали стоимость лекарств.

Жизнь нравилась ему всё больше.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как в ноябре я начала этот рассказ. Мне понадобилось много времени, потому что вытаскивать на поверхность забытые факты оказалось не так просто, как сочинять. Память сопротивляется. Рассчитывать на смутные воспоминания, которые пробуждает звон дверного колокольчика в старом магазине или запах перезрелой дыни, было нельзя – в них я находила лишь саму себя и свои летние каникулы в И. Ни цвет неба, ни отражения тополей в текущей неподалеку Уазе ничего мне не давали. Образ отца я искала в том, как люди сидят и скучают в залах ожидания, как окликают своих детей, как прощаются на вокзалах. Эти безымянные существа, которых я встречала повсюду, сами того не осознавая, таили в себе признаки силы или унижения, и я находила в них забытый образ моего отца.

Весны не было. Мне казалось, что меня окружила и не отпускает одна и та же погода: прохладная, дождливая, только в разгар зимы чуть холоднее. Я не думала о конце книги. Теперь я знаю, что он близко. Жара наступила в начале июня. С самого утра по запаху ясно: погода прекрасная. Скоро мне нечего будет писать. Хочется оттянуть последние страницы, чтобы они всегда оставались где-то впереди. Но и слишком возвращаться назад тоже нельзя – подправлять, добавлять что-то, – нельзя даже думать, где во всем этом было счастье. Я сяду на утренний поезд и приеду только вечером, как обычно. На этот раз я везу к ним внука, ему два с половиной года.

Мама ждет нас у выхода с платформы – жакет от костюма поверх белого халата, на голове платок, она не красит волосы с моей свадьбы. Малыш, молчаливый от усталости, растерянный, позволяет себя поцеловать и взять за ручку. Жара понемногу спадает. Мама всегда ходит мелкими быстрыми шажками. Вдруг – останавливается и восклицает: «Что это я, у нас же тут совсем маленькие ножки!» Папа ждет нас на кухне. Мне кажется, он не постарел. Мама сообщает, что накануне он ходил к парикмахеру, специально к приезду маленького внука. Суета, восклицания, они задают ребенку вопросы, не дожидаясь ответов, упрекают друг друга, что утомили бедного малыша, но оба очень довольны. Они смотрят, в кого он пошел. Мама ведет его к банкам с конфетами. Папа – в сад, посмотреть на клубнику, потом на кроликов и уток. Они полностью берут внука на себя, сами решают, когда и что ему делать, как будто я – всё еще маленькая девочка и не способна позаботиться о ребенке. С недоверием относятся к моим принципам воспитания: дневной сон и никаких сладостей. Мы вчетвером ужинаем за столом у окна, сын у меня на коленях. Прекрасный тихий вечер. Этот миг – словно искупление.

Моя старая комната нагрелась за день, и в ней всё еще жарко. Они поставили кроватку для малыша рядом с моей. Я пыталась почитать, потом не могла уснуть до двух часов. Я включила в розетку ночник, но провод тут же почернел, заискрил, и лампочка погасла. Ночник в форме шара на мраморной подставке с медным кроликом, стоящим на задних лапках, поджав передние. Когда-то он казался мне очень красивым. Вероятно, он уже давно был неисправен. В этом доме никогда ничего не отдавали в починку – безразличие к вещам.

Сейчас погода другая.

Проснулась я поздно. В соседней комнате мама негромко разговаривала с папой. Потом она рассказала мне, что на рассвете его вырвало, он даже не успел добежать до ведра. Она думала, это несварение от птицы, которую они доедали накануне днем. Он особенно переживал, вымыла ли она пол, и жаловался на боль в груди. Мне показалось, что у него изменился голос. Когда к нему подходил малыш, он не реагировал, неподвижно лежал на спине.

Доктор сразу поднялся в спальню. Мама обслуживала покупателей. Она вскоре пошла за ним, потом они вместе спустились на кухню. Уже внизу доктор шепотом сказал, что папу надо везти в Руан, в больницу Отель-Дьё. Мама вся поникла. С самого начала она твердила мне: «Он всегда хочет именно то, от чего ему нехорошо», а папу поила минеральной водой и приговаривала: «Ты же знаешь, желудок у тебя нежный». Она комкала чистую салфетку, оставшуюся после осмотра, и словно не понимала, отказывалась признавать, насколько серьезна болезнь, которую мы сначала не заметили. Доктор передумал: можно подождать и до вечера – вдруг это просто тепловой удар.

Я пошла за лекарствами. День обещал быть тяжелым. Аптекарь меня узнал. Машин на улицах едва ли больше, чем год назад, в мой прошлый приезд. Казалось, здесь всё так же, как в моем детстве, поэтому я не могла поверить, что папа действительно болен. Я купила овощей для рататуя. Некоторые посетители, не видя за прилавком хозяина, беспокоились – неужели еще не встал, в такой-то денек? Они находили простые объяснения его недугу, в доказательство рассказывали о собственных ощущениях: «Вчера в огороде не меньше сорока градусов было, я бы на его месте тоже не выдержал» или «В такую-то жару всем не по себе, я вот вчера ни кусочка не проглотила». Похоже, они, как и мама, думали, будто папа заболел потому, что пытался противостоять природе, работать, как молодой. Он получил урок и больше не должен так поступать.

Во время тихого часа, проходя мимо его кровати, мой сын спросил: «Почему этот дядя спит?»

Мама поднималась к нему в перерывах между покупателями. Когда звонил колокольчик, я кричала ей снизу, совсем как раньше: «К нам пришли!», чтобы она спустилась обслужить людей. Папа пил одну воду, но хуже ему не становилось. Вечером доктор уже не упоминал о больнице.

На следующий день, каждый раз, когда мы с мамой спрашивали, как он себя чувствует, он сердито сопел и жаловался, что уже два дня ничего не ел. Доктор, вопреки обыкновению, ни разу не пошутил: «Да он просто муху проглотил». Мне кажется, всякий раз, когда он спускался, я надеялась услышать эту или еще какую-нибудь фразочку. Вечером мама, опустив глаза, пробормотала: «Уж не знаю, что теперь будет». Она еще ни разу не намекала на то, что папа может умереть. Уже второй день мы с ней вместе ели, занимались ребенком, но папину болезнь не обсуждали. «Посмотрим», – ответила я. Когда мне было под восемнадцать, она иногда говорила: «Если с тобой случится беда… ты знаешь, что придется делать». Уточнять, что именно за беда, нужды не было: мы обе прекрасно знали, о чем речь, хотя никогда не произносили этого слова – беременность.

В ночь с пятницы на субботу дыхание у папы стало тяжелым и прерывистым. Потом появилось постоянное громкое бульканье, непохожее на дыхание. Это было ужасно, мы не знали, откуда звуки – из легких или из кишечника, внутренности словно сообщались между собой. Доктор вколол ему обезболивающее. Он притих. После обеда я убирала в шкаф отглаженное белье. С любопытством вытащила оттуда кусок розовой ткани и развернула на краю кровати. Папа приподнялся посмотреть, что я делаю, и сказал своим новым голосом: «Это чтобы перетянуть твой матрас. Наш мама уже обновила». И он откинул край одеяла, чтобы показать мне матрас. Впервые после приступа его что-то заинтересовало. Я вспоминаю этот момент, и мне кажется, что еще ничего не потеряно, что его слова доказывают: он не так уж и болен. Но на самом деле эта попытка ухватиться за мир означает, что он от него отдалялся.

После он уже со мной не говорил. Он был в полном сознании, поворачивался, когда приходила медсестра, чтобы сделать ему укол, отвечал «да» или «нет» на мамины вопросы – не больно ли ему, не хочется ли пить. Время от времени он возмущался, словно ключ к выздоровлению был рядом, но кто-то к нему не подпускал: «Если б мне только дали поесть». Он уже не считал, сколько дней лежит без еды. Мама повторяла: «Небольшая диета не повредит». Мой сын играл в саду. Я следила за ним и пыталась читать «Мандарины» Симоны де Бовуар. Но погрузиться в чтение не получалось: на какой-то странице этой толстой книги моего отца не станет. Посетители по-прежнему спрашивали, какие новости. Хотели знать, что именно с ним случилось – сердечный приступ или солнечный удар. Мама отвечала расплывчато, и это вызывало у них недоверие, они думали, мы что-то от них скрываем. А для нас название болезни уже не имело значения.

В воскресенье утром я проснулась от напевного бормотания в соседней комнате, то и дело прерывавшегося тишиной. Соборование. Самая непристойная вещь на свете. Я зарылась головой в подушку. Маме пришлось встать с петухами, чтобы привести священника после первой службы.

Позже, пока мама обслуживала покупателей, я поднялась к папе. Он сидел на краю кровати, наклонив голову, и с отчаянием смотрел на стоящий рядом стул. В вытянутой руке у него был пустой стакан. Рука сильно тряслась. Я не сразу поняла, что он хочет поставить стакан на стул. Несколько бесконечных секунд я смотрела на его руку. Его отчаянный взгляд. Наконец взяла стакан и уложила папу обратно, подняв его ноги на кровать. «Я могу это сделать» или «Раз я это делаю, значит, я действительно взрослая». Я решилась по-настоящему взглянуть ему в лицо. Оно теперь лишь отдаленно напоминало то, с каким он всегда смотрел на меня. Губы поджались, обнажая десны и вставную челюсть – он не хотел ее снимать. Он стал одним из тех прикованных к постели стариков из богадельни, перед которыми директриса религиозной школы заставляла нас завывать рождественские песни. Но мне казалось, что даже в таком состоянии он может прожить еще долго.

В полпервого я уложила сына на тихий час. Спать он не хотел и изо всех сил прыгал на кровати. Папа дышал с трудом, его глаза были широко раскрыты. Как и каждое воскресенье, около часа дня мама закрыла кафе и магазин. Поднялась к папе. Пока я мыла посуду, приехали мои дядя с тетей. Зашли к отцу, потом спустились и сели на кухне. Я налила им кофе. Я услышала, как мама медленно идет к двери, начинает спускаться. Несмотря на эти непривычно медленные шаги, я подумала, что она хочет выпить кофе. На повороте лестницы она тихо сказала: «Вот и всё».

Лавки больше нет. Теперь это частный дом с синтетическими занавесками в бывших витринах. Магазин угас, когда оттуда уехала мама – теперь она живет в небольшой студии недалеко от центра. На папиной могиле она поставила красивый мраморный памятник. А. Д. 1899–1967. Строго смотрится и не требует ухода.

Я закончила производить на свет свое наследство, которое, должно быть, оставила на пороге буржуазного, просвещенного мира, когда в него входила.

Однажды, когда мне было двенадцать лет, после воскресной службы мы с папой поднялись по главной лестнице местной ратуши. Нашли дверь в муниципальную библиотеку. Раньше мы ни разу там не бывали. Я предвкушала этот поход, как праздник. Из-за двери не доносилось ни звука. Но папа всё равно ее открыл. Внутри было тихо, еще тише, чем в церкви, скрипел паркет, и главное – этот странный, старый запах. Двое мужчин смотрели на нас из-за высоченной стойки, загораживающей проход к книжным полкам. Папа разрешил мне сказать самой: «Мы бы хотели взять пару книг». Один из них, тут же: «Какие книги вам нужны?» Дома мы как-то не сообразили, что надо бы заранее знать, чего мы хотим, выдавать названия книг с той же легкостью, что и сорта печенья. Работники сами выбрали нам книги – «Коломбу» Мериме для меня и простой роман Мопассана для папы. Мы больше не ходили в библиотеку. Наверное, книги пришлось возвращать маме, с опозданием.

Он возил меня в школу на велосипеде. Паромщик между двумя берегами, под дождем и солнцем.

Возможно, его главная гордость, даже оправдание собственному существованию – я принадлежу к миру, который гнушался его самого.

Он пел: «Веслами гребем и по кругу плывем».

Помню одно заглавие, «Испытывая пределы». И свое разочарование в самом начале: там говорилось только о метафизике и литературе.

Всё время, что я писала, я параллельно проверяла домашние работы и придумывала темы для сочинений, потому что мне за это платят. Эти игры ума вызывали у меня то же самое, что и роскошь – ощущение чего-то нереального, желание плакать.

В октябре прошлого года я вдруг увидела за кассой, куда стояла в очереди со своей тележкой, бывшую ученицу. То есть, я помнила, что пять-шесть лет тому назад эта девушка у меня училась. Но как ее зовут и из какой она группы – забыла. Чтобы что-то сказать, когда подошла моя очередь, я спросила: «Как ваши дела? Вам тут нравится?» Она сказала, что да. Потом, пробив мои консервы и напитки, смущенно: «C университетом не вышло». Похоже, она думала, что я до сих пор помню, куда она хотела поступать. Но я совершенно забыла, на какое направление она собиралась. Я попрощалась: «До свидания». Она уже брала следующие покупки левой рукой, а правой не глядя стучала по кнопкам.

ноябрь 1982 – июнь 1983

Сноски

1

В то время во Франции писали на визитках не имя женщины, а «мадам» или, как здесь, «вдова» и имя и фамилию мужа. – Здесь и далее приводятся примечания переводчицы.

2

Марсель Буссак (1889–1980) – французский магнат, разбогатевший на производстве текстиля.

3

Французская националистическая организация в период между двумя мировыми войнами.

4

В мае 1936 года на Парламентских выборах во Франции победил Народный фронт, сформировавший первое правительство, которое возглавил представитель Французской секции рабочего Интернационала Леон Блюм.

5

Один из величайших комических актеров Франции («Большая прогулка», 1966).

6

Пьер Пужад – французский крайне правый политик, в 1953 г. основал «Союз по защите владельцев магазинов и ремесленников».

7

Певец испанского происхождения, прославился ролями во французских опереттах и музыкальных фильмах.

8

Французские писательницы, авторы сентиментальных романов.

9

В 1961 г. французские военные в Алжире устроили вооруженный мятеж против политики де Голля; восстание было подавлено.

10

Подпольная националистическая организация, действовала на территории Франции, Алжира и Испании в конце Алжирской войны, с 1961 по 1962 гг.

11

«Разбитая ваза», пер. А. Н. Апухтина.

Content

Анни Эрно
Свое место

Сноски