Анни Эрно

Во власти

Эрно, А.

Во власти / Анни Эрно; пер. М. Красовицкой. – М.: No Kidding Press, 2022.

ISBN 978-5-6047288-6-4

© Éditions Gallimard, Paris, 2002

© Мария Красовицкая, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2022

* * *

И всё же я знала, что если смогу добраться до сути того, что чувствовала, то найду истину о себе, о мире, обо всем, что терзает и мучит нас без конца.

Джин Рис[1]

Мне всегда хотелось писать так, словно, когда выйдет книга, меня не будет. Словно я умру, и некого будет судить. Хотя думать, что истина проявляется лишь в смерти, – возможно, заблуждение.

Проснувшись, я первым делом сжимала в руке его член, напряженный со сна, и лежала так, словно цеплялась за ветку. Я думала: «Пока я держу это, я не пропала». Сейчас, когда я размышляю о смысле тех слов, мне кажется, я имела в виду, что больше было нечего желать – только сжимать в руке член этого мужчины.

Теперь он в постели другой женщины. Быть может, она делает то же самое – протягивает руку и сжимает его член. Я видела эту руку месяцами, и мне чудилось, что она – моя.

При этом я сама ушла от В. несколько месяцев назад после шести лет отношений. Мне надоело. А еще я так и не смогла променять свободу, отвоеванную после восемнадцати лет брака, на совместную жизнь, о которой он мечтал с самого начала. Мы продолжали созваниваться, время от времени встречались. Он позвонил мне однажды вечером, сказал, что съезжает со своей квартирки и будет жить с какой-то женщиной. Отныне у нас будут правила: звонки – только на его мобильный, встречи – только днем и только по будням. Почувствовав, что земля уходит у меня из-под ног, я поняла: возникла некая новая сущность. С этой минуты существование другой женщины захватило мое собственное. Теперь я мыслила только через нее.

Эта женщина заполнила мою голову, мою грудь и мое нутро, всюду следовала за мной, управляла моими эмоциями. В то же время это непрерывное присутствие заставляло меня жить в полную силу. Оно запускало внутренние механизмы, о которых я раньше не знала, пробуждало энергию и изобретательность, каких я в себе не подозревала, заставляло постоянно и лихорадочно действовать.

Я была во всех смыслах захвачена.

Это состояние отдаляло меня от повседневных забот и проблем. В какой-то мере оно делало меня недосягаемой для житейской обыденности. Но вместе с тем я лишилась и размышлений, на какие обычно наводят политические события и новости. Как бы я ни старалась, кроме самолета «Конкорд», который, едва взлетев, рухнул на гостиницу «Отелиссимо» в Гонессе, из лета двухтысячного года я ничего не помню.

С одной стороны было страдание, с другой – сознание, способное лишь на то, чтобы это страдание замечать и анализировать.

Мне было совершенно необходимо знать ее имя, фамилию, профессию, адрес. Я обнаружила, что эта информация, с помощью которой общество различает людей и которую мы легкомысленно считаем несущественной для истинного знакомства с человеком, на самом деле крайне важна. Только с ее помощью я могла вычленить из бесформенной массы всех женщин некий физический и социальный тип, вообразить тело, образ жизни, сформировать персонажа. И когда В. неохотно рассказал мне, что ей сорок семь лет, она преподавательница, в разводе, есть шестнадцатилетняя дочь, живет на авеню Рапп в VII округе, тут же возникла фигура в строгом костюме и блузке, с безупречной укладкой, сидящая за подготовкой к лекциям в полумраке буржуазной квартиры.

Число 47 приобрело странную материальность. Эти две цифры, огромные, мерещились мне повсюду. Теперь я ранжировала женщин исключительно по шкале времени и по стадии старения, признаки которого оценивала, сравнивая их со своими. Любая, кому можно было дать от сорока до пятидесяти, одетая с «элегантной простотой», одинаковой для всех жительниц элитных районов, становилась двойником другой женщины.

Я обнаружила, что ненавижу всех женщин-преподавательниц (даром что к ним принадлежали мои лучшие подруги, а когда-то и я сама), нахожу их слишком категоричными и непогрешимыми. И тут же оживали школьные впечатления: в старших классах я преклонялась перед учительницами и думала, что мне никогда не стать как они и не учить других. Теперь все они числились во вражеской части, и никогда еще название «учебная часть» не было так оправдано.

В метро любая женщина на пятом десятке с портфелем в руках была «ею», и смотреть на нее означало страдать. Ее безразличие к моему вниманию и сколько-нибудь резкий, решительный жест, когда она вставала с сиденья и выходила на станции (название которой я тут же мысленно отмечала), я воспринимала как отрицание моего существования, издевку со стороны той, в ком я всю поездку видела новую женщину В.

Однажды я вспомнила, как Ж. – сияющие глаза, копна кудрявых волос – хвасталась, что часто просыпается от оргазмов. И тут же на ее месте возникла другая женщина: я видела и слышала, как она источает чувственность, испытывает оргазм за оргазмом. Словно передо мной победно представала целая когорта женщин с исключительными сексуальными способностями, вроде тех, что высокомерно глядят с обложек летних выпусков женских журналов, – и я к их категории не принадлежала. Это пресуществление тел женщин, которые встречались на моем пути, в тело той, другой женщины совершалось постоянно: я «видела ее повсюду».

Бывало, среди афиш или объявлений о продаже недвижимости в «Ле Монд» я натыкалась на адрес «авеню Рапп», и это упоминание об улице, где жила другая женщина, тут же завладевало моим сознанием до такой степени, что дальше я читала, не понимая смысла. Где-то между Домом инвалидов и Эйфелевой башней, захватывая мост Альма и самую тихую и шикарную часть VII округа, простиралась территория с расплывчатыми границами, куда я ни за что на свете не осмелилась бы ступить. Об этой зоне, насквозь отравленной другой женщиной, я не забывала ни на минуту, и каждый вечер маяк на Эйфелевой башне, которую видно с холма в западном пригороде Парижа, где стоит мой дом, упорно указывал мне на эту территорию, ритмично проходясь по ней своей светящейся кистью вплоть до полуночи.

Когда мне приходилось ездить в Париж и бывать в Латинском квартале (втором месте после авеню Рапп, где вероятность встретить В. с той женщиной была особенно высока), мне казалось, что я нахожусь в каком-то враждебном пространстве, что за мной необъяснимым образом отовсюду следят. Словно в этом квартале, который я заполняла той женщиной, мне самой места не оставалось. Будто я пробралась туда незаконно. Идти, даже вынужденно, по бульвару Сен-Мишель или по улице Сен-Жак означало расписаться в желании их встретить. Я ощущала на себе необъятный, давящий, обличительный взгляд: сам Париж наказывал меня за это желание.

Самое удивительное в ревности – ее способность заселить целый город, весь мир одним существом, которого ты можешь даже не знать.

В редкие минуты затишья я возвращалась к своему прежнему состоянию, думала о чем-то другом – и вдруг в сознании возникал образ той женщины. Словно не мой мозг создавал его, а он сам вторгался извне. Казалось, эта женщина сама решает, когда заходить в мою голову, а когда выходить из нее.

В фильме, который я обычно проигрываю у себя в голове, воображая грядущие приятные события, вечеринки, отпуск, день рождения, весь этот непрерывный автофикшн, который в нормальной жизни предвосхищает удовольствие, теперь был вытеснен образами извне, буравившими мне грудь. Я больше не была вольна в своих мечтах. Я даже не была в них действующим лицом. В меня незаконно вселилась женщина, которую я никогда не видела. Или, по выражению одного моего знакомого сенегальца, ощущавшего себя во власти врага, меня «зашаманили».

Свободу от этого гнета я ощущала, только когда примеряла платье или брюки, купленные перед очередной встречей с В. Представляя его взгляд, я снова становилась собой.

Я начала чувствовать боль от расставания с ним.

Когда я не была захвачена другой женщиной, меня атаковал внешний мир, упорно напоминая мне о нашем с В. общем прошлом, смысл которого теперь сводился к невосполнимой утрате.

Внезапно в моей памяти начинали стремительно и непрерывно проноситься фрагменты нашей истории. Словно кадры киноленты, которые, вместо того чтобы сменять друг друга, всё прибывают, наслаиваются. Улицы, кафе, гостиничные номера, ночные поезда и пляжи кружились вихрем и сталкивались. Лавина сцен и пейзажей, в те минуты ужасающих своей реальностью: «Я там была». Казалось, мой мозг выплескивает из себя все воспоминания, накопленные за время моих отношений с В., а я не в силах заткнуть течь. Словно сам мир тех лет, неповторимый вкус которого я тогда не оценила, решил отомстить и теперь возвращался, чтобы меня поглотить. Порой мне казалось, что я схожу с ума от боли. Но именно боль и была верным знаком, что с ума я не сошла. Я знала, что могу остановить эту мучительную карусель, налив себе полный стакан спиртного или приняв снотворное.

Впервые я отчетливо осознавала материальную природу чувств и эмоций, физически ощущала их форму, консистенцию, а еще – их независимость, полную свободу от моего сознания. У этих внутренних состояний были соответствия в природе: бьющиеся о берег волны, обвалы скал, пропасти, разрастающиеся водоросли. Теперь я понимала, откуда такая потребность в сравнениях и метафорах с образами воды и огня. Даже самые избитые из них кто-то когда-то пережил.

То и дело какие-то песни, передачи, рекламные объявления по радио возвращали меня во времена отношений с В. Стоило мне услышать песню «I’ll be waiting»[2], «Juste quelqu’un de bien»[3] или интервью с Усманом Соу, чьи гигантские скульптуры мы видели вместе на мосту Искусств, как у меня тут же сжималось горло. Любого упоминания о расставании или об уходе – ведущая, которая одним воскресным днем уволилась с радио FIP, где проработала тридцать лет, – было достаточно, чтобы выбить меня из колеи. Как во всяком, кто ослаблен болезнью или депрессией, во мне, словно в резонаторе, отдавались все виды боли.

Как-то вечером, стоя на железнодорожной платформе, я подумала об Анне Карениной, в тот миг, когда она собирается броситься под поезд со своим красным мешочком.

Особенно часто я вспоминала самое начало нашей истории, знакомство с «великолепием» его члена, как я писала тогда в дневнике. В конечном счете я видела не другую женщину на своем месте: я видела саму себя такой, какой мне больше не бывать – влюбленной и уверенной в его любви, еще до всего, что между нами случилось.

Я хотела его обратно.

Мне непременно нужно было посмотреть один фильм по телевизору под тем предлогом, что я пропустила, когда он шел в кино. Позже пришлось признать, что причина совсем в другом. Я пропускала десятки фильмов и оставалась равнодушной, если пару лет спустя их показывали по телевизору. «Школу плоти» я хотела посмотреть только из-за сходства между сюжетом этого фильма – молодой человек без гроша за душой и взрослая состоятельная дама – и нашей историей с В., который теперь принадлежал другой женщине.

Каким бы ни был сценарий, если героиня страдала – это страдала я: в теле актрисы воплощалась и удваивалась моя собственная боль. Это было настолько мучительно, что я буквально вздыхала с облегчением, когда фильм заканчивался. Однажды вечером я смотрела какой-то японский черно-белый фильм, где действие происходит после войны и непрерывно идет дождь, и почувствовала, как опустилась на самое дно отчаяния. Я подумала, что еще полгода назад посмотрела бы этот фильм с удовольствием и даже нашла бы удовлетворение в созерцании боли, которой не испытываю сама. Правда в том, что катарсис идет на благо лишь тем, кого не затронула страсть.

Я цепенела при звуках песни «I will survive»[4], под которую, еще задолго до того, как ее стали горланить в раздевалках на чемпионате мира по футболу, я, бывало, неистово плясала вечерами в квартире у В. Тогда, кружась перед ним, я не замечала ничего, кроме ритма музыки и резкого голоса Глории Гейнор, воплощавшего для меня победу любви над временем. Теперь я слышала эту песню в супермаркете, между рекламными объявлениями, и ее лейтмотив приобретал новый, полный отчаяния смысл: у меня нет выхода, я тоже «выживу».

Он не сказал мне ни ее имени, ни фамилии.

Это отсутствующее имя было дырой, пустотой, вокруг которой я кружила.

Во время наших встреч – а мы продолжали видеться, в кафе или у меня, – на мои повторяющиеся вопросы, порой в форме игры («назови первую букву ее имени»), он отвечал, что не позволит «вытягивать из него клещами», и добавлял: «Что тебе это даст?» Я была готова горячо доказывать, что жажда познания – это сама суть жизни и разума, но соглашалась: «Ничего», а сама думала: «Всё». В школе, ребенком, я непременно хотела знать, как зовут какую-нибудь девочку из другого класса, за которой мне нравилось наблюдать на школьном дворе. Подростком я выведала имя мальчика, которого часто встречала на улице, и выцарапывала его инициалы на парте. Мне казалось, если я дам этой женщине имя, то благодаря неизменным свойствам слов и их звучания смогу представить некую личность, внутренне завладеть ее образом – пусть и совершенно не соответствующим действительности. Узнать имя другой женщины означало отхватить себе у нее хоть что-то, ведь своей собственной сущности я была лишена.

За упорными отказами В. назвать ее имя или хотя бы в общих чертах ее описать мне виделся страх: он боялся, что я попытаюсь как-нибудь коварно и жестоко с ней поквитаться, устрою скандал. А значит, считал, что я способна на худшее – отвратительная мысль, от которой мне было еще больнее. Временами я подозревала, что это такая любовная уловка: держать меня в постоянном напряжении, подогревая мое вновь вспыхнувшее влечение к нему. Или же мне казалось, что он хочет защитить ее, изъять из моих мыслей, словно они могли причинить ей зло. А ведь, скорее всего, он просто действовал по привычке (усвоенной еще в детстве, когда приходилось скрывать от друзей алкоголизм отца) утаивать всё, если есть хоть малейший шанс, что это станут оценивать со стороны, по принципу «не сказал – не потерял», в котором он, человек робкий и гордый одновременно, черпал силы.

Поиск имени другой женщины превратился в одержимость, в потребность, которую надо было удовлетворить любой ценой.

Порой мне всё же удавалось выудить из В. кое-какие сведения. Однажды он сказал, что она доцент кафедры истории в Новой Сорбонне, и я тут же бросилась на сайт университета. Увидев раздел, где преподаватели распределены по специальностям и напротив каждого имени указан номер телефона, я испытала безумное, немыслимое счастье, какого у меня в тот момент не могло вызвать ни одно научное открытие. Но я прокручивала страницу вниз, и восторг сменялся разочарованием: хотя среди преподавателей истории женщин было несравнимо меньше, чем мужчин, ничто не позволяло мне опознать в этом списке ее.

Любая добытая у В. подсказка немедленно отправляла меня на мучительные и неустанные поиски в интернете, который внезапно стал занимать важное место в моей жизни. Так, когда он упомянул, что она писала диссертацию по халдеям, я ринулась на поиски – почти научные, подумалось мне, – по слову «диссертация». Я переходила по разным разделам – специальность, место защиты, – пока не наткнулась на имя женщины, которую приметила еще в списке преподавателей древней истории в Новой Сорбонне. Я застыла, глядя на буквы на экране. Существование той женщины стало реальностью, несокрушимой и ужасной. Словно статуя явилась из-под земли. А потом на меня нахлынуло какое-то умиротворение и вместе с ним – опустошение, вроде того, что наступает, когда сдашь экзамен.

Немного погодя меня охватили сомнения, и я полезла в телефонный справочник. После долгих поисков я обнаружила, что та преподавательница живет не в Париже, а в Версале. Это была не «она».

Всякий раз, когда меня осеняла новая догадка о личности другой женщины, резкое вторжение этих мыслей, пропасть, которая тут же разверзалась у меня в груди, приливающая к ладоням кровь – всё это казалось мне признаками ее достоверности, столь же неоспоримыми, как, должно быть, неоспоримо озарение для поэта или ученого.

Однажды вечером я испытала это ощущение достоверности, когда увидела в списке преподавателей другое имя и принялась искать в интернете, не публиковала ли его обладательница книг, связанных с халдеями. В разделе с ее трудами значилось: «„Перенесение мощей святого Климента“, статья в работе». Мне вдруг стало весело, я представила, как с едкой иронией говорю В.: «Перенесение мощей святого Климента, какая увлекательная тема!» или: «Вот это я понимаю, текст, которого ждут все! После него мир не будет прежним!» и т. д. Перебирала все варианты этой реплики, способной уничтожить своей язвительностью труд другой женщины. Пока не осознала, насколько неправдоподобно, что автор этой статьи – она: взять хотя бы отсутствие какой-либо связи между халдеями и святым Климентом, папой и мучеником.

Я представляла, как звоню на тщательно выписанные номера преподавательниц, предусмотрительно набрав код 36–51, который не позволяет определить звонящего, и говорю: «Простите, здесь живет В.?» И если попадаю куда надо и получаю утвердительный ответ, то пользуюсь тем, что однажды он имел неосторожность рассказать мне о ее проблеме со здоровьем, и развязно спрашиваю: «Ну что, толстушка, как там твой чертов желчный пузырь?», а потом бросаю трубку.

В такие минуты я чувствовала, как во мне просыпается первозданная дикость. Я ясно видела всё, на что была бы способна, если бы общество не подавляло мои порывы: например, вместо того, чтобы просто искать имя этой женщины в интернете, я могла бы пальнуть в нее из пистолета с воплем: «Шлюха! – Шлюха! Шлюха!» Впрочем, иногда я так и делала, во весь голос, но без пистолета. В сущности, страдала я оттого, что не могла ее убить. И я завидовала зверским социумам с примитивными обычаями, где проблему решают за пару минут, похищая человека, даже лишая его жизни, и таким образом не дают мукам затягиваться (мои казались мне бесконечными). Теперь мне была понятна снисходительность судов к так называемым преступлениям на почве страсти и нежелание применять к ним закон, требующий наказывать убийц, – закон, основанный на здравом смысле и необходимости жить в обществе, но противоречащий другому, животному закону: жажде уничтожить того или ту, кто захватил твое тело и твой разум. По сути – это отказ осуждать жест предельного отчаяния, который совершает человек в тисках невыносимых страданий, жест Отелло и Роксаны[5].

Ведь всё, чего я хотела, – это снова стать свободной, скинуть этот груз изнутри вовне. И всё, что я делала, служило этой цели.

Я вспоминала девушку, которую В. бросил, когда мы познакомились. Тогда она злобно сказала ему: «Я в тебя иголки воткну». Теперь идея делать фигурки из хлеба и протыкать их булавками уже не казалась мне такой глупой. Но я пыталась представить, как мои руки копошатся в хлебном мякише, делают аккуратные проколы на месте головы или сердца, и видела кого-то другого, какую-то суеверную бедолагу. Я не могла «упасть так низко». И всё же соблазн упасть пугал и привлекал одновременно – это как склониться над колодцем и увидеть свое отражение, дрожащее в глубине.

Наверное, то, что я пишу всё это, не так уж отличается от втыкания булавок.

В целом теперь я признавала те формы поведения, которые прежде клеймила или высмеивала. «Как вообще можно так поступать!» превратилось в «я бы тоже так могла». Я сравнивала свое состояние, свою одержимость со случаями, о которых рассказывали в новостях, – например, как одна молодая женщина годами изводила бывшего любовника и его новую девушку по телефону, до отказа набивая их автоответчик сообщениями, и т. п. И если я видела женщину В. в десятках других, то саму себя проецировала на всех тех женщин, которые были не то безумнее, не то смелее меня и таки «съехали с катушек».

(Возможно, эта книга без моего ведома послужит кому-то таким же примером.)

Днем мне удавалось подавлять свои желания. Но ночью барьеры рушились и потребность узнать возвращалась с новой силой, словно дневная рутина и здравый смысл лишь на время усыпляли ее. И я отдавалась этой потребности тем легче, чем отчаяннее сопротивлялась ей весь день. Это было моей наградой себе за «хорошее поведение». Так люди с лишним весом с самого утра строго блюдут диету, а вечером поощряют себя шоколадкой.

Обзвонить всех в доме, где жили они с В., – я нашла в справочнике список фамилий и номеров – вот чего я больше всего хотела и больше всего боялась. Это означало разом прорваться к реальному существованию той женщины, услышать голос, который, возможно, принадлежит ей.

Однажды вечером я принялась методично набирать все номера, предварительно вводя код 36–51. Где-то был автоответчик, где-то долгие гудки, порой незнакомый мужской голос говорил: «Алло?», и тогда я клала трубку. Если отвечала женщина, я спокойно и уверенно просила позвать В., а когда она удивлялась или говорила, что таких здесь нет, заявляла, что ошиблась номером. Я перешла к действиям, шагнула в мир недозволенного, и это будоражило мне кровь. Напротив каждого номера я тщательно делала пометки: мужчина или женщина, автоответчик, замешательство. Одна женщина без единого слова бросила трубку, едва услышав мой вопрос. Я была уверена, что это она. Позже это перестало казаться мне весомой уликой. Вероятно, «ее» номера в справочнике не было.

Одна женщина из списка, некая Доминика Л., надиктовала в голосовом приветствии номер своего мобильного. Я решила не упускать ни единого шанса и наутро сразу его набрала. Веселый женский голос ответил с легким нетерпением, выдававшим радость оттого, что кто-то наконец-то позвонил. Я молчала. Голос, внезапно насторожившись, настойчиво повторял: «Алло?» В конце концов я положила трубку, так и не сказав ни слова. Было неловко и удивительно обнаружить у себя такую простую демоническую власть – внушать страх на расстоянии и совершенно безнаказанно.

Тогда я не задавалась вопросом, достойно ли мое поведение, мои желания. Я не задаюсь им и сейчас, когда пишу. Порой мне кажется, что именно такой ценой вернее всего достигается истина.

Я пребывала в такой неопределенности и так жаждала знать, что временами уже отброшенные версии вдруг снова поднимали голову. Моя способность устанавливать причинно-следственные связи между самыми разрозненными фактами была поистине поразительна. Например, тем вечером, когда В. отменил назначенное на следующий день свидание, я услышала, как телеведущая заканчивает прогноз погоды словами «завтра именины у всех, кого зовут Доминик», и решила, что это и есть имя той женщины: он не может встретиться со мной, потому что у нее именины, они вместе пойдут в ресторан, устроят ужин при свечах и т. д. Подобные рассуждения в мгновение ока выстраивалась в логическую цепочку. Я даже не ставила их под сомнение. Мои резко холодеющие руки и сердце, которое «пропускало удар», когда я слышала имя «Доминик», подтверждали их справедливость.

В этих судорожных поисках и сопоставлении знаков можно увидеть игры заблудившегося разума. Но я вижу в них скорее поэтическую функцию – ту самую, которая присуща литературе, религии и психозам.

Впрочем, я пишу о ревности так же, как ее проживала – отслеживая и собирая свои желания, ощущения и действия того периода. Только так я могу придать этой одержимости материальную форму. И я постоянно боюсь упустить что-то важное. В общем, писательство как ревность к реальности.

Однажды утром мне позвонила Ф., подруга моего сына. Она переехала и хотела дать мне свой новый адрес в XII округе. Хозяйка квартиры часто приглашала ее на чай, давала книги, «она преподает историю в Новой Сорбонне». Эти слова, прозвучавшие посреди обычной болтовни, показались мне ошеломительной удачей. Итак, после нескольких недель бесплодных поисков детский голосок Ф. даровал мне возможность узнать имя другой женщины, которая преподавала тот же предмет в том же университете, что и хозяйка ее квартиры. Но я считала недопустимым втягивать Ф. в свои поиски и обнаруживать любопытство, необычный и явно нездоровый характер которого не ускользнул бы от нее. Я уже положила трубку, решив не поддаваться искушению, но никак не могла избавиться от желания перезвонить Ф. и попросить ее разузнать у своей хозяйки о той женщине. В голове у меня сами собой возникали слова, с которых можно было бы начать этот разговор с Ф. Через несколько часов страстное желание, жаждущее удовлетворения, взяло верх над страхом выдать себя: вечером, в состоянии извращенца, который наконец убеждает себя, что в его действиях не только нет ничего плохого, но он даже обязан их совершить, я решительно набрала номер Ф., изо всех сил надеясь, что она дома, что мне не придется откладывать свое расследование и что я сумею произнести фразу, которую прокручивала в голове весь день: «Ф., у меня к тебе просьба! Прямо как в книжках! Не могла бы ты узнать, как зовут…» и т. д.

Как и всякий раз, когда мне казалось, что я близка к цели, попросив Ф. выведать имя, я почувствовала усталость, опустошенность, почти безразличие к тому, сколько продлится ожидание, и даже к ее ответу. Последний вызвал во мне новые подозрения: хозяйка квартиры заявила, что понятия не имеет, о ком идет речь. Я подумала, что она врет и на самом деле знает ту женщину, но тоже хочет ее защитить.

Я писала в дневнике: «Решила больше никогда с ним не видеться». Когда я выводила эти слова, боль утихала, и я принимала облегчение, которое приносил мне сам процесс письма, за избавление от чувства утраты и от ревности. Стоило мне закрыть тетрадь, как мною снова овладевало желание узнать имя той женщины, получить как можно больше информации о ней – в общем, делать всё, что причинит мне еще больше страданий.

Когда он бывал у меня и отлучался в туалет, меня неудержимо тянуло к его портфелю в прихожей. Я была уверена, что в нем хранится всё, что мне нужно, – имя, номер телефона, возможно, фотография. Я бесшумно подкрадывалась и завороженно, затаив дыхание, застывала перед этим черным предметом, до которого желала и не смела дотронуться. Я представляла, как убегаю с ним в дальний угол сада, открываю, вытаскиваю и швыряю куда попало его содержимое, словно вор-карманник, пока не заполучаю желаемое.

Конечно, я могла бы легко вычислить эту женщину, придя тайком по адресу, где она жила, на авеню Рапп. Чтобы обойти ловушку с домофоном, кода которого я не знала, я придумала записаться к гинекологу, принимавшему в том же здании. Но я боялась, что меня увидит В. или они вместе, и тогда откроется вся убогость моего положения – женщина, которую разлюбили, и обнажится мое желание – быть любимой снова. Еще я могла бы нанять детектива. Но тогда о моих чувствах узнал бы человек, профессия которого не внушала мне никакого уважения. Думаю, я хотела выяснить имя этой женщины либо своими силами, либо по воле случая.

Я выставляю напоказ свои страдания и одержимость, описывая их здесь, но это не имеет ничего общего с тем разоблачением, которое ждало бы меня, отправься я на авеню Рапп, и которое так меня пугало. Писать – это прежде всего оставаться невидимым. Насколько немыслимым, чудовищным казалось мне в том состоянии саморазрушения и опустошения выставить на обозрение свое лицо, тело, голос – всё, что делает меня мной, настолько же сейчас я не испытываю ни малейшего неудобства, даже волнения, обнажая и исследуя свою одержимость. По правде сказать, я вообще ничего не испытываю. Я лишь пытаюсь описывать те фантазии и действия, на которые толкала меня обитавшая тогда во мне ревность, превратить личное и сокровенное в ощутимое и постижимое, чтобы незнакомые мне люди, несуществующие, пока я пишу, могли его воспринять. На этих страницах – уже не мои желания, не моя ревность, а желания и ревность вообще. Я остаюсь незримой.

Когда я звонила ему на мобильный – домашнего номера той женщины он мне, разумеется, не дал, – он иногда восклицал: «Я как раз думал о тебе!» Эти слова не только меня не радовали, не заставляли верить в родство душ, но и, напротив, угнетали. Я слышала только одно: в остальное время он обо мне не думал. Сама я никогда бы не могла так сказать: он и она не выходили у меня из головы ни на минуту.

В разговоре он иногда небрежно бросал: «Разве я не говорил тебе?» и, не дожидаясь ответа, рассказывал о каком-нибудь недавнем событии или делился новостями по работе. Этот праздный вопрос тут же омрачал мое настроение. Он означал, что В. уже рассказал об этом другой женщине. Именно она, в силу своей близости к нему, первой узнавала обо всем, что с ним происходило, от мелочей до самого важного. А я всегда была в лучшем случае второй. Возможность делиться мыслями и событиями в реальном времени, которая так важна для здоровых и продолжительных отношений, – мне она была недоступна. «Разве я не говорил тебе?» ставило меня в один ряд с друзьями и знакомыми, с которыми видишься урывками. Я больше не была главной, бессменной свидетельницей его жизни. «Разве я не говорил тебе?» отводило мне роль случайного собеседника. «Разве я не говорил тебе?» означало «мне незачем было тебе говорить».

А я между тем вела нескончаемый внутренний монолог, сотканный из увиденного и услышанного за день, какой обычно адресован любимым в их отсутствие, – описание моей повседневной жизни, которая, как я быстро поняла, его больше не интересовала.

То, что из всех вариантов, доступных тридцатилетнему мужчине, он выбрал сорокасемилетнюю женщину, было для меня невыносимо. Я видела в этом неоспоримое доказательство того, что во мне он любил не уникальное существо, каким я считала себя в его глазах, а то, что обычно характеризует зрелую женщину – финансовую независимость, стабильное положение, умение, если не склонность, проявлять материнскую заботу и чувственность в сексе. Я оказалась заменимой внутри своей категории. Я могла бы, конечно, легко развернуть это рассуждение наоборот и признать, что и его молодость была далеко не последним фактором в моем к нему влечении. Но у меня не было ни малейшего желания быть объективной. В этом самообмане, упиваясь его жестокостью, я находила спасение от отчаяния.

Свое превосходство над этой женщиной в определенных аспектах, которое могло бы меня утешить, – например, когда моя работа получала признание, – я видела словно со стороны. Эти чужие представления, чужие взгляды так подкрепляют, когда их воображаешь и подсчитываешь, так тешат самолюбие; но против ее существования они не имели никакой силы. В этом самоопустошении, именуемом ревностью и превращающем любое отличие от другого в ущербность, обесценивалось не только мое тело и лицо, но и моя деятельность, всё мое существо. Меня угнетало даже то, что у другой женщины В. мог смотреть канал «Пари Премьер», который у меня не ловится. А тот факт, что она не умела водить машину и никогда не сдавала на права, казался мне признаком интеллектуального превосходства, высшей степенью безучастности к практическим вопросам (сама я получила права в двадцать лет, чтобы, как все, ездить в Испанию на пляж).

Единственной радостью для меня было представлять, как другая женщина узнаёт, что он всё еще видится со мной, что подарил мне, например, лифчик и стринги на день рождения. В такие моменты я чувствовала физическое расслабление. Я нежилась в блаженстве от вскрывшейся правды. Наконец-то страдание переходило в другое тело. Воображая ее боль, я на время избавлялась от своей.

Однажды субботним вечером на улице Сент-Андре-дез-Ар на меня нахлынули воспоминания о выходных, когда мы вместе гуляли в том районе. Я думала об этом без особенной радости, покорно, словно соблюдала давно знакомый ритуал. Какой неимоверной силой должен был обладать образ Другой и влечение, которое эта Другая испытывала к В., чтобы одним махом уничтожить скуку и всё остальное, что когда-то подтолкнуло меня к разрыву. В ту минуту я пришла к заключению, что симпатичная задница – в данном случае, задница другой женщины – это самое важное в мире.

Сегодня она заставляет меня писать.

Пожалуй, величайшие страдания, как и величайшее счастье, исходят от Других. Я понимаю, что многие этого боятся и пытаются избежать – любят умеренно, предпочитая строить отношения на основе общих интересов, музыкальных вкусов, политических взглядов, дома с садиком и т. д. Или же множат число сексуальных партнеров, которые воспринимаются как объекты удовольствия, взятого отдельно от остальной жизни. И всё же, пусть мои страдания казались мне абсурдными, даже неприличными по сравнению с чужими физическими мучениями или социальными проблемами, пусть они представлялись мне непростительной роскошью – всё равно они были мне дороже многих других, спокойных и плодотворных периодов моей жизни.

Более того, словно оставив позади учебу и напряженную работу, замужество и деторождение, я отдала положенную дань обществу и наконец-то предалась тому главному, что с самой юности потеряла из виду.

Всё, что он говорил, имело двойное дно. В словах «я устроился в Сорбонну» я слышала «они вместе работают в Сорбонне». Каждая его фраза подвергалась непрерывной расшифровке, толкованию, не подлежащему проверке и оттого мучительному. То, на что я не обращала внимания сразу, возвращалось ночью и обрушивало на меня свой внезапно ясный и удручающий смысл. Функция обмена информацией и общения, которую обычно приписывают языку, отошла на второй план: вместо этого я либо получала, либо не получала подтверждения одному – любви В. к той женщине или ко мне.

Я составляла список его прошлых провинностей. Каждая записанная обида приносила мне острое и мимолетное удовлетворение. Но стоило ему через пару дней позвонить, и я отказывалась от мысли предъявить ему эти обвинения: признать их он мог бы только ради какой-нибудь выгоды. А ему теперь нечего было у меня просить, разве что оставить его в покое.

Поскольку влечение обладает удивительной способностью использовать в качестве аргументов всё что ни попадя, я беззастенчиво применяла к себе клише и стереотипы, которыми кишат журналы. Например, убеждала себя, что дочь этой женщины будет против присутствия в их доме любовника намного моложе ее матери; или сама влюбится в него, и жить вместе станет невозможно, и т. д.

Во время прогулок или монотонной работы по дому я придумывала доводы, способные убедить его, что он попал в ловушку и должен вернуться ко мне. Целые мысленные трактаты, где аргументы лились рекой без конца и усилий, в риторическом исступлении, в какое меня не привела бы ни одна другая тема. Эротические сцены, которые в начале наших отношений я постоянно разыгрывала в голове и о которых теперь старалась не думать, ведь они уже не могли сбыться, все мечты о наслаждении и счастье уступили место сухой и бесплодной риторике. Ее искусственность становилась очевидна, когда мне удавалось дозвониться ему на мобильный, и он превращал в пыль мои логические конструкции одним трезвым и проницательным «я не люблю, когда на меня давят».

Единственная правда (и я никогда бы в этом не призналась) звучала так: «Я хочу трахаться с тобой и чтобы ты забыл другую женщину». Всё остальное было, в прямом смысле слова, художественным вымыслом.

Из цепочек моих доводов рождалась фраза, которая представлялась мне ослепительно правдивой: «Ты согласен подчиняться этой женщине, как никогда не согласился бы подчиниться мне». Эта истина казалась мне тем неопровержимее, что она была пропитана желанием его ранить, заставить протестовать против зависимости, на которую я раскрывала ему глаза. Мне нравились эти слова и лаконичная формулировка, хотелось скорее озвучить эту «убийственную фразу», перенести свою отточенную, безупречную реплику со сцены воображения в театр жизни.

Непременно что-то делать, и как можно скорее, не в силах вынести ни минуты промедления. Этот принцип, характерный и для безумия, и для страдания, действовал во мне постоянно. Ждать следующего звонка, чтобы ошеломить его правдой, которую я только что осознала и сформулировала, было невыносимо. Словно эта правда могла со временем потерять свои свойства.

Вместе с тем была и надежда избавиться от боли, позвонив ему, отправив письмо или переслав фотографии, где мы вместе; окончательно «стать выше» нее. И всё же, возможно, в глубине души – желание не преуспеть, оставить себе эти страдания, которые в то время придавали миру смысл. Ведь истинная цель моих действий заключалась в том, чтобы заставить В. отвечать и таким образом поддерживать нашу болезненную связь.

Зачастую моя потребность что-то делать сопровождалось лихорадочными метаниями. Написать или позвонить? Сегодня, завтра, через неделю? Сказать то или это? В результате – возможно, подозревая, насколько всё бесполезно, – я бросала жребий: гадала на картах или с закрытыми глазами тянула из кучки сложенных бумажек. Удовлетворение или же, наоборот, досада, которые я испытывала, получая ответ, помогали мне понять, чего я хочу на самом деле.

Если мне удавалось не поддаться порыву и, усмирив нетерпение, отложить звонок В. на один или несколько дней, то мой сдавленный голос, не те слова или слишком резкая фраза уничтожали весь эффект, которого я хотела добиться этой отсрочкой. И я понимала, что для В. все мои уловки шиты белыми нитками.

Пассивность этого мужчины, застрявшего между двух женщин, его нежелание ничего обсуждать вызывали во мне такую ярость, что я теряла способность аргументировать и владеть речью: едва сдерживаясь, чтобы не выплеснуть боль в оскорблениях («ну и оставайся со своей шлюхой, козел»), я начинала рыдать.

Как-то в воскресенье я пошла в театр с Л. Он был во Франции проездом, до этого мы не виделись семь лет. Потом мы переспали на диване в гостиной его родителей. Всё случилось само собой. Он сказал, что я красивая и превосходно сосу. По пути домой, в машине, я подумала, что этого было недостаточно, чтобы избавить меня от наваждения. «Нравственного очищения», которого я часто ждала от полового акта, – и которое, как мне кажется, прекрасно сформулировано в одной похабной песенке: «Ах! Засунь мне его в зад / И покончим с этим / Ах! (и т. д.) / И дело с концом», – не произошло.

(Чего только я не ждала от сексуального удовольствия, помимо него самого. Любви, единения, бесконечности, желания писать. Кажется, лучшее, что я получала на данный момент, – это просветление: внезапно простое и лишенное сентиментальности видение мира.)

Осенью я выступала на одной междисциплинарной конференции и заметила среди слушателей, во втором ряду, женщину с темными короткими волосами, невысокую, лет сорока, элегантно одетую, в строгом темном костюме. Она то и дело поглядывала на меня. Рядом с ее стулом стоял кожаный рюкзачок. Я тут же решила, что это она. Во время других докладов мы постоянно встречались глазами и тут же отводили взгляды. Когда пришло время обсуждения, она подняла руку. Непринужденно, уверенным голосом она задала вопрос, касающийся моего выступления, но обращалась к моему соседу. Этот демонстративный способ меня игнорировать был ярким доказательством: это она; увидев мое имя на объявлениях о конференции, расклеенных, вероятно, во всех университетах, она пришла на меня посмотреть. Я тихо спросила соседей, кто эта женщина. Никто ее не знал. После перерыва она не вернулась. С той минуты другая женщина обрела в моих глазах черты безымянной брюнетки с семинара. Я испытала облегчение, даже удовольствие. Потом я подумала, что улик недостаточно. Моя уверенность исходила не столько от них (пусть им даже были свидетели), сколько от того, что в тихом зале университетского семинара мне явились тело, голос, прическа, соответствующие образу в моей голове; идеальный пример того типажа, который я сформировала и месяцами вынашивала в ненависти. Другая женщина могла с равной вероятностью быть робкой кудрявой блондинкой высокого роста и во всем красном, но я бы в это просто не поверила: в моем воображении такой не существовало.

Как-то в воскресенье я бродила по пустым улицам в центре П. Ворота кармелитского монастыря были открыты. Я впервые зашла внутрь. Перед какой-то статуей лежал мужчина, лицом вниз, раскинув руки крестом, и читал вслух псалмы. По сравнению с болью, прибившей этого человека к земле, моя собственная показалась мне ненастоящей.

Иногда я предвидела, что скажи он вдруг: «Я ухожу от нее и возвращаюсь к тебе», то спустя мгновение абсолютного, невыносимо ослепительного счастья, я почувствовала бы изнеможение, вялость ума, подобную той, какую испытывает тело после оргазма, и подумала бы: «А зачем мне это было нужно?»

Образ его члена на фоне тела другой женщины возникал реже, чем картинки из их повседневной жизни, о которой он предусмотрительно говорил в единственном числе, а я всегда слышала множественное. Его привязывал к ней не столько секс (не то, что постоянно и без последствий происходит на пляже, по углам офисов и в отелях на час), сколько багет, который он приносил к обеду, их нижнее белье в одной корзине, вечерние новости, которые они смотрели за спагетти болоньезе. Вдали от моих глаз его начинал засасывать медленный и неуклонный процесс одомашнивания. Совместные завтраки, зубные щетки в одном стакане и в результате – взаимное пропитывание, которое, как мне казалось, физически, неуловимо придает его облику налет некой сытости, иногда присущей женатым мужчинам.

Это тихое оседание и наслоение привычек, чего я так боялась во время своих отношений с В., теперь представлялось мне непреодолимой силой, объяснявшей упорное стремление некоторых женщин пригвоздить желанных мужчин к дивану, пусть и ценой постоянного раздражения, недовольства и даже несчастья.

И когда мне хотелось обменяться с ним по телефону фразочками, которые мы, бывало, шептали друг другу раньше («Какой твой любимый инструмент?» – «Твой» и т. д.), я сдерживалась. Для него это было бы постылой непристойностью, которая уже не заводит. Ведь теперь он мог ответить мне, как женатый мужчина, к которому пристает проститутка: «Спасибо, всё, что нужно, у меня есть дома».

Всё чаще мне вдруг казалось на мгновение, что я могу положить конец этой оккупации, снять заклятие, и это так же легко, как перейти из одной комнаты в другую или выйти на улицу. Но чего-то еще не хватало, и я не знала, как оно появится – случайно ли, извне или изнутри меня самой.

Однажды мы с ним сидели в кафе неподалеку от Сен-Филипп-дю-Руль. Стоял жуткий холод, а внутри плохо топили. Со своего места я видела только собственные ноги в одном из овальных зеркал, почему-то висевших на нижней части барной стойки. На мне были слишком короткие носки, и из-под задравшихся штанин выглядывали полоски светлой кожи. Это кафе воплощало в себе все остальные, где я когда-либо горевала из-за мужчин. Тот, что сидел напротив теперь, был, как всегда, уклончив и осторожен. Мы расстались у метро. Он возвращался к другой женщине, в квартиру, которой я никогда не увижу, чтобы и дальше жить в ее мире, как раньше жил в моем. Спускаясь по ступенькам, я повторяла про себя: «Это просто мрак».

Той ночью я проснулась от бешеного стука собственного сердца. Я спала не больше часа. Где-то внутри меня затаилось страдание и безумие, и от них нужно было избавиться во что бы то ни стало. Я встала и прошла через гостиную к телефону. Набрала номер его мобильного и оставила сообщение: «Я больше не хочу тебя видеть. Но это ничего!» С задержкой, словно по спутниковой связи, я услышала собственный голос, притворно-непринужденный тон и смешок, признак легкого помешательства. Я вернулась в постель. Страдание не отпускало меня. Пить снотворное было поздно. Я вспомнила молитвы из детства и прочла их, наверное, в надежде, что они подействуют так же, как и тогда, – придет благодать и умиротворение. С той же целью помастурбировала. К утру боль разрослась до бесконечности.

Я лежала на животе. Внизу, подо мной, мне стали мерещиться слова, твердые, как камень, будто скрижали Завета. Но буквы плясали, сближались и расходились, как макароны «алфавит» в супе. Мне непременно нужно было ухватить эти слова: только они, и никакие другие, могли меня освободить. Я боялась, что они ускользнут от меня. Пока я их не запишу, мне не вырваться из своего безумия. Я включила свет и нацарапала их на первой странице книги, лежавшей на тумбочке, «Джейн Эйр». Было пять утра. Спать или нет – уже не имело значения. Я составила прощальное письмо.

Утром я переписала его начисто – короткое, лаконичное, без привычных уловок, не требующее ответа. Я подумала, что пережила «Классическую Вальпургиеву ночь», хотя я толком не понимаю названия и не помню содержания этого стихотворения Верлена.

(Быть может, давать названия эпизодам из собственной жизни, как в школе озаглавливают отрывки произведений, – это способ этой жизнью овладеть?)

Он мне не ответил. После мы еще пару раз созванивались, абсолютно бессодержательно. Потом прекратилось и это.

Иногда я вспоминаю его член и вижу его таким, каким он предстал передо мной в нашу первую ночь: я лежала в постели, а он загораживал его живот на уровне моих глаз; большой и мощный, набухший на конце, как дубинка. Будто я смотрю фильм, и это какой-то незнакомый член.

Я сдала анализ на ВИЧ. Это стало привычкой – так подростком я ходила на исповедь – своего рода обряд очищения.

У меня больше нет ни малейшего желания искать имя той женщины или любую другую информацию о ней (сразу заявляю, что заранее отказываюсь от услуг потенциальных осведомителей[6]). Я перестала видеть ее в телах всех женщин, которые мне встречаются. Гуляя по Парижу, я больше не нахожусь в постоянной боевой готовности. Я больше не переключаю радио, когда звучит «I’ll be waiting». Порой мне кажется, что я что-то потеряла, – примерно как бывшие курильщики или наркозависимые вдруг осознают, что им больше не нужно новой дозы.

Писательство было способом спасти то, что уже не является моей реальностью – то есть тем чувством, которое охватывало меня на улице с головы до ног – но превратилось в «оккупацию», ограниченный и завершившийся период времени.

Я перестала вычленять образы из подчиненного ревности воображения, жертвой и зрительницей которого была я сама; перестала отлавливать общие места, бесконтрольно наводнявшие мои мысли; описывать всю эту стихийную внутреннюю риторику, болезненную и ненасытную, призванную любой ценой добиться правды и – ведь в конечном счете всё ради этого – счастья. Мне удалось восполнить словами отсутствие лица и имени той, которая в течение шести месяцев продолжала краситься, вести занятия, общаться с людьми и кончать в постели, не подозревая, что живет еще и в другом месте – в голове и теле некой другой женщины.

Этим летом я вернулась в Венецию. Снова сходила на Кампо Сан-Стефано, в церковь Сан-Тровазо, в ресторан Монтин и, конечно же, на набережную Дзаттере – всюду, где мы были с В. На балконе перед номером в пристройке отеля «Ла Кальчина», где мы останавливались, больше нет цветов, ставни закрыты. Внизу, в кафе «Кучиоло», опущены железные жалюзи, и исчезла вывеска. В отеле мне сказали, что пристройка закрыта уже два года. Скорее всего, ее продадут под квартиры. Я прошла дальше, к Пунта-делла-Догана, но там ведутся работы, и войти нельзя. Я села у стены Соляных складов, где вода выходит из берегов и застаивается в лужах на набережной. По ту сторону канала, на Джудекке, фасады соборов Сан-Джорджо и Иль Реденторе завешены брезентом. На другом конце острова темной нетронутой громадой возвышается заброшенный отель «Молино Стаки».

Май – июнь и сентябрь – октябрь 2001 года

Сноски

1

Цитата из романа «После ухода от мистера Маккензи» (After Leaving Mr. Mackenzie). – Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, приводятся примечания переводчицы.

2

«Я буду ждать» (англ.).

3

«Просто хорошая» (франц.).

4

«Я выживу» (англ.).

5

Героиня трагедии Ж.-Б. Расина «Баязет», убившая неверного любовника.

6

Например, тех, кто вдруг разгадает замены, которые я использовала, – из осторожности или других, более или менее рациональных соображений, – для инициалов и слишком конкретных мест. – Примеч. авт.

Content

Анни Эрно
Во власти

Сноски