Николай Свечин

Дела минувшие

В чеченских горах

Август 1878 года вольноопределяющийся Сто шестьдесят первого Александропольского пехотного полка Алексей Лыков встретил в горах. Их партизанская команда выслеживала непримиримых — участников прошлогоднего газавата. Само восстание было давно подавлено. Чеченцы и дагестанцы ударили в спину русской армии, когда та сражалась с турками. Зачинщиками выступили паломники. Они возвращались из Мекки через Константинополь, где встречались с мухаджирами — беженцами, переселившимися с русского Кавказа в Блистательную Порту. Мухаджиры ненавидели царскую власть и мечтали вернуться на родину. Сотни их тайно проникли в Терскую область и готовили там бунт. Идея была возродить на Кавказе имамат по образцу Шамиля. Свергнуть урусов и создать мусульманское государство, живущее по законам шариата и подчиняющееся вождю всех правоверных — турецкому султану. Добавляли масла в огонь беглые ссыльные. Начальство в наказание за беспокойное поведение отправляло их в центральные русские губернии под надзор полиции. Надзор, однако, был такой, что туземцы быстро возвращались в родные горы и селились среди единоверцев, которые их прятали. Наводненный эмигрантами и беглыми край походил на пороховую бочку, готовую взорваться в любую минуту. Фитилем для взрыва и стала начавшаяся война.

Вождем бунта неожиданно для всех сделался Алибек-Хаджи Алдамов из Зандака. Ему было всего двадцать семь лет, когда молодой чеченец вернулся из паломничества. В Константинополе хаджи встретился с турецким генералом Гази-Магомедом, сыном Шамиля. В свое время тот принял вместе с отцом и братом присягу на верность Александру Второму. Потом он выпросил у государя разрешение отлучиться ненадолго в Турцию, чтобы уладить отношения с родственниками. Забрал огромную пятнадцатитысячную пенсию и остался там навсегда, нарушив данное слово. Теперь Гази-Магомед готовил восстание в тылу русских войск. Он обещал Алдамову, что османы высадят десант на Черноморском побережье Кавказа и придут на выручку повстанцам. С двух сторон задавят русских и водрузят зеленое знамя ислама…

Когда началась война, Алибек-Хаджи подбил своих однообщественников взяться за оружие. Его избрали имамом. Вспыхнуло кровавое восстание, получившее название малый газават (большой был при Шамиле). Пламя восстания перекидывалось от аула к аулу. К Зандаку присоединились многие общества, но не все. Например, Гудермес и Шали встретили бунтарей выстрелами. Старшина Шали прапорщик Борщих Ханбулов убедил земляков, что власть белого царя крепка, восстание не имеет шансов на успех и лишь принесет народу горе и лишения[1]. Ряд других селений дали своих мужчин в отряды милиции, которые помогали немногочисленным войскам бороться с мюридами Алибека. Того в свою очередь поддержали дагестанцы. В Гунибском округе объявили имамом Мухаммад-Хаджи Согратлинского, осадили Гунибское укрепление и перерезали сообщение по дорогам. А Мехти-бека назвали имамом всего Кавказа и уцмием[2] Кайтага и Табасарана.

В мае 1877 года турки действительно высадились в Очамчире, Гаграх и Адлере. Но до Чечни с Дагестаном они не добрались, да не очень-то и старались. Уже в августе их выкинули обратно. И повстанцы остались один на один с русской армией. Мятежные аулы сжигались, посевы уничтожались, жители переселялись на равнины. Алибек-Хаджи метался по Ичкерии и Салаватии, постоянно возвращаясь в родные ему Симсирские леса. Он считал свой хутор Симсир неприступным для противника. С одной стороны селение окружал непроходимый лес, а с трех других — глубокие овраги. Но регулярные войска при поддержке туземной милиции преодолели все препятствия. Власть щедро платила своим и союзникам. Милиционеры получали пятнадцать рублей жалованья в месяц. А за каждого доставленного повстанца, независимо, живого или мертвого, выдавали двадцать пять рублей. Охочие до денег смельчаки озолотились.

К октябрю мятеж был в целом подавлен. Алибек надеялся на осеннюю распутицу, когда воевать в горах нельзя, и заперся в очередном неприступном ауле у подножия горы Дарум. Аул расположился в треугольнике, образуемом реками Беноевский Ярык-Су и Ауховский Ярык-Су. В вершине треугольника реки сливались, их глубокие ущелья служили защитой повстанцам. Имам создал там лагерное место с большими запасами вяленой баранины, чая, сахара, масла, красных товаров. Взять его осенью было очень трудно, почти невозможно. Но среди горцев нашелся предатель. Богатый чеченец Бий-Султан был скомпрометирован перед властями, его ожидало наказание. Желая спасти имущество, он предложил генералу Смекалову, командующему карательной экспедицией, привести отряд тайными тропами через горы прямо в аул. Генерал согласился. Он выделил большие силы для создания в лесах множества засад. Когда в селении завязался бой, восставшие в панике бросились в разные стороны. И попали в засады, где их нещадно истребляли. Начались травля и избиение беглецов. Алибек-Хаджи спасся всего с пятью сообщниками.

Имамат доживал последние дни. Один за другим пали Цудахар и Телетль. Их сначала разрушили артиллерией, потом взяли штурмом и сожгли дотла. Последним склонился Согратль. После двухдневных боев его жители выдали военным руководителей обоих восстаний — и чеченского, и дагестанского. Мухаммад-Хаджа Согратлинский, его отец шейх Абдурахман-Хаджи, Аббас-паша, Умма-Хаджи Дуев, Даду Залмаев и Даду Умаев оказались в плену.

Из вождей один лишь неуловимый Алибек вновь выскользнул из окружения и вернулся в Чечню. Но уже через три недели он тоже сдался — чтобы не пострадали принявшие его аулы. По всей Терской области начались военно-полевые суды. Власти отказались от прежней тактики умиротворения и мягких репрессий. С 10 по 30 ноября в разных местах были казнены более трехсот человек. Главного атамана, Алибека-Хаджи Алдамова, и одиннадцать его ближайших сподвижников повесили 9 марта 1878 года на базарной площади в Грозном.

Открытое неповиновение широких масс было подавлено. Однако в горах остались непримиримые — власти называли их недобитками. Счет им шел на сотни, и они представляли большую опасность. Военная администрация создала для борьбы с инсургентами так называемые партизанские команды. Партизанскими их именовали потому, что те действовали без всякого руководства сверху, на свой страх и риск. Впервые их придумал начальник Терской области генерал-адъютант Свистунов. Когда бунтовщики перерезали дороги и нарушили сообщение с Ведено, он выслал на борьбу с ними отряды с особыми полномочиями. Партизаны патрулировали дороги и убивали всякого, кто казался им подозрительным. Без суда и следствия. Террор принял такие масштабы, что запуганные жители окрестных селений держались от дорог подальше. Когда вождей перевешали, команды сначала распустили. Но летом 1878 года часть их была заново сформирована. С одной разницей: если в прошлом году средняя численность штыков в них составляла сто — сто пятьдесят человек, то теперь максимум десять-двенадцать. Активная фаза войны закончилась, и отряды сделали небольшими для лучшей маневренности. Отчаянные люди силой в одно неполное отделение шли во враждебные горы. И резались там с абреками, дезертирами, беглыми ссыльными… Кровавые схватки шли каждый день, без свидетелей, без подмоги из крепостей, без начальственного глаза, по принципу «кто кого».

Алексей Лыков к лету излечился от раны, полученной при штурме Цихидзирских высот. Он мог уже ехать домой — доброволец с Георгиевским крестом, со шрамом под самым сердцем. Но решил дополнительно испытать себя. Его сманил Калина Голунов. Пластун, видать, не навоевался досыта и записался в партизанскую команду очищать ущелья Ичкерии. Там шалили разрозненные группы бывших инсургентов. Вольноопределяющийся согласился. Правда, затем их разделили. Голунова как опытного командира назначили помощником начальника сводного отряда из пяти партизанских команд. А Лыков попал в кормишинскую артель. Так называлась команда старшего унтер-офицера Ширванского полка Сергея Михайловича Кормишина. Он не уступал самому Калине, в ничьей опеке не нуждался и действовал с большой храбростью, помноженной на опыт и тщательный расчет.

Нижегородец быстро понял, что с командиром ему опять повезло. У Кормишина было чему поучиться. Сергей Михайлович воевал на Кавказе уже двадцать лет. Он участвовал еще в штурме аула Гуниб и пленении Шамиля. Жилистый, неутомимый, наблюдательный, невероятно опытный, старший унтер-офицер всегда добивался результата. Его артель уничтожила больше всех мятежников при самых малых потерях. Командование ставило Кормишина в пример остальным, а по итогам летней кампании он получил третьего Георгия. (Лыкову тогда же навесили Аннинскую медаль[3].)

Начальник переговорил с Калиной, затем расспросил Лыкова и принял его к себе, несмотря на молодость. Кроме их двоих, в артель входили еще семеро.

Два казака-терца из Кизляро-Гребенского полка держались вместе. Оба именовались Александрами: высокий — по фамилии Гурин и низенький — Баюнов. Их называли Шура Крупный и Шура Мелкий. При этом Баюнов был сильнее и ловчее своего товарища-гиганта. Веселые, бывалые, они пользовались большим успехом у женщин всех народностей. И тут уже Гурин побеждал Баюнова.

Василий Листопадов ставил себя высоко и жил особняком. Его кличка — Васька Стрелок — была получена не просто так. Листопадов великолепно стрелял и охотно применял свои навыки. Всякий солдат убивает в бою: там думать некогда — или ты врага, или он тебя. Но в передышке между схватками служивый закурит трубку, поболтает с приятелем, вспомнит о доме. А Васька брал винтовку и выходил на охоту. Он занимал позицию на ничейной полосе и ждал добычи. При появлении зазевавшегося противника стрелял и всегда попадал. Солдаты не любили его за тягу к убийствам. Листопадов сделался в роте изгоем, с ним не разговаривали, не делились табаком. Он замкнулся и стал только злее. Потом его ранили. Стрелок вылечился и на войну не вернулся, а подался бороться с повстанцами. Там за убитого горца платили четвертной билет! Васька открыл промысел и заработал за осень 1877 года триста с лишним рублей, а также получил ефрейторскую лычку. Деньги он носил при себе, не доверяя никому, и время от времени вынимал и пересчитывал. Чем еще больше настраивал против себя товарищей.

Когда Лыков пришел в артель, они со Стрелком выяснили, кто из них лучше. Алексей показал класс, он не уступил в меткости, хотя дольше целился. Листопадов зауважал парня и даже показал ему несколько секретных приемов. Вольноопределяющийся их запомнил.

Харитон Бындарь, Иван Толстопят и Макар Кляузин были просто хорошие солдаты с боевым опытом.

Замыкал артель анекдотичный персонаж — Иоганн Пупершлаг. Саратовский немец выращивал горчицу, когда началась война с Турцией. Его призвали из ратников — бедолага вытянул жребий. А до этого он благополучно проскочил жеребьевку, шмыгнул в ополчение, минуя срочную службу, и собирался жениться. Неуклюжий, но по-немецки аккуратный, Иоганн обречен был пасть на поле боя — он совсем не годился для войны. Но Двадцать первая пехотная дивизия на театр главных действий не поехала, а занялась подавлением восстания в тылу. Кормишин встретил Пупершлага в Дагестанском нагорном отряде полковника Накашидзе, пожалел и взял под защиту. Сначала пристроил денщиком к полковому адъютанту, а потом помог перейти в кашевары. Весь прошлый год немец кухарничал. Теперь он попросился в кормишинскую артель на ту же роль кашевара, и Сергей Михайлович согласился.

Таким образом, вся партизанская команда состояла из восьми нижних чинов под командой унтера. Вооружены они были по-разному. Казаки предпочитали шашки и кинжалы, а вместо винтовок имели карабины. Листопадов все внимание уделял горячему оружию. Он достал где-то винчестер модели «мушкет». Магазинная винтовка имела семнадцать зарядов! В руках меткача это было страшное оружие. Василий носил его в чехле, постоянно смазывал, протирал, ухаживал за ним, как за невестой.

Лыков до этого воевал в команде пешей разведки Рионского отряда. Охотники добыли себе лучшие образцы, что имелись у турок. Алексей взял хороший трофей — тоже винчестер, но двенадцатизарядный, образца 1876 года. С ним он и подался в партизаны.

Остальные артельщики ходили по горам с однозарядными берданками. А у Пупершлага вообще была передельная[4] винтовка Крнка, которую он забросил.

Команда уже две недели лазила по горам восточного угла Веденского округа, в треугольнике между селениями Таузен, Махкеты и Элистанжи. Они выдвинулись из крепости Ведено — столицы округа и всей Ичкерии, прошли на восток около сорока верст и разбили лагерь на берегу реки Бас. Отряд прочесывал местность, оставляя на хозяйстве кашевара и с ним, по очереди, одного солдата. Остальные семеро ходили вместе, стараясь не выпускать друг друга из виду. Война в этих местах кончилась меньше года назад. Да и то сказать — горцы замирились для видимости. Ненависть к русским осталась. Ее сильно подпитывали репрессии. Все мало-мальски влиятельные и образованные люди так или иначе оказались замешаны в волнениях. Теперь настал час расплаты. Семейных выселяли в город Опочка Псковской губернии, а также в глухие местности Новгородской и Архангельской губерний, несемейных — в Томск и Тобольск[5]. Оставшееся население было обложено трехрублевым подушным сбором на возмещение убытков казне и частным лицам, причиненных восстанием. Для нищих чеченцев это были большие деньги, особенно после карательных экспедиций, сжигавших аулы, конфисковывавших скот и уничтожавших посевы.

Группы непримиримых прятались в лесах, местные жители их укрывали и кормили. Поэтому первое, чем занялся Сергей Михайлович, это поиск и вербовка осведомителей из числа туземцев. Для этого ему в штабе крепости выдали двести рублей золотыми пятерками. Партизаны не только прочесывали окрестности, но и заходили на хутора и в аулы, разговаривали с жителями, пытаясь привлечь их на свою сторону.

Команде поручили поймать и доставить в Ведено одного из непримиримых — Джамболата Алибекова из Хатума. Он был помощником здешнего вожака бунта Лорис-Хаджи Гериева, повешенного весной в Грозном вместе с главными атаманами. Гериев был из Таузена, отчего за этим селением Кормишин наблюдал особенно тщательно. Таузен славился тем, что оттуда был родом отец первого имама Кавказа Шейха Мансура. Жители гордились земляком и не очень привечали русских. Пока партизанам не удавалось найти там доносчика. Между тем Алибеков, уже много раз ускользавший от урусов, не унимался. Месяц назад он напал на фуражиров, перегонявших скот для пропитания гарнизона крепости. Абрек угнал пять казенно-подъемных лошадей с овсом и просом, а также двенадцать голов порционного скота. При налете погиб нижний чин Апшеронского пехотного полка.

Алексей впервые попал в такую удивительную страну и не переставал восхищаться. Местность относилась к числу самых диких и труднодоступных во всей Терской области. На юге возвышался Андийский хребет, отделявший Чечню от Дагестана. От него отходили к северу высокие отроги, делившие пространство на котловины. По котловинам текли к равнинной Чечне быстрые реки, пробившие в скалах глубокие отвесные ущелья. Путь им преграждала гряда Черных гор. Реки сливались друг с другом и в конечном итоге впадали в Сунжу.

Отроги как бы разлиновывали плато. Они были не очень высокими, бесснежными и живописно-пугающими. На Кавказе более двадцати вершин превосходят Монблан, самую долговязую гору Европы, но в этой части их размеры не столь впечатляли. Однако карабкаться по тропам, с перевала на перевал, было утомительно. А еще требовалось держаться настороже — вдруг за камнем прячутся Алибеков со своими джигитами? Пока инсургенты не попались партизанам ни разу. Они находили костры со следами ночевок, но кто искал здесь приют, было неясно. Еще всюду были разбросаны посевы. Чаще всего это оказывались кормовые травы: овес, люцерна, райграс и эспарцет. Реже попадался табак, а дважды — марена[6].

Наступил очередной день поиска. Иоганн заявил, что останется в лагере один, пусть его не охраняют. Ишь, осмелел на третьей неделе… Сергей Михайлович почему-то согласился.

Команда отправилась вниз по течению реки Аржи-Ахк. Впереди в дозоре двигался Шура Крупный. Охотники держались в пятидесяти шагах за ним, Кормишин шел в арьергарде. Неожиданно казак замер, всмотрелся в даль и жестом подозвал остальных. Все быстро подошли, кроме отставшего унтера.

Шура показал вперед. По тропе поднимался горец с винтовкой за спиной. Он не видел настигавших его русских и карабкался беззаботно. Василий Листопадов тут же сдернул винчестер и прицелился в туземца. Лыков схватил его за руку:

— Что ты делаешь? А вдруг это мирный горец?

— У него ружье за спиной, — огрызнулся Стрелок.

— Ну и что? Тут все ходят с ружьями. Примерно как наши мужики в лесу всегда с топорами.

— А я по походке вижу, что он мятежник. Самая разбойничья походка!

Листопадов попробовал освободить руку. Тогда Алексей вырвал у него винтовку и сказал с угрозой:

— Слышь, вурдалак. Смири свой нрав. Война кончилась, сейчас мирное время.

— И что? — с вызовом спросил партизан.

— А то. Неймется кого-нибудь прикончить?

— Здеся нас никто не любит. Любого вали — не ошибешься.

Тут подоспел Кормишин и спросил шепотом:

— Что за шум, а драки нет?

Шура Крупный показал ему уходящего вверх по тропе горца:

— Васька хотел убить его в спину, а Леха не дал.

— Правильно сделал, что не дал, — тут же высказался старший унтер-офицер. Он взял из рук Алексея мушкет и приказал: — Лыков! Проследи за ним. Постарайся увидеть лицо или запомнить какие приметы.

— Есть!

Вольноопределяющийся быстро пошел по тропе, стараясь не шуметь. Другие охотники остались его ждать.

Незнакомый туземец успел уйти достаточно далеко. Лыков настиг его, когда тот уже спускался с перевала вниз, в долину. Там стояло четыре сакли, у одной из них была привязана лошадь. Подходя к хутору, горец оглянулся, и Алексей разглядел его черты. Мужчина лет тридцати, бородатый, худощавый, как большинство здесь. Шашка, кинжал — тоже как у всех. Белый архалук при желтом чекмене? И это не примета.

Горец зашел в саклю, у которой стояла лошадь, через минуту вышел оттуда со свертком в руках. Еще раз осмотрелся. Похоже, он опасался чужих глаз… Сунув кулек в сакву[7], незнакомец в желтом чекмене сел на коня и уехал вниз по реке. Нижегородец дал ему скрыться с глаз, спустился к хутору и осмотрел саклю. Пустая, заброшенная; пахнет куриным пометом. Передаточный пункт для инсургентов? Может быть…

Лыков бегом отправился к своим и доложил командиру об увиденном. Тот выслушал и приказал:

— Айда туда, осмотрим.

Ваську он поставил впереди колонны, вернув ему отобранный Лыковым винчестер. Тот шел обиженный и все искал, кого бы ему подстрелить. Но никто партизанам не попался.

Избушки при осмотре оказались пустыми и давно заброшенными. Лишь в той, куда заглянул неизвестный, остались следы недавнего пребывания человека. И Кормишин решил устроить на хуторе засаду. Вдруг появится тот, кто облюбовал себе заброшенное жилье для непонятных целей?

Партизаны спрятались в трех других хижинах и затаились. До конца дня ничего не произошло. Пришлось ужинать сухарями и спать на земле. Утром послышались шаги, и в обжитую саклю зашел чеченец с узлом в руке. Он появился из ниоткуда, часовой прохлопал его появление. Но охотники мгновенно и бесшумно отмобилизовались. Когда гость появился на пороге, его схватили.

Это оказался знакомый Кормишину старшина аула Дуц-Хутор по фамилии Раздаев. Он опешил, попав в руки урусов. Сергей Михайлович кивнул ему:

— Здорово, уважаемый. И что ты сюда притащил? Давай, показывай.

В узле обнаружились двадцать патронов к берданке, кусок сыра и лаваш.

— Ого, какое богатство. Патрон в ваших краях стоит рубль ассигнациями. Дорогой подарок. Скажи, старшина, для кого он?

Раздаев уже взял себя в руки и ответил:

— А пастух за ними придет, наш аульный пастух. Он передал, что появились волки, попросил занести эти… как по-вашему?

— Огнеприпасы, — подсказал Сергей Михайлович.

— Да, точно так.

— Давай его дождемся, — предложил Кормишин.

Веко у старшины дернулось, но он ответил:

— Давай.

— Долго ждать придется?

Туземец пожал плечами:

— Кто знает? Может, полдня, а может, и три. Если вам нечего делать, ждите. А у меня есть обязанности по должности.

— Не много ли чести для пастуха, что улем[8] лично носит ему лепешки?

— Нет, не много, он мой племянник.

— И как зовут этого достойного человека?

Раздаев на мгновение запнулся, потом выговорил:

— Гати.

Командир оглядел свою команду:

— Все запомнили ответ? Ждем Гати.

Потом он обратился к пленнику:

— Раздаев, ты понимаешь, что врешь мне, а значит, и власти? Если вместо пастуха сюда явится абрек по имени Джамболат, ты и твоя семья поедете далеко на север. Где очень холодно и голодно.

Но староста посмотрел на русского свысока и отвернулся.

Партизаны опять попрятались в сакли. Туземца унтер посадил рядом с собой. Потянулось мучительное ожидание. Когда солнце уже клонилось к закату, Шура Крупный не выдержал и тихо вылез из своей хибары на двор, справить малую нужду. Только он распрямился во весь рост, как грохнул выстрел. Пуля угодила казаку прямо в лоб. Он рухнул на землю. Тут же раздался ответный выстрел — Кормишин успел разглядеть, откуда бьет враг. Алексей тоже выпустил в ту сторону три заряда. Но шансов, что пули попали в цель, было немного.

Артельщики выскочили наружу, Лыков без команды побежал в обход предполагаемой позиции противника, но все оказалось напрасно. Через десять минут вольноопределяющийся на ватных ногах вернулся к своим.

Гурин вытянулся на поляне. Перед ним на коленях стоял Баюнов и вполголоса молился. А Васька Стрелок выступил навстречу Алексею:

— Это тот его убил, кого ты не дал мне пристрелить! Щенок! Все из-за тебя…

— Отставить! — рявкнул старший унтер-офицер.

— А вот и не отставить! — еще громче выкрикнул Листопадов. — Я и в крепости так скажу. Нету человека, а этот вон стоит, сопляк, живой и здоровый.

Алексею хотелось провалиться сквозь землю. Ведь скорее всего Васька прав. Не пастух же уложил их товарища, а кто-то из шайки Алибекова. Лыков не позволил убить его — и вот расплата…

Команда переночевала на хуторе, причем разжигать костер не решились. Лыков вызвался простоять на посту без смены — замаливал свою вину. Связанного старосту положили между двумя пехотинцами. В душе каждому хотелось ткнуть его кинжалом в бок, а потом сказать, что «при попытке к бегству». Но Кормишин дал всем понять, что не потерпит самосуда. Он ни словом не упрекнул нижегородца. Ведь тогда, в ссоре со Стрелком, командир принял его сторону.

Утром артель собралась в дорогу. Им предстояло выйти к селению Махкеты, сдать стоящему там посту пленного и похоронить товарища. Лыков подошел к командиру:

— Сергей Михайлович! Разрешите, я останусь.

— Зачем?

— Осмотрю цепочку следов.

— Один? Это глупо, — Кормишин дернул себя за седой ус и добавил: — Мстить собрался? Их четверо или пятеро. И как будешь мстить?

Алексей упрямо ответил:

— Как получится. Одного они точно не ждут. А вдевятером… ввосьмером мы их за целый год не поймаем.

Старший унтер-офицер покачал головой, подумал и ответил:

— Ну, как хочешь… Мы вернемся через два дня.

Махнул своим, и артель ушла. Раздаева поставили в середину и заставили тащить труп Шуры Крупного на волокуше. Лыков замыкал колонну. Когда партизаны скрылись в лесу, он отделился от них и стал медленно спускаться кустарником параллельно тропе. Идти было трудно, еще труднее было не шуметь при этом. Наконец нижегородец вернулся на поляну к оставленному хутору, но не со стороны реки, а со стороны леса. Затаился и стал ждать. Ему казалось, что инсургенты захотят сюда вернуться. Вдруг на хуторе тайник, который русские не нашли?

Так миновал целый день. Никто не пришел. Алексей переночевал вполглаза — очень хотелось спать после предыдущей бессонной ночи. Забылся он под утро и благополучно проснулся от лучей солнца, бивших ему в глаза.

Что делать? Он был один во враждебных горах. Страха вольноопределяющийся не испытывал, его подстегивала злость. Умирать погоди, говорил он себе, мы еще поборемся. Одному и впрямь легче: ни с кем не надо советоваться, никто тобой не командует. И противник не ждет одиночки. Может, пойти по тропе в ту сторону, куда уехал вчерашний всадник?

И Алексей решился. Он был одет, как горец. Серый чекмень, серый архалук, шашка и кинжал на поясе и винчестер за плечами. Только кокарда на папахе и погоны с золотым кантом вольноопределяющегося выдавали в нем военного. Ноговицы были дополнены поршнями из буйволиной кожи с железными крючьями — горскими «галошами» для лазанья по камням. Сорок восемь патронов в подсумке, баклага с водой, манерка, сухари, горсть сахара и кусок вяленой баранины — на два дня хватит. Если не убьют раньше…

Еще какое-то время Лыков сидел и прислушивался к своим ощущениям. Вроде бы страха на самом деле нет. Это хорошо. И он двинулся по тропе. Где-то впереди, по словам Кормишина, Аржи-Ахк сливается с Ахкой. Затем единый поток отклонится вправо, к Хулухте. Места дикие, подходящие для укрытия. И уж точно там не ждут одинокого уруса.

Он прошел в выбранном направлении четыре часа без отдыха. Тропа медленно забирала вправо. Вдруг, когда Алексей обогнул валун, на него кинулись двое. Резко развернувшись, охотник показал им тыл и припустил обратно. За ним гнались. Выждав нужный момент, Лыков выхватил кинжал и обратился к противнику лицом. Первый преследователь увлекся и слишком приблизился к нему. И налетел на клинок. Удар в сердце; туземец, хрипя, повалился на землю. А русский уже атаковал второго. Хотели догнать? Ну вот, догнали. Получите! Это за Шуру Крупного!

Второй преследователь, молодой парень с едва пробившимися усами, опешил и затормозил на бегу. Но больше ничего сделать не успел — Лыков насадил на кинжал и его. Раз-два — и в дамки… Разгоряченный боем и необычно быстрой победой, он всмотрелся вперед. На тропе стоял третий горец, постарше, в белом бешмете и желтом чекмене. Он держал одну руку на эфесе шашки, а другую на рукояти кинжала. И разглядывал русского с интересом и даже, кажется, с одобрением. Это был тот человек, которого Алексей не дал Ваське застрелить в спину!

— Ты ловкий и храбрый, — похвалил русского чеченец. — Я еще не видал такого приема, только слышал о нем.

До него было шагов десять, и Алексей начал снимать висевшую за спиной винтовку. Горец укоризненно цокнул языком:

— Ца-ца-ца! Только что показал свое мужество, а теперь хочешь убить меня из ружья? Давай драться как мужчины, холодным оружием. С таким противником сразиться — честь для джигита.

Голос у чеченца был приятный, наружность мужественная и притягательная. Лыков смешался — ему расхотелось убивать этого человека.

А тот продолжил:

— Ты ведь меня ищешь? Я Джамболат Алибеков Хатумский. А как зовут тебя?

— Алексей Лыков. Скажи, кто убил вчера моего товарища? Ты?

— Нет, это сделал вон тот молодой, что лежит на тропе позади тебя. Его зовут Косум. Вернее, звали… Но, случись, и я бы убил уруса. И убивал не раз, кстати сказать. Мы же воюем с вами. Так что я твой враг. Давай драться, но со всем уважением друг к другу. Или ты устал? Мы можем перенести поединок на завтра. Ты один, других ваших поблизости нет?

— Нет.

— В одиночку пошел на всех нас? Я думал, только мы, чеченцы, такие…

Алексей слушал и удивлялся. Туземец нравился ему все больше. Почему он враг, а не приятель? По-русски говорит почти без акцента, смотрит смело, но речь его учтива и почтительна. И нижегородец заявил:

— Я не хочу с тобой драться. Ну, в том смысле, что убивать тебя.

— Ай-яй… Но ведь придется!

— Давай лучше ты сдашься властям. Будешь живой.

Алибеков прыснул:

— Я — сдамся? Извини, ты сказал ерунду. Так по-вашему?

— Но почему мы должны обязательно резать друг друга? — попытался спорить вольноопределяющийся. — Пусть не сделаемся кунаками, но останемся людьми. Конечно, тебе придется ответить перед законом за свои злодейства…

— Ца-ца-ца! В чем же мои злодейства? Не в том ли, что я защищал свою землю от захватчиков?

— Но вы помогали туркам!

— Конечно. Мы помогали… как это у вас? Единоверцам. Мы с ними чтим одного Бога. А вы для нас неверные. Кроме того, несете свои порядки, навязываете их нам. Мы, чеченцы, все равны между собой. У нас нет ни знати, ни черни. А у вас?

Противники помолчали, подбирая новые аргументы для спора. Наконец Джамболат спросил:

— Зачем вы пришли на нашу землю? Зачем ты, Лыков, пришел сюда? Чего плохого я тебе сделал, что ты явился меня убивать?

— Я подданный своего государя. Нам объявили войну, я взял оружие.

Чеченец слушал, чуть склонив голову набок. Кажется, он пытался понять логику русского.

— Однако война закончилась, а ты еще здесь. В наших горах. Ищешь, кого зарезать. Этого требует от тебя твой государь?

— Ну… присяга…

— Ступай домой и возвращайся без винтовки и кинжала. И я встречу тебя как почетного гостя и кунака.

— Не могу, — с искренним сожалением ответил Алексей. — Хотел бы, но тогда это будет дезертирством. Я солдат и должен выполнять приказы.

— Русские солдаты прошлым летом сожгли мой аул. Они тоже выполняли приказы. Как я теперь должен к ним относиться? Представь: чужие люди пришли в твою страну, в твое селение, уничтожили его, вытоптали посевы, обрекли женщин и детей на голод, а мужчин перебили. Что бы ты сделал в ответ?

— Стал бы с ними сражаться…

— Вот видишь. Так что снимай ружье, берись за шашку. Если устал и хочешь отдохнуть, я пойму. Перенесем поединок на завтра. Удивительно, что ты пришел один, без отряда. Смелый или глупый…

Вдруг за спиной горца дрогнула ветка, и показался ствол.

— Так вот какой у тебя честный поединок! — крикнул Лыков, хватаясь за цевье винчестера.

Алибеков мгновенно повернулся и заговорил по-чеченски — резко, повелительно. Из кустов вышел горец, очень похожий на него, но с неприятным злым лицом. Джамболат отобрал у него винтовку, жестом отослал назад и вновь повернулся к русскому:

— Извини! Это мой средний брат Самболат. Он… не такой, каким полагается быть настоящему джигиту. Я очень сожалею об этом. Младший, Имадин, растет порядочным и радует меня, но он еще молод для войны. Ну? Смотри.

Алибеков-старший взял в одну руку свою винтовку, в другую — оружие брата и положил их сбоку от тропы. Отступил на пять шагов и предложил:

— Сделай то же самое, и начнем.

— А этот?

— Он будет смотреть. Не бойся, мы схватимся один на один. Если ты победишь, Самболат тоже сразится с тобой. Если захочет. Но я сомневаюсь в этом.

В голосе абрека проскользнуло нечто, похожее на презрение. Он через плечо вновь сказал что-то резкое брату, и тот попятился.

Вольноопределяющийся решился. Он снял винчестер, с лязгом извлек шашку из ножен, вынул и кинжал. Противник улыбнулся ему ободряюще и сделал шаг вперед.

— Драться с тобой — честь для меня. Если бы все русские были, как ты, мы могли бы дружить, а не истреблять друг друга…

Лыков тоже сделал шаг вперед. Вот-вот они скрестят оружие… Нижегородец лихорадочно вспоминал уроки сабельного боя от Калины Голунова. Тот много времени потратил, натаскивая молодого приятеля. Как уж там?

Калина говорил, что драться белым оружием[9] русскому человеку с горцами очень трудно. Почти безнадежно. Они учатся сабельному бою с детства, оттачивают приемы всю жизнь и достигают большого мастерства. Но в их манере есть пробелы, которые нужно использовать. В частности, горцы любят наносить шашкой и даже кинжалом рубящие удары, а колющих избегают. Многие считают их нечестными, так как русские полагают нечестным бить лежачего. Если в ответ на рубящий удар нанести прямой выпад шашкой, горец часто оказывается к нему не готов. И есть шанс пробить защиту. Надо только изловчиться.

Джамболат ободряюще кивнул Алексею — мол, не дрейфь. Было видно, что он не боится смерти. Безо всякой рисовки, просто не боится. У Лыкова же задрожали руки и вспотела спина. Или — или, кто кого. Горский сабельный бой. Даже храбрые кавказские полки — Ширванский, Апшеронский, Куринский — старались избегать его.

— Уверен, что не хочешь перенести на завтра? — участливо, уже в который раз спросил чеченец.

— Нет. Давай, начинай, — выдохнул русский. И они сошлись.

Начало боя едва не стало для Лыкова концом. Он слишком волновался и сразу пропустил опасный удар. Шашка скользнула по локтю и дошла до плеча, разрубив погон. Пока русский приходил в себя, пропустил боковой удар кинжалом. Хорошо, успел отскочить, и лезвие лишь оцарапало бок. Вольноопределяющийся остановился и попробовал взять себя в руки. К его удивлению, чеченец не использовал этот момент, прекратил атаку и дал противнику оправиться. Зачем убивать такого, снова подумал Алексей. Почему мы враги, а не кунаки? Но разводить нюни было некогда. Плечо саднило, по животу стекала кровь.

— Можно? — спросил разрешения горец.

— Валяй, — кивнул русский и пошел наконец в атаку. Несколько быстрых ударов шашкой Джамболат отбил без особого труда. Алексей сделал вид, что вспомнил о кинжале. Покрутил им — и совершил неожиданный выпад гурдой[10] и следом — потяг[11]. Острое лезвие вошло чеченцу чуть ниже сердца, пройдя между газырями. Тот запнулся, выронил клинок и схватился свободной рукой за грудь. Ноги его подкосились. Из уголка рта показалась тонкая струйка крови. Отняв руку и увидев на ней алые пятна, Алибеков улыбнулся — просительно и немного печально:

— Драться с тобой… честь…

И упал.

Брат джигита дико закричал и кинулся прочь. У Лыкова не было ни сил, ни желания преследовать его. Он сел рядом с Джамболатом на корточки и взял его за окровавленную ладонь.

— Прости…

Чеченец из последних сил сжал его руку и умер.

Вечером Алексей безбоязненно разжег костер в заброшенном хуторе. Тела погибших горцев лежали неподалеку. На поляне паслись стреноженные три лошади.

Вольноопределяющийся неожиданно для себя сделался богат. За убитых инсургентов ему полагалось семьдесят пять рублей. Верховые лошади тянули каждая на сто двадцать — сто пятьдесят рублей. Чеченцы все оказались щеголи. Одних серебряных газырей набралось несколько фунтов! Но самым ценным из трофеев было оружие. Кинжал и шашка Джамболата, старинной работы, отделанные серебром, тянули на полтысячи. Итого Лыков существенно разжился. В Нижнем Новгороде вся его семья жила на пенсию недавно умершего отца — тридцать четыре рубля пятьдесят копеек в месяц. Ее едва хватало, чтобы сводить концы с концами. А сестра на выданье, барышню нужно одеть… Неожиданно вырученные деньги должны были пригодиться дома.

Однако Алексей меньше всего сейчас думал об этом. Он сварил похлебку, сделал из кавказской брусники чай и долго сидел, глядя на пламя. Ему было бесконечно жаль убитого им храброго достойного человека. Действительно, что он тут делает, в чужой земле? Пора домой. А эта боль останется теперь с ним. Навсегда. Могли бы быть друзьями. Иметь подобного друга — большая честь…

В ту ночь Самболат легко мог застрелить русского из темноты. Тому было все равно.

Вечером следующего дня Лыков услышал шаги — возвращалась кормишинская артель.

Долг чести

Для Девятого Староингерманландского пехотного полка 1880 год закончился печально. В новогоднюю ночь в своей квартире в офицерском флигеле Красных казарм застрелился подпоручик Шенрок. На столе он оставил записку, набросанную второпях — видимо, под влиянием момента: «Простите, родные и друзья, оплачиваю долг чести». Товарищи погрустили, батальонный командир направил рапорт командиру полка, и дело быстро забыли. Дивизионный врач написал, что офицер покончил с собой в порыве умоисступления, вследствие не распознанной вовремя душевной болезни. И потому может быть похоронен как христианин, с соблюдением всех обрядов. Подпоручика свезли на Петропавловское кладбище, и полковая служба продолжилась.

Семнадцатого апреля следующего, 1881 года Лыков встретил в хлопотах. Было Вербное воскресенье, неприсутственный день. Но полицейская служба тяжелая. Ежедневно, независимо от праздников, чиновники должны являться в часть к половине десятого вечера — сдать вечерний рапорт и получить приказы на завтра. Этот порядок касается всех, даже околоточных надзирателей. Для Алексея начальство сделало исключение — сыщик еще не до конца излечился от раны, полученной в подвале Александро-Невского собора, где он спасал покойного государя от покушения[12]. Утром и вечером Лыков мог не ходить на службу, а делать лечебную гимнастику. Инвалидная команда! Но в этот раз обстоятельства вынудили сыщика явиться в управление. Павел Афанасьевич Благово прислал Титуса с напутствием. Яан под неодобрительный взгляд матери Алексея прошел в его комнату и сообщил приятелю:

— Труп со знаками насилия.

— Где?

— За Вшивым кустом.

Так называлась большая лужайка, густо заросшая шиповником и притягивающая всякий сброд. Она располагалась на границе выпасных лугов Нижнего Новгорода и общинной земли крестьян села Высоково. Крестьяне свой кустарник вырезали, а горожане оставили. От этого заросли приняли необычную треугольную форму. Рядом пастухи поставили навес, чтобы прятаться от непогоды. В чаще постоянно укрывались и играли в карты беспаспортные или же деревенские пили водку и дрались. А то и все сразу…

Убийство — чрезвычайное преступление. Благово сам еще не оправился от полученной в январе контузии, и ему требовалась помощь. Титулярный советник вздохнул, сунул за ремень веблей и скомандовал:

— Айда!

В управлении его дожидался начальник. Благово уже вернул здоровый цвет лица, даже наел брюшко. Но голова продолжала болеть, и зрение сделалось слабее.

— Как, сдюжишь? — спросил он у своего любимчика.

— Так точно, вашескородие! Хоть щас выставлялой[13] в трактир готов! Один семерых заборю, во как.

— Тогда бери мой выезд — и дуйте с Яшей на место. Милотворского прихвати.

Городовой врач Милотворский сидел наготове в приемной с саком в руках. Он молча поручкался с сыскными, все набились в коляску, и она тронулась.

Апрель начался теплыми деньками, снег на пригорках уже стаял, обнажив серую прошлогоднюю траву; кое-где зеленела и свежая. Через Варварку и Острожную площадь экипаж выбрался из города. Потянулись бесконечные лесные склады на той стороне Напольно-Замковой улицы: Гнеушева, Миловидова, Замошникова, Щурова, Хвальковской… Затем они сменились кирпичными сараями. Местность сделалась еще грязнее, хуже только на соседних бойнях. Лыков ехал и отмечал про себя: у Юнге зимой нашли беглого каторжника, у Нужина трудились задарма пятнадцать беспаспортных, а Лопашов добавлял в кирпич слишком много песку… Эх, буржуазия! Что начнется, когда такие возьмут власть?

Наконец полицейские миновали и кирпичные заводы, и их огромные сараи и вырвались на простор городских лугов. Справа показались три кладбища: еврейское с татарским поближе и Бугровское старообрядческое в отдалении. Луга предназначались для выпаса обывательской скотины и для огородов. Городская управа планировала прирастить там несколько новых улиц и разбить еще одно кладбище. То-то пастухи обрадуются…

Дорога оказалась размытой, лошадь тянула с трудом, поэтому добирались до места происшествия долго. Пересекли по хлипкому мостику мутную Старку, взобрались на тот берег и увидели впереди толпу зевак и пост городовых. Приехали…

К сыскным подошел помощник пристава Второй Кремлевской части отставной поручик Есипов:

— Чего так долго? Замерзли, вас ожидая…

— Дорога видели во что превратилась, — начал оправдываться Титус. — Кирпичедельцы разбили в лоск, готовятся к строительному сезону.

Есипов хотел сказать что-то неодобрительное, но Алексей его оборвал:

— Поручик, доложите, что случилось.

По классу должностей помощник пристава и помощник начальника сыскного отделения были равны. Однако таких, как Есипов, в штате числилось четырнадцать человек, а Лыков был один. Кроме того, совсем недавно он пролил кровь за царя. И поручик сбавил тон:

— Обнаружено тело рядового в форме Девятого полка. Документов нет. Зарезали ударом под левую лопатку. Орудие убийства отсутствует, свидетели тоже.

— Кто нашел тело?

— Пастух малого стада мещанин Черножуков. Эй! Подойди!

Приблизился мужик заурядного вида, пахнувший водкой и табаком. Сдернул картуз и стал во фрунт.

— Расскажи, как ты его заметил? — начал Алексей.

— Да раненько так, чуть свет, пригнал сюда скотинку-те…

— Разве уже есть молодая трава?

— На склонах появилась, я и тово… Ну, пригнал, положил согреться. Отворил-те сороковку, глотнул спиртуозного да и сел-те на колоду. Смотрю — ноги в сапогах. Я и… тово…

— Холодный уже был?

— Как есть, ваше благородие. Холодный.

— Теперь верни, что взял у него из карманов.

Лыков смотрел так требовательно, что пастух подчинился без возражений. Он порылся в азяме и вынул глухие часы на цепочке и смятых два рубля.

— Вот.

— Документы были?

— Никак нет.

Черножуков топтался, ожидая дальнейших вопросов, а сыщики стали разглядывать часы. Томпак, работа фабрики Дивицкого, что в Варшаве. Гравировка отсутствует. Красная цена часам была шесть рублей.

Милотворский осмотрел труп и скомандовал городовым:

— Грузите в коляску.

Титулярный советник убрал часы в карман и продолжил пытать пастуха:

— Кого-нибудь поблизости видел?

— Лошадь отъезжала, и следы вона… тележные.

— Какой масти лошадь?

— Не могу знать. Темно еще было… токмо ржание слыхал. Туды отъезжала, к кирпичным сараям.

Титулярный советник повернулся к Титусу:

— Осмотри следы и возвращайся в управление своим ходом.

— Но…

— Яш, если мы сядем все, придется ноги на покойника ставить. Ты к этому готов?

Коляска тронулась в обратный путь. Мертвый солдат лежал на полу. Сыщик с доктором сидели, подобрав ноги под себя, и вели разговор — люди были привычные.

— Удар показывает, что бил профессионалист, — начал Милотворский. — Природа позаботилась о нас, прикрыла сердце спереди ребрами, а сзади лопаточной костью. Клинок прошел впритирку к последней.

— Но, Иван Александрович, почему же этот профессионалист не взял часы и два рубля деньгами?

— Могли спугнуть.

— Темно, вокруг голое поле, — принялся рассуждать сыщик. — Приближается стадо. Убийца слышит это, садится в телегу и улепетывает. Но стадо еще далеко, а обшарить карманы — дело нескольких секунд. Нет, тут что-то другое.

— Вы сыщики, а я эскулап. Сделаю вскрытие, скажу чуть больше.

— Например, что съел солдатик перед смертью, — попросил Алексей. — И еще: побыстрее бы вскрыть. Ловить-то лучше всего по горячим следам, а за сутки они остынут.

Законодательство Российской империи обязывало делать медико-полицейское вскрытие спустя сутки после обнаружения тела.

— Пусть Павел Афанасьевич даст мне письменное отношение, — велел Милотворский.

На том и порешили. Доктор повез тело убитого в морг Мартыновской больницы, а Лыков выпрыгнул на ходу и поспешил на Алексеевскую. В городском полицейском управлении скучал в одиночестве Благово. Он выслушал доклад помощника, быстро набросал письмо с просьбой ускорить вскрытие и отослал его курьером в больницу. Машина дознания закрутилась. Из Красных казарм вызвали всех свободных фельдфебелей Девятого полка и заставили опознать труп. Быстро выяснилось, что убитого звали Елпидифор Сомов. Он служил рядовым в седьмой роте и был прежде денщиком подпоручика Шенрока, покончившего с собой в новогоднюю ночь.

Узнав это, сыщики пошли к Каргеру. Полицмейстер выслушал их соображения с особым вниманием. Вести дознание в военной среде — занятие трудное, требующее такта. Военное командование считает, что армейский мир — святая святых. Офицеры с солдатами подобны особой касте непорочных рыцарей. И когда полиция сует в этот чистый мир свой нос (и обнаруживает, что там такой же скотный двор, как и везде), то военные сердятся. Не на себя, а на полицию. Иметь осведомление генералы запрещают. Главная военная доблесть в их глазах — это не выносить сор из избы… Потому сыскная и не любит дел, связанных с масалками[14].

— Был денщиком у офицера, который застрелился… — стал рассуждать Николай Густавович. — Ну и что? Какая тут связь? Самоубийство хоть и уголовное преступление, но наказывать за это обычно некого[15].

— Иногда — есть кого, — остановил начальство главный сыщик.

— Ну, если вынудить, довести до отчаяния, шантажировать, тогда есть место и для нас, — согласился Каргер. — Мы занимались смертью подпоручика Шенрока?

— Да, я поднял бумаги. Провели поверхностное дознание и положили дело в архив.

— То есть все было чисто? Что же настораживает вас теперь, Павел Афанасьевич?

— Спустя три месяца кто-то заманивает денщика самоубийцы на выпас. И убивает точным ударом ножа в сердце. При этом не берет ни деньги, ни часы. Как хотите, но в этом следует разобраться.

Тут появился курьер и вручил Благово протокол вскрытия.

— Так… Один раз и наповал — ну, это мы уже знаем… Содержимое желудка… Ел говядину с картошкой. Что ж это он — в Великий пост и говядину? Греховодник. И пил водку. Эх, Сомов, Сомов. И нам задал работы. Судя по трупному окоченению, смерть наступила между тремя и пятью часами утра. Где ты всю ночь шлялся?

Каргер хмуро размышлял. Разговор ему не нравился. Чтобы провести настоящее дознание, придется залезть воякам в самое нутро. А те ощерятся. Девятый Староингерманландский полк входит в Третью пехотную дивизию, начальник которой генерал-лейтенант Корево — ясновельможный пан с большой амбицией. Начальник Первой бригады, правда, русский — генерал-майор Назаров. Начать с него?

Так и решили. К Назарову поехали втроем, но Лыкова за малостью чина оставили в приемной. Однако уже через пять минут позвали к начальнику бригады. Тот крепко пожал сыщику руку и сказал с чувством:

— Слышал, слышал, как вы грудью государя защитили. А столичные телохранители не уберегли, да…

Титулярный советник понял, что разговор с военными сложится. По крайней мере здесь, с русским генералом.

— Зовите меня Николай Николаевич, — продолжил Назаров. — Что нужно от командования бригады?

— Характеристику на убитого солдата, — ответил Алексей. — Он же не на облаке сидел. Вокруг люди были, сослуживцы. Которые видели и слышали, как тот живет, с кем общается, где проводит свободное время. Пусть расскажут мне.

— Сделаем. Еще что?

— Николай Николаевич, самый трудный вопрос, — вступил в разговор Благово. — Есть ли связь между самоубийством в новогоднюю ночь подпоручика Шенрока и убийством рядового Сомова? Что там за история с долгом чести? В полку играли в карты на деньги?

Генерал нахмурился:

— А черт его знает… Ротный командир капитан Рутковский тоже поляк. И батальонер майор Костыро-Стоцкий. Тот нацелился в подполковники, ему важно, чтобы в батальоне все было шито-крыто. При любом шуме Костыро сразу бежит к начальнику дивизии и говорит: караул, беспорядки, так меня с чином прокатят. А генерал Корево вызывает меня и приказывает замять.

— Но полковой командир русский, он-то скажет правду?

— Эх, Павел Афанасьевич, — вздохнул генерал-майор. — И полковому командиру скандалы не нужны. Да, Нил Петрович Беклемишев — человек порядочный. И полк отличный, один из старейших в России. Вы знаете, что в нем в свое время служил сам Суворов? Александр Васильевич, генералиссимус! Девятый Староингерманландский пехотный полк покрыл себя воинской славой. Где только не воевал! При Петре Первом штурмовал Нарву, бился при Лесной и под Полтавой. Даже в Гангутском сражении принимал участие, как десант на галерах. С турками резался, с Наполеоном, подавлял оба польских восстания. В недавней войне переходил через Балканы. И такой полк, понятное дело, командование хочет оградить от неприятных историй.

— Значит, надо их замалчивать, эти истории? — срезал генерала статский советник. — Ждать, когда полыхнет так, что мало не покажется? И замять уже не выйдет… Николай Николаевич, если в полку играют так, что офицеры стреляются, то одним подпоручиком дело не ограничится. Вам нужен скандал на всю армию? Тогда гоните нас в шею и ждите беды. Но лучше дайте нам сейчас найти и устранить заразу.

Назаров помешивал рафинад в чайном стакане и размышлял. Потом поднял на полицейских сомневающийся взгляд:

— У них спайка, что я могу поделать?

— Пустить нас в полк своей властью. Вы же бригадный командир.

— А начальник дивизии? Как я его обойду?

Тут вмешался Каргер:

— Да запросто! Повод-то мелкий: зарезали солдата. А про то, что мы объединим дознание со случаем самоубийства, и говорить никому не будем. Главное — влезть в полк, а там… Ведь легко может оказаться, что связи между этими двумя происшествиями никакой нет и Павел Афанасьевич ошибается. Я лично, кстати сказать, так и думаю.

— Вот хорошо бы! — обрадовался Назаров.

— Полковой командир нам поможет?

— Беклемишев? Прикажу — поможет.

— Так прикажите. Что, лишь поляки могут между собой сговариваться? Давайте и мы, русские, сговоримся.

В Красные казармы полетел вестовой. В ожидании Беклемишева полицейские распивали чаи, а начальник бригады не переставал хвалить ингерманландцев. Наконец прибыл полковой командир. Алексей, как всегда, когда приходилось иметь дело с военными, заблаговременно повесил на мундир Знак отличия Военного ордена[16] и медаль за турецкую войну. Как и ожидалось, полковник при виде наград сразу улыбнулся:

— Где резались, титулярный советник? Меня Нилом Петровичем звать.

— В Рионском отряде, в Аджарии.

— Ох, трудно там пришлось… У меня товарищ в Кобулети от малярии помер.

— Будто вам на Балканах сладко было…

Разговор после такого вступления сразу наладился. Сыщики сжато рассказали полковнику, что смерть бывшего денщика самоубийцы им подозрительна. Азартные игры — бич армии. Сколько судеб они уже сломали. Лучше проверить все досконально, воспользовавшись гибелью солдата. Ежели есть в полку какая гниль — вскрыть ее и вычистить рану. А то будет хуже.

— Гниль есть, — сразу признал Нил Петрович. — Только как ее вычищать, ума не приложу. Идет зараза от командира Седьмой роты капитана Рутковского. То ли он сам банкомет, то ли на его квартире балуются, но — играют, стервецы. На деньги. А какие у офицера деньги? Жалованье подпоручика — сорок восемь рублей в месяц. Ну, столовых двадцать рублей. Едва хватает на еду и обмундировку. Откуда берутся средства на карточную игру, для меня загадка. Есть, конечно, дети богатых родителей. Тот же несчастный подпоручик Шенрок был сыном бывшего откупщика. Правда, папаша его слыл скупым, как три жида, и сынку денег не давал. Тот ждал наследства, когда папаша помрет, но сам ушел раньше…

— Что достоверно вам известно? — уточнил Благово.

— Играют во всем Втором батальоне. Седьмая рота — заводила, но и в Пятой, и в Шестой та же канитель. Только Восьмая пока держится, там ротный командир капитан Асатцев зажал молодежь-холостежь в кулаке.

— Где именно играют?

— Сейчас на квартирах. Полк стоит в Красных казармах, офицеры частью снимают жилье у обывателей, частью помещены во флигель, что во дворе. Я сам туда не суюсь, а надо бы…

— Вы сказали: сейчас на квартирах. Ждете лагерей? — догадался Лыков.

— Точно так, господин титулярный советник… как вас?

— Алексей Николаевич.

Беклемишев нахмурился:

— Уже апрель, после Пасхи мы сразу в лагеря. Там такое начнется! Сойдутся три пехотных полка, один казачий и артиллерийская батарея. Делать офицерам нечего, только и остается, что дуться в картишки. Хорошо бы до лагерей вскрыть язву, а, господа сыщики?

— Помогите нам, тогда управимся.

— Эх! — Беклемишев стукнул по столу кулаком. — Жизнь офицерская! Иной раз думаешь, прости господи: уж лучше война. Там все на волоске, твоя судьба — дело случая, а нравы чище. Даже ругаются меньше, похабного слова не услышишь. А здесь, в казармах да палатках, скука и бессмысленность существования заставляют людей пить да играть.

— Почему бессмысленность существования? — удивился Алексей.

Остальные трое поглядели на него с усмешкой. Благово буркнул:

— Повзрослеешь — поймешь.

— А… Ну ладно. Разрешите приступить к дознанию, ваше высокородие?

Действительный статский советник Каргер, генерал-майор Назаров и полковник Беклемишев на этот раз покосились на статского советника. Благово начал загибать пальцы:

— Опрос сослуживцев убитого денщика — раз. Беседа с ротным командиром… как его?

— Рутковский Вацлав Вацлавич, — подсказал Назаров.

— …два. Ну и младших офицеров тоже надо расспросить — это три. Все это поручаю Алексею Николаевичу. А я поговорю с Асатцевым. Попробую получить от него характеристику того, что творится в полку. Тут, Нил Петрович, потребуется ваше содействие.

Беклемишев сообразил сразу:

— Характеристику? Вы хотите, чтобы офицер доносил на своих товарищей, а я этому содействовал?

Благово так же быстро рассвирепел:

— У вас в полку уже два покойника! Вам мало? Просите нас удалить язву, а сами в институтку играете? Гангрену не лечат примочками.

Вмешался начальник бригады:

— Нил Петрович, а я вам приказываю обеспечить сотрудничество капитана Асатцева с чинами полиции! С соблюдением этических соображений, разумеется.

Никто не понял, что под этим имел в виду генерал-майор, но формулировка всех устроила. Каргер поехал к себе, а сыщики направились вместе с полковым командиром в Красные казармы. Там Беклемишев дал необходимые приказания и удалился. На короткое время полицейские остались одни. Павел Афанасьевич требовательно посмотрел на помощника. Тот кивнул:

— Да, конечно, я поищу среди них осведомителя. Но понадобятся деньги. Хотя бы пятерину, а лучше десятку.

Статский советник вынул потертый бумажник с дворянской короной, долго в нем рылся и извлек две трешницы.

— На. Больше с собой нет. В отделении напишешь расписку.

— Слушаюсь. Фамилия Рутковский вам ни о чем не говорит?

— Нет. Это у тебя память феноменальная, а я, после того удара по башке, и все, что знал, позабыл. А тебе она о чем говорит?

Титулярный советник пожал плечами:

— С ходу не вспомню, но мелькало, мелькало… Вечером посмотрю во входящих.

И они расстались.

Первым делом Лыков представился батальонному командиру майору Костыро-Стоцкому. Тот сразу не понравился нижегородцу — типичный карьерист с хитрой физиономией и глазами как две заслонки. Майор вызвал капитана Рутковского и распорядился насчет опроса нижних чинов.

Когда сыщик увидел капитана, то понял, что тот еще противнее батальонера. Вот уж лис так лис! Пришлось прикинуться недалеким служакой, которому начальство поручило скучные формальности. Уловка помогла. Капитан выслушал первые две беседы и удалился, сославшись на дела. Алексей сразу оживился. Как раз зашел фельдфебель по фамилии Скоробогатый. Он быстро уяснил вопросы и ответил обстоятельно:

— Дрянной был солдат Елпидифор Сомов. Ох, паскудная душа! Ленивый, на руку нечистый, службу знал из рук вон.

— На руку нечистый? — насторожился сыщик. — Неужто у своих крал?

— Так точно, ваше благородие. У покойного подпоручика Шенрока деньги тырил по маленькой, тот сам мне жалился. И раньше пропадали в роте мелкие суммы. На него грешили… Побить хотели, да доказать не смогли. А по карахтеру — он! Оставшись без офицера, Сомов угодил в артель, делали они к масленице в Гордеевке лубочные ряды. И там отличился Елпишка своей бестолковостью. Выгнали из артели обратно в роту.

— Когда вернули Сомова в роту, с кем он там знался?

— Да ни с кем. Денщики от роты — как отрезанный ломоть: на учения не ходят, дежурств не несут, только и знают, что подай-принеси. Как алешки[17], в общем. И, оказавшись снова в строю, растяпа наш жил наособицу.

— В увольнения он тоже один ходил, наособицу? Что можешь сказать за его знакомства?

Скоробогатый без раздумий ответил:

— А в кабаки он ходил. Причем в самые дурные, их вон на Миллионке вдосталь.

— На какие деньги мог там пить нижний чин? — усомнился Лыков. — На Миллионке в долг не наливают. Сапоги потребуют, а куда он без сапог?

Фельдфебель и тут за словом в карман не полез:

— А вот с краж и гулял.

— Но ведь не доказано.

— Не доказано. Однако как иначе лопать мануйловку с протопоповкой?[18] А Елпишка бахвалился, что, кроме них, ничего не пьет.

Лыков и сам любил настойки московского парового водочного завода Протопопова. Однако со своим жалованьем мог позволить их себе только по большим праздникам. А тут рядовой солдатик.

Другие сослуживцы убитого дали ему такую же характеристику. Вороватый, ленивый, любил угоститься за чужой счет. Жадный — страсть! Самым полезным оказался младший унтер-офицер Кривошапкин. Как только он заговорил, сыщик остановил его и перешел на другой тон:

— Как тебя звать?

— Викула, ваше благородие.

— А по отчеству?

— Елисеевич.

— Викула Елисеевич, сколько тебе осталось служить?

— Год с месяцем.

— Ты у начальства, надо полагать, на хорошем счету?

— Вроде да…

— А куда хочешь поступить после отставки?

Унтер зачесал в затылке:

— Вот бы в конторщики на хорошее место. Или на железную дорогу.

— Чтобы попасть на такое место, нужно представить ходатайство.

— Я знаю. Надеюсь, господин ротный командир подпишет.

Лыков усмехнулся:

— Рутковский? Он с тебя денег за это потребует. А так и слушать не станет.

Кривошапкин смутился. А сыщик продолжил:

— Такое ходатайство, с подходящей характеристикой, можем дать мы. Ежели его превосходительство полицмейстер Каргер черкнет, тебя куда угодно возьмут!

— А… как бы это сделать, ваше благородие?

— Да уж не за спасибо. Нужно, чтобы ты рассказывал мне о настроениях в вашей роте. А лучше — и в батальоне, и во всем полку. Тайно от Рутковского.

Унтер-офицер напрягся:

— Стало быть, доносительством заниматься?

— Мы говорим: негласное осведомление.

— Но суть-то дела такая, как я сказал?

— А это как поглядеть, Викула. Вот у вас офицеры в карты играют, а потом стреляются. Как подпоручик Шенрок. Хорошо, что христианин жизни себя лишил?

— Плохо, очень плохо!

— А ведь этого можно было избежать, если бы его вовремя оттащили от соблазна. И человек сейчас был бы жив. Скажи, много у вас картежной игры?

Кривошапкин мялся, потом выдавил:

— Много. Так ведь среди офицеров, мне туда хода нет. Какой толк от моего осведомления будет? Копеечный.

— Умный человек найдет способ, — возразил сыщик. — Через денщиков, к примеру. Или тебе характеристика хорошая не нужна? Через год с месяцем. А я тебе еще и деньги буду платить. Вот, держи пока трешницу. Станешь получать такую каждый месяц.

Служивый разглядывал билет, потом недоверчиво спросил:

— За что мне деньги?

— За негласное осведомление. Поступаешь ко мне на связь. Сейчас пиши расписку: я, такой-то, получил три рубля, в скобках сумма прописью, от помощника начальника сыскного отделения титулярного советника Лыкова за освещение настроений в военной среде. Дата, подпись.

Кривошапкин накатал расписку, сунул трешницу в карман и начал рассказывать.

По его словам, Сомов якшался за пределами казармы с опасными людьми. И чувствовал себя с ними в своей тарелке. Знакомцы рядового поджидали его на выходе и вели в трущобы Миллионки, славящейся своими притонами.

— А для чего им нужен был солдат?

— Не могу знать, ваше благородие. Однако были у мазуриков к нему какие-то дела. Просто так поить не станут.

— Что за люди? Упоминал он имена, фамилии или клички?

— Так точно. Сброд, настоящий сброд. И жили они в окрестных ночлежках. На вид ребята страхолюдные — как Елпишка их не боялся? Вот и доигрался в конце концов…

— Какие именно ночлежные квартиры, не помнишь?

— Да разные. Даже в Лопухинских номерах он бывал.

Лопухинскими номерами называли пустырь за вторым корпусом Красных казарм, в полугоре кремля. Там издавна были поставлены ларьки и вырыты землянки. В каждой проживало по несколько человек всякого отребья, босяков злого пошиба. Даже днем мимо тех «номеров» лучше было не ходить — ограбят и изобьют. Полиция тоже старалась без особой нужды не соваться в эту клоаку. Облавы там проводили редко и лишь усиленными нарядами.

Новый освед[19] старался как мог и сообщил немало интересного. Так, он вспомнил клички двух приятелей покойного: Цапля и Колька Бешеный. Этих ребят Лыков понаслышке, но знал, и для сыщиков открывались возможности.

Сведения о картежной игре в роте были более скудными. Отделенный унтер-офицер действительно далеко отстоял от закрытой жизни золотых погон. Кривошапкин сообщил, что в Седьмой роте «болезни зеленого сукна» подвержены почти все офицеры. Оба поручика — Вейншторд и Денисьев и три из четырех подпоручиков — Албанович, Петров-второй и Кольцов-Масальский. Игру поощряет и даже предоставляет место на своей квартире капитан Рутковский. Лишь подпоручик Аглицкий сторонится карт, за что его буквально выживают из роты. Лыков сразу понял, что нужно поближе познакомиться с этим человеком.

Он вел опрос сначала нижних чинов, а затем и офицеров до вечера. Завербовать Аглицкого не удалось — тот сразу заявил, что доносить на товарищей не станет. Остальные благородия вместо ответа на вопросы об убитом отсылали сыщика к соседям по казарме. А про карты молчали, как про военную тайну. Когда титулярный советник собирался уже уходить, его вызвали к батальонному командиру. Тот напыжил усы и объявил:

— До моего сведения дошло, что вы спрашиваете моих офицеров насчет картежной игры!

— И что?

— Как что? Кто дал вам право задавать подобные вопросы?

Алексея стало раздражать хамское поведение майора. Он помнил, что тот идет на следующий чин и скандалы ему не нужны. Поэтому взял быка за рога:

— Полиция ведет дознание убийства рядового Сомова. Вашего батальона. Тот был ранее денщиком застрелившегося подпоручика Шенрока. Вашего же батальона. Дознание согласовано с начальником бригады генерал-майором Назаровым. Вы хотите воспрепятствовать ему? Вопреки решению генерала? Прикажете доложить ему об этом?

Костыро-Стоцкий сразу пошел на попятную:

— Нет, что вы! Я имел в виду другое.

— Что же тогда? — продолжил нажимать титулярный советник, понимая, что с такими прощелыгами надо действовать только угрозами. — Две смерти одна за другой. А если завтра случится третья?

— П-почему третья? — растерялся майор.

— Ну а вдруг? Что тогда будет с вашим чинопроизводством?

— Но…

— Вот чтобы этого не произошло, я и задаю свои вопросы. Честь имею!

Только в десятом часу ночи Алексей оказался в управлении. Благово уже ушел. Помощник написал ему расписку на шесть рублей, приложил бумагу от нового осведа и направился в канцелярию. Там было пусто и темно. Титулярный советник раскрыл журнал входящих бумаг и стал внимательно его изучать. Нужное отношение обнаружилось быстро. Письмо Департамента государственной полиции сообщало о побеге заключенных. Пятнадцатого февраля 1881 года из Рыкинского, Плоцкой губернии, арестного дома путем взлома стены сбежали четверо арестантов: Войцех Стахович, Франц Соколовский, Людвиг Эртман и Антон Рутковский. Приметы последнего: возраст тридцать девять лет, роста среднего, лицо круглое, волосы светло-русые, глаза голубые, нос обыкновенный, рот умеренный, подбородок круглый. Одет в сюртук, серые брюки, фуражка синяя… Ну, фуражку можно поменять. А вот цвет волос и глаз, а также форма лица и подбородка были как и у командира Седьмой роты. Брат? И преступная специальность подходящая: карточный шулер.

Утром начальник сыскного отделения собрал подчиненных. Лыков отбарабанил свои открытия. В Седьмой роте играют почти поголовно. Хотя нищета русских офицеров вошла в пословицу. Где младшие офицеры берут средства для игры? И как потом отдают долги? Тут поневоле застрелишься… Благово понял, что взял верный след. Он начал выяснять детали:

— А что, у старших офицеров денег навалом?

— У них чуть больше, а главное — есть ротное хозяйство, — ответил помощник.

— Давай подробнее про хозяйство.

— Павел Афанасьевич, расскажите сначала, как прошла беседа с капитаном Асатцевым, командиром Восьмой роты, который запретил у себя карточную игру, — перебил шефа помощник. Но Благово лишь поморщился:

— Капитан отказался со мной разговаривать. И вообще, выказал презрительное отношение к чинам полиции. Хотя мы с ним союзники, но…

Старая болезнь офицерства — задирать нос в общении с правоохранителями. Отчасти их можно понять — в фараоны из полка уходят самые никудышные люди. Те, кому негласно предложили покинуть строй и не позорить честь мундира. Но ведь не все в полиции такие! А золотопогонники мажут полициантов без разбора одной черной краской…

— Так что, Алексей Николаич, давай-ка про ротное хозяйство.

— Кто ж вам скажет правду? Это и есть главная военная тайна — где старшие офицеры достают средства.

Титулярный советник, любивший армию и ощущавший себя, несмотря на службу в полиции, ее частью, напомнил о военных обычаях. Начальство знает, что офицеры у него нищие. Но увеличить оклады содержания в три раза не может — казна не выдержит такого. Поэтому в обход правил придуманы лазейки. Главная из них — справочные цены. Это когда командир отдельной части (роты или полка) закупает провизию по тем ценам, которые указаны в бумаге Военного министерства. А не тем, что приняты на местном рынке. В бумаге цены всегда выше, сие делается умышленно. Командир платит за продовольствие меньше, да еще и со скидкой. Разницу он кладет себе в карман. Хороший начальник из этих сумм балует солдат или носовыми платками, или полотенцами, а самые умные — завтраками. Поскольку в раскладке их нет и солдаты довольствуются чаем.

Однако справочные цены хороши в деревнях или местечках, где роты разбросаны на постое у крестьян. Те по большей части кормят солдатиков на свои, а потом пьют с ротным фельдфебелем водку и подписывают бумаги, что финансовых претензий не имеют… В Нижнем Новгороде такое невозможно. Войска по большей части стоят в казармах, а закупочные цены мало отличаются от справочных. Тогда в дело вступает солдатский труд. Артели мастеровых в погонах берутся за любые работы. Призванному в войска плотнику взять топор — большая радость. А если за это еще и платят — все лучше, чем скучать в казарме. У умного командира человек с ремеслом всегда при деньгах. Артель закрыла подряд, часть выручки сдала в ротную кассу, оставшуюся поделила между собой. И новый богатей сразу понес деньги в солдатскую чайную. Некоторые выходят в отставку с сотней-другой наличности! У хорошего командира…

— Давай ближе к ротным, — потребовал на этом месте статский советник.

— Уже подошел. Ротный получает, помимо жалованья и столовых, еще и квартирные. А также часть артельных сумм и разницу в закупочных ценах, если она образуется. Лучше всего живут артиллерийские баре, те из-за фуража прямо купаются в деньгах. Кавалеристы несколько беднее, а пехотинцы самые нищие — там нет конного состава. Но все равно у хитрого ротного командира деньги в кармане звенят всегда. А наш Рутковский еще какой хитрый. Он, видимо, завел себе дополнительную статью дохода. Капитан живет в гостинице «Берлин» на Дворянской улице. Хозяин гостиницы, Аккерман, давно подозревается в том, что держит у себя тайный игорный дом. Так, похоже, не он держит, а командир Седьмой роты!

На сладкое помощник поднес шефу письмо Департамента государственной полиции. В феврале сбежали четверо фартовых, один из которых — шулер Рутковский. По приметам он вполне может приходиться братом капитану. Чем не версия? Два проходимца заманивают офицеров на «мельницу»[20]. Один обыгрывает при помощи крапленых карт, а второй заставляет платить долг чести и покрывает всю махинацию.

— Капитанского чина для такого мало, — закапризничал Благово. — Тут хотя бы полк нужен.

— Ротные командиры и есть костяк полка, — ответил помощник. — В офицерском собрании их голос решает все. Шестнадцать рот — шестнадцать капитанов. Рутковский со своих прибылей нальет остальным водки, и те кивнут тупеем. Про долг чести.

Версия была неприглядная для репутации Девятого полка. Статский советник понял это и переменил тему:

— А что за связь у убитого денщика с нашими босяками?

— Да там не босяки, а головорезы, — тут же парировал Лыков. — Цапля — это мещанин Федор Цаплин, налетчик с Нижнего базара. Рештак[21], отсидел три года в исправительном арестантском отделении. Лишен права проживания в Нижнем Новгороде, но спокойно тут квартирует. Колька Бешеный — личность малоизвестная, но, похоже, это беглый каторжник Николай Мозжевелов. Убийца, в циркулярном розыске.

В кабинете стало тихо. Этого только не хватало «карману России» — беглых убийц. Апрель, ярмарка не за горами. Когда съедутся сотни тысяч гостей, найти Мозжевелова станет труднее.

— Почему Цапля таится у нас под носом, а мы его терпим? — завелся Благово. — Что я скажу Николаю Густавовичу?

Встал Титус и сделал свой доклад. Федор Цаплин скрывается по подложным видам в ночлежных квартирах где-то вокруг Миллионки. Надо делать большую облаву. Заодно можно и Кольку Бешеного зацепить…

Миллионкой в народе называли Верхнюю и Нижнюю Живоносновские улицы с прилегающими к ним переулками: Рыбным, Торговым, Гарнизонным, Ивановским и Казарменным. Называли со злой иронией. Местность облюбовали босяки, «золотая рота», и забили ее своими немытыми телами до отказа. Главные ночлежные квартиры полиции были хорошо известны. Это дома Кия и Польц на Почаинской улице, Сучкова — в Нагорном переулке, Торсуева — на Волжской набережной и сразу четыре дома на Живоносновских: Романычева, Сироткина (бывший Переплетчикова), Бролина и Колчина. Дома — настоящие притоны и рассадники антисанитарии. Они разбиты на каморки, в каждой из которых ночует до пятидесяти человек. Люди ютятся на нарах в три яруса, а также под нарами на полу. Итого в каждой ночлежке числится несколько сот человек. Многие из них не имеют документов и вынуждены скрываться от полиции. Есть откровенные жулики и даже бандиты — они и правят бал. Нравы в ночлежках суровые. Жильцы спят вповалку, без различия пола и возраста, отчего в каморках царит разврат. Мать с ребенком, беглый арестант и семнадцатилетняя девушка живут бок о бок. Вернуться оттуда в нормальную жизнь почти невозможно…

У Миллионки имеется свой генеральный штаб. Это вонючий трактир Рыжова на втором этаже дома бывшего Переплетчикова. Притон для уголовных, какие в Питере называют пчельниками, а в Нижнем — шалманами. Помойка первый сорт! Как водится, у заведения есть чистая и грязная половины, и посетители там разные. Правда, слово «чистая» приходится брать в кавычки. Но на столах хотя бы постелены бумажные скатерти и лежат ложки из алфенида[22]. Сюда ходит местная аристократия: спившиеся чиновники и офицеры, содержатели каморок и съемщики, то есть барыги, скупщики краденого. Рядом Толкучий рынок, и поэтому с краденым полный порядок… Ну а в грязную половину лучше и не соваться. Там могут случайному человеку кулаками на теле такое выгравировать, что хоть в этнографический музей. Сердитые мужики лущат пиво с водкой и обговаривают, кого сегодня ночью будут утрамбовывать. Если и искать Цаплю с Колькой, то начинать надо именно отсюда. Причем знаменитая клоака находится через улицу от Рождественской полицейской части!

Благово с Лыковым пошли к Каргеру, доложили вновь открывшиеся обстоятельства и предложили провести облаву на всем Нижнем Базаре. Заодно решили вопрос с Плоцком. Посылать запрос в Департамент государственной полиции Павел Афанасьевич счел ненужным. Это лишняя инстанция: оттуда напишут в Польшу, на всю переписку уйдут месяцы. Лучше сразу отбить телеграмму в Плоцк: есть ли у сбежавшего Антона Рутковского братья в офицерских чинах? Если подпись под запросом будет действительного статского советника Каргера, то на него ответят быстро. Николай Густавович сразу изъявил согласие: готовьте экспресс[23] за счет управления.

— А облаву?

— Нынче же ночью. Сбор всем частям. Пусть выделят Рождественской по пятнадцать городовых при помощнике пристава.

В Нижнем Новгороде в обычное время штаты полиции вполне достаточны. Город разбит на четыре части: Первую и Вторую Кремлевские, Рождественскую и Макарьевскую. В них служат четыре пристава, четырнадцать их помощников, двадцать околоточных надзирателей и сто семьдесят городовых. Имеется также пристав конной стражи, под командой которого тридцать один всадник. Плюс речная полиция — два чиновника, девять надзирателей и девяносто один нижний чин. С 1 июля по 15 сентября дополнительно набирают временный ярмарочный штат — сто двадцать пеших полицейских и двадцать конных стражников. Это притом что на ярмарку присылают свои отряды московская и петербургская общие полиции, а военные — казачий полк.

Но, пока апрель, лишних людей нет, и большую облаву собрать было сложно. Каргер вызвал на совещание всех приставов. «Конному», барону Эйнзиделю, было приказано к полуночи запереть стражниками выходы из Живоносновских улиц. После чего выполнять приказания статского советника Благово.

Павел Афанасьевич поставил задачу остальным начальникам. Полицейские должны войти во все восемь ночлежных домов одновременно в четверть первого ночи. Лыков с командой из самых сильных городовых врывается в трактир Рыжова и проверяет у сидельцев документы особенно внимательно. Проверку сделают и в каморках ночлежных домов. Простые босяки сдадутся без боя, а те, кому нельзя попадать в руки полиции, полезут в окна и на крыши. Ну и пусть лезут. Чины сыскного отделения, переодетые в лохмотья, проследят за ними. А конные стражники отвернутся невзначай… Так агенты откроют новые притоны. Получив их рапорты, Благово пошлет туда тех же городовых — облава будет как пьеса из двух действий с антрактом. К утру все подозрительные и бесписьменные должны сидеть на Ново-Базарной площади, во Втором корпусе губернской тюрьмы.

Приставы сразу задали резонный вопрос: как так, второй акт пьесы? Где взять для него людей? Ведь облава, по опыту, даст сотню, а то и полторы задержанных. Кто будет их сгонять, обыскивать, караулить и тащить на Ново-Базарную? Если городовые пойдут по вновь открытым притонам… Павел Афанасьевич на это ответил: поведет их в цинтовку слабый наряд, который усилят конными стражниками. Чай, справятся при поддержке кавалерии. А усачи-городовые нанесут второй удар, и он — самый главный. Норы Миллионки полиции в целом хорошо известны. А вот окрестные притоны, тайные укрытия и хазы барыг — другое дело. Куда побежит белая кость фартового мира? В Кушелевку, в Фабричную слободу или на Бугры? А может, в землянки Новой стройки?

До ночи сыщики провели в хлопотах. Алексей встретился со своими осведами, Титус — со своими. Благово срочно очищал места в тюремном замке, выгоняя мелкую шушеру. Агент Форосков сел в грязной половине трактира Рыжова, изображая залетного громилу. Агент Торсуев продавал на Балчуге медные часы за золотые и присматривался, кто из барыг чем торгует.

В четверть первого ночи, когда конные стражники заперли выходы с Миллионки, в ночлежные дома ввалились городовые. Лыков с Титусом шли во главе команды из шести отборных молодцов, держа курс на трактир Рыжова. Четверо захватили грязную половину, пристроившись возле ламп, чтобы фартовые не погасили свет. Титус потребовал предъявить виды. А титулярный советник сунулся в чистую половину. Двое оставшихся при нем людей перекрыли другой выход, Алексей фертом замер у стойки.

Как ни странно, сидельцы заведения не обратили на маневры чужаков никакого внимания. Они были заняты важным делом: пили водку и горланили песни:

— Отчего же наша Даша

Перестала к нам гулять?

Ах, Даша — не наша,

Чужая, Федина —

Сама про то ведала!

От окна несся другой распев:

— Паулина все финтила, финтила, финтила!..

Наконец вокалисты обратили внимание на широкоплечего парня, который слушал их с усмешкой, уперши руки в бока.

— Эй, рыластый черт! Чего лыбишься?

— Три пуда с фунтом вам, ребята! — услышали они в ответ. — Хотите чёску? Щас выпишу.

Несколько мазуриков, сильно пьяные, полезли на загадочного наглеца:

— Шалыган! Турболет проклятый! Мы тебе накладем по самое Рождество!

Лыков по молодости лет давно хотел подраться, да все не складывалось. А ему не терпелось узнать, совсем ли он излечился от ранения или не до конца. И взяв двух парней за плечи, он сильно смял их, зажав внутри третьего. Парни закричали от боли. Тогда сыщик толкнул их в грудки, и все трое с грохотом повалились на пол.

— Дело мастера боится! — самодовольно объявил Лыков зевакам. Те одобрили:

— Молодец, пра! Наддай им еще, особливо вон тому, рыжему!

— Да некогда мне дураков учить, я по делу. Цаплю не видели?

— А… — начал было один, но тут из грязной половины в чистую влетел фартовый:

— Вода! Псы нагрянули!

В зале поднялась суматоха, кто-то попытался выскочить через другую дверь, но уперся в городовых. Через пять минут все сидели по местам, песен не пели, а шарили по карманам в поисках документов. Общим счетом было обыскано двенадцать человек. Виды оказались только у троих, да и тех полиция задержала. Уж больно аляповато были сработаны эти виды… Да и ножи в сапогах нашлись, а у одного даже кистень.

Когда посетителей трактира стали выводить на улицу, один из них вдруг ринулся на прорыв. Он снес с ног титулярного советника, так что тот полетел с крыльца вниз головой. И вьюном проскочив сквозь строй городовых, припустил в Рыбный переулок. Еще двое босяков воспользовались суматохой и кинулись за ним. Полиция замешкалась, и не случайно — побег под видом фартового учинил Форосков. Теперь осталось лишь узнать, где прибьются ребята в поисках укрытия. В темноте угадывалось, что правят ход они в сторону казарм. А потом куда? Ниже по реке имелось несколько знатных шалманов. У Боровской переправы много лет стоял трактир Олешникова, притон для воров. Рядом помещалась гостиница Нарышкина, где часто укрывались лихие люди. Еще два трактира прославили Фабричную слободу: Распопова и Романычева. Местность за ними полиция знала хуже. Кушелевская слобода еще хлеще Фабричной, там надзора почитай что нет. Солдатские улицы вокруг Этапного двора, караулки[24] за Казанской заставой, потаенные норы Печерских выселков скрывали много тайн уголовных. Особенно досаждали полиции зловещие окраины в ярмарочное время. Летом они были набиты искателями наживы — от карманников до головорезов-мокрушников. Ежели задумка Благово даст наводку на одну-две «малины», уже, считай, польза. Статский советник выберет из арестованных самого податливого, завербует его и получит осведомление в преступных слободах.

Полиция разбиралась с задержанными до самого утра. Всего в замок доставили сто двадцать человек. Большую часть, разумеется, составляли бесписьменные — нарушители паспортного режима. Виды крестьянам волостное правление дает на полгода, после чего надо возвращаться в село и продлевать бумагу. А это дорого и хлопотно. Мужик начинает прятаться от проверок. Хороший домовладелец без документа не поселит, сжалится только плохой. Пообещает спрятать, но услугу надо отработать… Так безвредный селянин попадает в зависимость от темных людей. Дальше, если он слаб и не дурак выпить, ему дорога одна — сначала в арестный дом, а затем и в тюрьму.

Шесть или семь мазуриков привлекли внимание сыскной. Эти были не из комплекта, который фартовые именовали «дядя Сарай»[25]. Все они отсидели в цинтовке и промышляли преступлениями. Мелкими, вроде воровства, но именно «красные»[26] составляли основную массу уголовных. Их Благово с Лыковым и стали расспрашивать насчет Цапли и Кольки Бешеного.

Сначала дело не задалось. Предъявить задержанным было нечего, месяцем тюрьмы за ношение ножа таких людей не напугаешь. Повезло Алексею. При обыске у галмана по кличке Вырвиглаз в сапоге отыскались серии Первого внутреннего выигрышного займа от марта 1880 года. Серии были фальшивые. Сыщиков ждал большой успех. Они давно знали, что в Нижний привезли серьезную партию липовых облигаций. Две из них уже всплыли при расчетах. Попались мелкие фигуры, которые не могли привести к заправилам. А вот в сапоге у фартового средней руки оказались купоны на пятьсот рублей! За такое парню светили арестантские роты, и то если сыщики окажут снисхождение…

Находка Лыкова сразу выводила дело на новый уровень. Она была даже важнее поиска убийц рядового Сомова. Одним махом облава оправдала себя, причем неожиданным образом. Теперь требовалось ковать железо, пока горячо. Вырвиглаз — по паспорту Гордей Рещиков — сдулся быстро и выдал поставщиков фальшивых серий. Мошенники, три еврея из Могилева, поселились очень хитро. Не в номерах, не на съемной квартире, а в иудейской молельне на Алексеевской улице. «Блиноделы»[27] подрядили для распространения самого Ивана Чуфранова, главного на Нижнем Базаре скупщика краденого. И тот мобилизовал два десятка мазуриков, которые должны были незаметно пустить купоны в оборот. Благово лично поехал на Алексеевскую арестовывать негодяев, ведь за такое Министерство финансов выдаст потом денежную награду. А Лыков остался добивать Рещикова.

— Ну, теперь расскажи мне про Цаплю и Кольку Бешеного, — потребовал он. — Терять тебе уже нечего, валяй.

— Это которые денщика сложили?[28] — тут же сообщил важное галман.

— Они самые. Во-первых, за что сложили? А во-вторых, где их искать?

Вырвиглаз оказался сведущим человеком. Похоже, он занимал в иерархии мелкого жулья не последнее место. Хороший кандидат для вербовки!

— Денщик тот был дрянцо с пыльцой…

— За это не убивают.

— За это нет, — согласился галман. — А приткнули Елпишку за другое. Точно не скажу, сам не знаю, однако был к нему счет за его бывшего начальника. Елпишка прежде денщиком служил у какого-то офицера. И тот себя стрельнул. Слыхали небось, ваше благородие?

— Подпоручик Шенрок? — уточнил сыщик.

— Черт его ведает, может, и Шенрок. Вскоре после Рождества дело было.

— И что за счет по поводу офицера предъявили Сомову? — насторожился Алексей. — Самоубийство, денщик-то тут при чем?

Рещиков хитро посмотрел и ответил вопросом на вопрос:

— А мне снисхождение сделают? Видать, вы мимо правды прошли, а я вам важные сведения на блюдечке принесу.

— Снисхождение непременно, и не только оно, — в тон вору ответил сыщик. — Можешь вообще мимо цинтовки проскочить. Ежели договоримся и станешь нашим осведомителем.

— Капорников[29] фартовые режут, — зябко повел плечами Вырвиглаз.

— Глупых режут, а ты будь умнее. Я же вижу — ты птица высокого полета, — польстил вероятному агенту титулярный советник. — И серий на полтыщи тебе доверили, и про убийство Сомова знаешь. Соглашайся — и окажешься в выгоде. Дружить с полицией полезно.

— Дозвольте подумать, ваше благородие.

— Умение думать — хорошее качество. С умными и дело иметь приятно. Но что насчет денщика?

Вырвиглаз чесал-чесал в затылке, потом сказал:

— Сдается мне, не сам себя подпоручик стрельнул.

— Даже так?

— Ну, иначе за что Елпишку убивать? А? Ведь как сделано! Выманили из казармы, споили, затащили к Вшивому кусту… А до того неделю водили по кабакам, совращали, в друзья навяливались… Одних денег на водку извели страсть.

Лыков продолжил рассуждения арестованного:

— Ты полагаешь, что денщик участвовал если не в самом убийстве подпоручика Шенрока, то в заметании следов?

— Полагаю, заметал. Убивать самому — жила у дурака тонка была. Я ведь Елпидифора Сомова хорошо знал. Ничтожный человек.

— Ладно, не сам. Помог подделать обстоятельства, и так ловко, что все сочли это самоубийством. Но зачем его убивать спустя три месяца?

— Не знаю. Может, он деньги начал вымогать. А может, там решили оборвать ниточку. На всякий случай.

— Там — это где? — Лыков надеялся узнать ответ на главный вопрос. Однако Рещиков разочаровал сыщика:

— Того не знаю. Кто-то умный банковал. Ни Цапле, ни Кольке Бешеному такое не по мозге.

— Банковал… Там что, карты замешаны? Шенрок оставил записку, что платит долг чести.

Но капорник открестился. Знать не знаю, дело не мое. Поймайте тех хорьков, у них и спрашивайте.

— Хорошо, — не стал давить титулярный. — Где их искать? Подскажи.

— Они спелись как два товарища, ходят завсегда вместе. Колька — главный, Федька принимает его старшинство. Откуда-то есть у них и деньги. Прячутся как умеют, часто меняют квартиры. Где сейчас — не ведаю…

На этих словах дверь в кабинет начальника отделения открылась, и в проеме показался Форосков. Он не успел переодеться в обычное платье и выглядел истым оборванцем. Надзиратель делал начальнику знаки, вызывая в коридор.

Лыков вышел:

— Ну?

— Поехали Цаплю вязать.

— Ух ты! И где этот негодь?

— В караулке спичечной фабрики Финогенова по Солдатской набережной. С ним еще халамидник увязался, захватим и его для статистики.

— А Кольки Бешеного нет?

— Нет. Чего жадничать, Алексей Николаич? Хватайте кого можно! А ловко я вас давеча с крыльца низверг? Не ушиблись? Ха-ха!

— Едем, золотая рота!

Алексей отправил Рещикова в камеру временного содержания, и они, прихватив утомленного бессонной ночью Титуса, отправились ловить экипаж. У дверей сыщикам попался Благово. Он распоряжался возле пролетки, из которой высаживали трех человек яркой семитской наружности.

— Взяли, Павел Афанасьевич? — обрадовался титулярный советник.

— А то! От меня разве уйдешь?

— И серии при них?

— На тридцать пять тысяч. А вы куда?

Помощник кратко рассказал шефу и о результатах допроса галмана по кличке Вырвиглаз, и об открытии Фороскова. Закончил так:

— Глаза слипаются. Надо быстрее повязать Цаплю да пойти соснуть.

— Молод еще уставать, — завел свою обычную песню Благово. — Я в твоем возрасте…

— …за целый пароходофрегат отвечал, — продолжил Алексей. — Помню, но спать все равно охота. Конфискую ваш экипаж!

Арест Федора Цаплина не представлял трудностей. Тот прятался в маленькой избенке возле спичечной фабрики — ждал темноты. А дождался Лыкова. Когда рештака усадили под лампу, он попытался юлить, затем неумело сыграл умопомешательство… Сыщики посмеялись, отвесили негодяю пару затрещин. Но мазурик уперся: ничего не знаю, никого не убивал, а про Кольку Бешеного слыхом не слыхивал.

Статский советник вызвал титулярного и сказал, глядя в пол:

— Не хочет колоться. Но есть способ заставить.

Тот вместо пола уставился в стену:

— Бить?

— А куда деваться, Алексей? Колька на свободе. Хочешь дождаться, чтобы он еще кого-нибудь зарезал?

— Не могу, Павел Афанасьевич. В сшибке любого в бараний рог скручу. А тут, когда он не может отвесить сдачи…

Сыщики помолчали, потом Благово предложил:

— А давай армию попросим. Убит солдат, а возможно, что и офицер. Пускай помогут полиции.

Обрадованный Лыков (не ему мордовать пленного!) помчался к командиру бригады. Генерал-майор Назаров принял его сначала приветливо. Но, когда услышал просьбу, скривился:

— Мы вам что, палачи из застенка Тайной канцелярии?

— Мы тоже не палачи.

— Про вас, полицию, всякое говорят. Вам и карты в руки. Репутация, как бы помягче сказать, давно потеряна.

— Говорят, — кивнул Алексей. — Да только вранья больше, чем правды. Но ведь убиты военные. Спустить упырям?

Генерал встал, подошел к окну и долго там что-то разглядывал. Потом вдруг воздел руки:

— Как же я сразу не додумался? Есть выход.

Он оборотился к сыщику и пояснил:

— Прислали нам на исправление фельдфебеля.

— Фельдфебеля?

— Да. Его убрали из дисциплинарного батальона. За чрезмерную жестокость!

Лыков опешил:

— Из дисциплинарного — за чрезмерную жестокость? Что же он там вытворял?

— Вам, Алексей Николаич, лучше этого и не знать. Я сам, когда читал, места себе не находил… Пристроили мы ту зверюгу в служительскую команду бригадного штаба. Ведет себя тихо, урок усвоил, помалкивает. Даже пива не пьет. Но нутро, конечно, у него осталось прежнее, людоедское. Пускай тот фельдфебель вам и отмутузит пленного.

Идея была подходящая. Лыков тут же телефонировал шефу и попросил прислать Цаплина в штаб бригады на Ошарскую. Назаров тем временем вызвал фельдфебеля. Звали его Парфен Теплов. Вид у служивого на первый взгляд был обыкновенный — и не скажешь, что людоед. Однако, услышав, что надо довести до признания одного паршивца, фельдфебель преобразился. В глазах его заиграли странные искры.

— Ваше превосходительство, — обратился он к генералу, — я могу любые средства применить?

— Спроси об этом титулярного советника Лыкова, — брезгливо ответил начальник бригады.

— Любые, лишь бы был результат, — подал голос сыщик, с трудом удерживая взгляд на Теплове. Тот заявил авторитетно:

— Такие есть средства, что завсегда дают результат!

Когда привезли подозреваемого, его тут же показали Теплову. Парфен менялся на глазах: щеки покрылись румянцем, кончики усов трепетали. Цапля, наоборот, увидев палача, сразу все понял. И съежился, как лопнувший шарик. Фельдфебель взял жертву за воротник и, едва не пританцовывая, увел. А титулярный советник остался ждать.

Рештак продержался час, после чего дал полное признание. Он подтвердил, что участвовал в убийстве денщика. Сам не резал — это проделал Колька Бешеный. К тому времени Елпидифор Сомов был уже пьян в зюзю и мало что соображал. Колька зашел ему за спину и убил одним ударом… На беду, вдалеке показалось стадо, и злодеям пришлось срочно спасаться бегством. Даже карманы обыскать не успели.

— Кто правил телегой? — уточнил Лыков.

— Я и правил. Взял на время у знакомого с Канатной улицы. Тот ничего не знает, беззлобный человек…

— Перед тем как убивать, куда вы водили Сомова?

— По разным местам, ваше благородие. Все больше питейные дома. Раз зашли в трактир Ястребова на Тихоновской, когда Елпишка жрать захотел. На полтора рубля нажрал, сволочь.

Лыков навис над арестантом:

— Главный вопрос: за что убили денщика?

— За то, что болтал.

— Насчет смерти подпоручика Шенрока?

— Да.

— И кто приказал его резать?

Цаплин поднял на него испуганные глаза:

— Ей-богу не знаю, ваше благородие. Колька знает, он договаривался. Пятьдесят рублей обещали…

— Фельдфебель!!! — заорал Лыков. — Ко мне!

Вбежал Теплов и вытянулся во фрунт:

— Здесь! Какие будут приказания?

— Упирается, не хочет правды говорить. А ну-ка, еще раз его!

Цапля упал на колени и стал растирать слезы на вспухшем от побоев лице:

— Христом Господом клянусь, не знаю я, не знаю! Пощадите, ваше благородие, грех на себя берете…

— Ладно, — смягчился сыщик. — Скажи, как нам товарища твоего поймать. Который под левую лопатку бьет.

Ротник[30], не вставая с колен, сообщил:

— В Жандармских оврагах он прячется.

— Где именно? В чьем доме и есть ли у него при себе документы?

Цапля начал вспоминать:

— Бумаги кое-какие имеет, но так себе… Свидетельство о зачислении в ополчение и еще другое свидетельство — о вступлении в супружество. Оба на фамилию Петров… кажется.

— Точно Петров? Может, Сидоров?

— Петров, вспомнил, как есть Петров. Колька его в Ковалихинском овраге раздел, еще зимой. Полушубок снял, из ордынских овчин, крытый черным сукном, и бумаги отнял. А паспорта не было, и ходит Колька без паспорта.

Лыков сразу вспомнил этот случай:

— В конце декабря? Так вот кто его совершил… Значит, в Жандармских оврагах прячется. А у кого?

Цапля опять зачесал затылок:

— К бабе он пристроился, имя у нее такое странное: Нектария. Фамилию не знаю и дом не знаю. Был там один раз ночью. В оврагах тех черт ногу сломит.

Больше ничего важного арестованный не сообщил и был отправлен в Первый корпус, на Острожную площадь. А Лыков пошел докладывать шефу.

Жандармские овраги — местность справа от Гребешка, если смотреть с реки. Собственно овраг один, но он имеет четыре больших отрога, которые врезаются в высокий окский берег. Название свое расщелина получила от жандармского эскадрона, который тридцать лет назад стоял над ней. Казарма, конюшня, огороды — ничего этого больше не было, но название осталось. В последние годы верх местности начал заселяться. Управа спроектировала там несколько улиц: Малая и Большая Перекрестные, Дальняя, Воскресенская, Архангельская, Третья Ямская. На них селились обыватели средней руки. Однако по неведомым причинам место облюбовали также и мазурики. Оно получило название Бугры и печально прославилось публичными домами и воровскими притонами.

Но самая клоака находилась внизу. По склонам оврага и на его дне скучилось более трехсот незатейливых хибар! В них проживало до двух тысяч человек. Все дома были возведены незаконно, без разрешения властей, а значит, без строительного надзора и соблюдения санитарных норм. Там и строить-то нельзя! Крутые склоны грозили оползнями. Но люди селились, не обращая внимания на опасность. Русский «авось» торжествовал. Картина сложилась дикая: узкие кривые переулки, ямы, помойки, землянки и дощатые балаганы… Обитатели оврага, люди небогатые, были при всем при том обычными рабочими с соседних заводов. Внизу располагались мельницы Башкирова и Дегтярева, пивные заводы Барабатенко и Булычева, амбары графов Шуваловых, князя Голицина, графа Строганова, княгини Абамелек-Лазаревой. Другие бедолаги ходили через весь город на кирпичные заводы или бойни. Трудовой люд, далекий от легких денег воров и налетчиков, тем не менее охотно их привечал. И селил без прописки за сороковку в день… Как найти в таких джунглях лихого человека? Ежели между аборигенами существовал негласный уговор — фартовых не выдавать…

У Благово был ответ на этот вопрос. Наверху к кромке обрыва подходила новая улица, которая так и называлась: Большие Овраги. От нее вниз шла крутая тропинка. В полугоре она упиралась в ровное место, на котором притулилась единственная в расщелине чайная. В нее стекалось все окрестное население. И не просто так: тамошний хозяин подавал в чайниках вместо кипятка водку. Еще он занимался незаконной варкой мыла и скупал краденое. Звали жулика Иван Суседов. Когда он в очередной раз попался, Павел Афанасьевич его завербовал. И псевдоним придумал подходящий: теперь агент Мыловар осведомлял сыскную полицию о том, что происходило в закрытом для посторонних глаз овраге.

Петр Форосков, не снимая грязных лохмотьев, отправился в чайную и передал хозяину приказ: в одиннадцать вечера прийти на явочную квартиру в Крутиковской улице. Там Суседова ждали двое: начальник отделения с помощником. Лыков сразу взял быка за рога:

— Скажи, Иван, кто из баб в вашем овраге носит имя Нектария? Много таких?

— Одна токмо и есть, вдова Нектария Семенова.

— Что за фигура?

— Да не сказать, чтобы фигура, — хмыкнул блатер-каин. — Толста — это точно. Но ничем другим не примечательна. По кой ляд она вам сдалась, господа сыщики?

— А чем Нектария зарабатывает?

— Живет от себя[31].

Тут заговорил статский советник:

— У нее, я слышал, новый дроля завелся?

— Не знаю, ваше высокородие, — ответил Суседов. — Я за дурой-бабой и не смотрю, их вон сколько, целый овраг. А надо присмотреть?

— Надо, и срочно.

— Дозвольте спросить, ваше высокородие, а что за дроля? Вы и имя можете назвать?

— Колька Бешеный его зовут. Иначе — Николай Мозжевелов. Потомственный варнак и очень опасен. Ты хочешь сказать, Иван, что не знаком с ним? И в чайную он не ходит?

Суседов ответил очень серьезно:

— Не знаком и не ходит. Однако баба его дважды в последнюю неделю покупала у меня брыкаловку[32]. Чего раньше не делала.

— Ему и покупала! — обрадовался Лыков. — Там Колька, у шалавы прячется.

— А чем платила Нектария? — прозорливо ткнул пальцем в собеседника статский советник. — Случайно не полушубком?

Освед опешил:

— Почем вы знаете, ваше высокородие?

— Ордынских овчин, крытый черным сукном?

— Так точно. Однако как?..

— Придется вернуть его потерпевшему, крестьянину Петрову. Я тебе велел быть осторожнее!

— Иначе у нас нельзя, прогоришь, — развел руками кабатчик. — Да и народ не поймет, заподозрит неладное. Придется вам потерпеть мои махинации… для пользы дела. Что я должен, чем могу вину искупить?

— Показать нам жилище Нектарии Семеновой, — влез Лыков.

Все трое принялись рассуждать, как лучше это сделать. Если владелец чайной будет шляться по оврагу с посторонним человеком, да еще пройдет мимо дома Нектарии, потом арест каторжного могут связать с этой прогулкой. А нарисовать план невозможно из-за дикой застройки местности. Как быть? Алексей предложил нарядиться грузовщиком[33] и притащить что-нибудь в чайную под присмотром хозяина.

— Где дом Нектарии?

— Неподалеку от Башкировских мельниц. В полугоре.

— Тебе мука оттуда не нужна?

— Да можно взять куль… пудов на девять… Только как вы его допрете, ваше благородие? Гора у нас крутая!

— Но мы пройдем мимо нужного дома? — настаивал титулярный.

— Пройдем, и я дам знак. Однако же девять пудов!

— Зато никто не заподозрит.

Агент Мыловар только крякнул.

В результате утром следующего дня в овраг со стороны Благовещенской слободы шагали двое. Впереди указывал дорогу владелец единственной в округе чайной. За ним крепкий малый в обдергайке тащил куль крупчатки. Девять пудов он нес не на спине, а на плече! Как будто там была вата… Вокруг шла повседневная жизнь. Бабы, высоко задрав юбки, полоскали в Жандармском ключе белье. Мальчишки играли в свайку, а рядом, развалясь на солнце, храпел пьяный. На ногах его были дешевые клеенчатые сапоги, настолько дрянные, что их даже никто не снял. Ветошник рылся в мусоре, извлекая из него железным крючком кости и тряпки. Два босяка сидели на взгорке, распивали полуштоф, любовались ногами прачек и рассуждали о смысле жизни. Краснощекая толстуха сидела напротив и орала в голос:

— Ах ты, береза, ты моя береза,

Все-то вы пьяны, я одна твереза!

А на том берегу сияло всегда красивое Заочье: колокольни кунавинских храмов, мачты первых пароходов, густая зелень Савеловой Гривы…

Проходя мимо кособокой избенки, больше похожей на баню, Суседов на секунду остановился поправить штанину.

Спустя четверть часа парень в обсыпанной мукой обдергайке шел обратно. Он глупо улыбался, звенел зажатыми в кулаке монетами и напевал «Солучилася беда у Софронова купца». Явно располагал, как лучше пропить выручку. На крыльце кособокой хибары стоял высокий мужик в невообразимых[34] ядовито-лилового цвета и справлял малую нужду. Оба не обратили друг на друга никакого внимания.

Вычислив укрытие каторжника, Лыков заглянул в острог. Цапля пришел в себя после допроса, но выглядел по-прежнему неважно.

— Да, Федор, перевязочный пункт у тебя под глазом еще неделю продержится, — съязвил сыщик. — Нечего было людей убивать!

— Я не убивал, вашество.

— Ага, споспешествовал. За руки держал.

— И за руки не держал, а токмо водку с ним пил.

— Да, а потом денщик умер. Ты овечкой-то не прикидывайся, каторги не миновать. Но смягчение участи, считай, у тебя в кармане — за чистосердечное признание. Скажи мне еще вот что. Колька Бешеный какой человек?

— Бешеный и есть, — сник мазурик. — Чуть что не по нему, сразу в рыло.

— Сильный?

— Не то слово. Прям черкасский бык!

— Ну, я ему рога отшибу, бык и присмиреет, — осклабился титулярный. — А когда он у своей бабы бывает, днем или ночью?

— Ночью он, ваше благородие, на грант ходит, разбойничает, стало быть. После чего в шалмане угощается или читает книжку в тридцать два листа[35]. А утром отсыпается. Если хотите его заарестовать, то утром самое то.

— Кто еще у его бабы может быть в доме? Другие жильцы есть?

Цапля стал припоминать:

— Были трое с пивоваренного завода Барбатенкова. Простые мужики, с деревень. Они утром на работу уйдут.

— А в какие шалманы Колька заглядывает?

— На Буграх, в портерной Ляхова бывает. Трактир Каткова на Ильинке даже любит. В Гордеевке в номерах Чувосеева в карты дуется. А еще есть «мельница» на улице За острожным огородом[36], по-возле Полевых казарм. Голубенькие ставни, хозяина зовут Фавст.

— Значит, ежели я приду с утра пораньше, есть вероятность с Бешеным с глазу на глаз поговорить?

— Так точно.

Алексей поднялся, слегка хлопнул арестанта по плечу. Тот вскрикнул:

— Ой!

— Не ойкай, а готовься. Скоро свидишься со своим товарищем. И расскажешь ему про фельдфебеля Теплова. Пусть сбережет наше время — все равно Теплов его приведет к чистосердечному. Только дольше мучиться будет.

Ночью в городе случился новый разбой. Поставщик мяса для боен с салотопкой Нищенкова, прасол Чох, припозднился с поставкой. И возвращался уже в темноте, имея при себе девятьсот рублей. Да еще пошел, дурак, пешком. На Напольно-Солдатской, возле Печерских казарм, выскочил человек большого роста и жахнул прасола по голове кулаком. Очнулся бедолага без выручки и с шишкой на темени. Хорошо еще, из казарм прибежали казаки и спугнули бандита, а не то все кончилось бы много хуже.

Под утро Лыков с Титусом сумели его допросить. Чох уже пришел в себя и держался бодро. На вопрос о приметах нападавшего он ответил:

— Рост — два аршина десять вершков[37],кудлатый, одет в синие шаровары русской ткани и суконную жилетку. Сверху пальто на вате, на шее холщовый кисет.

— Как же вы кисет рассмотрели? — удивился Яан.

— А перед тем, как сознания лишиться, — пояснил прасол. — Он туда мои деньги засовывал.

— Особых примет не помните?

— Злой. Слова не сказал, сразу бить. Я бы отдал без спора, так он даже и не предложил…

Утром Благово объявил всему отделению:

— Пора этого злого прекратить. Надоел он мне. Лыков!

— Так точно!

— Что «так точно»?

— Прекратим. Да я его одной левой…

— Возьми Титуса с Форосковым и доставьте мне эту сволочь.

Титулярный советник попросил назначить его одного — много чести втроем брать Кольку Бешеного. Но шеф цыкнул и закончил совещание. Через час сыщики подходили к избушке Нектарии Семеновой. Было холодно, от Оки полз туман. Навстречу группками по два-три человека спускались по тропе рабочие. Они оглядывали незнакомцев и прибавляли шаг.

Вот и знакомая хибара. Лыков похлопал себя по карману — легко ли вынимается револьвер. Вроде легко… В этот момент изнутри донеслось дружное хоровое пение:

— Отъезжает мой соколик

В Нижний мылом торговать!

Арестная команда укрылась за углом, Лыков зло прокомментировал:

— Пивовары решили на службу не ходить. Вот шаромыжники!

— Что делать будем? — Титус сунул «смит-вессон» обратно за пояс. — И стрелять нельзя…

— Я его выманю, — сообразил Форосков. — Спрячьтесь по бокам от крыльца так, чтобы вас не было видно.

Лыков с Титусом присели на корточки у крыльца. Петр забарабанил в дверь:

— Нектария, отворяй!

Песня сразу стихла, и послышался женский голос:

— Кто там еще в такую рань?

— Это я, Ванька!

— Какой еще Ванька?

— А у тебя их много, что ли? Отворяй, я деньги принес!

Это была старая уловка сыщиков. Волшебная фраза «я деньги принес» открывала любые двери. Кто, какие деньги — не важно. Так и сейчас: стукнул засов, и наружу высунулся рослый мужик в кубовой рубахе, с холщовым кисетом на груди.

— Ты кто?

— Бабу позови.

— Она без бандероли, в одной кофте.

— Да я ее всякую видал, и без кофты тоже, — хохотнул гость. — Зови!

Мужик осерчал и вылез на крыльцо:

— Это где ты ее без кофты…

Договорить он не успел. Лыков выскочил сбоку, взял его за бороду и сильно дернул. Детина полетел вниз, матерно ругаясь. Титулярный оседлал его и занес кулак. Хрясь!

В наступившей тишине наружу стали выползать пьяные. Титус с Форосковым спихивали их с крыльца затрещинами, направляя под окна:

— Быстрее, черти люстриновые! Становись во фрунт, приготовить виды для проверки!

Колька Бешеный, отведав лыковского кулака, лежал без сознания. В карманах у него нашлись восемьсот рублей из выручки Чоха. Остальные певцы, числом семеро, безропотно выстроились в шеренгу. Пивоваров сыщики отпустили, велев поспешить на работу. Четверых бесписьменных и бабу записали в пленные.

Колонна медленно поползла вниз, к набережной. Возле складов Дегтярева каторжный, придя в себя, попробовал сбежать. Алексей шел сзади и не спускал с него глаз. Почувствовав угрозу, он сунул в спину Кольке кулак, и тот надолго разлегся на булыжнике.

— Еще раз дернешься, сделаю калекой, — предупредил сыщик.

Нектария присела возле кредитного и сказала с сочувствием:

— Ты, Коля, не бежи. Это Лыков…

В управлении полиции арестную команду дожидался Благово. Он сразу начал допрос. Привели Цаплю, который повторил свое признание. Несмотря на это, Мозжевелов все отрицал. Даже знакомство с рештаком! Тогда их заперли в одной камере. Как было намечено Павлом Афанасьевичем, Цапля стал стращать каторжника. Вот попадешь к фельдфебелю Теплову, по-другому запоешь. Он из человека окрошку делает. Лучше сознайся сейчас, пока здоровье есть. Опять же, Лыков ударом кулака гвозди в стену вколачивает, он жиганет с другого боку.

Запугивание Кольки Бешеного дало результат. Но совсем не тот, какой ожидали сыщики. Ночью беглый разорвал на полосы чехол от тюфяка и повесился…

Благово пришлось делать неприятный доклад сначала полицмейстеру Каргеру, затем губернатору Безаку. Ему помогла телеграмма из Министерства финансов. В столице высоко оценили открытия нижегородцев по розыску поддельных серий. В награду было дано целых полторы тысячи рублей. Статский советник взял себе пятьсот, помощнику нарисовал двести пятьдесят, а остальные поделил между чинами отделения. Включая прикомандированных к нему городовых. Сыскари, живущие на скромное жалованье, были рады несказанно… А жалованье городового нижегородской полиции составляло всего пятнадцать рублей в месяц. Каждый целковый сверх того — редкая удача! Лыков справил себе новый пиджак, а сестре купил кенгуровые воротник с обшлагами к теплому дипломату[38].

Один Павел Афанасьевич остался недоволен:

— Шел в комнату, попал в другую! Искали убийцу, а нашли фальшивые купоны. Еще и наградные заработали.

— Убийцу мы тоже нашли, — возразил помощник. — Даже двоих.

— И что? Заказчик, главное лицо в преступлении, по-прежнему неизвестен. За что убили подпоручика Шенрока?

— Возможно, не убили, а довели до самоубийства, — опять не согласился Алексей.

— Допускаю, что довели. Но это равносильно убийству. И денщика зарезали, чтобы не разболтал тайну. А Мозжевелов счел за лучшее удавиться, чем назвать имя главного злодея. Кто этот имярек?

— Не знаю.

Павел Афанасьевич вздохнул, потянулся и закончил:

— Айда отдыхать. Больше мы сейчас ничего не выведаем. Очень может статься, что и никогда. И преступление останется нераскрытым.

Лыков смиренно напомнил:

— У каждого врача за спиной свое кладбище неизлеченных больных. У каждого сыщика есть нераскрытые преступления. Пойдемте домой. Через два дня Пасха, а мы о злодеях…

Тут явился рассыльный и вручил статскому советнику телеграфный бланк. Тот пробежал его глазами и бросил на стол:

— Твоя догадка подтвердилась. Пришел ответ из Плоцка: брат беглого арестанта Антона Рутковского, Вацлав, служит в Девятом пехотном полку в чине капитана. Антон — известный карточный шулер, часто навещал Нижний Новгород, в начале года прибыл в Плоцк именно отсюда. Был арестован, сбежал из-под стражи и, по догадкам тамошней полиции, может вновь приехать на Волгу, под защиту брата. Но теперь нам от этого факта ни холодно, ни жарко. Эх! Ну, идем…

Десятого мая, спустя полмесяца, Алексей сидел в общей комнате и занимался поденщиной. Возле Дюкова пруда ограбили агента взаимного земского страхования. Залезли в квартиру инспектора нижегородско-тюменского ссыльного тракта полковника Вокача. А на знаменитой, в двести семнадцать ступеней, лестнице с Гребешка к Оке срезали часы у протоколиста Сиротского суда… По кой черт он шлялся там ночью? А тут еще дурацкие письма из столицы. Департамент государственной полиции поручил разыскать турецкоподданного Чифчи-Хусейна-Агу-оглы Языджи-Али. Язык сломаешь! Жительница Филипполя обратилась в русское посольство, прося найти пропавшего сына. Оглы попал в плен на минувшей войне и домой так и не вернулся. Ищи-свищи теперь бывшего янычара… Видать, понравилось ему в России! Другим отношением срочно приказывалось найти имущество и капиталы бывшего майора Двенадцатого Туркестанского линейного батальона Семяги. Казнокрада лишили всех прав состояния и сослали на житье в Томскую губернию. Но того, что конфисковали, не хватило на покрытие похищенного, недоимка составила 2069 рублей и 44½ копейки. Теперь следователь пытался обнаружить тайники вора и реквизировать и их. Почему столичные начальники решили, что и беглый турок, и секретные счета бывшего майора находятся в Нижнем Новгороде?

Устав от бумаготворчества, Алексей пошел в стол задержаний. Там оказалось веселее. Сыщики накрыли с поличным второго главного блатер-каина Толкучего рынка, лишенного дьяконского сана Панфила Перевозчикова. Внимание Алексея привлекла книга «Самосохранение» доктора Ретау. Он зачитал вслух с выражением:

— «Русское издание, новинка! Показывает средство излечить мужское бессилие, происходящее от потрясающих последствий тайных грехов юности и разврата». Что, Перевозчиков, много грехов накопил в юности? Теперь борешься с последствиями?

Надзиратели захихикали, а барыга пробормотал:

— Так, принес один гимназист, я и взял…

— А это тоже он принес? — титулярный советник взял в руки золотые часы с парашютом[39]. — Тут и гравировка есть: буквы «А.А.».

— Гимназистам такие не по карману, — возразил дьякон-расстрига. — Бимбары[40] знатные, двести рублей стоят. Оставил в заклад один человек.

— Что за человек? — почуял недосказанность сыщик.

— А я знаю? По виду Торговой губернии Лавочного уезда Оптовой волости деревни Аршинной.

— Купец?

— Так точно. А паспорт я не спросил. Прибежал всклокоченный, пролетка невдалеке, набитая увеселительной нацией. Ну, арфистками, что собирают с публики контрибуцию «на ноты». Кричит: дай денег срочно, вишь, битка в кон пошла! Просил полторы сотни, а согласился на восемьдесят рублев. Выгодная сделка!

— Пиши объяснение, а часы мы конфискуем. Сдается мне, ты соврал — поищем настоящего хозяина.

Титулярный советник отметил про себя, что лицо у барыги окаменело, но обдумать наблюдение не успел. Дверь распахнулась, и вошел Благово:

— Алексей Николаич, срочно ко мне.

У себя в кабинете он пояснил:

— Пришел вестовой от генерала Назарова. В Девятом полку офицер пропал.

— Опять Девятый полк! — воскликнул Алексей.

— Да, опять. В тот раз мы недожали, и вот результат. Подпоручик Аглицкий — помнишь такого?

— Помню. Единственный из офицеров Седьмой роты, который сторонился карт.

Главный сыщик выглядел расстроенным:

— Вот что значит не довести до конца… Езжай в лагеря, тебя ждет полковник Беклемишев. Пойдешь по палаткам, заодно расспроси того унтера, которого ты завербовал перед Пасхой. Как его?

— Кривошапкин.

— Вот-вот. Опять не только Девятый полк, опять Седьмая рота! Ну, пан Рутковский, теперь берегись.

Лыков пошел к бирже напротив театра Фигнера, поймал там извозчика и велел отвезти его в лагеря. Вестового он прихватил с собой, чтобы легче было попасть к воякам.

Летние лагеря войск Нижегородского гарнизона размещались за Крестовоздвиженским женским монастырем. Они делились на дальние и ближние. В дальних стояли Тринадцатый казачий полк, Четвертая батарея Третьей артиллерийской бригады, Семьдесят девятый и Восьмидесятый резервные кадровые батальоны, а также военная гимназия имени графа Аракчеева. Ближний лагерь отвели пехоте. Там скучились три полка Третьей дивизии: Девятый Староингерманландский, Десятый Новоингерманландский и Двенадцатый Великолуцкий. Последний, Одиннадцатый Псковский, застрял в месте постоянной дислокации в Туле.

Пролетка оставила позади всю Большую Покровскую, миновала монастырь и выбралась за город. Проехала лагерную церковь, свернула к Оке и уперлась в полосатый шлагбаум. Вестовой начал было объясняться, но начальник караула замахал руками:

— Езжайте в третий проулок, их высокоблагородие полковник Беклемишев давно вас ждут!

Длинные шеренги белых полотняных палаток радовали глаз ровностью линий. Особняком, ближе к валику, стояло несколько дощатых балаганов — полковые собрания и дома командного состава. В одном из них сыщик и нашел Беклемишева. Тот был сам не свой:

— Слава богу, это вы, господин георгиевский кавалер! Вы нас, военных, не подведете.

— Помилуйте, Нил Петрович, третий случай подряд! Прав Благово: нужно выжечь заразу дотла. Рассказывайте, как все произошло.

Полковник отвел полицейского в сторону и стал излагать.

Полк перебрался в лагеря неделю назад, и все вроде бы шло хорошо. Через месяц ожидали со смотром самого великого князя фельдмаршала Николая Николаевича-старшего. Для этого подтягивали маршировку, шагистику, а стрельбы пока решили отложить. Офицеры и солдаты повеселели — на свежем воздухе лучше дышится. Одно только плохо: все добавочные деньги уходили на извозчиков.

Лыков понимал, о чем речь. Офицеры за каждый день нахождения в лагерях получают добавочное содержание — тридцать копеек. Вроде бы мелочь, однако для подпоручика уже кое-что. Но молодому человеку хочется заглянуть и в театр, и в гости к знакомым барышням. Ехать в Нижний из лагеря накладно: извозчик сдерет сорок копеек. Приходится вместо прибытку терять гривенник. Офицеры изгалялись по-всякому: садились втроем в один экипаж, клянчили коляску у полкового командира, добирались верхом на кобыле ротного… А все равно удаленность лагеря создавала неудобства, и благородия стали от скуки опять поигрывать в карты.

— Вы им разве не запретили? — прервал на этом месте Беклемишева Алексей.

— Запретил, а что толку?

— Но ведь приказ! Как они посмели не выполнить?

— А то вы не догадываетесь как, — сердито ответил полковник. — Нельзя запретить карты в лагерях. Невозможно! Такие приказы заведомо невыполнимы. В казарме и то трудно, а здесь… Опять же, ротные командиры покрывают. И сами не прочь бросить рубль на зеленое сукно. Завели даже складной круглый стол и переносят его из казарм в лагеря и обратно.

Титулярный советник вздохнул:

— Продолжайте. Когда пропал подпоручик Аглицкий?

— Сутки назад. Сначала думали, он застрял где-то в городе. Хотя на Александра Борисовича это не похоже. Серьезный, готовится к поступлению в академию Генерального штаба. Атласных колод сторонится. Однако… дело молодое… Я сперва не встревожился. Послал только его денщика на квартиру.

— А где квартира?

— В Белых казармах. Полку выделили там несколько комнат.

Белыми казармами назывались два старых корпуса позади военной гимназии, возле манежа. В них жили преподаватели и обслуга аракчеевцев.

— И что денщик? Вернулся ни с чем?

— Точно так, Алексей Николаевич. Хозяйка квартиры сказала: он приехал вечером, а утром его уже не было. Как и когда вышел, неизвестно. И еще: среди ночи послышался ей за стенкой какой-то шум…

— Зачем же вы меня сюда вызвали? Надо было там обыск делать!

Беклемишев смутился:

— Без меня не стоило бы. И потом, тут тоже надо посмотреть… товарищей расспросить…

Это было разумно, и они вдвоем отправились в офицерский балаган. Пропавший подпоручик делил комнату с другим младшим офицером Седьмой роты князем Кольцовым-Масальским. Алексей помнил, что их сиятельство был игрок, и потому расспросил его с пристрастием. Но ничего не добился. Подпоручик был чем-то взволнован, однако держался нагловато. Сашка уехал в город, сказал — надо забрать учебники по тактике. Он же к академии готовится. И не вернулся. Да, на него не похоже. Может, что-то романтическое? Вообще в роте Сашку не любили. Задавался, ставил себя выше всех… А вдруг от этих учебников Аглицкий подвинулся умом? И утопился в Оке. Такой случай был у них в юнкерском училище, и тоже с зубрилкой. Больше добавить ему нечего, это дело полиции — искать пропавших людей. Карты? Какие карты? Нет, господин полковник запретил, с этим строго, ни-ни!

Лыков вызвал на беседу десяток нижних чинов из полуроты Аглицкого. Все они шли для прикрытия Кривошапкина. Осведомитель сообщил на ухо следующее:

— Играют, Алексей Николаич, еще как дуются. С вечера и до утра. У капитана Рутковского отдельная комната, вот в ней и царит веселье. Дым коромыслом, денщики таскают водку с пивом… С других рот ходят офицеры, и с Десятого полка есть, и с Двенадцатого, и казаки с дальних лагерей. Одно слово — притон. Даже партикулярных я там видал!

— Партикулярных? — удивился Лыков. — Кто такие? Запрещено их в лагери пускать.

— Капитану Рутковскому запрета нет. Он в полковом собрании главный горлодер, другие старшие офицеры на его стороне. Кроме Асатцева. Опять же, ротный — поляк, как батальонный и дивизионный начальники. Вот Беклемишев и боится с ним спорить.

— Полковник не может поставить на место капитана?

Унтер-офицер лишь развел руками:

— Не может. Иначе все ротные, кроме Асатцева, войдут в стачку и начнут ремизить. А тут великий князь-фельдмаршал приезжает. Кому сейчас нужен скандал?

— Без скандала уже не обойтись — офицер пропал, — напомнил осведу сыщик.

— А! Скажут, что сбежал, и ничего вы не докажете.

— Отчего сбежал? И куда? В карты Александр Аглицкий не играл, зубрил учебники. Зачем ему дралова делать?

Кривошапкин задумался, но ничего убедительного сообщить не смог. Подпоручик был в сложных отношениях со всеми остальными офицерами Седьмой роты. И не только из-за карт. Он, что называется, держал дистанцию. Умничал, в долг не давал, водку не пил. С Денисьевым и Петровым-вторым, говорили, едва не дошло до дуэли. Мечтал поступить в академию и забыть Седьмую роту как страшный сон. Может, действительно бежал? От злых сослуживцев. Объявится завтра в приемной военного министра и подаст рапорт о переводе в другой полк…

Лыков велел агенту смотреть в оба и главное внимание уделить завсегдатаям палатки капитана Рутковского. Особенно партикулярным. Нет ли среди них похожего на ротного командира? Рот умеренный, глаза голубые, волосы светло-русые…

Последним сыщик допросил денщика пропавшего офицера, рядового Софрония Камзелова. Тот был сам не свой — любил начальника и заранее горевал о его судьбе.

— Несчастье с ним случилось, не иначе. Такой человек был душевный Александр Борисович. Не пил, не курил, рукам воли не давал. Живой ли он вообще?

— Погоди его хоронить, — пробовал утешить солдата сыщик. — Лучше помоги мне понять, что произошло. Огляди комнату: все вещи целы?

— Уж оглядел, — заверил денщик. — Часов золотых нету, так он их, поди, с собой взял. А прочее все на месте.

— Какие часы? — спохватился титулярный советник. — С парашютом, а на крышке буквы «А.А.»?

— Так точно… Откудова вы знаете?

И зарыдал в голос:

— Я знал, я чувствовал! Покажите мне его тело!

Лыков отвез парня в Белые казармы, в комнату подпоручика. Тот осмотрелся и обнаружил пропажу серебряной мыльницы. Алексей тщательно обыскал комнату и нашел под кроватью белую панталонную пуговицу, на какие крепятся подтяжки. Она была вырвана с корнем, так что нитки торчали. Рядом валялся крохотный клок красной материи. По рассмотрении в нем опознали выпушку шириной в одну шестнадцатую вершка; такими обшивались офицерские пехотные шаровары.

Алексей привез находки в отделение, выложил на стол шефа и сказал:

— Он боролся.

Дело об исчезновении подпоручика Аглицкого сразу приобрело другой оборот. Барыгу Перевозчикова с Толкучего рынка допрашивали восемь часов подряд, без отдыха и сна, только давали воды попить. В конце концов Перевозчиков сдался. Часы ему принес перед самым обыском какой-то поляк ростом с телеграфный столб. По-русски говорил с сильным акцентом, вид вальяжный. Он хотел получить за золотухи сто пятьдесят рублей, однако довольствовался восьмьюдесятью. Никогда прежде блатер-каин этого пана не видел, но утверждал, что тот не приезжий с вокзала, а местный. В том смысле, что где-то тут живет. Держался уверенно, дорогу не спрашивал, откуда-то знал, что расстрига скупает краденое. Залетные так себя не ведут.

Благово думал недолго и велел доставить в отделение Мойшу Аккермана. Этот хитрый еврей держал гостиницу «Берлин» на Дворянской улице, в которой квартировал капитан Рутковский. Павел Афанасьевич повел себя жестко. Без лишних слов он заявил:

— Или ты мне все рассказываешь, или я обещаю тебе каторжные кандалы. Речь идет об убийстве. А возможно, и о трех кряду. Ну?

— Не понимаю, о чем изволит говорить ваше высокородие, — ответил делец.

— Зря злишь меня. Номерщик[41] же все выложит.

— Вот пускай он и выкладывает, а я лучше помолчу.

— И каторгой тебя не испугать?

Аккерман истерично крикнул:

— Лучше каторга, чем связываться с этими людьми!

Тут вмешался Алексей:

— Кого из пшеков[42] вы больше всего опасаетесь? Стаховича, Эртмана или Соколовского?

Еврей растерялся:

— Вы уже знаете?

— Ну? Кто там самый страшный?

— Войцех Стахович. Жуткий тип, его все боятся. Антон Рутковский просто шулер, хоть и высокого полета. Другие двое, кого вы назвали, мелочь на побегушках. А вот Стахович… Он же головорез, бежал из Акатуя!

— Стахович убил подпоручика Аглицкого?

Аккерман молчал. Слова будто застряли у него в горле.

— И подпоручика Шенрока тоже он? — зашел с другой стороны Благово.

Мойша попросил воды. Пока он пил, зубы клацали о стакан.

— Дайте сообразить, господа, — сказал он, немного отдышавшись. — Казнит ведь, и меня казнит. Ему все равно, сколько голов отрезать.

— Из Сибири он будет резать? — попробовал успокоить свидетеля Алексей. — Это затруднительно.

— Для Войцеха даже запросто. Сбежит, как уже не раз делал, и придет сюда мстить. Нет, я промолчу, что хотите со мной делайте.

— Где прячутся беглые поляки? — сделал последнюю попытку статский советник. Но Аккерман лишь помотал головой, больше он не сказал ни слова.

Сыщики пошли к полицмейстеру. Надо обыскать номер капитана Рутковского. А без распоряжения судебного следователя это будет незаконно. Николай Густавович потребовал доказательств. Слов владельца гостиницы ему показалось мало, ведь на бумаге тот ничего не подписал. Но Благово настаивал. Третья смерть в полку — сколько можно терпеть? Явно причиной им карточный шабаш, которым заправляет Вацлав Рутковский. К гадалке не ходи, офицеров под его рукой обыгрывает брат Антон, профессиональный шулер. Потом капитан говорит, что долг чести нельзя не отдать, а сообщники подыгрывают. На какие суммы взгрели офицеров Третьей дивизии, станет ясно лишь в ходе дознания. Кто не захотел платить, умер. Речь, понятное дело, о Шенроке. А кто пытался помешать шулерам, исчез бесследно — это уже об Аглицком. Прочие молчали, поскольку командир батальона и начальник дивизии — паны, они своего тащили как могли. Еще жертвы обмана боялись разделить судьбу Шенрока…

— То ваши предположения, Павел Афанасьевич, — возразил Каргер. — Доказательств нет.

— Сделаем обыск, и они появятся.

Полицмейстер повел подчиненных к Безаку. Губернатор долго и излишне подробно расспрашивал о ходе дознания. Потом вызвал товарища председателя Окружного суда Пезе-да-Корваля, ввел его в курс дела и запросил совета. Говорильня продолжилась. Лыков выходил из себя, но был бессилен: никто не хотел ссориться с военными. Ведь у сыскных на руках одни догадки да золотые часы! Может, тот поляк их на улице нашел? Павел Афанасьевич отвечал, что хозяин брегета, скорее всего, уже мертв. И это третья жертва шайки шулеров. А если медлить, они спрячут улики и останутся безнаказанными. Беглые арестанты покинут город, а в полках гарнизона временно прекратят играть в карты. До тех пор, пока не утихнет…

В конце концов сыщикам предложили поехать к начальнику дивизии и заручиться его согласием на предварительное следствие. Стали готовиться… Лыков даже добавил к военным наградам Аннинскую медаль, что делал крайне редко. Однако хитроумный Благово уже придумал, как построить разговор.

Генерал-лейтенант Корево проживал при штабе дивизии, в доме фон Брина на Ошарской улице. Он был предупрежден губернатором о приходе сыщиков и ждал их с кислым лицом.

— Ну-с, и куда, по-вашему, деваются мои офицеры? — желчно спросил он. Павел Афанасьевич вместо ответа указал на Алексея:

— Знакомьтесь, Венцеслав Станиславович: это тот самый титулярный советник Лыков, который в феврале спас покойного государя от покушения террористов. Сам получил тяжелое ранение, но царя защитил.

Корево тут же подбежал к Алексею и долго тряс его руку:

— Рад, очень рад познакомиться! Мы все помним ваш подвиг. Как жаль, что в столице не нашлось такого же храбреца…

— И мне жаль, ваше превосходительство. Но все в руках Божьих…

Обстановка в кабинете сама собой разрядилась. Титулярный советник рассказал генерал-лейтенанту некоторые подробности охоты на царя, которую устроили в Нижнем Новгороде террористы. В газеты эти подробности не попали, и Корево выслушал с большим интересом. Потом он сказал:

— Спасибо еще раз от имени всех верноподданных россиян. А теперь давайте перейдем к нашим делам.

Благово стал излагать начальнику дивизии весь ход дела с самого начала. Когда он дошел до проделок офицеров Девятого полка, то сказал:

— Здесь, Венцеслав Станиславович, вы можете почувствовать обиду. Но прошу отнестись к моим словам вдумчиво. Ротный командир Рутковский и батальонный Костыро-Стоцкий прикрываются вашим именем. Или, правильнее сказать, тем, что вы с ними одной нации.

Генерал насупился, но промолчал. А статский советник развил мысль:

— В Девятом полку, как и в лагерях в целом, царит картежная вакханалия. Игра идет, и тому есть множество свидетелей. Но очевидцы преимущественно из нижних чинов, особенно среди денщиков разгульных офицеров; прочим невдомек. Налицо также сговор ротных командиров Девятого полка. Сговор, к которому не причастен лишь один капитан Асатцев. Но, из корпоративной солидарности, он не желает помочь нам. В результате вон что лезет… Подпоручика Аглицкого откровенно выживали из роты, едва не дошло дело до дуэлей…

Корево начал волноваться, но пока не перебивал сыщика. Тот продолжил:

— Командир полка попал в неприятную ситуацию и не знает, как из нее выбраться. Ему фактически устроили афронт. При каждой попытке подтянуть офицеров Рутковский с Костыро бегут к вам. И давят, так сказать, на национальную мозоль… Что их обижают русопяты, к ним несправедливо придираются, и все в таком духе.

Генерал возразил глухим голосом:

— При чем тут это? Поляк или татарин — какая разница? Каждый офицер должен служить достойно!

— Истинно так, Венцеслав Станиславович. Для строя нет ни эллина, ни иудея. Но… извините, я скажу прямо… вы избаловали этих двух господ. И усложнили полковнику Беклемишеву службу, а нам дознание.

Начальник дивизии вскочил и стал нервно расстегивать и застегивать обратно пуговицы мундира:

— Ну, если так и есть! Держитесь, панове! Однако, Павел Афанасьевич, продолжайте. Мне нужны доказательства!

Благово сообщил Корево последние соображения: про часы, про сдавшего их поляка и про слова Аккермана о страшных беглецах. И показал письмо Департамента государственной полиции и телеграмму из Плоцка. Генерал некоторое время молчал, по лицу его ходили желваки. Потом он объявил:

— Немедленно примите все меры, какие считаете необходимыми. Я их заранее одобряю. Обыск на квартире Рутковского? Будьте любезны! Задержание самого командира Седьмой роты? Сейчас сделаем приказ об отстранении от обязанностей и содержании на гауптвахте. Вы и ваши люди будете допущены к нему для проведения дознания и следственных действий. Пора выжечь заразу. Я им дам национальную мозоль!

На соблюдение формальностей ушло пять часов. Все это время в номерах «Берлин» сидела засада — вдруг заглянут беглые паны? В результате вместо них явился судебный следователь. В его присутствии Лыков произвел обыск у командира Седьмой роты и нашел много интересного. Одних карт насчитали семьсот колод. Все они были обклеены бандеролями[43] и все оказались на поверку краплеными! Но карты ладно, в бюро капитана на самом виду лежала препроводительная бумага из Плоцкого полицейского управления об этапировании Антона Рутковского. Похоже, шулер каким-то образом умыкнул ее при побеге. Улика была столь значительная, что о ней сразу же сообщили Благово.

Не менее важная находка обнаружилась в кармане зимней шинели. Широкое кольцо из золота пятьдесят шестой пробы с внутренней гравировкой: «Павел Шенрок». Драгоценность якобы застрелившегося подпоручика — как она могла оказаться у его командира? В лучшем случае он ее украл, снял с трупа. А в худшем? Видимо, Рутковский, полагаясь на свой высокий чин и закрытость армии, никак не рассчитывал на обыск…

Судебный следователь актировал находки, и они вдвоем с Лыковым поехали к начальнику дивизии. Генерал Корево осмотрел улики, выслушал объяснения и со своей стороны сообщил:

— Подозреваемый арестован согласно моему приказу и помещен на гарнизонную гауптвахту. Письменное согласие у вас на руках. Делайте с этим мерзавцем что положено, только держите меня в курсе дела.

Начались обыски, допросы и аресты. В Седьмой роте не осталось ни одного офицера — командир сидел на «губе», а остальные были отстранены от должности и давали показания. Пришлось срочно переводить на их место офицеров из учебной команды и других рот. Золотопогонные сначала отнекивались незнанием. Тогда сыскные крепко тряхнули их денщиков, ординарцев и вестовых. Те молчать не стали и вывалили всю картину непотребства, творящегося под началом капитана Рутковского. Масштаб аферы поражал. В Девятом полку, на глазах у множества людей, полгода существовал тайный игорный дом. В нем обыгрывали краплеными картами простаков со всего гарнизона. Непосредственно мишурил старший брат ротного командира Антон. В темных делах ему помогали три соотечественника. После самоубийства (или убийства) подпоручика Шенрока банда Антона исчезла на время — уехала в Польшу и там попалась. Ребята сели в подследственную тюрьму, сбежали из нее и вновь спрятались в Нижнем Новгороде под крыло Седьмой роты…

В конце недели нашли тело несчастного Александра Аглицкого. Его задушили и бросили в водоприемный колодец ренстоков[44] на Суетинском съезде. Факт убийства стал очевидным. Три поляка по телеграмме полицмейстера были сняты с московского поезда на станции Ковров. Это оказались Франц Соколовский, Людвиг Эртман и Антон Рутковский. У последнего при себе нашли серебряную мыльницу, пропавшую из квартиры задушенного подпоручика. Вот мелочная душа…

На свободе оставался последний и самый опасный член банды Войцех Стахович. Поймать его никак не удавалось. Лыков считал, что негодяй скрылся из города, а Благово полагал, что он прячется где-то здесь. Никаких подсказок, где искать убийцу, у полицейских не было. Как часто бывает в сыскном деле, помог случай.

Мировой судья Третьего участка разбирал спор между двумя дамами. Начальница Мариинского института благородных девиц, вдова генерал-лейтенанта Анна Александровна Баллюзек, поругалась в магазине с начальницей женского епархиального училища, вдовой коллежского регистратора Музой Петровной Менделеевой. Спор вышел из-за того, кому достанется позументная лента. Генеральша решила, что поскольку ее покойный муж перегнал мужа соперницы на десять чинов, то и лента ее. Еще и нахамила при объяснении. А регистраторша взяла да и подала на нее в суд и представила свидетелей. Надутая генеральша явилась в камеру мирового судьи, чтобы посмеяться над соперницей и публично ее унизить, но вышло наоборот. Мировой выслушал стороны, опросил свидетелей и объявил вердикт, какого госпожа Баллюзек не ждала. Штраф в пятнадцать рублей и извинения! Начальница девиц была в шоке. Как же так? Генерал-лейтенантша будет извиняться перед коллежской регистраторшей? Куда катится Российская империя? В запале она наговорила грубостей и сопернице, и судье. И среди прочего сказала: да у вас там бордель в епархиальном, учительница рукоделия живет с каким-то поляком!

Никто не обратил внимания на эту фразу, кроме Петра Фороскова, который был вызван как свидетель по следующему делу и пришел пораньше. Услышав такое, надзиратель бегом помчался на Алексеевскую. Вскоре две пролетки с полицейскими подлетели к училищу. Огромное здание выходило главным фасадом на Большую Покровку, а другими — в Холодный переулок и во дворы. Оттуда при удаче злодей мог выскочить на Студеную или Звездинку и скрыться. Но сыскари уже знали, где комната учительницы рукоделия Антониды Дюльбиной. Перекрыв выходы, они кинулись прямо туда.

Алексей мчался первым и весь трясся от нетерпения. Сейчас он прижмет эту сволочь… Своротив дверь вместе с засовом, титулярный залетел в жилище. Навстречу ему вскочил высоченный дядя с плечами, как у циркового борца. Но состязание в атлетизме вышло недолгим. Через минуту поляк лежал на полу, из носа у него вязко вытекала кровь, а под сапогами сыскных хрустели выбитые зубы…

Дальше дело было передано по принадлежности, то есть судебным властям. Эртман и Соколовский дали признательные показания. Они подтвердили подозрения полиции, что подпоручика Аглицкого удушил Войцех Стахович. Братья Рутковские в это время держали его за руки. Именно капитан постучал в дверь и попросил жертву впустить палачей… Это произошло после того, как Аглицкий имел объяснение с ротным командиром и пообещал ему, что подаст рапорт о творящихся в полку безобразиях. И не начальнику дивизии, а сразу командиру Семнадцатого корпуса, докуда руки поляков никак не могли дотянуться… Убийцы хотели представить исчезновение младшего офицера как бегство. Нет тела — нет дела. Но их подвела жадность, а еще вмешалась случайность. Стахович в тот же день отнес золотые часы убитого дьякону-расстриге на Толкучий рынок. А вскоре к тому нагрянула с облавой сыскная полиция…

Загадка смерти подпоручика Шенрока осталась до конца не раскрытой. Следователь отказался объединять два дела, ему хватило убийства Аглицкого, где имелись все необходимые улики. Эртман с Соколовским вспомнили, что Шенрок проиграл шулерам пять тысяч рублей. Он пытался просить эти деньги у богатого отца, но тот отказал. Дальше было неясно: то ли офицер сам застрелился, то ли ему помог все тот же Стахович, чтобы устрашить других должников.

Сразу после смерти офицера преступники спрятали Елпидифора Сомова от сыщиков. Перевели в солдатскую артель и отправили в Гордеевку. Но дело закрыли, а солдаты вскоре выгнали бездельника обратно в роту. Там глупый и жадный парень начал в подпитии много болтать, а потом потребовал от ротного денег за молчание. И тогда его брат-бандит разыскал в притонах своего приятеля по каторге Кольку Бешеного и дал ему заказ — выманить и убрать трепача.

Благово и Лыков присутствовали при разговоре генерал-лейтенанта Корево с пока еще капитаном Рутковским. Венцеслав Станиславович вышел белый от ярости. Алексею показалось, что сейчас он ударит соотечественника; тот даже отшатнулся. Но начальник дивизии взял себя в руки. Он начал говорить сначала по-польски, но тут же перешел на русский, чтобы было понятно всем:

— И ударил бы, если бы вы могли дать сдачи! А так приходится терпеть. Но вот что я вам скажу. Вы дурной офицер. Вам не место в русской армии. И вы очень плохой поляк! Мне стыдно, что мы с вами одной крови. Подите прочь с глаз моих. И будьте вы прокляты!

Вечером сыщиков вызвал Каргер и стал задавать вопросы:

— Я тут многое не понял, разъясните, пожалуйста. Отчего, если в банде был свой штатный душитель Стахович, для убийства Сомова пришлось нанимать Кольку Бешеного?

— С поляком денщик не пошел бы в притон, — пояснил Павел Афанасьевич.

— И уж тем более ночью во Вшивый куст, — добавил Алексей.

— Пусть так. Но Шенрок! Сын богатого родителя — и не собрал пять тысяч? Да любой ростовщик дал бы ему эти деньги под вексель. С лихвенными процентами, конечно.

Благово кивнул Лыкову. Тот ответил обстоятельно:

— Лично для меня это еще одно доказательство того, что подпоручик Шенрок умер не по своей воле. Он мог бы занять денег, но, видимо, не захотел. А объявил себя жертвой шулерских приемов и отказался платить. И тогда его убили — в назидание другим. Офицеры догадывались и молчали. Притон действовал без помех, весь гарнизон туда шлялся. А полиции ни гугу. Вот как тут бороться с преступностью, Николай Густавович?

Шел июль 1881 года. Весь Нижний стоял на ушах: ожидали приезда молодого государя. После смерти отца Александр Александрович спрятался в Гатчине и не показывался на публике. Он даже перестал бывать в Петербурге, министры ездили с докладами в Гатчинский дворец. Охрана царя срочно перестраивалась на новые рельсы. Доверенные лица Александра Третьего вели тайные переговоры с могущественной «Народной волей», дабы уберечь венценосца от неминуемой смерти. Но для Нижнего Новгорода было сделано редкостное исключение. Государь обещал приехать на освящение Новоярмарочного Александро-Невского собора, того самого, где зимой титулярный советник Лыков с друзьями спасли прежнего императора.

Алексей с утра ввалился в сыскное в приподнятом расположении духа. Вчера он посетил Коммерческий клуб, хотел посмотреть выступление знаменитого германского силача Фоссберга. Тот тешил публику выдающимися приемами, в частности отрывал от пола значительные тяжести. Лыков, сам богатырь, решил проверить немца. Внезапно с ним увязалась сестра Лизавета. Сказала, что тоже хочет позабавиться, да не одна, а с приятельницей. Лыков нанял извозчика, сказал:

— Давай на Грузинскую в Коммерческий клуб. Но сначала заедешь на… Лиза, где забрать твою подругу?

— Малая Покровка, Нефедьевы, собственный дом.

Отважный сыщик аж поперхнулся:

— Варвара Александровна Нефедьева?![45]

— Да, Варенька просила меня взять ее с собою, — как ни в чем не бывало ответила сестра. — Говорит, ей скучно одной.

— И давно вы с ней приятельницы?

— Недели две как познакомились. Она очень милая… и очень несчастная, сам знаешь почему. Давай попробуем хоть как-то развлечь Вареньку.

Алексей во все глаза смотрел на Лизавету: понимает ли она, что предлагает? И случайность ли это или же очередной заговор с целью его женить? Но сестра отвечала невозмутимо, без смущения и ждала, когда извозчик тронется.

Они приехали к хорошо знакомому Лыкову дому, окруженному каролиновыми тополями. Вышла Варенька, одетая просто, но со вкусом. Она поздоровалась с сыщиком и при этом смотрела на него своими серыми чудесными глазами особенно ласково. Алексей поплыл… В итоге, когда в собрании силач Фоссберг пальцами оторвал от пола мельничный жернов весом восемнадцать пудов, он не выдержал. Снял сюртук, остался в одной жилетке и вышел состязаться с германским геркулесом. Тот снисходительно посмотрел на нижегородца с высоты своего огромного роста и кивнул: ну, попробуй. Немец весил вдвое больше выскочки и заранее решил посмеяться. Но ведь в зале сидела Варенька! В результате Лыков точно так же, пальцами, легко оторвал жернов от пола. Потом поставил обратно, передохнул, ухватился и рывком поднял его над головой на вытянутых руках! Зал взревел от восторга. Алексей аккуратно поставил тяжесть на место и жестом предложил сопернику повторить номер. Но тот пробормотал германскую абракадабру. Конферансье перевел отговорку. У господина Фоссберга болит плечевой сустав, и он сейчас не сможет поднять жернов выше колена… Но сделает это в следующий раз!

Ночью у Лыкова открылась рана, полученная в подвалах Александро-Невского собора. Поспешил он с демонстрацией силы. Пришлось самому себя бинтовать, чтобы не пугать сестру с матушкой. Но сыщик все равно остался доволен. Варвара Александровна увидела героя во всей красе!

Заглянув к шефу, титулярный советник застал его за необычным занятием. Благово изучал с карандашом в руке закон о заповедных имениях и делал на полях заметки.

— Решили переписаться в помещики? — съязвил помощник. — Эти… как их? Лендлорды?

Павел Афанасьевич снял очки, насмешливо посмотрел на Алексея и ответил:

— Здоровая орясина пускай и дальше жернова ворочает. А я, старый и умный, буду за нее думать.

— А чего за меня думать? — обиделся Алексей. — Я и сам с головой.

— Вижу я, с какой ты головой. Зачем испытываешь судьбу? Рана не открылась после вчерашнего?

— Ну…

— Понятно. Не будь дураком!

Благово не дождался ответа, надел очки и опять взялся за карандаш. Помощник запустил глазенапы через его плечо.

— …При учреждении заповедных имений вносится особая денежная сумма или определяются ежегодные взносы в государственный банк на образование капитала для покрытия чрезвычайных издержек по имению… Так как залог их запрещен, то лишь в случае полного истощения этого капитала позволяется заем в кредитных учреждениях суммы, не превышающей двухгодового дохода с имения… Павел Афанасьевич, а зачем вам это знать на самом деле?

Благово опять снял очки:

— Когда ты женишься на Варваре Александровне, то станешь опекуном майората в Варнавинском уезде Костромской губернии…

На этих словах Лыков фыркнул, но как-то неестественно. Шеф продолжил:

— Самому тебе им не владеть, и слава богу. А то профурсишь. Имение достанется вашему старшему сыну. Вот я и смотрю, как все должно выглядеть по закону. А ты иди, иди. Займись делом. И попроси Милотворского тебя осмотреть, геркулес хренов!

Визит государя занял всего полдня. Двадцатого июля 1881 года в десять утра августейшее семейство прибыло в Нижний Новгород из Москвы на литерном поезде. Императора сопровождали его супруга Мария Федоровна, брат Алексей Александрович и два сына — цесаревич Николай и Георгий. В небольшую свиту входили как главные лица министр Двора и уделов граф Воронцов-Дашков и новый министр внутренних дел граф Игнатьев — бывший нижегородский временный генерал-губернатор. На вокзале их встретил Безак и отвез сначала в Староярмарочный Спасо-Преображенский собор. Там нижегородский викарий Поликарп почтил высоких гостей коротким молитвословием. Храм возводился по чертежам самого Монферрана и считался одним из вариантов столичного Исаакия. Гости осмотрели его и отправились на Стрелку.

Чин освящения Новоярмарочного собора Александра Невского к тому времени уже подходил к концу. Государь побывал здесь в 1869 году еще в качестве наследника. За год до этого был торжественно заложен первый камень величественного сооружения, и цесаревич инспектировал стройку. И вот теперь, уже как полновластный самодержец, он прибыл принять собор.

На ступеньках огромного храма августейшую депутацию встретил и приветствовал епископ Нижегородский и Арзамасский Макарий. После его речи гости вошли внутрь и осмотрели росписи и иконостасы. Снаружи собралась огромная толпа зевак. Ярмарка уже открылась, и вокруг площади яблоку было негде упасть. Но царь торопился и не стал осматривать торг. После окончания освящения и Божественной литургии царская семья села на пароход «Отважный» общества «Самолет» и отплыла в Ярославль.

В этой спешке Благово и Лыков были представлены государю губернатором еще на вокзале. Александр Третий пожал титулярному советнику руку и сконфуженно пробормотал, что его подвиг — спасение отца в феврале — остался без должной награды. Какая уж там награда, подумал Алексей… Потом Игнатьев на бегу позвал обоих сыщиков в Петербург, на усиление кадра Департамента государственной полиции. И уж совсем каким-то чудом Павел Афанасьевич в суете молниеносного визита сумел коротко поговорить с государем о судьбе несчастной Варвары Нефедьевой. Молодая барышня в силу чудовищного стечения обстоятельств оказалась незаконнорожденной. Ее отец обратился к прежнему государю с просьбой разрешить ему удочерить Варвару, чтобы вернуть ей права состояния. Написал прошение и умер. И теперь начальник нижегородского сыскного отделения статский советник Благово просил за нее у нового государя. Хотя это было, казалось бы, совсем не его дело.

Благово обладал одной важной способностью: как только он начинал разговор с умным человеком, уже через минуту тот слушал сыщика с полным вниманием. Так вышло и теперь, у трапа парохода. Александр Александрович ухватил мысль нижегородца, взял у него прошение, передал Воронцову-Дашкову и приказал:

— Доложи мне по приезде в Петербург. Вне очереди.

Потом повернулся к Благово:

— Ничего пока не могу вам обещать. Если просьба покойного окажется законной, постараюсь ее выполнить. Если нет, то не обессудьте.

В середине августа два лучших сыщика города собрались в дорогу. Благово ликвидировал имение в селе Чиргуши и в кои-то веки оказался при деньгах. Лыков уезжал налегке. В ресторане Барбатенко остающиеся нижегородцы устроили им прощальный ужин. Присутствовали губернатор Безак, вице-губернатор Всеволожский, полицмейстер Каргер, губернский предводитель дворянства Зыбин и чины поменьше. Угощение готовил лучший повар заведения, знаменитый Григорий Егорович Сахаров, которого знало по ярмарке все русское купечество. Увидев заставленный тарелками стол, их высокородие процитировал знаменитого рассказчика Ивана Горбунова:

— Такая закуска большой выпивки требует!

Ужин действительно удался. Нагрузившись сверх меры, сыщики, вместо того чтобы идти по домам, заглянули в канцелярию полицейского управления. Оказалось, Благово ждал какого-то важного письма. И не ошибся. Дежурный вручил ему пакет. Статский советник сломал печати и вынул указ Правительствующему Сенату. Государь повелевал во исполнение прошения Александра Нефедьева считать его дочь Варвару законной, с возвращением ей прав состояния в полном объеме.

Павел Афанасьевич уселся в кресло, раскурил старинную трубку и сказал помощнику:

— Вот теперь можно и в Петербург!

«Демон»

В первых числах января 1882 года в Департамент государственной полиции поступило отношение от варшавского генерал-губернатора Альбединского. Тот сообщал, что в Сувалкской губернии появились в обороте поддельные четырехпроцентные билеты Государственного банка. И такого исполнения, что от настоящих не отличишь!

Плеве отписал бумагу вице-директору Благово и тут же забыл о ней. Павел Афанасьевич тоже сначала не обратил внимания на варшавскую новость. Сувалки далеко, а главная беда Департамента сейчас — это террористы. Пусть фальшивыми билетами озаботится Министерство финансов.

Оно и озаботилось… Николай Христианович Бунге только что был утвержден министром после полугодового пребывания в должности управляющего. В Гатчине он встретился с графом Игнатьевым[46] — оба ездили надоклад к государю — и огорошил его новостью. Фальшивые билеты обнаружены в Петербургской губернии, и сразу в больших количествах. О происшествии доложено Его Величеству и разъяснено огромное значение мошенничества. Финансы России расстроены после Русско-турецкой войны. И такая диверсия есть страшное зло, хуже любого другого преступления.

Граф Игнатьев зашел к государю и вышел оттуда с новым поручением — найти и раскассировать фальшивомонетчиков. Вынь да положь! Вечером того же дня августейшее приказание через Плеве спустили Благово. Вячеслав Константинович был сдержан. Он сказал:

— Павел Афанасьевич, я понимаю вашу загруженность. Но дело относится до уголовных, я не могу поручить его Дурново[47] и еголюдям. А у вас есть Лыков, да и сами вы собаку, извините, съели. Извольте выполнять. Со своей стороны обещаю помочь, чем требуется.

Статский советник попросил о двух вещах. Пусть с него и с Алексея временно снимут мелкие дела, отнимающие время. Крупные, вроде дознания аферы в ведомстве императрицы Марии Федоровны, можно оставить. Там конец уже виден, надо лишь оформить бумаги. Дело об убийстве князя Друцкого-Соколинского с подделкой его векселей тоже близко к завершению. Прочее, что время от времени падает на голову сыщикам, лучше отложить. Плеве тут же с этим согласился.

Вторая просьба была щепетильнее. Алексей экстерном заканчивал юридический факультет Петербургского университета. Ему оставалось отучиться еще год, и можно будет повесить синий ромбик на вицмундир. Диплом давал гарантию, что Лыков не застрянет в нижней половине Табели о рангах до самой пенсии. Конечно, Иван Дмитриевич Путилин окончил лишь гимназию, да и ту на бумаге, а выслужил генеральский чин. Но те времена в прошлом, чинопроизводство ведется все строже. Без высшего образования карьеру теперь не сделать, будь ты хоть трижды Сенека. А приват-доцент Рощин придирается к Алексею и заворачивает все его рефераты, заставляя переделывать. Хотя сам цивилист и в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных не понимает ни бельмеса. Хорошо бы приструнить задаваку. А титулярный советник Лыков тем временем геройски, как всегда, исполнит царево приказание…

На этих словах директор Департамента поморщился. Университетская братия много о себе мнит, там автономия, им никто не указ. Однако попробовать можно, ежели зайти сверху.

— Вы уж попробуйте, пожалуйста, Вячеслав Константинович, — поднажал Благово. — Этот Рощин каждое утро у себя в гостиной кофей пьет и манжеты меняет. А Лыков третьего дня заграбастал самого Лежаву, убийцу начальника почтово-телеграфной конторы в Малой Вишере и всей его семьи… Тоже, кстати напомнить, выполняя августейшее поручение. Для этого Алексею пришлось двое суток просидеть в курятнике напротив укрытия негодяя, питаясь сухарями и заедая их снегом. Он человек военный, видел и не такое, но… Лежава ему щеку распорол. И едва не зарезал, сволочь. Убить Лыкова, слава богу, весьма трудно, однако… А тут какой-то приват-доцент. Вы же понимаете, что всякое образование, полученное экстерном, это фикция. Но есть люди, которые заслужили особое к себе отношение. Алексей — из таких.

— Я знаю, — тут же согласился действительный статский советник. — Хорошо, что вы напомнили мне про тот случай. Августейшее поручение, выполненное с риском для жизни… Я поговорю с министром. Думаю, Николай Павлович согласится со мной и телефонирует Александру Павловичу[48].

Так Алексей избавился от зануды приват-доцента и получил свободу в новом дознании.

Сыщики начали с визита в Петербургское отделение Азовско-Донского банка. Именно там был выдан онкольный кредит[49] на огромную сумму в триста сорок тысяч рублей некоему Тышлинскому, директору-распорядителю механического и литейного завода в Шлиссельбурге. В качестве обеспечения поляк предоставил четырехпроцентные облигации Государственного банка 1880 года на полмиллиона рублей. Кредит был получен, заемщик даже выплатил проценты за первый месяц, после чего исчез. При рассмотрении залога ценные бумаги оказались поддельными. А Тышлинский сбежал, бросив завод, который пребывал — что выяснилось с запозданием — в банкротном состоянии. Когда заимодавцы принесли липовые облигации в Экспедицию заготовления государственных бумаг, там ахнули. Столь высокого качества подделки они еще не видели. Даже водяные знаки просматривались! Как это возможно? Два года назад серии уже подделывали. Тех мошенников, родом из Одессы, арестовали, но у них качество было много хуже. И вот опять… Чиновники помчались к министру финансов. Если подобные «блины» хлынут в кредитные учреждения, особенно в провинции, проблем не оберешься. И Бунге в очередном высочайшем докладе рассказал историю государю.

Благово с Лыковым с умным видом пощупали фальшивки: какая работа! Сбежавшего управляющего объявили в циркулярный розыск, особое внимание при этом уделив Привисленскому краю[50]. Неделя прошла в ожидании — вдруг мошенник попадется и дело в шляпе? Но вместо радостной новости пришла другая, нехорошая: в Самурзаканском участке Очамчирского округа всплыли поддельные «лексеи». «Лексеями» называли двадцатипятирублевые билеты с изображением царя Алексея Михайловича. Бумаги оказались очень похожи на настоящие, что сразу напомнило про липовые облигации.

Очамчирский округ входил в состав Сухумского военного отдела, подчиненного Кавказскому наместнику. По старой памяти кавказские события интересовали великого князя Михаила Николаевича, генерал-фельдмаршала и председателя Государственного совета. Нет хуже для дела, если в него вмешиваются августейшие особы. Особенно столь бестолковые, как дядья нынешнего государя. Так случилось и здесь. Дядя нажаловался племяннику, тот еще раз пнул министра внутренних дел, но уже в чувствительное место сапогом. В результате Лыков спешно выехал на Черноморское побережье.

Титулярный советник оказался вблизи тех гор, где проходила его военная юность. Очень хотелось добраться до Кобулетии, однако дела не позволяли. Царский окрик гремел у начальства в ушах, и оно торопило сыщика. Пришлось сразу взяться за дело. По счастью, у полиции уже имелся арестованный, тот самый, который пустил в оборот поддельные билеты, — армавирский купец Лотерейчик.

Армавир являлся одним из самых разбойных мест на Кавказе. В этом качестве он успешно состязался с Закаталами и давал два корпуса вперед Кутаису. Старую торговую аристократию — черкесогаев — теснили приезжие, более всего уважавшие кинжал.

Моисей Лотерейчик, купец второй гильдии, торгующий галантерейным товаром, стал вдруг выдавать кредиты под десять процентов годовых. Желающие нашлись. Но когда полученные от него деньги попали в солидные дома, там возникли сомнения. Особенно в отношении четвертных билетов. Первым заподозрил, что дело нечисто, доверенный торгового дома братьев Крестовниковых. Видимо, репутация у Лотерейчика была так себе. Узнав, чьими ассигнациями расплатился покупатель, доверенный послал их в губернское казначейство. Там посмотрели и ахнули — два билета из пачки оказались с одинаковым номером! Купца арестовали, при обыске у него обнаружили на двести тысяч липовых «лексеев» и на такую же сумму — не менее липовых облигаций. Лотерейчик на допросах молчал, а сообщники с воли уже подыскивали ему хорошего адвоката. Тут-то и приехал в Кутаис чиновник особых поручений Департамента государственной полиции в девятом классе.

Лыков, несмотря на молодость, уже имел значительный опыт. Он показал арестованному свой открытый лист за подписью министра. Там было сказано: «предъявитель сего исполняет ВЫСОЧАЙШЕЕ поручение особой важности». И заявил:

— Я, видишь ли, воевал здесь неподалеку. Война получилась столь победоносная, что государственные финансы до сих пор пребывают в раздерганном состоянии. Кое-как их начинают налаживать при помощи займов. А тут ты, сволочь…

— А что я, простите? — начал юлить еврей.

— Еще спрашиваешь? — сделал строгое лицо титулярный советник. — Мало того, что вы Христа распяли, так еще и рушите всю государственную машину! Государь очень рассержен. Никогда еще я не видел его в таком дурном расположении духа. И велел он мне…

Сыщик сделал глубокомысленную паузу. Лотерейчик сидел не дыша. Алексей смерил его свирепым взглядом и продолжил:

— …велел он мне стереть всех вас в порошок. Иди, говорит, Лыков, и сделай из них муку для калачей. За ту диверсию, которую эти подлые люди устроили России, приходящей в себя после ужасов войны. Заслужили, говорит, каторгу. Пусть плывут на Сахалин, даю тебе право конопатить их без пощады.

— Так это… я ведь мелкая сошка, за что меня в муку?

Питерец придвинул к себе бумаги:

— Двести тысяч банковскими билетами и столько же облигациями — то, что нашли у тебя за зеркалом. Какая же ты мелкая сошка? Очень даже крупная. Такие суммы вручают только доверенным лицам. В шпионстве это называется резидент. Думаю, тебе поручена западная половина Кавказа. Создать сеть мелких мошенников, которые будут вбрасывать фальшивки в торговлю. Народ тут темный, на деньги смотрит невнимательно, глядишь, и проскочит твоя афера. Правильно рассудил?

Лотерейчик заозирался, потом тихо спросил:

— Как мне себя спасти?

— Совсем спасти уже не получится — уж больно государь на вас зол. Борода аж трясется… Он и так вашего брата не любит, а тут вон что. Хуже государственной измены. Скажи честно: это англичане тебя надоумили России подкузьмить? Они тебе вручили липовые бумаги? Обиделись на нашу победу на Балканах и мстят? Эх, продал ты нас Альбиону…

Торговец галантерейным товаром сжался в комок:

— Какие англичане, я вас умоляю! Тут рядовой аферизм, только очень крупный. Говорил я им, что надо с трешниц и пятерок начинать, а не с четвертных билетов. Жадность губит хорошие замыслы, все наша жадность, ваше благородие. Вот и я теперь поплыву на Сахалин. А можно не туда, а в ссылку? В город Каинск. Там у меня много родственников, они не дадут пропасть.

Каинск, уездный город Томской губернии, по неведомой причине стал излюбленным местом ссылки «иерусалимских дворян». Их там насчитывалось уже несколько сотен, и евреи составляли сплоченную массу, влиявшую на торговые дела по всей Сибири.

— Каинск надо заслужить, — важно ответил сыщик. — Скажи-ка сперва, кто дал тебе фальшивые билеты? Под протокол, для следователя и для суда.

— Ицка Серкин.

— Что за человек? — заскрипел пером командированный.

— Он мой доверенный в Петербурге, и не только мой, но и многих наших. Полгода назад освободился из Псковской губернской тюрьмы, отбывал год за скупку краденого. И…

Алексей поднял голову:

— Давай без запинок, если не хочешь на Сахалин. А я подчеркну про твое раскаяние в докладе государю.

— Ежели правду хотите знать, то фальшивые билеты выделываются в самой тюрьме, — выпалил Лотерейчик.

Питерец с трудом сохранил безразличное выражение лица:

— Продолжай. Мы и без тебя знали об этом факте, но нужны подробности. Иначе за что тебе смягчение участи?

— Подробностей Ицка мне не сообщал. Знаю лишь, что фабрикуют бумаги наши, которые там сидят. Станок поставили! Граверы, надо полагать.

— Смотритель, конечно, в доле, — буркнул себе под нос, как о само собой разумеющемся, сыщик.

— Иначе нельзя, — подтвердил мошенник.

— На каких условиях ты их взял?

— В шестьдесят процентов от номинала, — вздохнул Лотерейчик. — Уж больно хороши! Все моя жадность…

Больше он ничего сообщить не мог, но протокол допроса подписал. Передав его следователю Кутаисского окружного суда, Лыков отправился домой. Когда он явился в Департамент, там уже дым стоял коромыслом. За время командировки титулярного советника поддельные билеты всплыли в трех казначействах: лодзинском, екатеринославском и могилевском. Афера приобретала характер эпидемии.

У министра внутренних дел состоялось срочное совещание. Граф Игнатьев позвал трех департаментских: Плеве, Благово и Лыкова. От Министерства финансов присутствовал директор особенной канцелярии по кредитной части статский советник Левенгрен.

Опираясь на сведения, добытые Алексеем в Кутаиси, Благово сделал доклад. Фабрикация фальшивых денег в тюрьмах — не бог весть какая новость, сказал он. Этим давно грешит, к примеру, Нижнеудинская тюрьма. И ничего нельзя сделать, потому как служители в доле и ловко скрывают следы. Хорошо хоть, что в Иркутске выделывают билеты мелкого номинала и качество их дрянь. Фальшивки легко распознать, ущерб для государства невелик. А тут другое дело. Масштаб аферы может оказаться значительным, до миллиона рублей! А уровень доселе невиданный, даже чиновники с Фонтанки, 144[51], с трудом различили подделку.

— Не понимаю, — перебил тут сыщика финансист. — Это же тюрьма! Ввалиться и открыть станок. Он не пилюля, за щеку не спрячешь. Взять негодяев с поличным, вместе с покровителями и укрывателями. Евреи-граверы — много ли их в Псковской тюрьме? Не понимаю.

Игнатьев покосился на Плеве, а тот — на Благово. Вице-директор пробурчал:

— Поехали Андроны на немазаных колесах… Так мы сорвем верхушку, а корень останется. И через несколько месяцев фальшивки снова появятся в обороте.

— Отчего же корень останется? Смотря как рвать! — задиристо возразил Левенгрен.

Павел Афанасьевич продолжил тем наставническим тоном, который всегда раздражал людей не особо умных:

— Смотрителю провинциального тюремного замка не под силу такое масштабное предприятие. Он лишь укрывает и помогает выносить за ворота. А главный организатор нам неизвестен. Вряд ли он сидит за решеткой подле станка, который вы надеетесь обнаружить. Не удивлюсь, если главарь живет в Варшаве или Берлине.

— И что? Терпеть аферу дальше?

— Нет, зачем же. Пресечь ее надо, только по-умному, а не так, как вы предлагаете.

Финансист смутился, а чины МВД про себя улыбнулись. Благово хладнокровно объяснил, что он считает правильным:

— Нам нужна вся сеть, а не станок с двумя граверами. Цепочка сообщников, которая приведет нас к хозяину дела. Еще важно пресечь сбыт фальшивок. Как они покидают тюрьму? Сколько у главаря таких, как Ицка Серкин? Куда ведут потоки? Начальник тюрьмы вряд ли знает ответы на эти вопросы. А вы — налететь, повязать… Нет, нужно поместить в тюрьму своего агента. Умного, смелого, внушающего доверие фартовым. Такого, как титулярный советник Лыков.

Помощник уже знал идею шефа и промолчал. Но удивился Плеве:

— Как же Алексей Николаевич сможет внушить доверие фартовым? Да у него на лице написано, что он честный человек.

— Зато там не указано, что он чиновник Департамента государственной полиции. Честный человек? Пожалуй, и этого я не вижу. Разве что симпатическими чернилами, а так…

Благово явно развлекался, не стесняясь присутствием министра. Его превосходство в сыскном деле было слишком велико, чтобы кто-либо из присутствующих мог одернуть вице-директора.

Плеве стал догадываться:

— Вы хотите сделать Лыкова «демоном»?

— Именно так.

Директор обратился к начальству:

— Николай Павлович, мысль весьма любопытная. «Демонами» уголовные называют полицейских агентов, которые проникают в преступную среду под чужой личиной. Это самый эффективный способ получить внутреннее осведомление. Но и самый рискованный. В случае раскрытия агенту грозит гибель.

Игнатьев поморщился:

— Я слышал про «демонов», но в общих чертах. Операции такого рода крайне редки, верно?

— Точно так, Николай Павлович. Слишком опасно, во-первых, и слишком трудно найти подходящего человека, во-вторых. И я не думаю, что Лыков именно тот, кто нужен.

Алексей хотел возразить, но шеф опередил его:

— Вячеслав Константинович, вы ошибаетесь. Смотря какую роль мы поручим титулярному советнику. Если выдать его за налетчика из Вяземской лавры, тогда, конечно, ему не поверят. Но есть роли более для него подходящие. Например, шпановый брус.

Высокие чины растерялись, и Лыков счел нужным расшифровать странные для их слуха слова:

— Так уголовные называют людей, которые еще не стали их товарищами, но близки по духу. Кандидаты в фартовые, можно и так сказать.

— И вы, Алексей Николаевич, готовы надеть на себя такую маску? — усомнился Плеве. — Не боитесь? В Нижнем Новгороде, да и здесь, в Петербурге, у вас много должников из преступной среды. Они же могут опознать. Вдруг в Псковской тюрьме сидит кто-то из ваших крестников? Да и актерские навыки ваши… как бы сказать помягче… не проверены.

Опять заговорил Благово, уверенным тоном — чувствовалось, что он хорошо продумал свое предложение:

— Алексей Николаевич действительно не Щепкин, тут и проверять нечего. Единственный типаж, который он сможет изобразить, — это самого себя. Отбросим его полицейскую службу и что увидим?

— Что? — хором спросили Игнатьев и Плеве.

— Солдата. Хорошего опытного солдата, смелого, сильного, много повидавшего.

— Какой же шпановый брус из хорошего солдата? — вставил Левенгрен.

— А вы в армии когда служили? — ехидно поинтересовался вице-директор. — Никогда? То-то. Хорошие солдаты на войне к месту. А в мирное время они скучают. Начинают сбиваться с пути, искать легких денег. Тут фартовые для них подходящая компания. Оступился наш георгиевский кавалер, и готово: шпановый брус, приятель воров и разбойников. Убивать на войне он привык и потому легко льет кровь. Такие люди, скажу вам по своему опыту, очень опасны, когда совсем сорвутся с цепи. Хорошо, что Лыков не таков, иначе задал бы он нам перцу…

— Лыкову придется кого-то убить? — оживился Плеве. — Чтобы втереться к шпанке в доверие. Нет ли другого способа?

— Нет, убивать Алексею Николаевичу не придется. Мы лишь припишем ему таковой проступок. Ударил прилипалу в драке, по пьяному куражу. Силища о-го-го, не рассчитал, и недруг помер. Лыков сядет в тюрьму как подследственный. Под своей фамилией, только родной город ему придется сменить. На тот случай, если наши аферисты станут его проверять…

— Погодите, Павел Афанасьевич, — остановил его министр. — Я уже запутался. Какие аферисты станут проверять Лыкова?

— Те, которые фабрикуют фальшивые билеты в Псковской тюрьме, — терпеливо пояснил Благово.

— А для чего они затеют проверку?

— Потому что Лыков сильно их заинтересует. И ребята захотят перетянуть его на свою сторону, включить в аферу.

— Зачем же? — подпрыгнул на стуле директор особенной канцелярии.

— А он расскажет между делом о своем знакомстве с беглопоповцами[52]. Тут легенду придется проработать как следует, мелочей не будет. Убедительнее всего сообщить, что Алексей Николаевич помогал окружению Арсения Морозова в секретных староверских делишках. Морозов и Степан Горсткин, начальник его охраны, это подтвердят. Так, Алексей?

— Подтвердят, если вы их об этом попросите.

— Попрошу не я, а сам министр внутренних дел. Верно, Николай Павлович? Как-никак, высочайшее поручение выполняем. Все средства хороши.

Граф мигом сообразил:

— Дам любые гарантии. Государь не осудит, когда узнает подробности.

— Надо ли беспокоить Его Величество такими мелочами? — хмыкнул статский советник. — Сами разберемся. Но я продолжу. Верхушка белокриницкого согласия[53] подтвердит, что хорошо знает господина Лыкова, пользовалась его услугами и не жалеет об этом.

— Разбойники захотят подробностей, — перегнулся через стол Левенгрен. Было видно, что идея сыщиков стала его увлекать.

— Кто же рассказывает посторонним о секретных делах? — пожал плечами Благово. — Сами староверы отделаются общими словами. А Лыков в камере намекнет «блиноделам», что занимался сбытом фальшивых бумаг. По просьбе нанимателей развозил их по ярмаркам, охранял, сопровождал, ну и все в таком роде. Людская молва постоянно приписывает двоеданам[54] любовь к фальшивомонетничеству. И капиталы их купцов объясняет именно этим. Никто даже не удивится! Сразу поверят.

— Но мы таким образом дискредитируем фамилию Морозовых! — возмутился Плеве. Однако Игнатьев его оборвал:

— Да Морозовы по шею увязли в подобных махинациях. Если не по макушку. А как иначе вы объясните их огромные капиталы? Нет, молва зря не скажет…

Благово с Лыковым уставились на министра с удивлением, а тот не унимался:

— Когда на кону стоит исполнение высочайшего поручения, не до чистоплюйства. Репутации Арсения Морозова мне не жалко, она и без того сильно замарана в глазах Двора. Это уж я знаю из первых рук. Черт бы с ней совсем. Кукиш в кармане — вот его политическая позиция. Всегда и везде кукиш в кармане! Пусть теперь мануфактурщик поработает на нас. Он так и не узнает, что Лыков сказал в камере. А нам польза.

Тут Игнатьев опомнился и погрозил пальцем директору особенной канцелярии:

— Вас попрошу держать это в секрете.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Левенгрен подумал и добавил:

— План господина Благово начинает мне нравиться. Сразу-то я его не понял, а теперь соображаю… Вы не просто внедрите в тюрьму своего человека. Он станет приманкой. Поскольку, по мнению фальшивомонетчиков, может расширить им сбыт, используя свои знакомства в крайне интересной среде — среде беспринципных богатеев.

— Именно так, — подтвердил Павел Афанасьевич. — Ведь им важен сбыт. Билеты через сделки «беспринципных богатеев», как вы образно сформулировали, можно разбросать по всей империи. Особенно туда, где не очень разбираются в денежных знаках: Кавказ, Сибирь, Туркестан… Ребята не смогут пройти мимо такой возможности и обязательно захотят купить расположение Алексея Николаевича. Если только он не выдаст себя чем-нибудь.

Тишина, которая воцарилась в кабинете, была вполне зловещей. Они-то поговорят и разойдутся. А титулярный советник сунет голову в пасть крокодилу.

Игнатьев устало заморгал, и Благово поднялся:

— Ваше сиятельство, детали мы додумаем сами, а теперь позвольте откланяться. Вы даете санкцию на внедрение Лыкова в преступную среду?

— Да. Надеюсь на вашу опытность, Павел Афанасьевич. И на вашу храбрость и ловкость, Алексей Николаевич. Возвращайтесь оттуда живым и невредимым. А царскую милость я вам обещаю.

Лыков одернул мундир:

— За Богом молитва, а за царем служба не пропадают, ваше сиятельство!

Два сыщика, старый и молодой, начали готовить рискованную операцию. В ней действительно не было мелочей. «Демоны» являлись скорее легендой сыскной полиции, нежели ее реальным приемом. Уголовные рассказывали о них всякую чушь, им вторили газетчики и сочинители желтых книжонок про разбойника Чуркина. На практике внедрение агента в преступную среду проводили крайне редко. Полицейский с большим трудом сумеет прикинуться фартовым так, чтобы его не разоблачили. Кроме того, ситуация может потребовать от него совершить реальное преступление — чтобы, к примеру, доказать, что он свой. И как быть? Намного проще завербовать настоящего жулика, вора или скупщика краденого, поймав его и прижав как следует. Он тоже станет давать сведения, пусть и не в полном объеме. Проверить-то его нельзя…

Но дело о фабрикации поддельных билетов было настолько особенным, что без настоящего «демона» не обойтись. И Благово принялся лепить из помощника агента внедрения. При этом он боялся за Алексея, как отец боится за сына. Но оба к этому уже привыкли. Служба такая. Кроме того, Лыков идеально подходил для подобной операции. Солдат с крестом и медалями. Решительный человек, у которого смелость написана на лице крупными буквами. Кулаками свалит с ног хоть быка, хоть отчаянного «ивана», а тюрьма силу уважает. И знакомство с Арсением Морозовым весьма кстати для легенды. Одно к одному; Алексей не мог не согласиться, что замысел шефа очень удачен.

Но имелись обстоятельства, которые необходимо было устранить. Так, личность молодого сыщика все же была на слуху у фартовых. Не у всех, но у некоторых. Два года назад в Нижнем Новгороде Алексей удавил голыми руками знаменитого Осю Душегуба. А чуть позже разделался с легендарным силачом и беглым каторжником по кличке Тунгус[55]. Эти победы сделали Лыкова героем уголовных легенд — в тюрьмах любят от скуки сочинять всякую всячину. Но те подвиги уже забылись. В Петербурге титулярный советник вел жизнь закрытую, о службе никому не рассказывал и лишних знакомств избегал. Его специальностью были аресты наиболее опасных злодеев, которыми столь богата, увы, русская земля… Но аресты эти, часто сопряженные с риском для жизни, Алексей проводил в гриме. В самом простом, но эффективном — наклеивал фальшивую окладистую бороду, которая резко меняла его внешность. Поэтому сейчас по приказу шефа он стал срочно растить настоящую, покороче.

Еще он съездил в Псков и изучил списки сидельцев губернской тюрьмы — нет ли там его «крестников». Таковых, по счастью, не оказалось.

Далее, Благово послал помощника в Привисленский край, в губернский город Петроков. Он решил легендировать Алексея как русского дворянина, родившегося и выросшего там. Если вдруг станут наводить справки, надо отвести разведчиков подальше от Нижнего Новгорода. А поляки удобны тем, что русскому фартовому лишнего не скажут. Потому что он русский. И справки наводить в польских землях труднее всего.

Подмена бумаг была совершена незаметно. Об операции знали лишь полицмейстер и начальник адресного стола. В списки жителей внесли потомственного дворянина Лыкова Алексея Николаевича, православного исповедания, неженатого. В карточке указали: выбыл в Москву с «вечностью»[56] на руках. Сфабриковали и сам паспорт, внеся в него соответствующие сведения о прописке.

Из Петрокова титулярный советник отправился в Москву. Он вез письмо министра, адресованное Арсению Морозову. В нем Игнатьев просил богатея подыграть в секретной полицейской операции. Если, мол, спросят вас какие-то люди, знаете ли вы Лыкова, уж подтвердите. Деталей разглашать не нужно: есть такой, хорошо себя проявил в наших делах, а дела эти вас не касаются…

Арсений Иванович не пожелал ехать в Москву из своего Глухова, и сыщику пришлось катить туда самому. Миллионщик принял гостя любезно. И даже прочитав письмо со странной просьбой, не удивился.

— Все в казаки-разбойники играем? Ладно, ладно… Так что я должен сказать, если начнут меня пытать насчет вас?

— Знаю-де Лыкова, полезный человек. Мы им остались довольны. Можете добавить, что денег много запросил за свои умения, но оно того стоило. Как-то так.

— А вы, Алексей Николаич, и впрямь встали нам недешево. Пять тысяч как с куста![57]

— Помню и признателен, Арсений Иваныч. Но и вам жаловаться не пришлось. От полумиллиона пять тысяч не так уж и много.

Морозов улыбнулся одними глазами и тут же посерьезнел:

— А вам известно, что вашего министра скоро снимут?

— Ходят такие разговоры, — кивнул Лыков.

— Снимут, даже не сомневайтесь. Он пошел наперекор самому Победоносцеву. А обер-прокурор нынче всесилен.

— И кто будет вместо? — схитрил сыщик.

— Называют разные фамилии, но чаще других еще одного графа, Дмитрия Андреевича Толстого.

Питерец только вздохнул. Если царь действительно решил завинтить все гайки, то лучше душителя ему не найти. И как новый министр отнесется ко вчерашним нижегородцам? Не пришлось бы возвращаться домой…

На прощание сыщик попросил мануфактурщика послать в Псковскую тюрьму Степана Горсткина, когда поступит о том просьба из Департамента полиции. Арсений Иванович насупился:

— Это еще зачем? Степан нужен мне здесь.

— Для моего легендирования.

— Хм. Проезд в два конца, проживание, командировочные… Департамент оплатит мне эти расходы? Раз ему так нужно. Я ведь деньги не рисую, а зарабатываю.

— Павел Афанасьевич Благово лично отвечает за корректность Департамента.

Морозов улыбнулся:

— Ваш Благово — великий человек! Помню его. Вот был бы министр… Да только эти, — миллионщик брезгливо скривился, — опять назначат дундука. Но если Павел Афанасьевич занимается вашим делом, то я спокоен. И денег мне никаких не надо, это я так пошутил.

Завершали подготовку к внедрению уже втроем. Сыщикам помогал надворный советник Коковцов, инспектор Главного управления тюрем МВД. Владимир Николаевич окончил Александровский лицей с большой золотой медалью и сразу же вышел с чином титулярного советника. Лыкову за девятый класс[58] пришлось битьсяс бандой Оси Душегуба так, что он едва выжил.

Коковцов, умный, корректный, участвовал в разработке легенды Алексея. Именно он предложил не просто изобразить несчастный случай с участием «демона», но и довести дело до суда. А там оправдать его по липовому инобытию и отпустить. Фальшивые свидетели должны будут показать, что обвиняемый Лыков во время драки играл с ними, к примеру, в шашки. И никак не мог нанести умершему смертельный удар. Фартовые любят подобные мошенничества. Ловкого жулика они ставят выше грозного, но тупого головореза. И фонды сыщика сразу вырастут. Получив оправдание, он покинет тюрьму и уедет из Пскова, а спустя месяц полиция разорит «блинную» и конфискует станок. Никто не свяжет между собой эти два события. «Демон» останется чистым, готовым к новым внедрениям.

Раз Алексею понадобилось срочно увидеться с надворным советником в неприсутственный день, и он явился к Коковцову домой. Тот снимал квартиру на третьем этаже скромного доходного дома в Надеждинской улице. Сыщик постучал в дверь (воздушный звонок не работал), и она тут же открылась. На пороге стояла барышня лет двадцати, изящная, как терракотовая статуэтка, с приятной улыбкой и зелеными лучистыми глазами. Лыков растерялся.

— Э-э…

— Проходите, Алексей Николаевич, брат вас ждет.

— Вы знаете, как меня зовут?

— Да, Владимир мне о вас рассказывал. Вы Лыков. Георгиевский кавалер за турецкую войну, а шрам у вас на щеке — след от последнего ареста, который вы проводили. Прошу — вам вон туда.

Барышня заперла за гостем дверь и, кивнув, пошла к себе. Тот замешкался на секунду, но потом спросил ей вслед:

— Но как мне вас называть?

Она живо обернулась и ответила:

— Марией Николаевной. Можно Машей. Я нарочно велела горничной не открывать дверь, хотела сделать это сама. Я сейчас распоряжусь насчет чая, тогда и поговорим. У меня к вам много вопросов. Никогда не встречала людей, которых постоянно хотят убить. Брат много ездит по тюрьмам, бывал и в Сибири, на каторге. Но его служба спокойная, чиновная. А про вас он рассказывал, что вы заговоренный, не иначе.

— Почему заговоренный? — не понял Алексей. У него закружилась голова, в ушах звенело, как когда-то при первой встрече с Варенькой Нефедьевой. Но та барышня осталась в Нижнем и уже начала забываться. А эта, живая и притягательная, стояла на расстоянии вытянутой руки. И от нее словно исходили волны чистоты и обаяния… Разговор с ней доставлял Лыкову удовольствие, хотелось, чтобы он не кончался. Мария Николаевна словно почувствовала это и ответила:

— На войне с турками, и потом в чеченских горах, и в притонах вашей ярмарки, и давеча с Лежавой — сколько раз могли вас зарезать? Поди, и сосчитать нельзя. Конечно, заговоренный. Я очень желаю вам, Алексей Николаевич, и дальше обманывать судьбу. Дай вам Бог удачи.

— Но…

— Я приду через четверть часа и позову вас к столу, хорошо? А теперь ступайте к брату, он вас ждет.

С приятным шумом в голове титулярный советник вошел к Коковцову. Тот рисовал на бумаге стрелки, отчего походил на штабиста.

— Вас Маша впустила? — догадался он. — Я просил ее распорядиться насчет чая. А пока вот, глядите.

Владимир Николаевич протянул гостю лист бумаги:

— Я съездил на Фонтанку, сто сорок четыре, поговорил с тамошними специалистами. Они в недоумении. Как в тюрьме выделывают на фальшивках водяные знаки? В самой экспедиции их получают на английском прессе, методом штемпелевания на сетке. Технология сложная, сам станок размером со слона. Вот, записал его размеры: две сажени в длину и два с половиной аршина высоты. Три человека его обслуживают! Необъяснимо…

— Вернусь оттуда — объясню, — пообещал Лыков. — А ваша сестра замуж не собирается?

— Что? Маша? Вроде бы нет. Вы сюда еще посмотрите. Для производства требуется много воды, поэтому корпуса экспедиции и стоят на берегу Фонтанки. А в псковской тюрьме никакой реки нет.

— И это объясню по возвращении. Вода нужна в больших количествах для выделки бумаги. А если она уже в наличии и нужно лишь отпечатать банкнот, то хватит обычного ушата. Думаю, станок там маленький, просто две доски с оттисками обеих сторон купюры. Я видал такие в прошлом году в Гуслицах, а именно в селе Юрятино.

Гуслицы являли собой давнюю головную боль московской полиции. Старинная волость на востоке Московской губернии славилась своим хмелем, старообрядцами и выделкой фальшивых ассигнаций. Последнее занятие практиковали там аж с прошлого века, и прекратить его у полиции не получалось.

Сыщик и тюремщик проговорили несколько важных деталей предстоящей операции. Коковцов, как опытный бюрократ, делал карьеру, и было видно, что целил высоко. Человек выдающегося ума, он изучил тюремное дело в Европе и был награжден за свои предложения по улучшению его в России Владимирским крестом. Редкая награда для чина седьмого класса. А должность, которую Владимир Николаевич занимал в ГТУ, относилась к пятому классу! Надворный советник особенно рьяно помогал титулярному в трудной миссии добровольно сесть в тюрьму. Зная пенитенциарную систему изнутри, он дал сыщикам много дельных советов. Но в этот раз Алексей слушал его вполуха, у него из головы не шла сестра хозяина кабинета.

В Нижнем Новгороде жила Варенька Нефедьева, которую Лыков, как ему казалось, сильно и безнадежно любил. Но богатство барышни разделяло молодых людей. Это была пропасть, которую нельзя преодолеть. Стать нахлебником? Управлять огромным лесным имением? На это Алексей не мог согласиться. В итоге время шло, барышня тихо кисла в Нижнем, сыщик бился с разбойниками, и будущего у их романа, очевидно, не имелось. А тут вдруг юная красавица с лучистыми глазами, да еще и смотрит на него с восхищением. Брат, видимо, не предполагал, что своими рассказами о госте вскружил сестре голову. Когда же она позовет к чаю? Скорее бы ее снова увидеть!

Тут мужчин позвали в гостиную. Чай разливала жена хозяина, Анна Федоровна, а сестра подавала чашки. Она протянула посуду гостю, и пальцы их нечаянно соприкоснулись. Лыков почувствовал, что краснеет, как юный гимназист. Этого только не хватало… Но и барышня тоже порозовела. Брат с удивлением воззрился на нее и что-то буркнул себе под нос. Наскоро выпив свою чашку, он утащил сыщика обратно в кабинет. Больше в тот день Алексей Машу не увидел.

Наконец свежеиспеченный «демон» был готов к внедрению. Павла Афанасьевича сильно заботила секретность операции. О ней знали в Псковской губернии лишь несколько человек. Во главе стояли губернатор и тюремный инспектор — без их участия внедрить агента в цинтовку было невозможно. Точнее, засунуть его туда могли многие. А вот прикрывать и, в случае необходимости, спасать — только эти двое.

Решающее совещание проводил начальник ГТУ тайный советник Галкин-Враский. Он хорошо знал и Благово, и Лыкова. И так же хорошо понимал, какие опасности подстерегают Алексея за тюремными стенами. Михаил Николаевич сразу заявил, что тому необходим ангел-хранитель. Если смотритель замка связан с «блиноделами», сыщику трудно будет помочь через его голову. Нужен кто-то, кто все время находится внутри, за стеной от арестанта. И когда потребуется, успеет вовремя вмешаться. Это всяко не начальник губернии! Тюремный инспектор может посещать цинтовку хоть каждый день, однако ночью он ляжет в постель. А «демона» в эту минуту, возможно, начнут убивать…

Псковский губернатор, действительный статский советник в звании камергера Прутченко, занимал свою должность уже десять лет и знал губернию вдоль и поперек. Он привез на совещание тюремного инспектора коллежского асессора Случаева. Услышав, что «демону» нужен агент для связи в самом тюремном замке, Прутченко тут же обратился к нему:

— Евгений Парфенович, есть у нас внутри надежный человек?

— Эх, Михаил Борисыч, — вздохнул инспектор, — если бы был, разве дозволили бы мы тогда печатать там фальшивки?

Тюремщики разом сникли. Дело, вскрытое сыщиками, било по их репутации. И ладно бы такое обнаружилось где-нибудь в Сибири, куда начальственный глаз заглядывает редко. Но Псков! Меньше трехсот верст от столицы!

— Как же мы закупорим Лыкова в клетку, если не имеем внутри осведомления? — начал горячиться Благово. — Я был уверен, что доверенное лицо в тюрьме найдется. Нужно только его завербовать, пуганув тем, что смотрителя скоро самого посадят. И оттого ему выгодно успеть помочь властям. Среди десятков служителей вы такого не нашли? Неужели все так прогнило, что нет кандидата в честные люди?

Псковичи стали вполголоса совещаться между собой, остальные притихли. Губернатор перебирал фамилии, а инспектор их по очереди отклонял. Наконец они сошлись в отношении некоего Арфина. Михаил Борисович пояснил остальным:

— Этот Арфин служит старшим надзирателем во временной каторжной тюрьме. Отставной фельдфебель Нижегородского драгунского полка, между прочим.

Лыков со знанием дела прокомментировал:

— Отличная аттестация.

— Именно, — продолжил начальник губернии. — И он уже внутри. Правда, временная тюрьма в стороне от собственно замка, но кадр общий. Евгений Парфенович распорядится, чтобы был произведен обмен: из замка в каторжную переведут, скажем, Грыневича — это тамошний старший надзиратель, прощелыга и взяточник…

— Что же вы его не выгоните, ваше превосходительство? — вставил Галкин-Враский.

— А не хочет никто порядочный на такую должность идти, ваше превосходительство, — хладнокровно пояснил губернатор. — Идут исключительно люди с ветру. Вот когда вы повысите оклады жалованья, мы сможем выбирать. А пока имеем дело с тем материалом, какой есть в наличии. Но я продолжу. Причину для обмена мы с Евгением Парфеновичем придумаем по дороге домой. Такие горизонтальные перемещения — обычное дело, прикроем как-нибудь… правдоподобно. Однако потребуется хотя бы пара недель, чтобы Арфин пообвыкся. Он станет Лыкову главным помощником. Мы, генералы, вряд ли чем подсобим… Есть у нас полмесяца на подготовку?

— Есть, — категорично заявил Благово. Увидев трезвомыслие губернатора, он несколько успокоился. — Борода у Лыкова еще не отросла. Тут спешка не годится. Голова в ставку идет.

Лыков как младший в чине помалкивал, но все понимали, что речь идет именно о его голове. А Павел Афанасьевич развил мысль:

— В губернском тюремном замке, судя по спискам, почти двести сидельцев. Новый человек легко затеряется. Но нам-то надо, чтобы Алексей Николаевич не затерялся, а вызвал у организаторов аферы сильный интерес. Он явится туда как подследственный и должен, что называется, наделать шуму. То есть чем-то сразу выделиться. Евгений Парфенович, расскажите, как живет замок? Кто там правит, кто прислуживает? Имеется ли у вас внутреннее осведомление?

Инспектор смешно наморщил лоб: какое, мол, осведомление? И ответил соответственно:

— Оно требует денег, а их не было и нет. Народ внутри вправду гнилой и хорошим зараз не станет. Будем выкорчевывать постепенно. На сегодня картина такая, что шпанкой правят трое бродяг. Их по закону надо бы в Сибирь, этапом. Но ребята ловкие, доктор их покрывает и смотритель тоже. Я не мог понять почему. Теперь понятно: они его опричники. Те цепные псы, которые держат тюрьму в кулаке. Алексею Николаевичу неизбежно придется столкнуться с ними, так устроен ихний мир. Новичка сразу попробуют на зуб самым жестоким способом — унизят, побьют, уложат головой к Прасковье Федоровне[59]. Надо это понимать.

— Трое? — пожал плечами Лыков. — Ну, дам я им память до новых веников!

Псковичи хмыкнули недоверчиво, но начальник ГТУ развеселился:

— Поверьте, господа, так и будет. Видел я Алексея Николаевича разок в деле, когда в Домзаке[60] прошлой осенью случилось неповиновение. Мы уж воинскую команду вызвали, вот-вот кровь могла пролиться. Жуть… А Лыков как раз в это время доставлял на Шпалерную очередного арестованного. Узнал нашу беду, посмеялся, зашел один в бунтующую камеру и выкинул в коридор парочку самых горлопанов. Пинком под зад! Толпа завизжала, но вступиться никто не решился. Сила…

— Продолжим, — обратился Благово к Случаеву. — Есть три негодяя, которые правят арестантской братией. Их нельзя накануне прибытия Лыкова услать по этапу?

— Доктор не дозволяет, — напомнил инспектор. — Не за просто так, знамо дело. Чертовщина какая! Чувствовал я: нечисто в замке. Бродяги заселились и живут почти год, и никто их не гонит. Есть «иванская» камера, куда прочие ходят за приказаниями. А смотритель молчит. Так, конечно, по многим тюрьмам: начальнику удобно, когда за дисциплину есть с кого спросить. Сами арестанты охотно подчиняются своему брату фартовому, если у того кулаки тяжелые. Взятки берет смотритель? И это по всем тюрьмам. У воды да не напиться? Так я думал и терпел, потому как заменить тюремный персонал в провинции некем. Не-кем! Хоть гоните меня с должности, но это факт. Однако правда намного хуже. Деньги они там, оказывается, чеканят, шалыганы!

— Смотрителю как фамилия? — взял карандаш начальник ГТУ. — Правильно помню, что надворный советник Тарасенко-Годный?

— Правильно, ваше превосходительство. Ни на что этот сукин сын, конечно, негодный, но командует губернским тюремным замком уже восьмой год. Пустил, так сказать, корни. И людей себе подобрал соответствующих. Долго мы будем там порядок наводить, придется метлой многих вымести и новых набрать…

Благово остановил причитания инспектора и потребовал вернуться к делу. Бродяг услать не успеем. Пусть так: они налетят на новенького, получат сдачи и уймутся. Подследственный в результате привлечет к себе внимание тех секретных пока людей, которые запустили станок. Козырь «демона» — его связи с московским старообрядческим купечеством. Как сообщить об этом фальшивомонетчикам? Тем, кто непосредственно ладит «блины», это не по чину: их дело ремесленное. Как узнать, кто старший, кто отвечает за сбыт? Нет ли среди арестантов тех, кого называют онколистами? Это бич банков, аферисты, берущие кредиты под залог недоброкачественных ценных бумаг. В оценке именно такого предмета залога легче всего ошибиться, и жулики это используют. Если в числе узников имеются подобные, велика вероятность, что они и составляют головку аферы.

Тут Случаев показал себя с хорошей стороны. Он вынул из портфеля списки арестантов, которые благоразумно прихватил с собой в Петербург, и начал ими шуршать. И вскоре воскликнул:

— Есть! И как раз онколист.

— Кто? — всполошились остальные.

— Иона Лагерев. Объегорил Волжско-Камский банк на триста тысяч, должен был уехать в ссылку в отдаленные местности Западной Сибири, но застрял по вновь открывшимся обстоятельствам.

Коковцов усмехнулся:

— Знакомый прием. Осужденному неохота ехать за Бугры[61], и он начинает тянуть время. Что-то припомнил сверх того, что обнаружило следствие. Или подал жалобу. Или требует вызвать нового свидетеля. Главное — остаться в теплом месте. А наш онколист скорее всего застрял в Пскове умышленно, чтобы наладить сбыт фальшивых билетов. Очень правдоподобно.

Все согласились с надворным советником и единогласно назначили Иону Лагерева главным подозреваемым. Ведь для организации столь сложного преступления нужен деловик, знающий банковские механизмы.

Лыков отобрал у псковича списки, начал их листать и тоже воскликнул:

— А вот и второй! Потап Брехов, «счастливец» из Гуслицкой волости.

— Счастливец? — удивился губернатор. — В каком смысле?

— Так на уголовном жаргоне называют тех, кто совершает умственные преступления, — пояснил шефу тюремный инспектор. — Наводчики воров, скупщики краденого, биржевые аферисты, карточные шулеры, мошенники и — «блиноделы», сиречь фальшивомонетчики. Брехова я взаправду пропустил, а зря. Вряд ли без него обошлось. Гуслицы как-никак…

Совещание велело Алексею обратить на двух кандидатов особое внимание. И перешло к практическим вопросам: как «демону» попасть в тюрьму и как затем наладить связь с волей.

Угодить под арест без участия псковского полицмейстера было невозможно. Приходилось раскрывать тайну Лыкова перед ним и его ближайшими сотрудниками. По идее Коковцова, где-то на краю города случился скандал. В трактире к Лыкову, который тихо-мирно угощался, подошел задира и оскорбил его. Спьяну, ни за что ни про что. Алексей с досады двинул ему кулаком, да так неудачно, что бедолага упал и расшиб себе голову. Чего не бывает в хмельной ссоре? Прибежали городовые, повязали богатыря и доставили в кутузку. Следователь открыл дело о нанесении побоев, причинивших смерть.

Полиции следовало разыграть сцену как по нотам. Предстояло найти кандидата в покойники и спрятать его потом, вывезя из города. После чего оформить все бумаги, распустить слухи, передать дознание судебному следователю и довести историю до обвинительного процесса. На котором «демона» должны будут оправдать… Требовалось максимальное правдоподобие, вплоть до подбора лжесвидетелей и привлечения к игре крупного адвоката из столицы. Операция являлась уникальной — до сих пор Департамент полиции не проводил ничего подобного. Министр сообщил о ней самому государю, тем более что тот помнил Лыкова. Александр Александрович передал сыщику через Игнатьева пожелание вернуться из тюрьмы в целости и сохранности и с победой. Благово счел нужным сообщить это всем участникам совещания. Чтобы знали — Их Величество лично наблюдает за ходом дела. Старательнее будут! А Лыков в камере при случае заявит: я тут не задержусь, слишком нужен самому Арсению Ивановичу Морозову, он меня вытащит… Слова должны дойти до Брехова с Лагеревым и заинтересовать «блиноделов».

Последним вопросом обсудили связь. Ее предстояло наладить Арфину, которого сунут в цинтовку не сегодня завтра. Новый старший надзиратель обязан подыскать среди арестантов осведомителя из числа тех, кто все видит и слышит и готов услужить начальству. По сословному положению Лыков должен будет сесть в дворянскую камеру. А ему надо бы в «иванскую». Но днем сообщение между всеми камерами в Псковском замке было свободным, двери запирали только на ночь. Так что препятствий к общению с нужными людьми возникнуть не должно.

Совещание закончилось ближе к полуночи. Прощаясь с Алексеем, его участники с чувством пожали ему руку. И разъехались. Возле «демона» остался один Благово.

— Два дня зубришь легенду, — приказал он помощнику. — А я тебя по ней гоняю. Зачем приехал в Псков, почему пошел именно в этот трактир, отчего не промолчал, когда начали тебя оскорблять…

— Вот еще георгиевский кавалер позволит всякой сволочи себя позорить! — возмутился Лыков.

— Правильно. И ленту в петлицу вдень.

— Само собой.

— Ну? Что за дела у тебя в Пскове?

— Спросите у Арсений Иваныча, у Морозова.

— А все-таки? Хоть намекни, — настаивал шеф, изображая допрос сокамерников.

— Иконы они скупают старые, дониконианские. Задорого и втихомолку. Деньги платят за них немалые, и потому требуется охранник.

— Так ты простой скуловорот?

— Это как поглядеть, — со значением ответил «демон». — Тридцать тысяч недавно отдали за образ «Неопалимая Купина». Ты держал когда-нибудь в руках такие финажки? То-то. Ну и другие есть секретные дела, о которых чужим знать не положено.

— Не с «блинами» ли связаны те дела?

— А если и с ними, то тебе, дядя, что за интерес?

Павел Афанасьевич вошел в роль:

— Есть интерес, и не копеечный, а тысячный. Продавать надо кое-что, в больших оборотах.

— Та-а-к… Сильно это «кое-что» похоже на настоящие? С монетой я не связываюсь, мелкие купюры тоже не мое. Купцы, любители «кое-чего», имеются. Но это разговор серьезный, за такие проделки за Бугры гоняют. Ты, дядя, хозяина покажи. А с тобой мне говорить не о чем.

Арестант из благородных Алексей Николаевич Лыков был доставлен из Псковского городского полицейского управления в тюремный замок вечером 2 февраля. Его следовало поместить в подследственный коридор второго корпуса, но там в дворянской камере делали ремонт. И новенького заселили в такую же камеру исправительного отделения.

Смотритель потратил на беседу с прибывшим целых десять минут. С трудом удерживаясь, чтобы не тыкать — как-никак перед ним был потомственный дворянин, — он задал несколько вопросов. Более всего Тарасенко-Годного интересовало, за что прибывший получил Георгиевский крест. Алексей лаконично ответил:

— За действия в команде пешей разведки Рионского отряда.

— Что это был за отряд?

— Мы воевали на Черноморском побережье Кавказа. Аджария, Кобулетия — слышали?

— Смутно. Пешая разведка… Неужели в турецкие тылы ходили?

— Много раз. Добывал языков, вел глазомерную разведку, снимал дозоры. Если вам нужно, к примеру, вырезать весь ваш внутренний караул, то обращайтесь — это была моя специализация.

— Но вы, судя по бумагам, не офицером воевали?

— Нет, господин Тарасенко…

— Тарасенко-Годный! — сердито поправил смотритель. Но арестованный не обратил на окрик никакого внимания и продолжил как ни в чем не бывало:

— …я пошел вольноопределяющимся.

— Как же вы, господин Лыков, благородного сословия и такую награду имеете, а попали к нам? Ай-яй-яй. Ведь за убийство лишат всех прав состояния, пойдете в каторгу кандалами звенеть, вчерашний герой.

— Вас как будто это радует? — усмехнулся новенький. — Рано хороните. Вот увидите, выйду я отсюда на свободу чище снега альпийских вершин.

— Это в каком смысле? — удивился смотритель.

— Из Некрасова цитирую. Не помните?

— Нет.

Лыков приосанился:

— И, содрав гонорар неумеренный,

Восклицал мой присяжный поверенный:

«Перед вами стоит гражданин

Чище снега альпийских вершин!»

Смотритель покачал головой:

— Так только в стихах бывает. А в жизни уйти из суда оправданным — редкий случай. Вы бы не обольщались, молодой человек. Это я сейчас с вами так вежливо беседую. А как сломают у вас над головой шпагу[62], по-другому запоете. И я другой тон возьму. Чуть что, сразу розгачей!

— Вот это уж дудки, господин надворный советник. Слишком серьезные люди на меня рассчитывают, чтобы тратить время попусту. Можем поспорить: больше месяца я тут не проведу. Суд будет скорым и закончится в мою пользу. Ведь свидетелей у полиции нет, все разбежались!

— Не знаете вы нашу полицию, — обрадовался начальник тюрьмы. — Она в таких случаях очень большую ловкость проявляет. Свидетели как чертик из коробочки выскочат. И — по этапу на восток, ха-ха.

— В моем случае не выскочат, — снисходительно ответил загадочный арестант. — Так что продолжайте ваш вежливый тон.

Раздосадованный смотритель вышел, вернее, почти выбежал из комнаты. Лыкова повели в канцелярию, оттуда в цейхгауз, после чего поместили в камеру. В ней оказалось двое старожилов, которые сразу взяли гостя в оборот: кто? откуда? за что тут?

Новичок рассказал, как было дело, и отправился гулять по коридору. Оба сокамерника вышли с ним на правах чичеронов. Одного звали Федор Урядников, он являлся потомственным почетным гражданином, сыном богатого местного купца. Третий месяц Федор находился под следствием, его обвиняли в растлении несовершеннолетней. Папаша таскал деньги родителям девицы, те поддавались, и дело должны были прекратить до суда. Плотоугодник оказался молодым, беззлобным и туповатым. Шестнадцатилетняя, но уже прожженная стерва, по его словам, сама заманила сынка богатея в постель. А потом ворвались родители с заранее припасенным околоточным надзирателем, который составил протокол. Побаловался, еловый лоб! Папаша очень сердился и грозил ограничить в наследстве.

Второй сокамерник был неприятнее. Сорокалетний бывший губернский секретарь Никодим Осипович Мельхиседеков являлся не подследственным, а полноправным арестантом. Он отбывал полтора года тюрьмы за кражу казенных сумм. Причем деньги, похищенные у городской управы, предназначались для богадельни и приюта. О своем грехе Мельхиседеков сказал коротко:

— Бес попутал.

Подумал и добавил:

— Что еще оставалось делать? Броситься на меч, как древние римляне поступали? У меня и меча-то нет. Выйду, обратно на службу уже не возьмут. Пенсии не будет. Как жить? Несчастный я человек…

Втроем они обошли корпуса тюрьмы и заглянули в башни. Никто им в этом не препятствовал. Надзиратели стояли на своих постах вольготно, обязанности выполняли спустя рукава, и в воздухе витал дух вседозволенности. Но не для каждого. На глазах у новенького два служителя гнали в карцер какого-то голодранца, подгоняя пустыми ножнами от шашек…

Псковский тюремный замок возвели по типовому проекту в 1805 году и потом дважды перестраивали. Теперь он представлял собой квадрат из четырех двухэтажных корпусов. Их окружала стена с угловыми башнями. Арестанты сидели в корпусах, а в башнях помещались кухня, пекарня, прачечная, баня и мастерские. В одной из наружных стен имелась двухэтажная проездная караульня. Наверху располагалась квартира смотрителя, внизу — канцелярия, помещения для надзирателей и комната свиданий.

На дворе помимо корпусов были выстроены одноэтажный кирпичный флигель для политических арестантов, хозяйственный корпус, маленькая часовня и фельдшерский барак. Имелась и домовая церковь Александра Невского со звонницей на крыше корпуса. Еще одна часовенка стояла у ворот. На дворе разгуливали сидельцы — кто в серых бушлатах, кто в партикулярной одежде. Несколько человек кололи дрова. Лыков увидел, как два бородача в добротных тулупах вышли на улицу, показав часовому какие-то бумаги.

— Это вольные рабочие или посетители? — спросил он у сопровождающих. Те ответили: рабочие, но не вольные, а такие же узники, как остальные. Хотя в тюрьме имеются мастерские, они мало загружены. Людей с ремеслами раз-два и обчелся. А заработки нищим сидельцам нужны, не у всех папаши в купцы выбились. И людей смирного поведения выпускают в город на отходный промысел.

— А кто удостоверяет, что человек смирного поведения?

— Надворный советник Тарасенко-Годный.

— И что, до сих пор никто его не подвел и не убежал?

— Никто.

— Чудеса, — пожал плечами Лыков и подумал: вот способ выносить фальшивые билеты из тюрьмы. Бородачей не обыскали, а выпустили просто так. Хотя, если смотритель в доле, он может таскать «блины» мешками, его уж точно никто не проверит.

Вдруг спутники Алексея дружно шарахнулись от него в стороны, будто от прокаженного. Раз — их и след простыл. К «демону» вразвалку подошел рослый детина с наглой ухмылкой:

— Что я вижу? Новая рожа завелась! Ну-ка покажись, кто таков. У нас к новеньким интерес!

Он взял питерца за грудки и потряс. Руки у парня были огромные, красные и в регалках[63]; одна из них изображала якорь.

Лыков ухватил наглеца за кисть, резко повернул и ответил в тон:

— Ну-ка, ну-ка… Что я вижу? Никак якорь. Ты моряк, что ли, братское чувырло? Покажись, кто таков.

Парень заорал от боли и попытался вырваться, но куда там. Новенький выкручивал ему руку все сильнее. Крик перешел в вой, потом в визг. Кругом столпились другие арестанты и с интересом наблюдали. Со своих постов пялились караульщики, но тоже не вмешивались.

Ослабив хват, питерец взял обидчика за плечи, развернул и могучим пинком послал в сугроб.

— Знай свое место, линючий пес!

Зеваки быстро разбежались кто куда. С боков осторожно подступили сокамерники Алексея. Купеческий сын сиплым голосом укорил его:

— Зачем вы обидели Вовку Анафему?! Теперь они вам отомстят. Бегите к старшему надзирателю и проситесь в карцер! Скорее! Иначе на вечерней молитве вас поймают и страшно изобьют.

— Будет тебе стращать, Федор. Какой еще Анафема? В порошок сотру любого, кто вздумает меня учить. Они — это кто? Говори.

Мельхиседеков поддержал соседа:

— Федька правду сказал, дело ваше плохо. Это куклиши четырехугольной губернии[64], хозяева здешней тюрьмы. Все их боятся, и на то есть причины. Злые — страсть! И силы огромной, особенно Шепелявый Антихрист. Так-то их трое, но этот главный. Вы побили Анафему, самого слабого из них и самого наглого. Помимо Антихриста имеется еще Мишка Жох, дважды из Сибири бежал. Кличка всей команде — Три богатыря.

— Тьфу! — рассердился «демон». — И прозвища у них какие-то дурацкие. Анафема, Жох, Антихрист… Давно ли их мордой в парашу не макали? Я ведь макну.

Но старожилы настояли и увели его в камеру. Авось страшные злодеи постесняются зайти в благородный коридор.

Зимой тюрьма ложится раньше. В восемь вечера в коридорах все камеры выстроились на вечернюю поверку с молитвой. Лыков на нее не пошел. Староста исправительного отделения попробовал пенять за это новенькому, но был послан в известном направлении. На ночь камеру заперли снаружи, первый день закончился спокойно.

Утром подследственного вызвали на допрос к судебному следователю Шульцу. Тот с ходу взял арогантный[65] тон, грозил каторгой и требовал признаться в наличии умысла на убийство. Подследственный слушать его долго не стал, заявив, что доказательств вины у крючкотвора нет:

— Кто свидетели? Предъявите их показания, дайте очную ставку. Я плюну в их лживые глаза, а на суде мой адвокат устроит обвинению публичную порку. Еще газетчиков привлечем, писаки любят, когда власть обмишурилась. То-то министр юстиции обрадуется… А будете дальше разговаривать со мной, георгиевским кавалером, в таком тоне, я потребую заменить вас на другого, более умного. Закон предоставляет мне такое право. Я за Россию кровь проливал, пока вы тут штаны просиживали, так что аккуратнее, аккуратнее!

Судейский растерялся — с ним никогда еще так не разговаривали люди, сидящие в допросной по другую сторону стола. Он встал, замахал руками и брякнул:

— Будут вам свидетели!

— Откуда же вы их возьмете? — развеселился арестованный. — Самой ссоры никто не видел. Меня арестовали на Застенной улице, когда я рассчитался за обед и отошел за сто саженей от заведения. Выходил тихим шагом, никто мне не препятствовал. Теперь шьют нанесение смертельных увечий. Кому? При каких обстоятельствах? Кто, наконец, тот несчастный, что почил в бозе якобы после разговора со мной? А вы вскрытие делали? Может, он от белой горячки помер? А перед этим лопал неделю…

— Городовые опросили половых в трактире Егорова и двух посетителей, — возмутился следователь. — Вот у меня их показания! Погибший, его звали Артемий Ксандров, подошел к вам и грубо потребовал на водку. Вы ответили — иди прочь. Ксандров был выпимши и стал задираться. Вы и… двинули рукой…

— Правда? Двинул? А какой рукой, левой или правой? Именно хотел ударить, покалечить или просто отмахнулся, как от назойливой мухи?

— Я докажу, что это был удар умышленный и очень сильный. Повлекший за собой смерть!

Лыков смерил Шульца ироничным взглядом:

— Доказывайте, вам за это оклад жалованья платят. Свидетели ваши никуда не годятся, и вы скоро в том убедитесь. А теперь дайте мне бумагу и перо, я напишу жалобу в прокурорский надзор. Думаете, можно угрожать мне всякой чушью невозбранно?

Выйдя с допроса в хорошем настроении, подследственный отправился снова на двор. Куда тут еще ходить? В сопровождении Урядникова он заглянул в церковь Александра Невского и перекрестил лоб. Затем сунулся к больничному флигелю. Там майданщик разложил одеяло и предлагал свои товары. Вокруг толпились арестанты, но ничего не покупали. «Демон» приценился:

— Почем твоя колбаса, дядя?

— Рупьцелковый за круг.

— Что так дорого? Или в ней мясо пополам с золотом? Так я золото не ем.

Майданщик хотел отшить наглеца, но присмотрелся внимательнее и вежливо ответил:

— Извольте знать, ваше степенство…

— Ваше благородие!

— Виноват, ваше благородие, что тута тюрьма, а не Сытный рынок. Приходится доставать все с воли втридорога. Сам сверху имею лишь малую толику, да.

Лыков нагнулся, взял с одеяла два круга малороссийских колбас и два ситных хлеба. И сунул их в руки голодранцу, что стоял рядом и с тоской глазел на шамовку:

— Как зовут?

— Игнатом, ваше благородие.

— А я Лыков Алексей Николаевич. Держи. Один круг и один каравай снеси в дворянскую камеру исправительного отделения. А другие возьми себе за труды. И с товарищами поделись. Ладно ли?

Оборванец, худой и какой-то пришибленный, стоял и еды не принимал.

— Чего замер?

— А… за что мне такая роскошь, Лексей Николаич?

— За труды, я же пояснил.

— Какие же в том труды — отнести сии предметы? Я за две копейки снесу, а вы мне на рубль с абасом[66] хотите подарить.

«Демон» положил арестанту руку на плечо:

— Хочу и дарю. Вид твой мне не нравится, скучный и убитый он у тебя. Давно колбасы не ел?

— Ох… Забыл, когда… С казенного провианта брюхо к спине липнет.

— Вижу. Ты гордыню-то спрячь в карман. Не сам просил, стоял молча, это я тебе предложил. Честь твоя не задета. А почему я не могу помочь попавшему в беду человеку? Ты христианин, и я христианин. Только у меня карманы от сорги[67] рвутся, а у тебя нет. Вот и все отличие. А так люди равны между собой. Мне не жалко, а тебе польза. Ступай. И поделись с товарищами.

— Важно![68]

Игнат сорвал с головы бескозырку, поклонился чуть не в пояс, схватил колбасу с караваями и бегом припустил в исправительное отделение. Зеваки еще теснее окружили диковинного покупателя. А тот продолжил чудить. Он взял пять пачек папирос и раздал их стоящим вокруг:

— Держите, ребята, это вам. Майданщик, сколько с меня?

— Колбасы два рубли, ситный сорок копеек и табак на рупь. Всего три сорок, ваше благородие.

— Разбой средь бела дня, — добродушно обратился к соседям «демон», протягивая торговцу пятишницу. — Эх! Гулять — так гулять. Раздай-ка ты, дядя, на всю сдачу курева моим собратьям по узилищу. Пускай порадуются.

Через минуту к одеялу сбежалась целая толпа. Сидельцы начали было драться за дармовой табак, однако щедрый новичок их враз утихомирил. И вручил каждому в руки лишь одну пачку — чтобы хватило всем желающим.

Закончив с дарами, Лыков продолжил прогулку. За ним теперь тянулись арестанты — вдруг еще что-нибудь отчебучит? Неожиданно из-за угла срочного корпуса вышли трое. Толпа отхлынула назад.

— Вот он! — крикнул вчерашний знакомец «демона» Вовка Анафема, показывая на него стоящему рядом великану.

Тот, ростом с жирафа, скрестил руки на груди и мерил питерца свирепым взглядом. Вид у парня был устрашающий: бычья шея, кулаки как арбузы, весь корпус будто отлит из железа. Сначала он отругал подчиненного:

— С таким сморчком не совладал? Эх ты, тютя![69] Щас я его отутюжу.

После этого «иван» обратился к неприятелю:

— За что, харлам, мово товарища обидел? Отвечай! Я Варнак Сибирский, генерал Забугрянский. А также Шепелявый Антихрист. Мне вся тюрьма отвечает…

Атаман действительно пришепетывал. Из-за его плеча высунулся третий, тоже немалого роста и крепкого сложения. Лыков подмигнул ему фамильярно:

— Никак Мишка Жох?

— Ага, а што?

— Да ништо. Лупить вас буду как сидоровых козлов. Тебе меньше всех обещаю, если станешь вести себя вежливо. Этого же дурня шепелявого на всю жизнь отучу хамить незнакомым людям. А ты смотри и учись хорошим манерам.

Дурень опешил от такого ответа, мгновенно потерял самообладание и ринулся на новичка. А тому лишь это и было нужно… Уклонившись от таранного удара, он поймал куклиша за ворот, развернул его и врезал под дых. Силы жалеть не стал, и удар получился на славу. Гигант сломался в поясе, потом опустился на булыжник, и его стало рвать. А сыщик уже ловил Вовку Анафему. Тот пытался спрятаться в церкви, но был вытащен оттуда и жестоко избит возле паперти.

Все происходило быстро: Лыков метался по двору как бес, всюду успевая. Расправившись с Вовкой, он взялся за Мишку. Тот тоже кинулся наутек и тоже не преуспел. Страшный арестант двумя ударами свалил его на обледенелую землю и добавил сапогом по ребрам. Тут начал подыматься атаман, и силач перевел внимание на него.

Кругом сплошной стеной выстроились другие арестанты. Драка в тюрьме — главное развлечение. А тут неизвестного звания человек в одиночку лупцует троих бродяг, до этого затравивших весь острог. Люди ахали, самые смелые кричали:

— Молодец! Наддай им еще! Отольются наши слезы…

Шепелявый Антихрист с трудом встал, отдышался и нетвердым шагом направился к обидчику. Вид у атамана был неважный: спесь с него слетела, лицо выражало неуверенность. Но в цинтовке опасно терять власть, особенно если ты перед этим наплодил себе врагов. И атаман решил биться до конца. Лучше бы он сдался… Лыков налетел коршуном и жалости не проявил. Кулаками он так отметелил противника, что тот давно бы упал, если бы его не поддерживали. Антихрист лишь охал от очередного удара, сам же ничего поделать не мог. Руки обвисли вдоль тела, уворачиваться тоже не получалось, и физиономия его через три минуты стала сплошным синим месивом. Наконец питерец отпустил атамана, и тот рухнул. Однако избиение продолжилось. «Демон» решил преподать урок хороших манер до конца. Сапогами он добил колосса, тот потерял сознание и лишь дергался от пинков.

Устав от экзекуции, подследственный плюнул на тушу Антихриста и отошел.

— Уф… Притомился я что-то. А где Мишка?

— В карцер сбежал, ваше благородие, — подсказали арестанты.

— Ну пускай. Я обещал ему меньше всех тумаков, а слово надо держать.

Лыков подошел к Вовке. Тот сидел на земле и скулил, не в силах подняться. Алексей взял его за бороду и поставил на ноги. Затем рявкнул, сделав зверскую физиономию:

— Подохнуть хочешь? Это мигом. Суну тупой башкой в отхожее место и подержу пяток минут. Захлебнешься в говне — самая достойная для тебя смерть, песья лодыга.

— Не губи… прости… — принялся слезно умолять куклиш. — Боле никогда… слово бродяги…

Тут наконец подошли тюремщики. Они все видели, но не торопились вмешаться. Похоже, Три богатыря надоели им не меньше, чем арестантам. Вперед выступил один из тюремщиков:

— Господин Лыков? Я старший надзиратель Арфин. Драк в замке учинять нельзя. Извольте пройти со мной к смотрителю.

Они двинулись к караульне. Алексей сказал шепотом:

— Рад познакомиться, Павел Нилович. Как вам картина?

— Эпическая, Алексей Николаевич, как говаривал мой ротный командир. Не хотел бы я попасть под ваши кулаки!

— Теперь охранников у «блиноделов» не осталось, им будут искать замену. И не факт, что в моем лице. Смотрите в оба!

— Слушаюсь, ваше благородие. Я буду вас вызывать к себе будто бы для увещеваний вести себя потише. Пусть другие к этому привыкнут. Так легче наладить связь.

Больше они поговорить не успели. Старший надзиратель завел сыщика в квартиру смотрителя. Тот вышел в старом халате с бранденбурами, еще не умытый и с бутылкой слабительного лимонада в руке.

— Что случилось, Арфин? Зачем Лыкова привел? Я его не вызывал.

— Ваше высокоблагородие, разрешите доложить. Произошла драка на дворе.

— Хм. И что? Лыкову надавали тумаков и он пришел жаловаться? Так ему и надо, больно дерзок он для арестанта.

Смотритель по-простонародному отхлебнул лимонада прямо из бутылки и обратился к «демону»:

— Я ведь вас предупреждал — придержите спесь, потомственный дворянин! Не послушались. И доигрались!

Арфин почтительно пояснил:

— По-другому вышло, ваше высокоблагородие. Это он их побил.

— Кого их?

— Всех троих, в одиночку.

Тарасенко-Годный растерялся:

— Да кого их? Выражайся яснее!

— Трех богатырей: Солодова по кличке Анафема, и двух Не Помнящих Родства — Шепелявого и Жоха.

Надворный советник сел на стул, насупился:

— Как же это он один мог побить троих? Тем более Шепелявого. Неужели Антихрист допустил? Где он сейчас?

— Я велел отнести его к фельдшеру.

— Отнести? — смотритель вскочил. — Он что, не на ногах?

— Никак нет, ваше высокоблагородие. И не скоро встанет. Без сознания, и ребра, кажись, поломаны.

— А другие два стояли и смотрели, как лупят их атамана?

— Мишка Не Помнящий Родства сбежал в карцер, просится посадить его на день-два. Боится. Ему мало досталось, легко отделался. Вовка Анафема, надо полагать, доковыляет на своих, но без лечения ему не обойтись.

— Так… Выйди.

Старший надзиратель козырнул и удалился. Тарасенко-Годный обошел вокруг Лыкова, скрипя от досады зубами. Тот смотрел спокойно, всем своим видом показывая, что никого не боится.

— Господин Лыков, вы в моей тюрьме вторые сутки, а уже наделали хлопот. Надерзили судебному следователю — ну, это ваше дело. Выйдет боком, тогда попомните мои слова…

— Не выйдет, господин Тарасенко. А если и выйдет, то ему, а не мне.

— Вот ведь заноза! Откуда вы свалились на мою голову?

Надворный советник обежал вокруг подследственного, потом опомнился и снова сел. Алексей немедленно тоже опустился на табурет.

— Кто мне теперь будет поддерживать дисциплину? А? Вы, что ли?

— Надзиратели разве не справляются? — с вызовом спросил «демон». — Тогда гоните их взашей и наберите других.

— Еще и советы мне смеете давать?! А в карцер не желаете?

— Вряд ли у вас получится. Я подследственный, таких в карцер можно сунуть лишь с разрешения тюремного инспектора и прокурора. А я им объясню, что вы развели в замке черт-те что. Доверили трем уголовным подменить собою власть. Я возмутился, они на меня напали, и я в порядке самообороны надавал им банок. В чем тут преступление? Или я должен был позволить бить себя вам на потеху?

— Но…

— У меня свидетелей полтюрьмы! Все подтвердят, что они напали втроем, мне пришлось защищать свою жизнь. Потомственному дворянину и георгиевскому кавалеру, чья вина еще не доказана судом. А потом приедет Арсений Иванович Морозов со своим личным юрисконсультом и раскатает вас в тонкий лист.

Смотритель вскинул голову:

— Какой еще Морозов?

— Хозяин Богородско-Глуховской мануфактуры, миллионщик и главное лицо австрийского согласия беглопоповцев. Юристы у него очень толковые! Отставку вам не обещаю, но понижения в должности, боюсь, не избежать. Из дьяконов — да в пономари.

— Что за чушь, Лыков? Где вы и где миллионщики-староверы? Отставной козы барабанщик, а метите в верхи?

— А вот увидите, — рассмеялся подследственный. — Пока же я требую встречи с губернским тюремным инспектором и прокурором, чтобы подать на вас жалобу.

— Жалобу на меня? Но за что?

— За угрозы карцером, недопустимый тон и упущения по службе. Которые выразились в потворстве бродягам-каторжникам. Кстати, почему они не в Нерчинске?

Тарасенко-Годный вскочил:

— Идите пока. Пока! Я подумаю над вашей участью.

— Над ней будут думать другие люди. А вы сидели бы лучше тихо, а то ведь доиграетесь… За вами столько грехов, что закончите в арестантских ротах. Кстати, Арсений Иванович знаком с Галкиным-Враским. И при случае даст вам характеристику, какой заслуживаете.

Лыков встал напротив смотрителя и смерил его тяжелым взглядом:

— Смотри, не шути со мной. Потому как я не сам по себе, за мной большая сила. Беглопоповцы великих князей кредитуют. Не путайся у нас под ногами. Я тут на месяц, не более. Уйду, и забудешь, как меня звать. А не уймешься — обломаю. Станешь ершей с хвоста обгладывать.

Повернулся и вышел.

За дверью его ждал Арфин.

— Ну что? — спросил он еле слышно.

— Ведите меня в камеру. Я пуганул дурака, назвал фамилию Морозова. Теперь он будет думать, как ему со мной поступить. И постарается навести справки. Там к этому готовы.

День прошел без приключений. Вечером к подследственному пришли старосты отделений и старший староста всей тюрьмы. Они завели осторожный разговор. Аристократию замка интересовало, что же будет дальше. Бродяги повержены, трон пустует. Не желает ли силач занять освободившееся место?

Лыков понимал, что предложение старост — ловушка. В тюрьме сложилась своя иерархия, у разных групп арестантов разные интересы. И бродяги при всем их жлобстве устраивали тюремную знать, поскольку правили с ними заодно. Побить куклишей и сразу занять их место нельзя. Если и сядешь на трон, те же старосты через неделю тебя подставят и съедят. И Лыков ответил обстоятельно, взвешивая каждое слово. Я в начальство не стремлюсь, сказал он, поскольку скоро отсюда уйду. Или меня отмоют до суда, или на самом суде освободят за недоказанностью. Придумывать новые порядки — не мое дело. Живите, как жили прежде. Только башколомов этих больше не привечайте. Их власть кончилась, они наказаны за хамство. Будут пыжиться — пусть пеняют на себя.

Утром Алексея вызвали на беседу. По его жалобе в замок приехали сразу двое: прокурор Окружного суда коллежский советник князь Мустафин и губернский тюремный инспектор Случаев. Они вместе со смотрителем сели полукругом, словно желали припереть строптивого арестанта к стенке. Случаев с трудом удерживал на лице казенное выражение, да и сыщику хотелось ему подмигнуть, но нельзя…

Первым атаковал прокурор:

— В чем именно вы обвиняете судебного следователя Шульца?

— Он требует, чтобы я сознался в том, чего не совершал, а именно в нанесении побоев какому-то там пьянице.

— У него есть свидетели, что это вы нанесли потерпевшему Ксандрову смертельные удары.

— Пусть покажет мне этих лгунов. Я человек спокойный, мухи не обижу, драки в трактире не мой стиль.

— Неужто? — обрадовался Мустафин. — Да вы только что доказали, что именно вами и был изувечен несчастный Ксандров.

— Чем же я это доказал? — заинтересовался подследственный.

— А тем, что устроили вчера на тюремном дворе. Избили троих, один лежит полутрупом, второй жалуется на боли во всем организме. По-вашему и есть «мухи не обижу»? Вот лучшая улика в пользу обвинения.

Лыков со смехом обратился к тюремному инспектору:

— Я правильно помню из гимназического курса, что это называется силлогизм? Логическое заключение, сделанное из двух посылок. Кто-то избил пьяницу в трактире на Застенной улице. А вчера, когда на меня напали трое бродяг и мне пришлось защищаться, — поскольку, кстати сказать, тюремная стража им потакала, — я отбился. И готово дело! Для прокурора это лучшее доказательство, что именно Лыков был в том трактире и побил пьяницу. То есть ему свидетели, улики уже не нужны? Он строит обвинение на силлогизме? На связывании воедино двух не связанных между собой фактов?

Случаев не удержался и прыснул, а прокурор покрылся красными пятнами. «Демон» наставительно продолжил:

— Когда приедет мой защитник, господин Марголин, вы ему расскажите про эту «улику». Точнее, свое легкомысленное умозаключение. Не имели еще дела со столичными адвокатами? Будет весело, правда, не вам. Там такие ушлые ребята! Денег берут много, зато отрабатывают на совесть.

Тарасенко-Годный слушал молча и выказывал нарастающую обеспокоенность. Подследственный не боялся ни прокурора, ни инспектора, ни его, смотрителя. И угрожал всякими неприятностями. А вдруг и вправду может? Такая самоуверенность — не на пустом же месте?

Разговор кончился ничем. Мустафин обещал переговорить со следователем. Но и арестованного тоже попросил вести себя покладистей. Мол, правда скоро выяснится, суд у нас справедливый, он разберется…

В результате Лыков опять полдня шлялся по двору и присматривался к обычаям цинтовки. Заняться так и так было нечем. Теперь за ним на правах ординарца ходил Игнат. Сыщик разговорился с ним и узнал много интересного.

Фамилия у сидельца была самая обычная — Иванов. Крестьянин здешней губернии, он попался на рубке казенного леса, подрался с объездчиком и повредил ему барабанную перепонку. Получил год и три месяца срочной тюрьмы, из которых отбыл уже восемь месяцев. Затурканный, безответный, он стиснул зубы и считал дни до освобождения. Блатные таких называют «от сохи на время» и презирают, да еще и издеваются над ними. Игнат умел пахать, сеять, косить… Но в тюрьме эти навыки оказались бесполезны. Зарабатывали сапожники, столяры, переплетчики, благо что имелись мастерские. А мужики из деревень сидели на казенном пайке (девять копеек в день) и мечтали о куреве. Трудно в цинтовке без денег — мимо майданщика лучше не ходить, а то живот от голода сведет… Алексей сговорился со своим подлипалой: за полтину в сутки Игнат подрядился чистить ему сапоги и платье. Подобные обязанности стоили на самом деле гривенник, если не пятак, и условия Лыкова сиделец принял с благодарностью. А «демон» получил осведомителя, знавшего все местные секреты. Видя интерес хозяина, Иванов старался вовсю. На прогулках он не отходил от Алексея ни на шаг, распахивал перед ним двери, торговался с майданщиком. И говорил, говорил без умолку. В числе прочего он описал иерархию тюрьмы: кто стоит наверху, кто под ним, кто пасется в самом низу. Жестокости фартовых мужик излагал буднично, словно речь шла о каких-то играх. Впрочем, для фартовых издевательства над простыми арестантами и являлись игрой. От скуки, просто так, они могли избить человека, затравить, сделать и без того тяжелую жизнь невыносимой. Защиты от этого не было. Тюремная администрация не лезла в отношения подопечных. Нужна дисциплина, а остальное трын-трава. Уголовные были сильны своей сплоченностью и безжалостностью. Даже надзиратели побаивались их трогать. Шепелявый Антихрист, единственный «иван» на весь губернский замок, правил подобно царю. Карал охотно нищебродов, а миловал только богатых, и то лишь за деньги.

Но имелись люди, которых Антихрист не трогал. Несколько арестантов составляли аристократию поважнее, чем старосты. Игнат показал их хозяину. В верхушку цинтовки входили майданщик, два шулера, биржевой аферист и фальшивомонетчик. Последние два особо интересовали Лыкова. Это были те самые Иона Лагерев и Потап Брехов, которых подозревали в фабрикации «блинов».

Ординарец сообщил шефу еще одну важную вещь. Все пятеро проживали в камере под двенадцатым номером, куда другим вход был запрещен. Компанию им составляли два еврея-гравера. Парочка находилась на особом положении: им носили с воли еду из кухмистерской, и заходили часто странные посетители, по виду торговые люди. Купцов караульные пускали в любое время. Смотритель явно благоволил двенадцатой камере — не иначе, за интерес.

Алексей вальяжно расхаживал по всем корпусам, выказывая добродушную любознательность. Он как бы говорил: я здесь ненадолго, дайте поглядеть, как вы тут живете? Крепко сбитый, в добротном сюртуке с георгиевской лентой в пройме, новичок производил впечатление. Все уже знали, что он разогнал в одиночку трех грозных куклишей, которые заправляли в замке. И отказался занять их место, чтобы царствовать самому. Людям это понравилось, репутация силача отпирала любые засовы. Никто теперь не обижал Игната Иванова, взятого под покровительство. Мелкие подарки самым бедным из арестантов — а Алексей охотно раздаривал в небольших количествах табак, хлеб и сахар — еще больше поднимали его фонды.

В то же время тюрьма не стала из-за его присутствия ни чище, ни добрее. Когда на глазах «демона» фартовые принялись избивать человека, впятером одного, новенький благоразумно отвернулся. Не солнце, всех не обогреешь! Точно так же он не вмешался, когда при нем майданщик сорвал с должника опорки и бушлат. За утрату казенных вещей того ожидал карцер — а нечего было кредитоваться…

Под вечер этого разгульного дня случилось то, чего Лыков ждал: к нему подошел Брехов. Он назвался, пожал «демону» руку и завел разговор. Уже через минуту Потап спросил:

— Вы давеча, Алексей Николаич, упоминали имя господина Морозова, Арсений Иваныча.

— И что?

— Интерес у меня имеется к этому господину. Можете с ним познакомить?

— Как же я вас сведу, если он в Богородске, а вы в Псковской губернской тюрьме? — съязвил сыщик. — Или предлагаете пригласить его сюда? Чтобы он имел честь с вами побеседовать? Объяснитесь, я не понимаю.

— Мне сидеть еще четыре месяца. Но на воле имею много приятелей, которые подъедут, куда скажет миллионщик, и сделают ему предложение. От моего имени.

«Счастливец» смотрел умно, говорил спокойно и веско. Лыков сбавил тон:

— Потап Петрович, поймите, я не хочу вас оскорбить. Но, чтобы свести с Арсением Ивановичем, я должен знать важные вещи. В первую очередь, кто вы такой и чем занимаетесь. А во вторую, что желаете предложить. Иначе, если окажется ваше предложение пустым или нелепым, я буду выглядеть в глазах Морозова дураком. И потеряю его расположение.

— Понимаю, — кивнул Брехов. — Эти люди просто так к себе никого не подпускают. Морозов — птица высокого полета! Напомните, пожалуйста, кто уж у него занимается испытанием просителей?

— Степан Горсткин.

— Верно, — улыбнулся аристократ тюрьмы. — Вы и с ним знакомы?

— С ним намного ближе, чем с его хозяином, — пояснил Лыков. — Арсения Ивановича я вижу по большим праздникам. Глупо было бы это скрывать и набивать себе цену. Но он меня знает и потому доверяет. Если надо, примет и внимательно выслушает. Однако разговор должен быть ему интересен, иначе зачем отнимать время у большого человека? В следующий раз не подойдешь.

Брехов слушал и согласно качал головой. Он был нисколько не похож на уголовного: спокойный, уверенный в себе, очевидно нерядовой, что называется, с двойным дном. Обдумав услышанное, «счастливец» сказал:

— Конечно, я отвечу на ваши вопросы, они понятны. Но сначала позвольте задать свои.

— Отвечу, на что смогу.

— Благодарю, Алексей Николаич. Вы сказали, что миллионщик вам доверяет. Какие же дела связывают отставного вольноопределяющегося с богатейшим предпринимателем страны?

Лыков начал подыскивать слова:

— Он не только мануфактурист, но и глава старообрядческого толка. Их называют австрийским, или еще белокриницким, согласием. Верхушка тратит много средств на скупку по далеким углам вещей, имеющих духовную ценность. Это дониконианские иконы, рукописные книги отцов раскола, ну и прочие подобные штуки. За ними охотятся также и другие толки: хлысты, скопцы, бегуны, поморцы, федосеевцы… Иногда происходят стычки.

— И?

— Возить с собой по глухим углам большие деньги небезопасно. Мало ли что? И нужны такие, как я, чтобы охранять скупщика и его казну.

Брехов быстро спросил:

— Почему именно вы?

Алексей спокойно пояснил:

— За мной сила и военный опыт. И еще… словом, я решительный человек. В случае чего раздумывать не стану, а измельчу в муку.

— Решительный человек… — повторил мошенник. — И все? То есть вы были только охранник?

— Не только, иначе Арсений Иванович знать бы меня не знал. Но о других его поручениях я вам рассказывать не буду, сами должны понять почему.

Брехов задумчиво смотрел на подследственного, как равный на равного. Потом сказал:

— Понимаю и не настаиваю. Теперь позвольте рассказать о себе. Я по профессии фальшивомонетчик…

— Игнат уже сообщил мне об этом, — вставил Лыков.

— Тем лучше, не будет для вас неожиданностью. В своем ремесле достиг, без ложной скромности, мастерства. Не в смысле рисования, для этого есть особые люди. А в смысле организации дела. Наладить все как должно — большой труд. Достать нужную бумагу уже огромная проблема — а я ее решил. Защититься от полиции тоже непросто, хотя тут вопрос цены. Качество билетов у меня немыслимое, никто в России больше так не делает. Лондон и Берлин фабрикуют хуже, уверяю вас. И, что важно, мы можем печатать билеты с четырьмя разными номерами! А скоро доведем это число до семи. Представляете? В пачке будут не одинаковые по серии и номеру банкноты, а несколько отличных друг от друга. Ну, интересно?

— Смотря кому, — ответил «демон». — Мне, пожалуй, нет — слишком рискованно. Потом, вам нужен, как я понимаю, сбыт в больших объемах. Где тут Лыков? Нигде. Арсений Иванович другое дело. Он… мыслит крупно. И операции ведет с размахом, самые разные, в том числе и секретные. Но это преждевременный разговор. Даже чтобы заикнуться перед ним о вашем предприятии, я должен быть уверен, что оно поставлено серьезно. И качество билетов действительно отменное.

«Счастливец» на этих словах полез в карман и вынул четвертную:

— Вот, сами убедитесь.

Алексей взял купюру и начал ее крутить и так и сяк. Потом посмотрел на просвет и присвистнул:

— Даже знаки есть!

— Что я вам говорил?!

Не обращая внимания на эти слова, сыщик вынул из своего бумажника такой же билет, положил их рядом и стал сравнивать. Потом сказал:

— Вы меня дурите. Ваш билет настоящий.

— Уверяю, что нет.

— Докажите. Предъявите еще несколько с таким же номером.

Брехов отобрал свою четвертную, сунул обратно в карман и заявил:

— В следующий раз. И так я рассказал вам слишком много. А взамен не услышал ничего обнадеживающего.

Некоторое время они молчали, наконец Лыков спросил:

— Но какой здесь мой интерес? Я рискую: или полиция возьмет за тазобедренный сустав, или Морозов прикажет больше не допускать меня к своей особе. За ради чего мне подставляться?

— Три процента от выручки, если поможете нам договориться с Морозовым.

— Пять! — тут же потребовал «демон».

«Блинодел» отступил на шаг, окинул собеседника таким взглядом, будто только что разглядел в нем что-то новое. Задумался. Потом ответил:

— Пять много, мы столько не потянем.

— За три ищите другого. Мои риски стоят того, что прошу.

— Хм. Я должен подумать, посоветоваться с товарищами. Сами понимаете, такие вопросы в одиночку не решают.

Алексей попытался надавить:

— Когда вы покажете мне другие билеты?

— Через несколько дней. Они же не в тюрьме фабрикуются! И даже не во Пскове, а в глухом месте подальше от чужих глаз.

— Я успею их увидеть?

Лыков облизнул губы будто бы от жадности. Потап улыбнулся одними уголками губ:

— Собираетесь выйти на свободу завтра? Это маловероятно. А что там случилось на самом деле? Как вы оказались в наших кущах?

«Демон» понизил голос:

— Да приехал в Псков и стал ревизовать трактиры. И привязался один дурак. Крест мой оскорбил. Я не выдержал, дал раза, а он возьми и сдохни. Но свидетелей они не найдут, утрутся.

— Я слышал, что у следователя имеются на вас показания, — возразил фальшивомонетчик. — Хотите легко соскочить, но Шульц шутить не станет.

— А! — махнул рукой Лыков. — Все будет по-другому. Приедет Степан Горсткин и поговорит с теми свидетелями.

— И что?

— То, что они дружно изменят свои показания.

— Полиции это не понравится, — усомнился в словах собеседника Брехов.

— Плевать на полицию. За серенькую[70] кабацкие питухи мать родную продадут, не то что отзовут подпись в протоколе. Всего-то надо сказать на суде: уверенно опознать не могут. Вроде похож, а вроде и нет. На очной ставке обознался, теперь разглядел внимательно и усомнился… Дальше дело адвоката.

Потап с сомнением покачал головой, но заговорил о другом:

— И вы выйдете на свободу?

— Обязательно.

— Сколько у нас времени?

— Месяц, а то и меньше.

— И поедете в Богородск к Морозову?

«Демон» взял мошенника за пуговицу:

— Поеду, если мы с вами договоримся. А вы пока что подсунули мне настоящий билет, выдав его за фальшивый. Если не покажете другие с тем же номером, я вам, извините, не поверю. Честь имею кланяться!

Целую неделю после этого важного разговора ничего не происходило. Лыков понимал, что за ним теперь внимательно наблюдают. Брехов действительно рассказал незнакомому арестанту слишком много. Ему нужно было с ходу заинтересовать человека. Но признаться, что ты фальшивомонетчик! Вынуть из кармана образец! «Счастливец» играл ва-банк. В серьезных делах так не поступают. Видимо, шайка заглотила наживку. Им нужен Морозов, а подследственный скоро выйдет на свободу и уедет из Пскова. И ребята заторопились. Сейчас сыщика проверяют всеми доступными средствами. Его паспорт с петроковской пропиской хранится в канцелярии замка. Там есть отметки о пребывании в Москве, Богородске, Екатеринбурге и ряде других мест. Там же лежат награды: Знак отличия Военного ордена четвертой степени, светло-бронзовая медаль за Русско-турецкую войну и Аннинская медаль. Награды и документы к ним подлинные и не должны вызвать подозрений. Надо терпеливо ждать и не совершать сомнительных поступков. Алексей даже отказался от свиданий с Арфиным. Тот сам здесь человек новый, его могут так же проверять. И «демон» бездельничал.

Совсем скучать ему не дали. Старосты предложили лихому человеку взять на себя обязанность по снабжению тюрьмы картами. И поддерживать порядок в игре, не допуская драк и скандалов. Лыков тут же послал Игната на почту отбить телеграмму Горсткину: привези с собой двести колод карт. Одновременно это был сигнал Благово — присылайте Степана.

Вечером Брехов вызвал Алексея на двор. Он завел «демона» в лекарский пункт, по-хозяйски открыв замок своим ключом. Внутри было темно и пахло карболкой. Потап зажег керосиновую лампу, сдвинул занавеску и кивнул собеседнику:

— Садитесь.

Они расположились за столом, мошенник вынул из кармана четыре билета:

— Вы хотели посмотреть. Вот, изучите.

Лыков стал вертеть банкноты в руках. Это оказались двадцатипятирублевые ассигнации, две с серией и номером «Дъ 025109» и две — «ГМ 933245». Сыщик даже растерялся: он держал в руках полновесные доказательства подделки казначейских билетов.

— Как вам работа? Теперь не скажете, что я подсунул вам настоящие деньги? Попробуйте-ка отличить!

Брехов навис у него над плечом и явно торжествовал.

— Да, работа первый сорт, — с трудом выговорил Алексей. Они были вдвоем. Оглушить преступника и вызвать через Арфина полицию? А если Потап не признается? Скажет, что нашел деньги в отхожем — кто-то обронил, а он поднял… И конец игре. Нет, надо действовать умнее.

— Потап Петрович, это было убедительно. Такой товар я смело могу предложить своему покровителю.

— Возьмите, покажете Горсткину, — щедро махнул рукой «блинодел». Алексей понял, что это проверка, и решительно отказался:

— Нет уж, дудки. Я лягу спать, а ночью ворвутся с обыском надзиратели и найдут у меня фальшивые финажки? Слишком опасно. Оставьте их себе, Горсткин поверит мне на слово.

Брехов убрал фальшивки в карман и улыбнулся:

— Приятно иметь дело с умным человеком. Ну, обсудим условия? Для начала мы предлагаем белокриницким деловикам взять у нас десять тысяч. На пробу.

— Такими билетами? — уточнил сыщик.

— Да, именно четвертными. Хороший номинал: и не большой, и не маленький.

— Но вы, Потап Петрович, в тот раз говорили, что скоро освоите несколько серий. Пока их лишь четыре, если вы не наврали. Я увидел вообще две. Это рискованно.

— Говорил и подтверждаю: мы работаем над этим. Серий действительно четыре. Через неделю получим еще четыре, будет восемь разновидностей. Представляете? Сунул их в пачку — никто не заподозрит! Все «блиноделы» проваливаются именно так: банкноты с одним и тем же номером бросаются в глаза. Мы решили этот сложнейший вопрос. Знали бы вы, каких трудов нам это стоило…

Лыков спросил решительным тоном:

— Сколько от номинала вы хотите получить настоящими деньгами?

— Семьдесят копеек за рубль.

«Демон» покачал головой:

— Слишком много. Белокриницкие деловики, как вы их аккуратно назвали, работают из половины. Они сила, потому могут выбирать и диктовать условия. Там каста! От Архангельска до Владивостока имеются их торговые дома, банки, заводы. Многомиллионные обороты и взаимовыручка. Попадете туда — и сбыт ваш вырастет в разы. Но начать следует скромно, с подобающим почтением. Вы же не думаете, что у вас единственная «блинная» на всю Россию?

Брехов заволновался:

— Однако такого качества, как у нас, нет больше ни у кого! Опять же, восемь разных серий!

— Я сообщу Арсению Ивановичу через Горсткина, но учтите — там могут не принять.

— Давайте начнем. Поторгуемся-поторгуемся, да и сговоримся. По рукам?

И фальшивомонетчик протянул «демону» руку. Но тот не спешил пожать ее, а сказал:

— За пять процентов.

«Блинодел» вздохнул:

— Что с вами поделаешь? За пять, договорились.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

Начальник морозовской охраны приехал через три дня и привез с собой большую коробку со «святцами»[71]. В тюрьмах Российской империи строжайше запрещены были азартные игры, и тем не менее не существовало такой тюрьмы, где бы карты не процветали. Горсткин спокойно вручил «книжки в тридцать два листа» подследственному. При беседе присутствовал надзиратель, один из самых противных. Он стоял рядом и вел себя по принципу «смотри в оба, а зри в три».

Степан разыграл все как по нотам.

— Ну и задал ты нам хлопот, чертушко! — сердито заявил он с порога. — Столько денег пришлось извести. Арсений Иваныч велел вычесть их из твоего жалованья.

— Ничего, я еще заработаю, — беззаботно парировал Лыков. — Скажи лучше, как мои дела? Все получилось?

— Дела на мази. Свидетелей я повидал, начал склонять. Поддадутся, куда они денутся? Финажки все любят.

— Долго еще мне здесь куковать? Скучно, да и время терять жалко.

Горсткин хлопнул ладонью по столу:

— Сам Марголин скоро приедет, как мы и обещали. Из числа лучших присяжных поверенных, судейские его побаиваются. Следователь передаст дело прокурору через два-три дня. Ближайшая сессия Окружного суда начнется еще через неделю. От ихнего следствия только перья полетят. Вот, рассчитывай.

— Стало быть, еще три недели?

— Может, чуть больше. Там же еще кассация. Клади месяц. И на волю! Ты очень нужен Арсению Ивановичу, он постоянно о тебе спрашивает. Вытащим, не сомневайся.

Надзиратель шевелил губами, повторяя услышанное, чтобы точнее передать смотрителю. Лыков вынул из кармана рубль и протянул ему:

— Иди погуляй пять минут.

— Как же я выйду? — опешил тот.

— Ногами, как же еще.

— Не велено!

— Плевать. Мне с человеком секретное нужно обсудить.

Надзиратель медлил. Ему хотелось заполучить «царя»[72], но и нарушить приказ он боялся.

— Можно, я к окну отступлю? Оттудова не слышно будет.

— Черт с тобой, иди к окну.

Слухач замер в сторонке. Алексей сказал вполголоса, так, чтобы тот разобрал:

— Степа, тут такое дело! «Блины» высший сорт! От настоящих не отличишь. Никогда не видал подобной работы. То, чем вы сейчас занимаетесь, много хуже.

— Ну и что? Какие условия?

— Для начала они дают десять тысяч четвертными билетами. Там будет восемь разных серий, представляешь? Восемь!

— Хм. Ты про условия скажи. Сколько они хотят за рубль?

— Вот тут загвоздка, — откинулся назад сыщик. — Они хотят семьдесят копеек.

— Чего? — возмутился Горсткин. — Почему не весь рубль? Наглецы. Пошли они к лешему. Даже и говорить о них не стану с Арсений Иванычем.

— Степ, не горячись. Да, надо ребят маленько опустить, согласен. На гривенник, а то и на два. Жадные слишком. Но видел бы ты сами билеты!

— Не знаю, не знаю… — Горсткин встал и направился к двери. — Ну, я пошел. А ты не скучай.

— Погоди. Что ты скажешь Арсений Иванычу?

— Передам твои слова и скажу, что это наглость. У шефа голова умная, пускай он думает. А ты уверен в ребятишках? Вдруг это провокация?

— Нет, настоящие «блиноделы». Потап Брехов — личность известная, я о нем в Гуслицах слыхал. Такой с фараонами путаться не станет. Ему нужен сбыт. Бумаги хорошие. Так и передай.

После беседы с Горсткиным Алексей отправился к Потапу. Он впервые явился к нему в привилегированную двенадцатую камеру, причем без спроса. Тот отнесся к этому спокойно и представил гостю своих соседей. Про Иону Лагерева он сказал:

— Лучший в империи специалист по нахавировке! Если надо вам что-то из сверкальцев[73] продать или купить, это к нему.

Майданщик и оба шулера также держались с большим достоинством. Алексей быстро сбил с последних спесь, высыпав на стол карты.

— Вот. Если хотите их пометить, с вас по три рубля за колоду.

— А сколько тут всего? — спросил тот фай[74], что постарше.

— Две сотни.

— Шестьсот рублей хотите заарканить? — возмутился шулер. — Неслыханная жадность!

Лыков поморщился и стал запихивать карты обратно в корзину. Второй шулер схватил его за руки:

— Погодите! У нас нет сейчас таких денег! Дайте в долг, мы отыграем и заплатим.

— В долг я давал вчера, а сегодня только за деньги.

Шулера загалдели каждый свое, а гость продолжил прятать «святцы». Потап предложил компромисс:

— Алексей Николаевич, продайте им половину. Три сотни у них, я знаю, есть. А остальное — когда накопят из выигрыша.

На это подследственный согласился. Майданщик, седой, бывалый, с умным взглядом, одобрительно сказал:

— А вы настоящий брус. Скоро станете полновесный фартовый. Эти двое разденут и разуют весь замок. Вы ведь никому не скажете, что дали им покрапить свои карты?

— Нет, конечно.

— А тюрьма вам верит, вы здесь личность популярная. Им и в голову не придет. Стало быть, не жалко шпанку?

Питерец ответил с достоинством:

— Нечего было сюда попадать. Я их не толкал, сами вляпались. Что же мне теперь, и заработать на этих дураках нельзя? Еще как можно. Я скоро выйду на волю, там деньги понадобятся. А как у вас с водкой, кстати? Хочется обмыть удачную сделку.

Майданщик запросил пятерку, Лыков щедрой рукой ее отдал и выставил бутылку на стол. Спросил шулеров:

— Сколько вам нужно времени, чтобы пометить рубашку на ста колодах?

— Работая в четыре руки, к послезавтрему управимся.

— Даю вам два дня. Потом приду, незаметно заберу и на людях отдам их в майдан от себя. Держать банк будете вы, а мне платите «снегиря»[75] в сутки зааренду карт. Еще за эти же деньги я буду охранять вас от недовольных. По рукам, что ли?

Шулера согласились, водка полилась в стаканы. Отпив из своего чуть-чуть, Брехов отвел гостя в сторону:

— Как прошел разговор с Горсткиным?

— Более-менее. Не могу вам всего рассказать, но я держал в руках те изделия, с которыми вы хотите вступить в конкуренцию. Они и впрямь хуже ваших, но на окраинах идут хорошо. А обходятся Арсению Ивановичу в полтинник. Поэтому, когда я назвал вашим условием семьдесят копеек, Степа возмутился. Даже отказался сперва сообщить о предложении набольшему. Сдается мне, что столько вам действительно не дадут. Дороговато. Морозов скажет: пятьдесят, как у других. Вы напомните, что качество лучше, такие можно пускать в оборот и в европейской России, а кроме того, у вас восемь разных серий. И сговоритесь на шестидесяти копейках за рубль. Это, как говорят статистики, мой прогноз.

«Счастливец» молча пожал сыщику руку, и они вернулись к столу. Тут дверь открылась, и вошли два еврея. Увидев незнакомца, они замешкались. Брехов весело крикнул им:

— Вынимайте свою кошерную колбасу и присоединяйтесь! Водка тоже кошерная, ха-ха! Знакомьтесь: Алексей Николаевич Лыков, георгиевский кавалер и силач, каких мало. Мой новый приятель.

Граверы оказались люди компанейские и охотно присоединились к пьянке. Пошла в ход вторая бутылка, потом третья… Алексей сообразил, что его пытаются напоить. Потап отхлебывал из стакана по глотку и наблюдал за «демоном». Ладно скроенный, мошенник выделялся бы в любой толпе. Даже арестантский бушлат сидел на нем так, словно был сшит лучшим портным. Алексей, неброский и плохо умеющий держать себя в обществе, всегда завидовал таким людям. Но он помнил, что этот элегантный и умный человек — опасный враг. И любая ошибка в разговоре с ним может стоить сыщику жизни.

Евреи веселились больше других. Усталые, с утомленными лицами, они, казалось, только что отложили кирку и лопату. Хотя руки говорили о том, что их инструменты — другие: они были испачканы не землей, а краской… Звали ребят заковыристо: Шолон Голубчик и Мойша Соскин. Быстро захмелев, они сознались, что угодили сюда за рисование купонов и тут им тяжело. Люди вокруг необразованные, ругаются математическими словами… Много антисемитов, того и гляди проломят голову… Потап Петрович сильно их выручил, взяв к себе в камеру.

Когда пришло время вечерней поверки, «счастливец» повел гостя домой. Алексей уже нетвердо стоял на ногах, в голове шумело. Вдруг Брехов спросил его на ухо:

— А у кого Морозов покупает «блины» из расчета полтинник за рубль?

Питерец отстранился, молча погрозил ему пальцем и ушел один, хоть и пошатываясь.

Тюремная жизнь Алексея вошла в спокойное русло, он даже начал к ней привыкать и сделался карточным майданщиком. С его легкой руки весь замок теперь с утра до ночи резался в карты. Шулера щипали дураков и очень скоро выкупили у Лыкова оставшиеся колоды. Он неожиданно стал богат. Шесть сотен! Это равнялось годовому окладу жалованья титулярного советника, если считать без наградных. В Департаменте ему выдали сотню, чтобы держать наружность лихого человека. Под расписку, с грехом пополам. А тут эвона как… Червонец в день, получаемый от фаев, он вручал Игнату Иванову. Говоря при этом: раздели с самыми бедными, им тоже охота «чая-сахара-покурить»[76]. Еще питерец подрядился снабжать замок баварским квасом, чтотоже давало доход.

Однажды Лыков стоял у входа в церковь, когда в ворота въехала коляска с опущенным верхом, на санном ходу. На козлах сидел детина, про каких говорят: поперек себя шире. Круглое злое лицо, новенький кучерский костюм как с картинки, ухоженная пара лошадей красивой игреневой[77] масти. Не иначе, в замок пожаловало большое начальство. Но тут из коляски высунулась шикарная дама лет двадцати восьми, в соболиной барейке и соболиной же шубке. К ней подскочил сам надворный советник Тарасенко-Годный, помог сойти и увел в караульню.

— Кто это? — спросил сыщик у Игната.

— На козлах? Его зовут Игафракс.

— Что за странная кличка? Он из фартовых?

Босяк поспешил уверить шефа, что такое имя есть, он сам видел его в православных святцах.

— Ты же неграмотный, как ты мог видеть?

— Батюшка прочитал.

— Ладно, шут с ним, с Игафраксом, — хмыкнул «демон». — А что за даму он привез?

Игнат аж причмокнул:

— Угар-баба! Зовут Ольга Павловна Живодерова…

— Как? Столь симпатичная особа — и Живоде-рова?

— Так точно, Лексей Николаич. Говорят, сама над этим смеется. Но так замуж вышла. Куда теперь деваться?

— Угар-баба замужем? — огорчился сыщик.

— Что, и вам глянулась? Она тут всем нравится: веселая и добрая. А замужем за губернским казначеем. Статская советница! Почти генеральша, вот.

Лыков насторожился: казначейство обслуживало счета губернских государственных учреждений, собирало налоги, платило пенсии, продавало промысловые свидетельства. Сунь в их бандероли пачку фальшивок, да еще и разных серий, и дело в шляпе — «блиноделов» не найдут. Их билеты всплывут через месяц где-нибудь в другом городе, когда ими выдадут пенсию отставному чиновнику…

Подлипала увидел, что хозяин хмурится, и заступился за гостью:

— Ольга Павловна даже со мной один раз говорила. Она председательница женского комитета попечительного о тюрьмах общества. И ездит по всем узилищам, помогает падшим. Добрая душа!

— Пойдем разглядим ее экипаж, — предложил Лыков.

— Тоже лошадок любите? Айда поглядим.

Они подошли к ландо. Детина сидел на козлах с высокомерным видом и сжимал в руке кнут. Словно говорил: не подходи, а то угощу! Алексей проигнорировал его манеры. Он обошел экипаж, одобрительно хмыкнул и погладил ближайшую лошадь. Игафракс злобно заворчал и наклонился к смельчаку. Тот спокойно ласкал кобылку. Кучер замахнулся. Питерец снизу вверх поглядел на него так, что тот опустил руку.

— Это правильно. Ты немой, что ли? Не хочешь — не отвечай. Лошади у тебя очень хороши! Не с Курляндской губернии?

Детина смягчился и кивнул, довольный похвалой.

— Завод графа Воронцова-Дашкова в Газенпотском уезде?

Игафракс снял рукавицу и одобрительно поднял большой палец: угадал!

— Левая задняя подкова болтается, не зевай. Можешь до дома не доехать — слетит.

Детина обеспокоенно слез, ухватил кобылу за указанную ногу, задрал ее, поковырял подкову: действительно болтается. Он протянул знатоку руку, благодаря за подсказку. Парень по-прежнему не говорил ни слова, но смотрел уже приветливо. Поэтому «демон» доброжелательно ответил и увел спутника обратно к храму. Там Игнат выдохнул:

— Ну вы даете… Никому еще этот аспид руки не жал. Глядит что царь Кощей! А вам протянул. Чудеса! Увидел, надо полагать, какой вы знаток, и смягчился. Сам такой же. Игафракс у статской советницы навроде телохранителя. В тюрьмах разный народ попадается, есть и злые. Он ее караулит. Силищи необыкновенной! Подковы ломает, как тульские пряники. Ну, так об нем рассказывают…

— Подкову и я сломаю, дело нехитрое. А расскажи еще про казначейшу. Ведь председательница женского комитета должна посещать женские отделения. А ты сказал, она даже с тобой беседовала. Как так?

Иванов охотно пояснил:

— Ольга Павловна с одной стороны добрая, а с другой… как бы сказать? Э-э… Ну, словом, распутная.

— Что ты говоришь? — оживился «демон». — Давай поподробнее.

— Так и есть, как говорю. Очень она мужчинское сословие любит. И потому наши отделения тоже посещает, сам губернатор ей разрешил.

— Ну-ну, дальше. Зачем посещает?

— Помогает, стало быть, — неуверенно сказал подлипала и замолчал.

— Помогает в чем?

— Ну, передачи кому-то запретил смотритель, в наказание. А она попросит, и их высокоблагородие смягчается. Из карцера она людей вызволяла. Вот.

— А что надо сделать, чтобы обратить на себя ее внимание? — ухмыляясь, спросил Лыков.

— Сильным мужчиной надо быть. Так говорят.

— Подковы гнуть? Это нам милое дело.

Игнат колебался, но все же решил сказать до конца:

— И такую силу иметь, как ваша, и еще мужскую желательно.

— То есть? — не понял сыщик. — Она в тюрьме афинские ночи устраивает? Это занятно!

— Не в тюрьме, — поправил его Игнат. — Кто Ольге Павловне понравился, того в ее коляске отпускают к ней домой. На день или два, как на побывку.

— Выпускают из тюрьмы? Осужденного преступника?

— Ага. Ну, так говорят. Сам-то я, понятное дело, к ней не ездил. Но вот Тит Фонтенелев катался, и Алфераки тоже, и Пашка Ревазов… Прозвище ей знаете какое дали? Цукерка.

— Цукерка? В смысле — сладкая, сахарная? — сообразил «демон».

— Так точно. Ребята, что я вам назвал, очень ее хвалили. Мастерица, пра!

Игнат причмокнул губами, словно разжевал кусок рафинада.

— А муж-казначей как это терпит?

— Не могу знать, Лексей Николаич. По-разному люди живут. Некоторые — так.

Лыков задумался. Сломать, что ли, подкову на глазах статской советницы? Наружность у нее приятная. Попробовать заинтересовать. А заодно провести, так сказать, разведку боем. Ведь она имеет отношение к губернскому казначейству, а в тюремный замок, где пекут «блины», ездит как к себе домой. Подозрительно.

Сыщик обдумывал мысль, и она все больше ему нравилась. Парень он холостой, стесняться некого. Кувыркаться в постели со сладкой бабой будет для пользы дела, в рамках дознания. Еще и наградные получит от Министерства финансов за раскрытие мошенничества. Про шестьсот рублей, полученные от крапленых карт, в Департаменте лучше не говорить… Вдруг отберут? Да, надо попробовать обратить на себя внимание казначейши. Одно плохо: внешность у «демона» была слишком заурядная. Глянется ли он Цукерке? Барон Таубе — другое дело, он таких цукерок в шеренги выстраивает. М-да… Может не получиться.

Пока Алексей размышлял, произошло небольшое событие. На заснеженном углу тюремного огорода компания арестантов играла в «три листа». Вдруг там началась драка. Высоченный малый в подбитом сукном бушлате схватил одного из шулеров за грудки и начал отвешивать ему с обеих рук сильные затрещины. При этом он кричал на весь двор:

— Ах ты гнида! Мечеными картами играешь. Ребята, лупи их обоих, энто жулики!

Остальные игроки заволновались. Второй шулер вцепился в великана, но получил локтем в лицо и упал. Тут подоспел Лыков. Он взял скандалиста за плечи, развернул к себе и сказал с угрозой:

— За что человека бьешь? Ты вот со мной попробуй.

— Ах вы заодно? Ну, получи!

Обиженный картежник замахнулся, но ударить не успел. Алексей стремительно нанес ему правой рукой четыре или пять тычков, не очень сильных, но чувствительных. А чтобы тот не упал раньше времени, сыщик придерживал его слева. Когда он разжал пальцы, великан с ошарашенным лицом повалился на спину. Остальные игроки тут же разбежались.

«Демон» помог подняться обоим шулерам. У одного был разбит нос, у другого раскровянена губа.

— Целы, господа? Что ж вы так неаккуратно?

— Спасибо, Алексей Николаевич, — пробормотал тот, что постарше. — Мы пойдем… на сегодня хватит…

Фаи удалились, охая и поддерживая друг друга. По пути они утирались снегом. Подошел осторожно староста замка, бывалый татарин.

— Однако, господин Лыков, карты бы надо проверить. Люди сомневаются.

— А вот это они видали? — «демон» показал татарину кулак. Тот молча развел руками и двинулся прочь.

Питерец осмотрелся: где его приятель Игнат? И увидел, как с крыльца караульни его лорнирует Цукерка. Он выпятил грудь и направился в корпус походкой гладиатора-победителя. Ну-ну… Удачно подвернулась драка, в которой он сумел показать силу. А дальше? Достаточно ли этого, чтобы заинтересовать Ольгу Павловну Живодерову?

В камере он спросил Урядникова с Мельхиседековым:

— Господа, а кто такая Цукерка?

— О! — расплылись в улыбках соседи. Видимо, казначейша и впрямь была здесь популярна. — У вас губа не дура! Она любит корпусных мужчин!

— Сыпьте подробности. Я сейчас одному дураку по морде стреканул, а она меня лорнировала. Вот думаю, как дальше быть.

Урядников сел напротив и хлопнул питерца по колену:

— Живодерова ее звать. Сдобная бабенка! Как говорится, вся рота хвалит. Алфераки с Ревазовым особенно, это два грабителя. Видные из себя, она их и приметила. Что, хотите попасть в число избранников?

— Почему бы нет? — ответил «демон». — Скучно тут, а я мужчина в расцвете сил, с половыми потребностями. Доктора говорят, не надо слишком долго поститься, для здоровья вредно.

Сокамерники развеселились:

— Любой согласится лечь в постель с Цукеркой! Ладная, горячая и весьма опытная в таких делах. Ну, если верить грабителям. Поститься действительно не надо, но ведь к вашим услугам весь женский корпус. За три рубля получите любое удовольствие, вплоть до извращенных.

— Я хочу Цукерку! — объявил «демон». — И добьюсь ее.

Тут дверь открылась, и на пороге показалась председательница женского комитета собственной персоной:

— Господин Лыков? Я пришла вас навестить. Позволите войти?

— Весьма польщен, Ольга Павловна.

— Вы знаете, как меня зовут? Но от кого?

— Да весь замок только про вас и говорит. Хвалят вашу доброту и отзывчивость.

Живодерова близоруко сощурилась:

— Да, у меня мягкое сердце. Я сострадательна к несчастным. А вы… вы несчастны здесь?

Лыков сделал кислое лицо:

— Еще как! Ни женской ласки, ни доброго взгляда. Хоть в петлю. Тут вдруг вы как луч света в темном царстве. Но позвольте предложить вам присесть. И чаю выпить с узниками. Имеются пастила, пряники, шептала[78] и три вида халвы.

— Вот так узники, — рассмеялась звонко, как колокольчик, барыня. — Не в каждом обывательском доме такое изобилие.

Она присела к столу и сама разлила чай по чашкам. По счастью, имелась запасная, и посуды хватило на всех.

Алексей без стеснения разглядывал гостью, а той это очевидно нравилось. Казначейша держала себя свободно, даже слишком. Легкий аромат порочности окружал ее и делал особенно привлекательной.

— Ну, Алексей Николаевич, что скажете? Все узоры на мне высмотрели?

— Повторю — уже час разговоры вращаются исключительно вокруг вас. Сидельцы отзываются восторженно. И теперь я убедился, что их оценки справедливы.

— Неправда про разговоры, — остановила поток лести Ольга Павловна. — Полчаса назад вы учинили драку на дворе, я сама видела.

— Ну, отвесил дураку три фунта оплеух с походцем…

— Он упал от ваших оплеух. А еще говорят, вы человека убили в трактирной драке. Мне смотритель сказал.

— А еще он добавил, что я дерзок и самоуверен?

— Именно так. Зачем вы обидели Годного? Он мой почитатель, отзывается на просьбы, ручки целует.

«Демон» молча взял ее руку и почтительно поцеловал. Барыня отстранилась, но всего лишь на вершок. Словно говорила: не гони лошадей, но и не увиливай…

— Ни на что ваш Годный не годится. Если он продолжит досаждать, то ему это с рук не сойдет. Накажу.

— Как же вы его накажете? — удивилась гостья. — Он смотритель, а вы арестант.

— Всего лишь подследственный, — поправил ее сыщик, — и скоро выйду на волю.

— Вы так в этом уверены? И правда, гонора вам не занимать. Это с войны пошло?

На этот раз Цукерка спросила серьезно. Лыков так же серьезно ответил:

— Я стал воевать в семнадцать лет, мальчишкой-неумехой. Когда убил первого турка, долго мучился. А потом пошло-поехало… Теперь на мне много крови, и приходится с этим жить.

Гостья смотрела на сыщика с сочувствием, потом сказала:

— Все мы не без греха. Ищите утешения у Бога, он все поймет и даст искупление.

— Какой мне теперь Бог, Ольга Павловна?

Женщина вдруг переменилась: из соблазнительной куртизанки сделалась близкой, все понимающей собеседницей. Сколько же личин у нее? Это было необычно, интриговало «демона», но одновременно и настораживало.

Живодерова поднялась:

— Мне интересно было бы продолжить разговор. Приглашаю вас в гости.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— И караул меня выпустит?

— Выпустит, — улыбнулась председательница комитета. — А когда вам у меня наскучит, Игафракс вернет вас обратно. Я знаю, что вы с ним уже познакомились, он вас одобрил, а это случилось впервые на моей памяти. До сих пор все мои избранники ему не нравились. Как вам это удалось? Нет, вы необычный человек.

— Ваш Игафракс немой?

— Говорить он может, но не хочет. Я подобрала его в трудную минуту, юноша озлился на весь мир. Искал смерти, бедный… Теперь он мой раб, верный и надежный. Наверное, по-своему меня любит. Мне нравится закрепощать мужчин, есть такая слабость. Ну, едем?

— Едем.

Лыкова действительно выпустили из замка беспрепятственно, не спросив документов. Чудеса…

Дом Живодеровых находился в Завеличьи. Так называлась та часть Пскова, что стояла на левом берегу реки Великой. Само строение не понравилось сыщику: что-то несуразное в трактирно-мавританском стиле, с башенками и непропорционально большим мезонином. Но внутри оказалось уютно. Обстановка была богатой и свидетельствовала о хорошем вкусе хозяйки.

Лыков разделся, прошел в гостиную и на всякий случай поинтересовался:

— А где супруг?

— Вы его не увидите, он всегда на службе, — небрежно ответила Цукерка. — Присаживайтесь, сейчас будем обедать.

Игафракс стоял в дверях и ждал приказаний. Хозяйка кивнула на него и спросила гостя:

— А кто из вас сильнее? Мой кучер ломает подковы и рвет цепи.

— Эти фокусы нехитрые, — ответил «демон». — Вот особенный фокус. Пусть ваш кучер попробует повторить его.

Он вынул из кармана горсть серебра, отобрал двугривенный, показал псковичам и без видимых усилий сложил монету пирожком. После чего бросил ее Игафраксу. Тот поймал, разглядел и обомлел:

— Однако…

Голос у лженемого оказался густым и басовитым.

— Ты так можешь? — спросила хозяйка. Кучер отрицательно покачал головой. Гость счел нужным уточнить:

— Банковую монету[79] согнет любой, она толстая, металл мягкий. А вот разменную мало кто сумеет. Серебра в ней меньше, сплав тверже. И диаметр маленький, трудно ухватиться. Нужна особая гимнастика для мышц запястья. Меня научил этому один актер, на войне.

Игафракс положил испорченную монету на буфет и удалился. Лыков с Цукеркой впервые остались одни. Алексей подошел к женщине, та смотрела на него с вызовом. Потом шагнула навстречу и жарко обняла. Силач чуть отстранил ее, посадил себе на ладонь и поднял на уровень груди. Хозяйка ахнула, а сыщик так на ладони и понес ее в другую комнату, где он разглядел кровать…

Никогда еще Лыков не попадал в столь сладкий плен. Ольга не выпускала его из объятий несколько часов. Потом они поели, и любовные утехи продолжились. Лишь в полночь «демона» отпустили спать. За это время он узнал много нового об отношениях между мужчиной и женщиной. В самом деле, угар-баба… Можно было и голову потерять, забыть, для чего сюда пришел…

Ранним утром Алексея разбудил нежный поцелуй. Он потянулся, обнял женщину и пробормотал:

— Вот бы так всю жизнь…

Но когда открыл глаза, обнаружил, что казначейша смотрит на него в упор и очень серьезно.

— За чем же дело стало? — спросила она. — Можешь перейти под мою команду.

— В каком смысле?

— Мы сделаемся любовниками, друзьями и деловыми партнерами, все сразу.

Лыков снял руку с плеча Цукерки и спросил:

— Так это ты главный «блинодел»? А не Брехов?

— Потап — мой ближайший помощник. Но он исчерпал себя и знает это. Ты интересен своими знакомствами в среде белокриницких капиталистов и можешь дать сильный толчок нашему промыслу.

— А через год ты найдешь другого, который даст еще более сильный толчок? А я отойду на вторые роли, встану рядом с Потапом?

Ольга села в кровати напротив него. Обнаженная, она была прекрасна. Но глаза… В них было что-то волчье.

— Боишься? Я думала, ты сильный и не знаешь страха. Все вы слабаки. Трудно мне с вами.

Алексей отбросил одеяло и свесил ноги на пол.

— Силы-то немерено. Но как тебе верить? Ты же предашь. Выбросишь в отхожее, как сейчас Брехова.

— Конечно, выброшу. Но не так, а по-честному. Уйдешь от меня богатым. Помоги сделать скачок и ступай потом на все четыре стороны.

Лыков сделал вид, что задумался. Женщина продолжила:

— Скажи, у кого Морозов покупает фальшивки за полцены?

— Сначала ты скажи: где вы прячете станок?

— В Петровском посаде, в Запсковье.

— Врешь. Я знаю, что он в самом замке. Ну и можно ли тебе после этого верить?

Цукерка всполошилась:

— Как ты выведал, от кого? Жиды проболтались?

— Нет, простая наблюдательность. Они пришли в камеру усталые, будто полдня камни ворочали. А руки в краске. Ясно, что работали у станка, лепили «блины», и станок где-то поблизости.

Казначейша слезла с кровати и подошла к окну. Молчала она целую минуту, потом сказала, не поворачиваясь:

— Ты умнее, чем я думала. А я редко ошибаюсь.

— Что, слишком умный тебе не нужен?

Она повернулась и ответила серьезно, с сердцем:

— Слишком умный опасен. Сможет заменить, оттереть. Я не имею дела с теми, кто умнее меня.

— А Брехов? Он не похож на дурака.

— Я из него веревки вью. В моих руках Потап как воск. Ты не такой.

Лыков тоже поднялся:

— Вот и объяснились. Пусть меня отвезут обратно в тюрьму. И давай договоримся так: я свожу тебя с Арсением Ивановичем, получаю свои пять процентов, и тю-тю. Живи как знаешь, а я отправлюсь своей дорогой. Если обманешь с деньгами — приду и удавлю. Никакой Игафракс не защитит. Не шути со мной, я после войны перестал быть добряком.

— Я поняла, — чуть слышно ответила Ольга. — Значит, никак? Разве тебе было плохо со мной?

— Было хорошо, — признался «демон». — А дальше так уже не будет. Тебе нужен раб, а не супруг, которому клянутся жить вместе и умереть в один день. А мне нужна жена, а не волчица. Деньги я как-нибудь сам заработаю. Хочу детей, дом, уют. Хватит, побегал по кавказским горам с магазинной винтовкой за спиной. Прощай!

— Прощай.

— Про деньги не забудь, а я свое обещание выполню. Как освобожусь, поеду к Морозову.

Он повернулся и вышел прочь.

Алексей никогда больше не встретил прекрасную атаманшу фальшивомонетчиков. Он провел в Псковском тюремном замке еще несколько недель. Цукерка не появлялась. Вышли из больницы побитые куклиши, и Мишка Жох выписался из карцера. Три богатыря заняли прежнюю «иванскую» камеру и стали ждать, когда Лыков уберется из замка. Вели они себя тихо, старались не попадаться противнику на глаза, но безусловно надеялись вернуть себе после его отъезда утраченную власть. Однако не вышло: за день до суда бродяг неожиданно перевели в столичную пересылку.

На суде все произошло так, как обещал подследственный. Приехал знаменитый Марголин и разбил обвинение в пух и прах. Прежние свидетели отказались от своих показаний. А еще адвокат предъявил отставного солдата, который под присягой показал, что играл с обвиняемым в шахматы. В ту самую минуту, когда тот якобы убивал пьяного задиру. Наигравшись всласть, шахматисты спокойно покинули трактир, и никто им не препятствовал…

Солдат мало походил на человека, способного двигать по доске ферзей с ладьями. Но показания есть показания. И заседатели единогласно оправдали Лыкова. Тем более что он сидел на скамье подсудимых со всеми наградами и адвокат напирал на его прошлые военные заслуги. Судья объявил о сущности приговора, и два дня ушли на его окончательное оформление. Затем был оглашен сам приговор, и начались две недели ожидания. Хотя прокурор не стал подавать кассационной жалобы, по закону решение суда вступало в силу лишь после истечения срока ее подачи.

«Демон» провел это время в своей камере, пользуясь возросшей славой. Тюрьма обожает ловкачей, сумевших объегорить полицию. К Алексею явились все уважаемые жители острога — выразить почтение и попросить совета. Питерец щедро раздавал рекомендации. Пришел и Потап Брехов. Он был непривычно скован — похоже, Ольга рассказала ему о разговоре в постели. Тем лучше, подумал титулярный советник. «Счастливец» сообщил, что они согласны на шестьдесят копеек. Выпив по стакану водки, сообщники расстались.

Выйдя из острога, Алексей провел в городе еще два дня. Он встретился на явочной квартире с тем человеком, которого якобы зашиб в драке. Молодой кандидат на классный чин был смущен своей ролью. Теперь ему предстояло ехать в Порхов, подальше от губернского города. Там парня ждала должность помощника уездного исправника. «Покойнику» строго-настрого запретили говорить кому-нибудь хоть слово о необычной операции Департамента государственной полиции.

Там же на явке Лыков напился вдрызг с Горсткиным и адвокатом Марголиным. Степан попенял сыщику, что его заставили выставить шефа в неприглядном свете. Конечно, сам Арсений Иванович не узнает, какие напраслины были возведены на него в разговорах «демона» с фальшивомонетчиками. Но начальнику охраны было неприятно. Он согласился помочь фараонам лишь после того, как Благово признался: от этого зависит жизнь Алексея…

Полицейские, наоборот, остались довольны. Между чинами МВД и Министерства юстиции всегда были контры. И эмвэдэшники охотно подсунули судейским свинью — сфабрикованное дело, которое неизбежно должно было провалиться в суде. Прокурор не догадывался, что пал жертвой махинаций сыщиков.

Через две недели после освобождения агента в остроге начались малозаметные изменения. Сначала евреи-граверы чем-то отравились. Им принесли обычный ужин из кухмистерской, но потом ребят начало тошнить. Кое-как они доползли до фершалка, который сделал им промывание желудка. Неделю граверы, бледные как смерть, пролежали в околотке. За это время из двенадцатой камеры удалили и Брехова, и Лагерева. Потапа по запросу следователя перевели в Новозыбковский централ, а Иону — в Кронштадт. Следом поменял дислокацию и сам Тарасенко-Годный. Его послали на повышение — помощником смотрителя Томской пересыльной тюрьмы, самой большой в России. Как только граверы выздоровели, их пульнули аж в Семипалатинск.

На другой день после отъезда Тарасенко старший надзиратель Арфин устроил обыск в мастерской. И обнаружил потайную комнату, в которой нашлись девять клише ювелирной работы. Восемь из них представляли оборотную сторону двадцатипятирублевых ассигнаций для разных серий. Девятая являлась лицевой стороной. Рядом лежали краски, бумага, дорогие граверные инструменты, литографический камень и прочие полезные приспособления. А также поддельные билеты на восемьдесят тысяч рублей. Так «блинная» в Псковском тюремном замке перестала существовать.

Тарасенко ждала тюрьма, но он избежал наказания. В Томске очень скоро у него открылась спинная сухотка, или, по науке, прогрессивный паралич помешанных. Болезнь была следствием застарелого сифилиса. Тюремщик начал заговариваться, потом стал ловить чертей, а через год умер.

Дольше всех решалась судьба четы Живодеровых. В апреле Министерство финансов перевело статского советника в Омск на должность акмолинского губернского казначея. Там образовалась вакансия, которую необходимо было срочно закрыть. Жена пока осталась дома. Ольга обязалась приехать к мужу, как только он подыщет подходящую квартиру. На самом деле атаманша срочно распродавала поддельные ассигнации и облигации. А сыскная полиция внимательно за этим наблюдала. В результате была вскрыта вся сеть «блиноделов», арестовано около сорока человек, конфискованы липовые билеты на сотни тысяч рублей.

Сыщики раскололи важную фигуру всей аферы — старшего кассира псковского казначейства. Именно он подмешивал в пачки с настоящими билетами поддельные и рассылал в разные концы империи. Этот человек и выдал Цукерку как главу преступной шайки. Он предъявил следствию собственноручные записки Ольги Павловны, в которых та давала распоряжения насчет ассигнаций — куда сколько сунуть. После чего статская советница превратилась в каторжницу и уплыла на Сахалин. Муж получил развод, но вынужден был уволиться с должности — ладно хоть по прошению, а не по воле начальства. Немолодой уже человек остался без службы и без пенсии, с пятном на репутации.

Игафракс, узнав о приговоре — шесть лет каторжных работ, — застрелился из охотничьего ружья. На спусковой крючок кучер нажал большим пальцем ноги и разнес себе грудь зарядом дроби.

Лыков по возвращении в Петербург получил благодарность от государя, а от Министерства финансов — аж сто рублей наградных. Это было всемеро меньше, чем он заработал в роли майданщика. Осмелев, сыщик явился на Надеждинскую улицу и пригласил Машеньку Коковцову в театр. Барышня согласилась — и молодые люди окончательно потеряли голову. Целую неделю они прожили как в тумане, ища любой повод для встречи. Но брат заметил неладное и принял сильные меры. Надворный советник не собирался родниться с титулярным. Машеньку отослали на все лето в деревню к родственникам. А Департамент государственной полиции, заимев легендированного «демона», тянул время недолго. Очень скоро Алексей вновь стал растить бороду — ему предстояло сразиться с бандой Лобова. Но это была уже другая история.

Дело о мнимых утопленниках

Апрель 1884 года начался как обычно — с большого количества всплывших после зимы утопленников. Нева и каналы вскрылись — и пошло-поехало… Что ни день, то покойник, а то два или три. Распухшие, обезображенные — и совсем свежие. По большей части это были люди простого звания, но попадались и прилично одетые. Полиция не глядя списывала их на несчастные случаи. Ни один пристав не захочет портить статистику преступлений. В обществе поговаривали, что происходило всякое. Иногда с шеи утопленника снимали веревку или разматывали связанные руки, лишь бы снять подозрение на убийство. Полицейский врач делал торопливое вскрытие и писал по шаблону: смерть наступила от утопления, надо полагать, по пьяному делу. Знаков насилия на теле нет…

Однако на этот раз у Благово лопнуло терпение. В Великий пяток на Выносе плащаницы в Екатерининском храме[80] он подловил градоначальника Грессера, неосторожно зашедшего на службу, и спросил сердито:

— Когда это кончится?

— Что кончится? — напугался генерал-лейтенант.

— Да ваша махинация с утопленниками? — продолжил напирать действительный статский советник.

— С какими такими утопленниками, Павел Афанасьевич? Выражайтесь яснее… тем более в храме…

Вице-директор Департамента полиции бесцеремонно вывел градоначальника за рукав на площадку:

— Ежели вам храм мешает, тогда здесь поговорим. Я имею в виду тех покойников, которых вылавливают во вскрывшихся реках. Уже девять насчитали, а это лишь начало.

— Девять? — нахмурился Грессер. — А я тут при чем? Или не знаете, что их каждую весну из воды таскают, до восьми десятков доходит. А о прошлом годе было сто!

— Петр Аполлонович, я вам давно говорю: часть якобы добросовестных утопленников на самом деле жертвы преступлений. Их убили и скинули в канал, чтобы полиция списала на несчастный случай и не искала злодеев. Вспоминаете?

Генерал отмахнулся:

— Ах, Павел Афанасьевич, опять вы со своими фантазиями! Задумали мне статистику испортить? Не выйдет. Не позволю. Мои приставы опираются на заключения лекарей. Как те напишут, так и будет. Хотите сказать, что все лекари — лгуны?

— Давайте обсудим у министра, — предложил Благово.

— Хоть у государя! — ядовито ответил Грессер, вырвал рукав и вернулся в церковь. А вице-директор в задумчивости направился к себе в кабинет. И обнаружил там Лыкова, сидящего на подоконнике и любующегося Фонтанкой.

— Вот ты где, бездельник. Филонишь? Весна в голову ударила?

Коллежский асессор ухмыльнулся:

— Послезавтра разговение, мяса наедимся. Приглашаю к нам, Варвара самолично пасху месит.

— Спасибо, детки мои, — расчувствовался Павел Афанасьевич. — К которому часу явиться?

— Как из дворца вернемся. Вы опять не пойдете?

— Чего я там не видел? Душно, многолюдно, голова потом болит…

Лыков на правах камер-юнкера имел право явиться в Зимний дворец на торжественное Пасхальное богослужение. Сам он не любил шляться по царским паркетам, но его супруга старалась не пропускать подобные события. И Алексей потакал Вареньке. Холостяку Благово потакать было некому, поэтому он манкировал августейшими приглашениями.

— Садись, хочу обсудить с тобой одну вещь, — приказал вице-директор. Его помощник понял по тону, что разговор предстоит серьезный, и слез с подоконника.

— Слушаю.

Благово вынул из стола сводку происшествий по столице:

— Смотри, вчера опять три трупа всплыли. В Крюковом канале, в Таракановке и у Галерного острова около пристани миноносок. За пять дней апреля девять уже.

— То ли еще будет. В том году сотню насчитали, — повторил фразу градоначальника Алексей.

— И все — жертвы несчастных случаев? — подхватил вице-директор.

— Не все, конечно. Но докторишки напишут, как надо приставам. Им же из одного кошелька наградные на Пасху получать. Петр Аполлонович, когда станет делить, учтет статистику.

— А сыщики?

— И сыщики оттуда же гребут. Путилин от дел отошел, а Виноградов нос по ветру всегда держал, в этих вопросах он дока.

Благово сказал задумчиво:

— Ивану Дмитриевичу на Пасху дадут Анну первой степени. Вот бы и подбить его на ревизию. На радостях.

Путилин отошел от руководства ПСП[81]. Формально он еще числился начальником сыскной, но по состоянию здоровья заниматься службой полноценно не мог уже давно. Иван Дмитриевич вел лишь те дела, которые интересовали высшие сферы. А в остальном он передал вожжи своему помощнику Ивану Александровичу Виноградову.

— Рад за Ивана Дмитриевича, но утопленников он проверять не станет, — возразил Алексей. — Зачем? Чтобы поссориться с Грессером? Да и Его Величеству не понравится, если количество нераскрытых убийств в Петербурге вдруг вырастет в разы.

— Сколько сейчас «мокрых» дел в сыскной дознают? — поинтересовался Благово.

Лыков, курировавший в Департаменте ПСП, ответил:

— Два. В доме сто один по набережной Екатерининского канала нашли кухарку, жену запасного рядового Анну Пехтереву сорока трех лет. Смертельные раны на лбу и на затылке, нанесенные тупым предметом. А на шее затянута шелковая лента. Люди Виноградова подозревают сожителя, отставного пожарного из Москвы. Сейчас его ищут — парень сбежал. Вот-вот должны поймать. Предполагают убийство из ревности.

— Ага, значит, Иван Александрович запишет себе очередное раскрытие!

— Так точно.

— А второе?

Лыков, обладавший отменной памятью, стал пересказывать вчерашний рапорт о происшествиях:

— В том же невезучем Екатерининском канале, против дома номер пятьдесят четыре, между Банковским и Кокушкиным мостами, найдено тело мужчины неизвестного звания. В этот раз списать на несчастный случай не удалось: на левом боку рассеченная рана длиной в четверть аршина, на правой ключице, вдоль грудной клетки, вторая, с переломом ключицы и верхних ребер. Еще две раны на лбу. Били долго и жестоко, доканчивали ножом. Открыто дознание, пока без результата.

— Где тело?

— В покойницкой Казанской части. Хотите поехать посмотреть?

Павел Афанасьевич покачал головой:

— Нет, этот случай меня не интересует. Нужен другой утопленник, мнимый.

Коллежский асессор насупился:

— Поясните, ваше превосходительство, просветите малохольного.

Благово придвинул к себе чай в бисерном подстаканнике — подарок любимой женщины — и начал излагать свою мысль:

— Я давно подозреваю, и не я один такой проницательный, что с «подснежниками» по весне вскрывается множество насильственных преступлений. Всю зиму людей колют-режут, закапывают в снег или бросают в прорубь. И концы в воду. Когда тело обнаружат, оно уже имеет признаки разложения. Нет ни волос, ни наружных покровов. И часто невозможно понять причину смерти. То ли ножом ткнули, то ли собаки погрызли…

— Возражаю! — перебил шефа помощник. — Раны эти слишком различаются, чтобы опытный медик не мог их распознать.

— Зависит от степени разложения, — отмахнулся вице-директор и продолжил: — В воде еще быстрее замести следы. Ну, синяки и ссадины… Бревном побило, или рыбы постарались. Или багром изувечили, когда тело вытаскивали. Так или иначе, у полицейского врача часто имеются основания для уклончивого заключения. И он, конечно, обязательно спрячет криминальную причину, а выпятит несчастный случай. Тут нам не подступиться, вся наружная полиция столицы объединится против нас.

Павел Афанасьевич отхлебнул чаю и вдруг стукнул кулаком по столешнице:

— А я хочу пресечь такую гнусную традицию!

Алексей хмыкнул, но промолчал. Благово взял себя в руки и вновь заговорил спокойно:

— Знаю, против всех не попрешь, глупо. Однако сколько еще будут в Питере безнаказанно гробить людей, а господа приставы — покрывать убийц из своих шкурных соображений? Алексей, мы ведь с тобой сыщики. Тебе не тошно год за годом наблюдать эту дрянь и помалкивать?

— Ну, тошно. Однако изменить «гнусную традицию» нам никто не даст, Павел Афанасьевич. Крепка она, и ей сто лет. Кому нужна правда?

— Обывателям, жителям столицы. Есть разбойничьи шайки, они льют кровь. По молчаливому с ними сговору наружная полиция смотрит в другую сторону. Сыскная молчит. Все шито-крыто, душегубы довольны, Грессер со своими орлами — тоже. Но кровь? Ее куда списать?

— На несчастный случай, — буркнул Алексей, которого речь шефа не впечатлила. Тот заметил это и спросил:

— Думаешь, я глупый романтик, который ищет приключений?

— Да.

— И не станешь мне помогать?

Коллежский асессор повторил свои аргументы:

— Никто не даст, никто. Министр? Испугается скандала. Градоначальник? Тем более. Ведь если вы докажете, к примеру, что за зиму в столице зарезали пятнадцать человек, а полиция их смерть скрыла, что будет? Головы полетят! И не только участковых приставов, но и полицмейстеров, и даже выше. Тех же самых Путилина с Грессером.

— Есть человек, который с удовольствием поставит подножку Грессеру, — осторожно возразил вице-директор.

Алексей сразу догадался:

— Да, у них с Плеве давняя распря. Хм… Вы полагаете?

— Уверен. Надо провокировать, получить у Вячеслава Константиновича команду на выборочное дознание. А? Как тебе моя мыслишка?

Тайный советник Плеве, директор Департамента полиции и начальник обоих сыщиков, недолюбливал столичного градоначальника. Умный, чрезвычайно трудолюбивый, Вячеслав Константинович имел большие амбиции. Пост министра внутренних дел уже сейчас был ему вполне по плечу. Но, как водится в «ингерманландском болоте»[82], на столь завидное кресло имелись и другие желающие. Грессер неизвестно чем, но глянулся государю. Даже сам граф Дмитрий Андреевич Толстой, шеф МВД и еще один царский любимчик, старался не связываться с Петром Аполлоновичем. А тут какой-то вице-директор строит козни… Однако Плеве — сильный союзник. Кроме того, он мог отдать нужный сыщикам приказ в пределах своих служебных полномочий. Надо было лишь убедить его в необходимости такого дознания.

Оказалось, хитрый Благово все уже продумал. Он изложил Лыкову свой замысел. Из десятков утопленников нужно выбрать того, кто похож на жертву умышленного преступления. То есть требуется корыстный мотив. Кроме того, покойный должен быть с виду «честным» утопленником.

Тут Алексей не понял и потребовал объяснений. Павел Афанасьевич терпеливо предложил:

— Давай возьмем рапорт происшествий и вчитаемся в него в поисках корыстного умысла. Ну, бери, оглашай кандидатов. Хоть из вчерашней сводки.

Лыков разгладил рапорт:

— Так. Трое, вы говорите? Начнем с начала. С того, которого выловили возле пристани миноносок. Мужчина, на вид тридцать восемь — сорок лет, без документов. Волосы на голове русые, борода острижена, небольшие усы. Одет в ситцевую с красными крапинами рубашку, черный суконный рваный пиджак, черного драпа штаны без подштанников, босой, на ногах холщовые портянки, подпоясан вязаным кушаком. Не наш?

— Нет, разумеется, — уверенно ответил действительный статский. — Что с такого возьмешь? Рваный пиджак, даже подштанников не нажил. Голодранец. Вполне могу допустить, что его толкнули в Неву за-ради сапог. Но нам он не интересен. Валяй дальше.

Алексей продолжил:

— Утопленник из Таракановки чуть побогаче будет. Двадцать пять лет или около того. Борода, ранняя залысина… Одет в доместиковые подштанники, черные триковые брюки с полосками, черный суконный жилет, коленкоровую белую рубаху с приставными воротником и манжетами. На ногах кожаные ботинки с резиновыми калошами. Козырный парень, и подштанники имеет, и даже манжеты!

— Уже лучше, — одобрил Павел Афанасьевич. — Но меня смущают калоши.

— Почему их не сняли? — сообразил помощник.

— Именно. Будь он жертвой ограбления, калоши непременно бы умыкнули. Вещь дорогая, престижная. А что нашли в карманах покойного?

— Ключ от внутреннего замка, перочинный ножик и две монеты по четверти копейки. А также два билета на обеды в кухмистерской де Троа, завернутые в клеенку — потому и не размокли.

— И все? — удивился Благово.

— Нет, еще английский холст против ревматизма.

— Простой или двойной силы?

— Тут не сказано, Павел Афанасьевич.

Уже год в аптечном магазине Герхмана на Казанской, 37, продавали особый английский холст, якобы помогающий от ревматизма, боли в суставах, ломоты в чреслах, колотья в боку и рожи. Сверток простого холста шел за рубль, двойной силы против тяжелых страданий — за два рубля. Благово, давно мучившийся ревматизмом, никак не мог решиться на такой расход и присматривался к удивительному средству. Особенно его смущали благодарственные письма, которые предъявляли публике в магазине. Их будто бы написали высокопоставленные особы и военные, получившие хвори в последнюю кампанию и не нашедшие помощи ни в Теплице, ни в Карлсбаде. Уж так это смахивало на мошенничество!

Вице-директор побарабанил пальцами по столу и кивнул:

— Оставляем владельца холста в сильном подозрении и переходим к третьему утопленнику. Там, помнится, даже есть паспорт?

— Точно так, Павел Афанасьевич. Третий самый богатый. Всплыл в Крюковом канале под Старо-Никольским мостом. Если верить плакатному паспорту[83],что найден в кармане, зовут его Архип Дорофеев Осташков. Крестьянин Ярославской губернии Рыбинского уезда Панфиловской волости деревни Патыпкиной. Прописан в Первом участке Нарвской части, владелец портерной на правах трактира. С биллиардом!

— Ярославец, — непонятно чему обрадовался Благово. — Интересно, интересно! Что еще нашли в карманах?

— До черта всего нашли, — продолжил чтение Лыков. — Одет наш кабатчик был в летнее триковое пальто на ластиковой подкладке. В манишке — медные запонки, а в рукавах уже перламутровые, дорогие. Открытые серебряные часы, серебряный же порт-табак с буквами «АО» на верхней доске. А еще пенсне, монокль, кожаное портмоне с тридцатью семью рублями, ключик на кольце и маленький карандаш с машинкой[84]. Обут в длинные, черного товара сапоги с бураками[85]. Так в полном великолепии экипировки и утонул наш ярославец.

— Подходит по всем статьям, — констатировал Благово. Перехватил взгляд помощника и пояснил: — Корыстный мотив налицо. Такого имело смысл грабить.

— Но ведь его же не ограбили! Сапоги с бураками стоят не меньше червонца. Часы, порт-табак! Тридцать семь рублей денег.

— Они оставили все это, чтобы не возбуждать подозрений, — отрезал вице-директор. — Не понял до сих пор? Ты же не знаешь, сколько всего лежало в портмоне. А вдруг сотни и тысячи? Трактирщика прикончили, забрали самое ценное, а труп спустили в Крюков канал. Как жертву несчастного случая.

— Но как прикончили? — не сдавался Алексей. — Тут сказано, что знаков насилия на теле не обнаружено.

— А это их вторая уловка, самая главная. Представь себе, что разбойники захватили богатого человека. Ну, заманили на квартиру или еще как. Затем утопили его в ушате с водой и бросили тело в канал. Как ты докажешь преступный умысел? В легких вода, следов борьбы нет. В желудке остатки алкоголя. Оступился по пьяной лавочке и ухнул в реку. А на самом деле его убили.

Лыков отшатнулся от учителя, несколько мгновений смотрел ему в глаза, потом принялся ворошить волосы на голове:

— Да… Однако… А что? Могло быть. Могло.

— Теперь ты меня понял?

— Проникаюсь.

— Смотри, — строго начал Павел Афанасьевич, — имеется шайка. Умная и жестокая. Атаман — опытный фартовый, он знает, что главное — спрятать тело. Тогда не будет дознания. А можно тело не прятать, подделать естественную смерть от того же несчастного случая. Убивать при этом лишь людей денежных, с которых есть что взять.

— Утопили в ушате… — повторил Лыков. — Но это очень трудно! Человек не хочет умирать, он вырывается, бьется. Следы борьбы останутся.

— Смотря как топить. И потом, их много. Двое держат за руки, третий за ноги, четвертый клонит голову в ушат. Что сделает обычный человек, не такой, как ты? Лыков, понятное дело, их самих перебьет. Сколько бы разбойников ни оказалось. А простой кабатчик?

Коллежский асессор начал рассуждать:

— Если те, кто держит жертву за руки, наденут варежки… Не перчатки с рукавицами, а именно толстые варежки из мягкой шерсти. Тогда следов и впрямь не останется. А можно еще проще — напоить «малинкой» до бессознательного состояния. А потом сунуть голову в воду и держать так пять минут. Никто и не докажет, что человека утопили в ушате или бачке, а не сам он нахлебался в Крюковом канале… Да, это убедительная версия. Давно вы ее придумали?

— Уже второй год кручу в голове, — признался действительный статский советник. — Все руки не доходили. А сейчас должны дойти. Архип Осташков по всем статьям годится для проверки. Ну, айда к Плеве?

Директор Департамента принял сыщиков без проволочек. Он с полуслова понял Благово и сразу уяснил свою выгоду. Получить такое оружие против заносчивого градоначальника! Ведь если дознание подтвердит догадку Павла Афанасьевича, то Грессеру несдобровать. Сколько умышленных убийств скрыли его подчиненные? И все ради красивой отчетности. А не с подачи ли самого градоначальника много лет тянется эта махинация?

— Идите и проверьте случай с трактирщиком, — приказал тайный советник. — Докладывать мне все открытия немедленно.

— Слушаюсь, — лаконично ответил Павел Афанасьевич.

Вернувшись в кабинет, он спросил Алексея:

— Как отличить, что утопленника бросили в канал уже мертвым?

Тот развел руками:

— Понятия не имею. Я не патологоанатом. В легких вода, синяков и ушибов не видать…

— Я тоже не патологоанатом, но две догадки имею.

— Павел Афанасьевич! Вы ж морской офицер, а не лекарь. Какие у вас, извините, могут быть догадки?

— А мозги тебе на что? Еще мой ученик. Эх…

Благово явно издевался. Наконец, помучив помощника, он сказал:

— Во-первых, трупные пятна, а во-вторых, планктон.

— Трупные пятна? — задумался Алексей. — Ага! Если человек свалился в воду по своей воле, сдуру или спьяну, то сразу оказался в жидкой среде. Трупных пятен в таком случае быть не должно, верно? А ежели его утопили в ушате, где-нибудь в притоне, и хотят выбросить тело в канал, то надо сперва дождаться темноты, вызвать блатноги[86]. Все это время покойник лежит, к примеру, на спине. И тогда там начинают образовываться трупные пятна. Потом его бросят в канал, он станет похож на рядового утопленника, но пятна выдадут! Верно?

Шеф поправил:

— Верно для тех случаев, когда тело извлекли из воды достаточно быстро. Вода со временем растворяет и вымывает кровяной пигмент, и тогда пятна исчезают. Но наш ярославец был в воде, судя по всему, недолго. Если даже паспорт смогли прочитать… Мужские тела в одежде плавают обыкновенно лицом вниз, с опущенным головным концом. Женские — лицом вверх…

Лыкова передернуло, но он все же спросил:

— Откуда вы знаете?

— Опыт, юноша. Так вот, пятна могут оказаться и у утопленника, это будут кровоподтеки на месте ушиба мягких тканей при ударе об воду или, например, какой-то предмет на воде, лодку или ступени лестницы, если он поскользнулся и полетел по ней вниз. Надо отличить собственно кровоподтеки от трупных пятен. Понимаешь разницу?

— Нет.

Павел Афанасьевич вздохнул и сбавил тон:

— Алексей. Я помру, ты у кого будешь учиться?

— Но не завтра ведь? У вас и буду, — попытался ерничать коллежский асессор. — Потом, я не лекарь. Да и вы, сказать по правде, тоже.

— Думай, думай. Всегда и везде в первую очередь думай. Заведи дружбу с докторами. Изучай анатомию, записывай типические случаи в особую тетрадь, стань своим в моргах. Учись всю жизнь!

Вице-директор отодвинул пустой стакан и продолжил объяснять:

— Итак, кровоподтеки есть следы ушибов и ранений. А трупные пятна другое. Когда сердце человека перестает биться, кровь останавливается. Ее распределение в теле подчиняется силе тяжести. Вследствие посмертного разрыхления сосудистых стенок начинается проникновение лимфы и составных частей крови, в том числе и красящего вещества, из просветов сосудов через их стенки в окружающую толщу тканей. Понимаешь?

— Пока да.

— Кровь стекает в низлежащие части тела, которые ею переполняются. Если труп, как ты только что говорил, лежал на спине, грудь и лицо его станут бледнеть. А внизу, наоборот, появится посмертная синева. Сперва это будет простой натек — кровь еще в капиллярах и венах. Такая картина наступит через три-четыре часа после смерти. Если тело спустя это время перевернуть, оставшаяся в сосудах часть крови снова по закону силы тяжести потечет вниз. И трупные пятна окажутся на двух противоположных сторонах. На одной, первоначальной, они уже не исчезнут, а на другой появятся. Но допустим, тело не переворачивали; как лежало оно лицом вверх, так и лежит. Тогда к исходу первой половины суток пятна достигнут максимальной степени своего распространения. Из натека они переходят в стадию трупного пропитывания. Если разрезать кожу в этом месте, то увидишь темный цвет самой ткани, из которой будет сочиться сукровица.

Лыков поднял руку, подобно ученику в школе:

— У истинного утопленника будут такие пятна? Или в воде тело плавает как бы во взвешенном состоянии, сила тяжести ощущается меньше и пятна проступают хуже?

— Не знаю, надо спрашивать у опытного патологоанатома, — сознался Благово. — Но утопление — вид смерти от удушения. Удушения жидкостью. А при такой смерти кровь остается жидкой, и тогда трупные пятна особенно обильны.

— Значит, надо найти патологоанатома, который не состоит на службе в градоначальстве, — констатировал Алексей. — Не зависящего от Грессера. И получить распоряжение судебного следователя на повторную медицинскую экспертизу тела. Просто так, по вашей просьбе, тот распоряжения не даст. Надо, чтобы Плеве, а лучше кто повыше, договорился об этом с председателем Окружного суда. Дело долгое… Может уйти неделя, покойника за это время уже зароют.

Он запнулся:

— Вы говорили про две догадки. Упомянули какой-то там планктон. Что это такое?

Шеф опять заговорил менторским тоном:

— Это животное и растительное население водоема. В море его до черта, а в пресноводных бассейнах много меньше. Но тоже имеется. Из животного мира в Неве плавают простейшие, ракообразные и коловратки. В каналах, надо полагать, тоже… Из растительного представлены главным образом одноклеточные водоросли.

— И что нам с этого планктона?

— А вот что. Если нашего ярославца, как я подозреваю, утопили не в Крюковом канале, то вода в его внутренностях нам на это укажет.

— Анализ состава воды! — воскликнул Лыков. — Как я сам не догадался?

Благово самодовольно улыбнулся и продолжил:

— Воды в утопленнике всегда изрядно. В легких, в левом сердце, возможно, и в желудке. Если Архипа Осташкова окунули головой в ушат, то воду туда набирали не из реки или канала, а из городского водопровода.

— Могли и из Невы, — опять возразил Алексей.

— Могли, но зачем? Канализации в столице почти что нет, а водопровод есть во многих домах.

— Далеко не во всех. На окраинах чаще пользуются услугами водовозов. А если убивали в притоне, то вряд ли тот притон на Невском. Скорее, в Полюстрове или Озерковой слободе.

Павел Афанасьевич помотал головой:

— Зачем им везти труп через реку, рисковать при этом? На мостах по ночам выборочно проверяют экипажи. Полюстровские головорезы бросили бы его в Неву. А тут Крюков канал. Нет, они где-то в незаречных частях, между Невой, Обводным и Пряжкой. Вопрос где. Так я продолжу мысль. Если вода в легких — из водопровода, тут они и попались. Чай, химики отличат одну от другой? Ну? Едем на вскрытие. Надо спешить, а то Осташкова распотрошат без нас.

Лыков перепугался:

— В Великую субботу? Накануне Светлого Христова Воскресенья?

— Запросто. Так что поторопимся.

Но сначала им надо было получить распоряжение судебного следователя. Благово отправился к директору Департамента. Тот через телефон связался с председателем Окружного суда, объяснил проблему и попросил о нужной бумаге. На удивление быстро судейские решили этот важный процессуальный вопрос. Через два часа Лыков забрал на Литейном, 2[87], свежеиспеченное распоряжение.

Теперь оставалось только найти медика, не имеющего отношения к градоначальству. Благово решил эту проблему просто. Он телефонировал своему приятелю Зиммеру, директору Медицинского департамента МВД, и попросил срочно прибыть на Фонтанку «с инструментом». Зиммер не удивился — такие вызовы бывали и прежде — и через четверть часа явился с докторским саквояжем. Бывший хирург уже много лет состоял в бюрократах, но по просьбе Павла Афанасьевича с удовольствием вспоминал врачебные навыки далекой молодости…

Втроем они на извозчике отправились в Нарвскую часть. Именно туда отвезли хозяина портерной. В городе шла бурная жизнь, люди готовились к Пасхе и разговению, но сыщики рвались в бой.

Смотритель съезжего дома скучал в одиночестве, когда к нему явились два статских генерала из МВД в сопровождении плечистого молодца и потребовали пустить их в покойницкую. Как таким откажешь? Гости в сопровождении смотрителя спустились в ледяной подвал. Там седобородый эскулап в забрызганном кровью фартуке сидел у лампы и сочинял акт о вскрытии тела крестьянина Архипа Осташкова.

— Уже? — заглянул ему через плечо Благово. — Быстро, быстро. И что скажете?

— Вы кто такой? — насторожился эскулап.

— Действительный статский советник Благово, вице-директор Департамента полиции. Согласно поручения тайного советника Плеве — слышали о таком? — выборочно проверяю врачебно-полицейскую практику. Действительного статского советника Зиммера вы, полагаю, знаете. С кем имею честь разговаривать?

— Частный врач Нарвской части доктор медицины статский советник Ламзин.

— И что пишете, ваше высокородие? Каковы выводы?

— Ваше превосходительство, случай весьма заурядный. Вот, формулирую… Смерть наступила от задушения жидкими телами. То есть от утопления. Налицо несчастный случай.

— Почему вы так решили? — не унимался Благово.

— Опыт, и вообще. В легких вода — падал в канал еще живой. В желудке остатки большой дозы алкоголя — значит, оступился по пьяному делу. Знаков насилия нет.

— Покажите тело.

В студеную покойницкую ввалились уже впятером, считая смотрителя. Ламзин отдернул клеенку:

— Вот.

Павел Афанасьевич обернулся к Зиммеру:

— Возьмите образцы воды из тела. Многое уже потеряно в процессе вскрытия, но уж постарайтесь.

— Ничего, — бодро ответил бывший хирург. — Найдем-с. В брюшной полости пошуруем и в легочных пузырьках, в веществе легочной ткани. И в пазухе клиновидной кости. Еще я вижу обильную пену в дыхательных путях, попробую ее абсорбировать.

Ламзин вспыхнул:

— По какому праву вы, ваше превосходительство, вторгаетесь в мое заключение? Для суда ваша бумага не будет иметь никакого значения! А моя — будет!

Услышав это, Лыков вынул распоряжение судебного следователя о повторном медико-полицейском вскрытии и показал его статскому советнику. Тот надулся и отошел в сторону, бормоча что-то себе под нос. К нему приблизился Зиммер и внушительно заявил:

— Я как директор Медицинского департамента и непременный член Медицинского совета МВД являюсь высшей инстанцией, заведывающей судебной медициной. И беру вас на заметку. Учтите это!

Два генерала начали разглядывать покойника с привычным холодным интересом.

— Давайте осторожно повернем его чуть-чуть на бок, — попросил сыщик бюрократа. — Ага! Синева по всей спине! И трупные пятна уже выступили. Господин Ламзин, чем вы это объясните? Откуда на теле утопленника могли взяться трупные пятна?

— Ударился, когда падал… — неуверенно ответил частный врач.

— Тут не кровоподтеки, тут другое.

— Хм. Плавал в канале, кровь и просочилась. Под действием силы тяжести.

— А почему она протекла к спине? Ведь трупы мужчин плавают обычно лицом вниз.

Статский советник молчал. Потом выдавил:

— Бывают исключения.

— Бывают, — кивнул вице-директор. — А бывают врачебные ошибки. Даже у докторов медицины! Алоиз Матвеевич, что на сей счет говорит закон?

Зиммер напряг память и воспроизвел дословно:

— Статья тысяча двести третья «Устава судебной медицины» заканчивается так: «Поелику открытие истины составляет главный предмет стараний судебного врача, то при составлении осмотра обязан он различать то, что никакому сомнению не подлежит, от того, что только вероятно. Посему, должен он в сомнительных случаях, где обстоятельства дела не совершенно открыты, лучше признаться в невозможности произвести решительное заключение, нежели затмевать и запутывать дело неосновательным мнением».

Благово назидательно повторил последние слова:

— Лучше признаться, нежели затмевать, ваше высокородие! Кто из нас прав, подтвердит анализ воды. Помогите вашему коллеге собрать ее в нужном количестве, а мы с моим помощником пойдем. Забор воды оформите как положено. Насчет тела: от имени директора Департамента полиции запрещаю выдавать его родственникам для погребения. Мы открываем собственное дознание. Честь имею!

Сыщики вышли на панель и стали прогуливаться вдоль здания. Оба при этом молчали. Алексей чувствовал, что происходит нечто важное и многим в столице это не понравится. Через четверть часа в дверях появился Зиммер, в руках он держал узкий вертикальный цилиндр из британика.

— Набрали достаточно. Что я должен с ней делать, Павел Афанасьевич?

— Доказать, что эта вода не из Крюкова канала, а из Невы. Химический анализ. Микроорганизмы и бактерии. Взвешенные вещества. Растворенные вещества, в том числе известковые и магнезиальные соли. И еще, я полагаю, вода в вашем цилиндре не просто из Невы, а из водопровода. Чуете, куда клоню?

Директор Медицинского департамента улыбнулся:

— Люблю такие сложные задачки!

— Справитесь, Алоиз Матвеевич?

— Придется попотеть, — ответил тот уже серьезно. — В Петербурге четыре водопровода. Я должен узнать, из какого именно взята вода, что убила несчастного?

— Очень желательно. Хотя, если вы просто докажете, что это Большая Нева, а не Крюков канал, мы их уже поймали.

Зиммер задумался:

— Могу я привлечь к делу Менделеева? Он хороший специалист и будет полезен.

— Привлекайте, — категорично ответил Благово. — Я вручу вам завтра отношение за подписью Плеве. Оплату работы отнесем на кошт Алексея Николаевича, он человек денежный.

— Так точно! — по-ефрейторски отчеканил Лыков.

Зиммер откланялся и уехал на том же извозчике, что доставил их в часть. А сыщики пошли своим ходом, поскольку из-за пасхальной суеты поймать другой экипаж было проблематично. По дороге они рассуждали.

Дело в том, что дальнейшему дознанию мешали два обстоятельства. Во-первых, именно сегодня первый вице-директор Департамента полиции Дурново отбывал в долгую командировку. Цель командировки звучала амбициозно и очень длинно. А именно: для ознакомления с устройством полиции в многолюдных городах Западной Европы и с теми приемами, путем которых достигается в них надзор за беспокойными и вредными элементами населения, для применения этих приемов в России с соответствующим изменением в устройстве полиции. Петр Николаевич должен был за два месяца объехать Париж, Берлин и Вену и представить свои соображения. Соответственно, на эти два месяца второй вице-директор Благово должен был исполнять, помимо своих, еще и его обязанности. Павел Афанасьевич крепился, но состояние его здоровья оставляло желать лучшего, а тут еще новые нагрузки. Вмешиваться в дела градоначальства в такой ситуации было безумием. Но он уже закусил удила и перешел на манежный галоп.

Во-вторых, быстрому ходу дознания мешали пасхальные праздники. Тут дополнительные обязанности на всю Светлую седмицу возникали у Лыкова. С 8 по 15 апреля дозволялось народное гуляние. Оно проходило в двух местах: на Царицыном лугу у амфитеатров и в Александровском парке. Там всю неделю должны были собираться десятки тысяч питерцев, находящихся на взводе. С поднятием флагов в двенадцать часов начиналось то, что начальство тактично именовало весельем… Лазанье на мачту, бег под ведром, хождение по бревну занимали публику в течение всего дня. Особенно лазанье, поскольку оно сопровождалось выдачей призов самым ловким. Первым призом являлся народный костюм: поярковая шапка, красная рубаха с поясом, плисовые штаны, безрукавка и сапоги. За такой в ближайшем кабаке давали червонец! Второй приз был скромнее: суконный кафтан и шляпа. За третье место вручали серебряные часы (тоже неплохо!), а за четвертое — самовар и фунт чаю. К вечеру отыскать в толпе трезвого человека было решительно невозможно. Согласно распоряжения Грессера, напившихся до бесчувствия доставляли в холодную для вытрезвления: женщин в Казанскую часть, мужчин в Литейную. Наружная полиция валилась с ног, городовые выбивались из сил. Алексея начальство делегировало в помощь сыскным, которые ловили в толпе специалистов карманной выгрузки. Значит, всю неделю ему будет не до мнимых утопленников…

Жизнь пошла своим чередом. За час до полуночи чета Лыковых прибыла к всенощному бдению в Зимний дворец. В этот раз гражданские чины попадали туда через подъезд Их Величеств и собирались в Гербовом зале. Члены Государственного совета ожидали в церкви, военные чины — в Николаевском, Аванзале и в Фельдмаршальском залах. Особы, имеющие право входа за кавалергардов, направлялись в Концертный зал. Варенька шутя пилила мужа: когда же ты выслужишь и мне такую честь? Она была особенно хороша в новом платье с бриллиантовой парюрой. Даже шестой месяц беременности ее не портил. Все оглядывались на госпожу Лыкову — и дамы, и кавалеры. Не зря в предыдущий рождественский выход государыня Мария Федоровна сказала ей: не были бы вы замужем, взяла бы фрейлиной!

Вернувшись домой уже под утро, супруги немного отдохнули и сели за стол. Явился веселый Благово и налег на пасху. Алексей атаковал жаркое, Варенька скромничала и довольствовалась куличом. Посидев за праздничным столом два часа, Лыков вздохнул, оделся и отправился на дежурство. И пропал на неделю.

Лишь 16 апреля, похудевший и с кругами под глазами, коллежский асессор появился в кабинете шефа. Тот хмыкнул и протянул ему бумагу. Это оказалось заключение статского советника Ламзина. Тот не убоялся «высшей инстанции, заведывающей судебной медициной». И по-прежнему утверждал, что крестьянин Архип Осташков умер от утопления после падения в воду, произошедшего ввиду несчастного случая, вызванного сильным опьянением. В заключении появился новый абзац: трупные пятна на спине покойного могут быть объяснены естественными причинами. Плавал вверх лицом, всякое бывает… Возможно, ударился при падении о водоплавные дрова[88] и провалялся на них несколько часов, прежде чем соскользнул…

— Упорствует? — констатировал Алексей.

— И не он один. Там целый скандал вырисовывается. Грессер получил сигнал от участкового пристава, что Департамент полиции лезет в его дела. Ведет собственное дознание! Петр Аполлонович рвался к Толстому, но граф, как водится, уехал на все праздники в Маково[89]. Он к Иван Николаичу…[90] Тот спросил меня, я дал разъяснения. В результате Дурново подтвердил приказ Плеве, и теперь мы с тобой ведем дело на законных основаниях.

— Ясно. Что анализ воды? Чай, сделали его за неделю?

Благово тут же сунул помощнику второй листок:

— Сделали, и вот результат.

Алексей стал читать, сразу запутался и потребовал объяснений:

— Какие такие зооглейные колонии? Я, конечно, окончил полный курс гимназии, но потом очень много стрелял. Видимо, все мозги себе отбил.

— Видимо, так, — с сожалением ответил вице-директор. — Тогда слушай. Невская вода очень легкая, в ней мало минеральных солей. В том числе и известковых, что плохо — известь имеет полезное свойство убивать бактерии. Так вот, знай, что водопроводная питерская вода содержит в себе бактерий намного больше, чем сама Большая Нева. И все из-за упомянутых тобой зооглейных колоний, которые не что иное, как слизистые концентрации бактерий. Достаточно положить в Неву любой предмет, хоть камень, хоть водопроводную трубу, и сразу на нем, этом предмете, начнет накапливаться слизь. А в трубах так вообще от нее нет спасения! Просвет в них постоянно забивается слизью и, стало быть, скопищем болезнетворной дряни.

— А что, в самой реке их меньше? — не поверил Лыков.

— Во много раз. Дело в том, камер-юнкер, что все бактерии в Большой Неве давно подсчитаны учеными. Их там на кубический сантиметр всего-навсего шестьсот-семьсот штук. А в трубе водопровода уже семьдесят тысяч!

Камер-юнкер поморгал и спросил:

— А что такое кубический сантиметр?

— В простом линейном вершке четыре целых сорок пять сотых сантиметра. Кубический сантиметр в таком случае меньше кубического вершка примерно в восемьдесят восемь раз.

— И что выходит? Та вода, которую я набираю из крана на Моховой, в тысячи раз грязнее, чем в самой реке?

— Бактериально — да, и это полезно знать. Пейте с Варварой только отварную воду[91]. Сырую ни-ни!

Лыков стал читать дальше, и у него опять возникли вопросы:

— Бактерии ладно, черт с ними. Но тут еще какие-то диатомеи, вибрионы, монады и ресничатые инфузории… Ой! Еще хиломонады, криптомонады и амебы. Пожалейте георгиевского кавалера, разъясните.

— Уже и крестик свой приплел… — скривился действительный статский советник. — Лишь бы не думать. Это все, Алексей Николаич, виды бактерий. Кроме них, ученые сделали анализ наличия в воде растворимых твердых веществ. В Неве, будет тебе известно, их среднее содержание — пятьдесят пять граммов на тонну воды. А в Фонтанке, к примеру, — уже шестьдесят один. В Екатерининском канале, откуда столько покойников выловили, уже шестьдесят шесть. Да, грамм — это десятичная мера веса, примерно одна четвертая золотника. А в тонне шестьдесят два с половиной пуда.

— Что такое растворимые твердые вещества? Мусор?

— В том числе. Вещества, упомянутые тобой, делятся на минеральные и органические. Последних больше. Иначе говоря, это говно. Навоз, человеческие и животные извержения плюс гуминовые вещества.

Поймав непонимающий взгляд Лыкова, Благово пояснил:

— Вода в Большой Неве намного чище по всем параметрам. В каналах, по обеим сторонам которых тесно живут люди, плавает всякая дрянь. А в водопроводной воде теснятся бактерии. Так вот, в легких Архипа Осташкова вода именно такая, водопроводная. Уж точно не из Крюкова канала. Считай, что мы их поймали.

— Но в столице четыре водопровода, — напомнил Алексей. — Удалось выяснить, откуда наполнили тот ушат, в котором утопили ярославца?

— Удалось, и здесь велика заслуга Дмитрия Ивановича Менделеева. Экстраординарный профессор столичного университета, член-корреспондент Академии наук! И при этом трудолюбивый человек. С тебя, кстати, сто рублей ему за анализ. Не лишку?

Алексей вздохнул и полез за бумажником. А Благово продолжил рассказ.

Петербург разделен Невой на две неравные части. Первым делом водопровод был проведен в главные кварталы города, которые расположились между Невой и Обводным каналом. Потом дело дошло до заречных окраин. Старейший городской водозабор торчит возле Таврического дворца, а корпуса его находятся на Шпалерной. Второй водозабор, для Васильевского острова, поставлен на 23-й линии. Третий, обслуживающий Петербургскую сторону, — у Сампсоньевского моста. И наконец, четвертый, пользующий Выборгскую сторону, выстроили на Арсенальной улице. Южнее, за Обводным каналом, воду развозят бочками. Так же, как и по другим окраинам — в Новую и Старую Деревни, Кушелевку, Гражданку, Полюстрово и прочие. Воду во всех заборах не фильтруют, как в Лондоне или Париже; городская дума только говорит об этом, и уже не первый год. Поэтому по составу взвесей одну от другой не отличить. И по планктону тоже.

Все четыре забора берут воду из Большой Невы. И Менделеев проделал большую работу, чтобы выяснить, какой именно водой умертвили владельца портерной. Ему удалось достоверно выяснить, что взяли ее у левого берега реки. То есть на Шпалерной. Профессор нанял лодку, взял несколько десятков образцов ото всех заборов и установил-таки истину. Менделееву пришлось сделать несколько сложных анализов воды: способ сжигания Франкланда — Армстронга, аммиачно-белковинный способ Ванклина — Чапмана и черт знает что еще. Но главным признаком оказались бактерии. В самой реке их, понятно, примерно одинаковое количество, что у одного берега, что у другого. А вот в трубах оно сильно разнилось, и в водонапорной башне на Шпалерной слизи обнаружилось больше всего. Спасибо зооглейным колониям! За такой доказательный анализ и сотни не жалко…

Это был серьезный удар по защите полиции градоначальства. Менделеев не хухры-мухры, его знают во всем мире. Вода в легких Осташкова взята из главного водопровода. И при чем тут Крюков канал? Очевидно, что давние подозрения Благово получили подтверждение. Ярославца убили и подделали самоутопление. Атаман шайки правильно рассудил, что люди Грессера съедят что ни сунь — им важна статистика. Но додуматься до трупных пятен и тем более до анализа воды из альвеол «иван» не смог бы, будь он даже хитрее черта. А действительный статский советник Благово додумался. И теперь многие поднятые из воды тела окажутся под вопросом.

Павел Афанасьевич сообщил также помощнику, что заключение Менделеева и Зиммера произвело впечатление на министра. Толстой распорядился создать совместную дознавательскую комиссию, состоящую из чинов ПСП и Департамента полиции. Председателем комиссии был назначен Благово, секретарем — коллежский секретарь Шереметевский. Эта новость обрадовала Алексея. Леонид Шереметевский, несмотря на малый чин, был самым талантливым подчиненным знаменитого Путилина. Он начинал полицейскую службу десять лет назад, прошел путь от городового до надзирателя ПСП. Затем по семейным обстоятельствам уволился, был приставом в Тамбове, а пять лет назад вернулся в столичную сыскную. Иван Дмитриевич охотно вновь принял Леонида. Артистичный, смелый, склонный к самостоятельным решениям, Шереметевский мог сыграть с белого листа кого угодно: хоть лихого фартового, хоть недалекого купчика, хоть пьяную бабенку (бывало с ним и такое). Сейчас он формально числился в полицейском резерве, но вопрос о его назначении на важную должность чиновника для поручений ПСП был уже решен; ждали только, когда освободится вакансия. Лыков дружил с храбрым и талантливым сыщиком.

— Так что начинаем дознание, — объявил Павел Афанасьевич. — Каков будет первый шаг?

Помощник уверенно ответил:

— Мы с Леонидом едем в портерную, разговаривать с наследником и с обслугой. Тут умышленное убийство с хитрой попыткой замести следы. За что утопили ярославца? Для столь сложной операции должны быть веские причины.

— Быть посему, — согласился Благово. — Шереметевский появится с минуты на минуту. Бери его в охапку и дуйте в Измайловский полк.

Покойный держал пивное заведение в доме Эйлер, в Четвертой роте. Портерная на правах трактира помещалась во дворе, в первом этаже флигеля. Осташков снимал квартиру этажом выше. В ней, помимо утопленника, были прописаны его сожительница Пелагея Кончикова и младший брат хозяина Иван. Когда сыщики явились на место, они первым делом допросили брата.

Иван Осташков оказался рыхлым парнем лет двадцати пяти, с глупым румяным лицом. В ходе короткого разговора стало ясно, что недалекий наследник сам не рад обрушившемуся на него счастью. Командовать портерной он не мог из-за нехватки умственных способностей. На вопрос сыщиков, что новый владелец собирается делать с пивной, Иван ответил:

— Продам.

— А что так? Мало доходу приносит?

— Так эта… буфетчик говорит, что да. Место, говорит, неудобное. Люди вот и не идут.

— А при старшем брате шли?

— Так эта… не знаю. Буфетчика надобно спросить, он лучше скажет.

— Кому хочешь продать? Покупатель уже есть?

Иван и тут сослался на буфетчика. Сыщики переглянулись — обоих посетила одна и та же догадка.

— Пошли к нему. Как зовут благодетеля?

— Он и взаправду тово… всю работу ведает. Без него как без рук. Я, признаться, в дело-то и не суюсь. Вот продаст Парамон Антонович заведение, положу деньги в ссудную кассу и заживу вольно.

— Это Парамон Антонович тебе такую перспективу обрисовал?

— Ага, — осклабился наследник. — Я тово… птиц люблю слушать. Особливо канареек. Как получу деньги, сразу пойду в гостиницу «Старая Рига» в Новом переулке. Там один немец торгует канареек из Андреасберга. Лучшие в мире! Куплю и наслаждение стану получать.

Сложное название иностранного города малохольный Иван выдал без запинки. Видимо, в птицах он действительно разбирался, а остальное его мало интересовало. Пока сыщики шли в портерную, он успел им рассказать, что покупатель уже найден и сулит дать три с половиной тысячи. На канареек хватит!

Шереметевский, услышав это, остановился и ухватил Осташкова за грудки:

— Три с половиной за весь трактир? А не мало?

Тот захлопал бараньими глазами:

— Дядя Парамон говорит — больше никто не даст.

— Понятно.

Портерная на правах трактира оказалась никого не хуже. Просторный общий зал, чистая половина, скатерти на столах и оркестрион в углу. В третьей комнате какие-то мастеровые катали шары. Посетителей, несмотря на ранний час, было много. Сыщики профессионально оценили публику и сошлись во мнении, что это не уголовный притон, куда ходят одни фартовые. Среди любителей пива выделялись измайловцы, притом не только унтера, но даже и рядовые. Очевидно, близость казарм гвардейского полка давала заведению дополнительный оборот.

Буфетная стойка предлагала посетителям моченый горох, каленые яйца, печенку, сушки и пироги с визигой, нарезанные фунтовыми порциями. Буфетчик, лишь только увидев сыщиков, тут же налил им по кружке баварского и пододвинул пироги. Лицо его приняло неприятно-угодливое выражение. По всему следовало, что дядя Парамон — продувная бестия.

— Угощайтесь, гости дорогие! А водочки не плеснуть? Все за счет заведения!

Шереметевский заговорил с ним умышленно грубо:

— Паспорт покажи, спиногрыз.

— Вот, извольте. Прописан как полагается. Господин пристав Первого участка Нарвской части штабс-капитан Зарницкий хорошо меня знают, не брезгуют заходить. Раз кушали даже с самим господином полицмейстером Второго отделения![92]

Фамилия у буфетчика была необычная — Недайхлеб.

— Из малороссов? — спросил Алексей, пролистывая паспорт.

— Так точно, из Немирова родом. Запасный ефрейтор.

Лыков подмигнул товарищу. Ярославцы в Петербурге славились взаимовыручкой. Не то чтобы все друг другу помогали, но люди из одной деревни и даже волости считались земляками и водили промеж себя доброе знакомство. А тут прощелыга из Немирова. Это было необычно и требовало разбирательства.

— Как случилось-то с вашим хозяином? — продолжил расспросы Алексей. — Сильно горюете?

— Сильно, — смахнул с глаза несуществующую слезу Парамон Антонович. Он нравился Лыкову все меньше и меньше. Лет пятидесяти, с бегающими глазами, весь фальшивый, как свинцовый рубль, крытый оловом.

— Что думаете делать?

— Продаваться надо, — приторно вздохнул Недайхлеб.

— Ты, говорят, уже и покупателя нашел?

— А куда деваться? — вскинулся буфетчик. — Архип Дорофеич сильный хозяин был, дело в кулаке держал. А Иван другой, он канареек слушает. Добрая душа. Слишком добрая для нашего злого города. Пропадем мы с таким, ежели что…

— И кто покупатель? — вынул блокнот коллежский секретарь.

— Снежинский Аполлинарий Лукич, личный почетный гражданин, торговец яичным товаром.

— Готов приобрести пивную за три с половиной тысячи рублей? — нажал Леонид. — А не дешево?

— Долги на нас, в две тысячи без малого. Архип Дорофеич музыкальную машину купил, биллиард обновил. Да мяснику давно не плочено. Хорошо, что тело нашли! А то объявили бы Архип Дорофеича без вести пропавшим, и конец заведению. Промысловое свидетельство только до конца года, а тут пять лет ждать…[93] Аренду побоку, всех нас на улицу. Хорошо…

Лыков понял, что с наскока этого малого не взять, нужно проверять его через агентурное осведомление. И приказал Ивану:

— Веди сюда сожительницу брата, Кончикову.

Недайхлеб сразу насторожился:

— Чего взять с глупой бабы? Вы лучше меня послушайте.

Но коллежский асессор толкнул наследника в плечо:

— Бегом, одна нога здесь, другая там!

Пока Осташков ходил за Пелагеей, сыщики расспрашивали буфетчика насчет посетителей. Тот отвечал толково, со знанием дела. Портерная стоит во дворе, а не на красной линии, из-за этого многие проходят мимо. И вывеска не очень помогает. Но Архипу Дорофеевичу удалось нанять хорошего повара. Поэтому в чистой половине столуются офицеры-измайловцы, а также преподаватели расположенных по соседству Технологического института и Константиновского военного училища. Опять же, пиво у них всегда свежее, и шары можно покатать.

— Я сам много занимаюсь солдатиками, — уточнил Недайхлеб. — Полк рядом, и не все служивые нищеброды. Кому-то родители присылают, а еще солдатские артели зарабатывают и потом к нам приходят. Мы их встречаем ласково, вот и полюбились. Так-то нижним чинам в пивные ходить запрещено. Однако к нам их командиры отпускают, потому — репутация!

Рассказывая о своем занятии, буфетчик преобразился и сделался похож на приличного человека. Не поспешил ли я с выводами, подумал Алексей. Но тут Иван привел сожительницу покойного, и стало ясно, что женщина сильно запугана. Поэтому Лыков мгновенно принял решение:

— Поедешь, Пелагея, со мной.

— Куда с вами? — втянула голову в плечи женщина.

— В Департамент полиции.

— Ой! За какую такую провинность, ваше благородие?

— Допрошу тебя как свидетеля и отпущу. Не бойся, все будет хорошо.

Лыков кивнул Шереметевскому:

— Господин коллежский секретарь, вы поговорите с поваром и прислугой, а я поехал на Фонтанку.

Он повернулся к двери и увидел в зеркало, как Недайхлеб украдкой показал бабе кулак. Понятно…

Алексей привез свидетельницу на службу и провел в свой маленький кабинетик окнами на внутреннюю тюрьму.

— Садись. Чаю хочешь?

Та растерялась:

— Давайте уж сразу… В чем я провинилась, что меня в полицию?

— Кто тебя так запугал? — ответил вопросом на вопрос сыщик.

— Про вас всякое говорят.

— Давай не про нас, а про тебя. Как дальше жить думаешь, Пелагея? Сожителя твоего схоронили.

Услышав такое, баба сразу разрыдалась. Плакала она минут пять, пока коллежский асессор не принес ей воды. Вытерев платком мокрое лицо, Кончикова грустно сказала:

— Не знаю, ваше благородие…

— Высокоблагородие, — поправил ее хозяин кабинета.

— …Архип меня баловал, за жену держал. По правде сказать, была у него венчанная, в Патыпкиной деревне. Но два года назад преставилась, и он стал вдовый. Жили мы дружно. Деток он не хотел, говорил, что ему Ивана хватает. Тот умом как младенец… А теперь не знаю, что будет. В заведении все решает Парамон Антоныч. При хозяине он тоже имел силу… пользы от него много, особенно насчет солдат. А теперь вовсе стал главным, слова ему поперек не скажи. Эх…

— Он тебя выгоняет, что ли? — участливо спросил Алексей.

— Пока нет. В самой-то пивной женскую прислугу держать запрещается. Только в доме… Недайхлеб говорит, в кухарки могу пойти к владельцу или по дому убираться. Но это пока так. А потом я ему на что?

— «Пока» долго не протянется, Пелагея. Сожитель твой не просто в канале утонул. Его туда уже мертвого бросили. Убили и бросили.

Баба вскрикнула:

— Что вы говорите? А околоточный нам сказал, что несчастный случай по пьяному делу! То-то я…

На этих словах Кончикова прикусила язык и замолчала.

— О чем ты? Говори как на духу, что сейчас на ум пришло!

— Это, ваше высокоблагородие, бабская глупость и ничего другого. Вы лучше у Парамона Антоныча спросите, он лучше меня рассудит.

Алексей вперил в свидетельницу строгий взгляд и добавил в голосе суровости:

— Крутишь? И не стыдно тебе, христианке? Твоего сожителя, почти что супруга, лютой смертью казнили. А ты покрываешь? А ну говори, как есть, иначе в тюрьме сгною! Пойдешь под суд как укрывательница. Пять лет каторги!

Баба окончательно смешалась. Лыков не собирался останавливаться:

— Если боишься Недайхлеба, то зря. Я его арестую и склоню к признанию, все улики против него говорят. Он ведь решил завладеть заведением? Через подставного покупателя. А Осташков продавать не хотел. Верно?

Эта догадка пришла в голову сыщику еще в Четвертой роте, и сейчас он высказал ее вслух. Пелагея молчала.

— Ну? Не бойся, из тюрьмы Парамон тебе уже ничего не сделает.

— Так другие сделают! — всхлипнула женщина. — Нет, ничего я не знаю, отпустите меня домой.

— Домой? Да это не твой дом. Ты там жила на птичьих правах. А теперь на улицу пойдешь. Эти же душегубы при портерной останутся. Еще христианка…

Тут баба всхлипнула и вдруг стала говорить.

По ее словам, Осташков действительно не собирался продавать заведение. Более того, даже хотел прикупить новое. Вторую портерную, которая располагалась где-то на Песках. Он ездил туда смотреть, приценивался и склонялся к покупке. Идея его была послать в новоприобретенное заведение Недайхлеба, а здесь встать за прилавок самому. Это очень не нравилось буфетчику, который мнил себя умнее и оборотистее хозяина. Парамон спорил с Архипом и утверждал, что новая портерная потребует большого отвлечения капиталов. Она окупит себя через годы, если вообще будет приносить доход. Наконец буфетчик предложил хозяину лично переехать на Пески, а это заведение продать его приятелю, торговцу яичным товаром. Но тот не согласился, более того, окончательно решился на покупку. За день до смерти Осташков взял из конторы почти все свои свободные деньги — восемь тысяч рублей серебром — и поехал торговаться.

— Где Архип Дорофеевич держал капиталы? — спросил Алексей.

— У Копаныгина, в доме Ремесленной управы.

Сыщик записал. Он вспомнил, что уже слышал эту фамилию. В газетах ему попадалось объявление: лица, желающие занять или поместить капиталы, найдут в конторе «Е. Копаныгин» выгодные предложения. Заявления могут быть принимаемы и при полном инкогнито, в коих адреса и фамилии заменены литерой. Объявление показывало, что финансист готов был иметь дело и с теми, кто скрывал происхождение своих средств, то есть с жуликами. Требовалось разобраться с этим.

— А где теперь восемь тысяч? Что-то я не помню, чтобы в полицейском рапорте упоминались такие большие деньги. В бумажнике нашли тридцать семь рублей, и все.

Пелагея аж одеревенела. Потом сказала тихо-тихо:

— Пропали деньги. Буфетчик, когда мы с Иваном к нему пришли, сказал: не иначе полиция прикарманила.

— И вы так и решили смолчать?

— А что скажешь? Иван малохольный, я никто. Парамон Антонович говорил, что, может быть, тыщи те отданы продавцу портерной, что на Песках. Он-де пойдет и станет требовать.

— Сходил?

— Сходил. А хозяин от всего отказывается: денег он не брал и заведение не продал, не сошлись они в цене. И Архип Дорофеич ушел от него на своих ногах, с деньгами в карманах.

— Так куда же делись восемь тысяч на серебро? — воскликнул Лыков.

Баба развела руками:

— Не моего ума дело. Недайхлеб объявил Ивану, что капиталы пропали, полицию извещать — только себе вредить, и надо заведение продавать. Иначе не прокормимся.

Алексей задал сожительнице убитого самый важный вопрос:

— Осташков, когда ушел с деньгами торговать вторую пивную, взял с собой буфетчика?

— Нет. Должен же кто-то за стойкой крутиться.

— Но буфетчик знал, у кого его хозяин торгует портерную?

— Да, они раз или два вместе туда ходили.

— А кто же в эти разы оставался за стойкой?

— Они по утрам ходили, когда торговать пивом еще запрещено.

— Но ты не знаешь ни адреса, ни фамилии владельца? — допытывался сыщик.

— Нет, меня не посвящали. Кто я такая? Глупая баба, бесправная нахлебница. Эх, куда теперь идти? Пятый десяток, накоплений нет, а здоровье уже как у старухи…

Лыков подумал-подумал и предложил:

— Помоги мне уличить буфетчика, и все наладится. Я укатаю Недайхлеба на Сахалин, а ты останешься при Иване. Чай, не съест он тебя. Пусть канареек слушает, а ты хозяйство будешь вести. Место у вас прикормленное, люди продолжат к вам ходить. На жизнь хватит.

Впервые на лице Пелагеи появилось осмысленное выражение:

— А… в чем вы уличите Парамона Антоныча?

— Думаю я, что он за всем стоит, — рубанул сыщик.

— За чем за всем?

— За несчастьем, что произошло с твоим сожителем. Погляди, как у него сейчас все хорошо: хозяина нет в живых, его наследником можно вертеть как куклой, и доходное заведение в руках. Вы ведь там водку тайно разливаете, верно?

— Как же без этого? — всплеснула руками баба. — Иначе кто к нам придет? В другую портерную устремятся.

— Вот! Продаст он сейчас сам себе заведение через подставного яичного торговца за треть цены. И заживет кум королю. А ты на улицу вылетишь под старость лет. Разве это справедливо?

Баба надолго задумалась. Сыщик подождал минуту, потом приказал:

— Расскажи про все подозрительное.

— Но ведь не сам же Парамон Антоныч сожителя моего убил?

— Нет, он в это время за стойкой крутился. Инобытие[94] себе делал. А убивали нанятые им лихие люди. Думаю, те восемь тысяч и пошли в уплату их услуг.

— Ой ты господи! А как они это проделали?

— Ты грамотная, Пелагея?

— Кое-как разбираю.

— На-ка тогда почитай.

Лыков протянул женщине заключение Менделеева и Зиммера:

— Там вначале всякие иностранные слова, ты туда не гляди. Зри сразу в конец.

Целых двадцать минут Пелагея разбирала текст и пыталась понять его смысл. Алексей сердился и пробовал объяснить. В заключение он пересказал все своими словами, в подтверждение указывая пальцем на нужную строку:

— Архипа Дорофеича утопили где-то в притоне, куда заманили и напоили. Не в реке или канале, а прямо на дому. В ушате, или в какой кадушке, или в большом тазу. Для этого потребовалась целая шайка, человек пять, если не шесть. Держали за руки и за ноги и погружали голову в воду, пока он не захлебнулся до смерти. А потом, дождавшись темноты, отвезли и бросили в Крюков канал. Но просчитались! Мы, Департамент полиции, не поверили заключению врача градоначальства о том, что покойный сам упал в канал и нахлебался воды. Наняли ученых, и они доказали — что? Что вода у него в легких из водопровода! Она разная, понимаешь? В канале одна, в трубе другая.

— В чем же она разная? — никак не могла понять женщина. — Вода — она и есть вода.

— Те, кто убивал твоего сожителя, тоже так думали. По весне полиция находит в каналах и Неве множество утопленников. И списывает их всех на несчастный случай. На это и был расчет убийц. Парамон, думаю, выступил наводчиком. Подсказал им, когда и куда пойдет жертва с большой суммой в кармане. Те облебастрили дело, восемь тысяч взяли себе за работу, а Недайхлеб получил что хотел. Заведение, в котором новый хозяин без мозгов и, значит, у него в руках. Вот только как они заманили Осташкова в притон? Он сильно доверчивый был?

Сожительница ответила:

— Архип Дорофеич? Ни-ни. Осторожный. Тем более с такими средствами в кармане.

— Значит, в пчельник он пойти не мог?

— В какой пчельник?

— Ну, дурной трактир, где его поджидала шайка убийц.

— Не, не мог. Только к кому знакомому. Думаю, на Пески он шел и только туда, в тую, значит, портерную, и мог зайти.

— Или к нотариусу, оформить сделку, — добавил сыщик. — А нотариусы разные бывают… А третий случай — сел на извозчика, ведь до Песков изрядно. Ну а дальше что-то с ним произошло, оказался твой сожитель на чужой квартире, в притоне, где кричи не кричи, никто к тебе на помощь не придет…

На этих словах Пелагею опять затрясло, и Алексей долго отпаивал ее чаем. Расстались они как два заговорщика, имеющие общего противника.

— Следи за всем, слушай и запоминай. Увидишь что подозрительное — бегом сюда, на Фонтанку, шестнадцать. Спросишь меня — коллежского асессора Лыкова. Парамон будет допытываться, о чем мы с тобой так долго гутарили. Скажешь, что я подозреваю покойника в денежных махинациях и спрашивал про контору Копаныгина, а еще про то, как вы торгуете крепкими напитками в обход патента. Насчет заключения про воду в легких Архипа, что я давал тебе читать, — ни слова. И про пивную на Песках, про восемь тысяч рублей — тоже. Ни гугу! Поняла?

— Поняла, ваше высокоблагородие. Только Парамон хитрый очень. А я простодушна. Поймает он меня на вранье — плохо станется.

— А ты сама хитри, прикинься дурехой-немогузнайкой. От тебя сейчас все твое будущее зависит. Или по миру пойдешь на пятом десятке, или приживешься в Четвертой роте. С Иваном-то у тебя как?

Баба сконфузилась:

— Вчерась лапать полез.

— Ну и хорошо! Без Парамона ты главной станешь. Повар у вас еще, говорят, толковый. Справитесь, а хозяин пусть канареек слушает.

Кончикова ушла, а Лыков направился к Павлу Афанасьевичу. И обнаружил там Шереметевского. Тот горячо излагал что-то действительному статскому советнику.

— Во, и Алексей явился, как раз вовремя! — обрадовался секретарь совместной комиссии. — Послушай, что я нарыл.

— Хочешь, угадаю? — перебил его коллежский асессор. — Подозрения падают на Парамона Недайхлеба. Он вел свою игру и хотел прибрать доходное заведение к рукам. А хозяин этому противился, даже собирался отослать его на Пески. Ну и в результате утоп… в ушате водопроводной воды.

— Ты пришел к такому же выводу, что и я? Значит, есть тому причины.

Благово потребовал от обоих дать полный отчет, с наблюдениями и выводами. Леонид сообщил, что имел доверительный разговор с поваром, ярославским крестьянином Афанасием Машинистовым. Они с хозяином были из одной волости, считай что земляки. И готовил мужчина хорошо, даже профессора Технологического института ходили в портерную на его стряпню. Машинистов отозвался о буфетчике как о человеке очень для дела полезном, умеющем принять посетителей. Но при этом Парамон был завистлив и подворовывал из кассы. Время от времени Архип Осташков ловил его за руку и грозил выгнать. Но не выгонял. Однажды после очередного скандала он сказал повару: черта с два такого выгонишь. Парамошка с особенными людьми знается, которые голову отвинтят. Лучше его не трогать, опять же, польза от буфетчика большая…

Шереметевский вцепился в эти слова и спросил, ходили ли эти особенные люди в заведение. Но повар отделался незнанием. Сам-де он в залах не появляется, его место на кухне. Тогда Леонид допросил старшего полового Василия Медведкина. Тоже, кстати, выходца из Панфиловской волости. Тот все озирался, не идет ли мимо буфетчик. Нехотя, многое недоговаривая, Медведкин сообщил, что несколько раз по приказанию Парамона Антоновича обслуживал хмурого крепыша с больными слезящимися глазами. Буфетчик сказал, что это бывший его фельдфебель, и обращался к мужику с угодливостью. Фамилия важного посетителя была Гнусов, и от него тянуло чем-то нехорошим. Как есть фартовый, и не из рядовых… А самое интересное, что этот Гнусов однажды оговорился и назвал Недайхлеба Акинфеем! Вот такие дела. А после похорон старого хозяина буфетчик забрал всю власть в портерной в свои руки. Прислуга ходит теперь перед ним на полусогнутых и боится слово лишнее сказать.

Следом за Шереметевским сделал доклад и Лыков. Его выводы были более радикальны. Он прямо обвинил Недайхлеба в подготовке убийства хозяина. Цель очевидна — завладеть портерной. Недалекий Иван уступит ее за копейки и побежит в гостиницу «Старая Рига» за птичками.

— Видимо, план был утопить прежнего хозяина так, чтобы тела не нашли. В этом случае младший его брат не может вступить в права наследства в течение пяти лет, пока старший числится пропавшим без вести. Портерную ликвидируют, на освободившееся помещение владелец флигеля ищет другого арендатора. А тут буфетчик! Хитрый, прожженный, лицо примелькалось. Он открывает заведение под своей вывеской на прежнем, прикормленном месте. Берет тот же самый штат, но уже как хозяин. Повар, биллиард, половые — все знакомое. Старые посетители начнут туда ходить, как и раньше ходили. Расходы в этом случае у Недайхлеба минимальные: мебель, посуда, новая вывеска… В тысячу рублей вполне можно уложиться, если брать все подержанное и в рассрочку. И готово: он хозяин портерной, которая обошлась ему в копейки. Наследников нет, делиться ни с кем не надо.

Лыков перевел дух и продолжил:

— Однако тело быстро нашли. Пришлось буфетчику действовать по запасному плану. Пока я в пасхальную неделю ловил карманников, он привел фиктивного покупателя, торговца яйцами. И предложил Ивану за портерную три с половиной тысячи. Убедил, что больше никто не даст, а на канареек ему этого хватит. Через два месяца Иван вступил бы в права наследства — и тю-тю заведение. Никто бы и не хватился, если бы Павел Афанасьевич не влез в это дознание.

— Но как они заманили осторожного кабатчика в притон? — уловил самое слабое место в логике помощника Благово. — Имея на руках большие деньги, вряд ли Архип Осташков проявил легкомыслие.

— Пока не знаю, Павел Афанасьевич. Надо бы спросить у Парамоши, какое заведение торговал его покойный хозяин на Песках. Следы ведут туда. Деньги нужны были для покупки второй портерной.

Но вице-директор покачал головой:

— Когда родственникам не выдали тело покойного в срок, Недайхлеб насторожился. Он понял, что полиция заподозрила неладное. У мошенника было время, и он подготовился. Если мы сейчас спросим насчет той покупки, уверен, все окажется шито-крыто. Вот хозяин с Песков, он выучил свою речь наизусть и отбарабанит нам. Если мы имеем дело с преступным замыслом, допускаю, что Архипа заманили по-хитрому. Подобрали место якобы на продажу, заставили взять из конторы деньги, а взаправду сделку никто проводить не собирался. И если мы найдем этого ухаря, он скажет нам, не моргнув глазом: да, хотел продать. Вел разговоры, люди ходили, приценивались. И этот был, с Четвертой роты. Но я передумал и в день смерти Осташкова его не видел. К кому он там шел с восемью тысячами, понятия не имею. Что нам даст такой ход?

— Но ведь там, скорее всего, купца и утопили, — предположил Шереметевский. — Заманили и кончили.

— Почему именно там? — возразил Лыков. — Пески относятся к Рождественской части, где больше всего колодцев. Аж целых восемьсот! Тогда вода в легких у покойника была бы не из Большой Невы. Место, где убили Осташкова, или в Литейной части, или Московской, или Спасской. Мы можем никогда его не найти.

— Надо навести справки о буфетчике, — выдвинул новую идею Леонид. — Расспросить околоточного, помощника пристава, самого пристава. Узнать, что за человек и нет ли за ним подозрительных связей.

— Опять возражаю, — поднял руку Благово. — Спросить у штабс-капитана Зарницкого? А то вы не знаете, что это за личность. Осташков владел портерной на правах трактира. То есть мог угощать горячими блюдами, но без продажи крепких питий. На самом деле у него открыто подавали водку, полиция знала и покрывала. И что скажет тебе про буфетчика околоточный? А пристав-мздоимец?

— Что же нам делать? — обиделся чиновник градоначальства. Департаментские ответили хором, будто сговорились:

— Агентурное освещение!

Лыков тут же развил мысль:

— Если спрашивать о портерной в Четвертой роте, то у вашего надзирателя. Кто в сыскной отвечает за район?

— Не имеющий чина Рогинский.

— Толковый?

— Вроде не дурак. Третий год на районе, должен быть в курсе всех тамошних дел.

— Леонид, поговори с ним. Нет ли замечаний к Парамону Недайхлебу? Почему его назвали однажды Акинфеем? Еще возьми на себя поиск того заведения на Песках, которое хотел приобрести покойный кабатчик.

Шереметевский гоготнул:

— Все я да я, а ты, Леха, чем займешься?

— Этим якобы фельдфебелем. Я тут кое-что вспомнил.

Благово, долго молчавший, улыбнулся:

— Наконец-то. Догадался-таки?

— Точно так, Павел Афанасьевич. Слезящиеся глаза — особая примета Мишайкина.

Чиновник градоначальства замер, как громом пораженный:

— Мишайкин? Кличка Туз? «Иван» в розыске, о поимке которого есть Высочайшее повеление?

Терентий Мишайкин, крестьянин Лужского уезда, удостоился небывалой для фартового чести. После побега с каторги и убийства полицмейстера Читы о злодее доложили лично государю Александру Александровичу. Тот распорядился поймать негодяя и предать военному суду в обход правил. Однако вот уже третий год его повеление оставалось неисполненным.

— Неужто он здесь, в Петербурге? — не поверил коллежский секретарь. — Имея такой ярлык на лбу? Дурак он после этого!

— Мишайкин далеко не дурак, — возразил вице-директор. — И уловка, что мы разоблачили, как раз в его стиле. Вспомним, как он начинал.

— Как? — заинтересовалась молодежь.

— Девять лет назад лужский крестьянин приехал в столицу и очень быстро прибился к фартовым. Оказалось, что у простого с виду мужика имеются способности. Криминальные, разумеется.

Благово порылся на столе и выложил перед собой очередную бумагу. Лыков подивился — откуда? Шеф перехватил его взгляд:

— Я уже второй день размышляю насчет Туза. Стиль похож.

— То есть?

— Господа, вдумайтесь. Отличительной чертой Терентия всегда было желание спрятать труп. Умный ход! Многие преступники понимают выгоду, но избавиться от тела так, чтобы не осталось следов, очень сложно. Чаще всего его пытаются сжечь. Летом это почти невозможно, да и зимой представляет трудности.

— Какие? — не поверил Шереметевский. — Сунул в печь, обложил дровами и топи целый день. К вечеру одна зола останется.

— Для сжигания тела взрослого человека нужно более двух саженей дров, — терпеливо стал пояснять Благово. — Разрушение и кальцинирование костей скелета — долгое дело. В течение суток в помещении будет стоять резкий запах жженого мяса. И слышаться сильный треск — как бы маленькие взрывы пара, образующегося из воды в тканях.

Леонид с Алексеем ошарашенно молчали. А вице-директор продолжил:

— В тысяча восемьсот семьдесят шестом году Мишайкин сколотил банду и начал грабить и убивать в окрестностях Большой Митрофаньевской дороги. Сначала по неопытности он бросал тела в кустах. Полиция немедленно взялась за живоглотов и быстро всех переловила. Атаман тогда впервые проявил качества вождя. Он запугал подчиненных, и показания на него никто не дал. А через месяц Терентий вообще сбежал из следственного корпуса. Как — до сих пор непонятно. Видимо, подкупил надзирателей. Сменив имя, отсидевшись около года, он поселился на Горячем поле и переменил тактику. А именно стал сжигать тела жертв, чтобы не злить полицию. Доподлинно известно о двух таких случаях. Второй оказался для него неудачным: соседи заподозрили неладное, как раз из-за треска водяных взрывов и резкого запаха, и сообщили в участок. Мишайкина взяли с поличным, судили и отправили в Нерчинск на пятнадцатилетний срок. Откуда он два года назад сбежал, пробрался в Читу, убил там полицмейстера выстрелом из ружья в окно спальни и исчез. С тех пор об атамане ни слуху ни духу.

— А зачем Терентий застрелил полицмейстера? — не понял Шереметевский. — Висельное дело!

Лыков, год назад вернувшийся из Нерчинского каторжного района[95] и хорошо помнивший эту историю, пояснил:

— Войсковой старшина Чупров до перевода в Читу был смотрителем Алгачинской тюрьмы. И приказал за какую-то провинность выпороть каторжанина Мишайкина. Тот публично пообещал отомстить.

— Ишь какая амбиция… — подивился Леонид.

— Вот с таким негодяем мы, видимо, имеем дело, — продолжил Благово. — Я вспомнил о нем сразу, как только выяснилось, что убийцы замели свой грех. А именно подделали утопление, а не просто зарезали Осташкова и бросили в переулке. Умный атаман сделал выводы из прежней истории. И решил не жечь тело, а кинуть в канал. Зная, что каждую весну их оттуда вылавливают десятками и объявляют жертвами несчастных случаев.

— Но перебраться в Петербург, притом что о тебе есть Высочайшее повеление… — усомнился Шереметевский. — Для такого вывода, Павел Афанасьевич, у нас недостаточно фактов. Догадка еще не факт. Мало ли хитрых бандитов? Любой «иван» мог до такого додуматься.

— Согласен, — отозвался действительный статский советник. — И потому зарядил агентуру, дал задание пошуровать в столице.

— Какую агентуру?

— Мою личную.

Секретарь смешанной комиссии прикусил язык. Личная агентура Благово была предметом зависти сыскной полиции градоначальства. Прослужив в Петербурге неполных три года, Павел Афанасьевич сумел собрать вокруг себя два десятка отборных капорников. Люди были из разных слоев общества, от маклера темной биллиардной до управляющего малым двором Великого князя. И сведения они поставляли такие, что делали вице-директора самым осведомленным человеком в Петербурге. Понимая, что век его недолог, в последнее время тот стал передавать агентуру на связь Лыкову.

— Кто такой Прохор Левков, пояснять не надо? — саркастически спросил у Леонида Павел Афанасьевич.

Тот уверенно ответил:

— Новый «иван иванович», атаман питерских мазуриков.

— Пока еще не атаман, только готовится, — поправил друга Алексей.

— Ну, тех, что между Невой и Обводным, он уже под себя подмял.

— А Горячее поле, острова, Петербургскую сторону и Охту — нет.

— Дети, не спорьте, — снисходительно прервал низших в чине вице-директор. — Пока еще Прохор и впрямь не король преступного мира, не «иван иваныч», а просто «иван». И до Лобова ему далеко. Но шансы у парня есть.

Осенью прошлого года по секретному приказанию государя военная разведка расправилась с Анисимом Петровичем Лобовым. Человек выдающихся качеств, он вышел из простых бандитов в «иваны иванычи» и возглавил столичных фартовых. Весной до полиции дошли слухи, что те решили выбрать себе нового вождя взамен выбывшего. Между крупными уголовными деятелями началась борьба за корону. Больше всех преуспел в этом Прохор Левков по кличке Отпетый. Его действительно отпели, когда после тяжелого ранения на турецкой войне солдат умирал в госпитале. Но парень выжил и стал бандитом, затем лихим «иваном». Благово удалось внедрить в его окружение своего осведомителя. Левкова специально не арестовывали, чтобы выявить побольше злодеев. Придет время, и бандита упакуют, но покуда нехай погуляет.

— В Вербное воскресенье к Отпетому пришел гость, — сообщил Павел Афанасьевич. — Корпусный, вполне заурядный, но к нему отнеслись с большим почтением. Гость потолковал с «иваном» четверть часа и ушел. Мой человек спросил у сведущих людей: что за птица? А ему ответили: это такая птица, что тебе знать не положено, зато сам царь об нем ведает! Глаза у крепыша слезились.

— Мишайкин!

— Он. Левков ведет переговоры с авторитетными уголовными, собирает союзников, чтобы провозгласили его «иваном иванычем». Вот и Туза позвал. Здесь он, в столице.

Новость все расставляла на свои места. Ай да Благово! Сидя на стуле, уже вычислил убийцу. Впрочем, вице-директор и раньше отличался прозорливостью, чего нельзя было сказать о его помощнике. Лыкову еще расти и расти до учителя… Сумеет ли? Успеет ли?

Павел Афанасьевич продолжил. Он говорил серьезно, обдумывая каждое слово:

— По улицам столицы ходит умный и опасный преступник. Заметьте: и в портерную, и в гости к Отпетому он явился один, хотя «иваны» любят шляться со свитой. А этот понимает, что тем самым привлечет к себе лишнее внимание. Хотя при нем целая шайка. Сколько надо иметь помощников, чтобы насильно утопить в тазу взрослого крепкого мужчину? Минимум троих, а лучше четверых. Плюс извозчик. И нам надо эту сволочь поймать. Как?

Благово обвел глазами молодых сыщиков, дожидаясь от них ответа. Первым откликнулся Шереметевский:

— Он или на Горячем поле, или в Вяземской лавре. Иначе где еще спрячешь пятерых?

— Зимой в поле неуютно, — осторожно возразил Лыков.

— Той зимы уж нет, Пасху отметили! — напомнил Леонид.

— Все равно холодно. Ломать тальянку[96] начнут только в мае. Даже если жить в какой берлоге с печкой, ее надо топить, дым выдаст.

— А Пироговская лавра в Малковом переулке?

— Больше подходит, и облав там меньше, чем в Вяземской лавре, — одобрил Алексей. — Но как узнать точно? Надо установить наблюдение за Недайхлебом. Он после нашего сегодняшнего разговора вынужден будет увидеться с Мишайкиным, предупредить, что приходила полиция. Я завербовал сожительницу покойного. Если поселить напротив пару филеров и свести их с Пелагеей, она сумеет быстро сообщить им нужное. А филеры сядут на хвост кабатчику, если тот куда двинется.

— Да он сию секунду и встречается с атаманом, — буркнул Павел Афанасьевич. — Пока мы языком болтаем… Леонид Алексеевич! На вас то, что предложил камер-юнкер Лыков: справки о Недайхлебе плюс поиск портерной на Песках. Проверьте в адресном столе всех с фамилией Гнусов, хотя вряд ли Мишайкин рискнет прописаться. Еще подумайте вот над чем: буфетчик хорошо ладит с посетителями из солдат, паспорт у него запасного ефрейтора. Видимо, он в самом деле проходил военную службу, но сейчас живет под чужим именем. Отчего?

— Дезертир, — предположил Лыков.

— Возможно. Имя мы знаем — Акинфей. Оно редкое, много ли таких среди дезертиров? Алексей, ступай-ка в Военное министерство, собери справки. Сколько лет нашему подозреваемому?

— Примерно сорок.

— Лезь в архивы. Барон Таубе тебе поможет.

— Ха! Баронище шпионит во Внутренней Монголии.

Благово полушутя стукнул по столу кулаком:

— Значит, сам справишься. Еще тебе задание. Завтра встреться с бабой и расспроси, уходил ли нынче вечером из портерной буфетчик. Лучше подловить ее, например, в церкви или в зеленной лавке.

— Понял.

— Леонид Алексеевич, на вас дополнительно филеры. Есть поблизости подходящее для них место?

— Через дом напротив меблированные комнаты.

— Поселите там двоих потолковее. Столоваться они будут в нашей портерной. Алексей, незаметно познакомь с топтунами Кончикову, пусть в случае чего действительно бежит к ним с сообщением. Все. За работу, юноши! Я буду думать, а вы — подтаскивать мне дровишки для размышлений.

Началась операция по обложению Недайхлеба. Утром следующего дня Лыков заскочил в Первый участок Нарвской части и поймал там пристава Зарницкого.

— Юзеф Янович, у меня к вам служебная надобность. Секретная!

— Обожаю секреты, Алексей Николаевич. Весь внимание.

— У вас в Четвертой роте утонул владелец портерной по фамилии Осташков.

— Знал его, приличный был купец. Повар там хорош! Мы даже раз с полицмейстером у них обедали. А что Осташков?

— Вы знаете, что он хотел прикупить еще одно заведение?

— Нет. Какое мне дело до таких мелочей? — стал вдруг раздражаться поляк.

— Сейчас начнется интересное, Юзеф Янович. В день своей смерти Архип Осташков взял из конторы Копаныгина восемь тысяч на серебро и пошел торговать новую портерную. А когда его нашли в Крюковом канале, денег при покойном не оказалось!

— О-ля-ля! — вскричал штабс-капитан. — Восемь тысяч серебром — большая сумма. И куда же она делась?

— Загадка, — картинно развел руками сыщик. — Думаю, дело было так: продавец оказался подставной, дядю заманили, налили в чай «малинки» — такой, знаете, дурман, — обчистили и бросили в бессознательном состоянии в канал. Деньги потом поделили.

— Может быть, может быть… — многозначительно пробормотал пристав. — Но что требуется от меня?

— Мы подозреваем буфетчика.

— Парамона Недайхлеба?

— Его самого. Темный он какой-то. А к хозяину стоял близко, должен был знать о том, что тот вышел из дому с большими деньгами.

— Но зачем Парамону убивать хозяина? Он там хорошо прижился, влиятельный человек, пользовался общим уважением.

Штабс-капитан осекся и посмотрел на гостя с подозрением:

— Алексей Николаевич, а чего это вдруг Департамент полиции занялся рядовым преступлением? Тут компетенция градоначальства.

— Второй секрет, Юзеф Янович, — таинственно понизил голос Алексей. — Плеве решил доставить легкие неприятности Грессеру. Что-то они там в очередной раз не поделили. И он провел через министра выборочную ревизию ваших дел. Как раз подвернулся утопленник с Четвертой роты.

— Вы предлагаете мне подкопать под генерала?!

— Господь с вами! Мы с Благово и сами не хотим ссориться с Петром Аполлоновичем. Паны дерутся, а у хлопцев потом будут чубы трещать? Павел Афанасьевич — умный человек. Он напишет заключение, такое, знаете, чтобы и нашим, и вашим. Совсем ничего не нарыть нельзя — обидится директор. Дайте нам какую-то мелочь, чтобы было чего скормить начальству. И так, чтобы самому не подставиться. Видите, я с вами откровенен. Мог и не прийти, и не сообщить, а начал с вас.

Пристав вскочил и начал ходить по кабинету, покусывая ус. Кто-то сунулся к нему из приемной, но Зарницкий крикнул:

— Я занят!!!

Через минуту он встал под лампой и угрюмо посмотрел на гостя:

— Что все-таки нужно от меня?

— Сущая мелочь. Дайте характеристику буфетчику. Есть ли за ним какие грехи?

— Водкой торгует, хотя патента на это у заведения нет.

— Уже кое-что, — повеселел коллежский асессор. — А другого чего нет? Не жалейте прохвоста, говорите как на духу. Вам зачтется в рапорте Благово.

Зарницкий подумал и добавил:

— Паспорт странный. Запасный ефрейтор Тринадцатого драгунского Каргопольского полка. А в кавалерии, я заметил, совсем не разбирается. Странно… Я спросил, а он ответил, что служил денщиком и лошадь видел только издали.

— В сыскную не сообщали? — насторожился Лыков. Но штабс-капитан сердито отмахнулся:

— Да ну их! Сыскной надзиратель Рогинский какой-то дупек[97]. Виноградов важничает. А у меня по должности пристава своих дел по горло.

— Благодарю вас, Юзеф Янович. Возможно, вы дали важную подсказку. Повторю, в рапорте вице-директора Департамента полиции Благово это будет указано. А вы сообщите, пожалуйста, приватно Петру Аполлоновичу, что под него ведут сапу, но Благово с Лыковым ему не враги.

— Сегодня же займусь этим. Спасибо, что предупредили.

Из участка сыщик отправился в меблированные комнаты «Ницца». Туда только что заселились два усача, серьезные и основательные. Прописались они как артельщики из Смоленска, по строительному делу. Приехали искать подряды на лето. С утра ребята уже сходили в портерную напротив, завели там разговор с буфетчиком: не надо ли кому дом возвести или церкву? Услуги посредника оплачиваются. Парамон обещал подумать. Через час он отлучился на пять минут, поставив за стойку Машинистова. Один из артельщиков незаметно проследил за ним и увидел, как тот нанял на Троицкой площади посыльного.

В два часа пополудни к портерной подъехал экипаж, и не какая-то там пыльная пролетка, а полуторная карета на дутиках[98]. С облучка соскочил разбитной малый с похмельным лицом. Он прошел внутрь, поманил пальцем Недайхлеба и опять сел за вожжи. Парамон шмыгнул в карету, и та быстро удалилась. Филеры не стали следить за ней, но запомнили номер. Через час экипаж вернулся, высадил буфетчика и двинулся в сторону Обводного канала.

К вечеру Благово получил два сообщения. В Петербурге оказались прописаны трое обывателей по фамилии Гнусов, но приметы их к Мишайкину не подходили. А вот каретный извозчик бляха № 82 Влас Тупейцын был фигурой интересной. Каретный извоз — дело особенное. Дрожки, линейки, пролетки и ландо рассчитаны на широкий спрос. В многолюдном городе они окупят себя быстрее. Закрытый громоздкий дормез, а именно на таком ездил Тупейцын, требовал соответствующих клиентов — людей и с деньгами, и с претензией. Тем не менее дела у парня шли хорошо. Подозрительно хорошо! День-два в неделю он вообще не выходил на заработки, а сидел в пивных. На какие капиталы?

Шереметевский оделся подобающе и отправился в закусочную лавку ночлежного приюта на Большой Садовой. Там он встретился со своим осведомителем и попал в цель с первого раза. Агент знал Власа, не раз пил с ним и дал парню подробную характеристику. Сначала, по его словам, Тупейцын служил у извозопромышленника Хрякова. Тянул лямку как все, лопал в меру. Жизнь была скудная. Как говорят в таких случаях «ваньки», лошадь кормить кормила, а выпивать не давала. Вдруг в начале года Влас рассчитался от Хрякова и вскоре появился на облучке старой, но добротной полуторной кареты. На вопрос, где взял деньги на такую роскошь, отвечал: дали взаймы, буду отрабатывать. И действительно, сперва Тупейцын трудился рьяно, с утра до ночи. Но очень скоро обленился и повадился ходить по пивным. Где требовал дорогие сорта и исправно за них расплачивался. А как же долги? Влас бубнил ерунду и отмахивался.

— Так что, ваше благородие, здесь нечисто, — резюмировал освед. — Кто-то его подкармливает. Может, вдовушку богатую завел?

— А по характеру Тупейцын каков? — спросил Шереметевский.

— По характеру он пустое место.

— А может Влас наняться к фартовым? К серьезным ребятам, которые людей режут? «Черным извозчиком», покойников возить до ближайшей проруби?

— Подручным при убийцах? — задумался освед. — Для этого надо становую жилу иметь крепкую. И Бога не бояться.

— Ну и?

— А может! Жадный Влас до легких денег. И жизнь праздную оченно любит. Может.

Коллежский секретарь поспешил на Фонтанку, 16. В дверях ему встретился Лыков, так и зашли вместе к вице-директору.

Сперва доложил свои новости чиновник градоначальства. Тупейцын подозрителен, надо взять его в проследку.

— Заметьте — полуторная карета! — со значением сказал он департаментским.

— Да, в ней удобнее всего возить покойников, — согласился Благово. — Я ждал от Мишайкина чего-то подобного. Полиция такие дорогие экипажи останавливает редко. Тем более дормез, он большой, есть куда спрятать тело. Думаю, мы нашли блатноги Туза. Молодцом, Леонид Алексеевич.

Он повернулся к помощнику:

— Теперь ты. Что в Военном министерстве?

— Пока не нашли, ищут, — ответил Алексей. — Дело небыстрое: отыскать дезертира многолетней давности. Но у меня есть догадка. Я сходил в архив Окружного суда, поднял следствие по Мишайкину от тысяча восемьсот семьдесят седьмого года. Того дела, когда он труп сжигал… И в числе пособников мелькнул Акинфей Дрожжин, он же Савельев.

— Так Дрожжин или Савельев? — раздраженно перебил помощника шеф.

— Акинфей из крестьян Лужского уезда, земляк атамана. Среди крестьянства часто так бывает: есть фамилия по паспорту, а есть деревенская кличка. И она порой прилепляется крепче фамилии.

— У меня в Чиргушах[99] тоже так было, я вспомнил. Продолжай. Думаешь, тот Акинфей и есть наш буфетчик?

— Да. Тогда становится понятна его связь с «иваном». Переменил фамилию, спрятался от властей и…

— Пошли запрос в волость. Это все?

— Нет, — спокойно ответил коллежский асессор. — Я допросил курьера, которого нанимал сегодня утром Парамон-Акинфей. И выяснил, что тот бегал с запиской от буфетчика…

Он сделал эффектную паузу и продолжил:

— …в Стеклянный городок.

— Куда-куда? — удивился вице-директор. — За Обводный канал? Далековато от Крюкова.

— Сами говорили, что Туз умный. Где живет — не гадит.

— Но где, где именно? Стеклянным городком называют всю местность от Обводного до села Смоленского. Замучимся искать.

Благово подошел к карте города, висевшей на стене, и стал показывать на ней прокуренным пальцем:

— Фаянсовая улица, Хрустальная, Глазурная, Глиняная… Стеклянный переулок…

— Курьер передал записку сторожу пивоваренного завода Ефимовича, что на Безымянной улице. Я навел справки: завод находится под арестом за долги хозяина. Пиво там давно не варят.

— Идеальное укрытие! — восхитился Павел Афанасьевич. — И впрямь не дурак наш противник. Поди его там сыщи. Какой-никакой, а завод. Сторож на воротах чужого не пустит. Если пяток человек там поселятся, это можно долго сохранять в тайне. И полиция не сунется прописку проверять.

Он хлопнул ладонью по столу:

— Все, ребята, вы попались. Осталось только взять, и желательно без кровопролития.

На этих словах вице-директор ткнул пальцем в помощника:

— Ну?

Тот ответил:

— Требуется разведка. А лезть наобум, против всей банды… Атаману терять нечего, ему светит военный суд.

Благово потер залысину:

— Пивной завод на окраине… Хм. Есть мыслишка. Алексей, ты давно не встречался с Силима-Самуйло? Он в каком сейчас состоянии?

Август Силима-Самуйло был одним из осведомителей Павла Афанасьевича. Несмотря на громкую фамилию, он вел босяцкий образ жизни, крепко выпивал и посиживал иной раз в арестном доме. Выйдя из запоя, Август превращался во вполне приличного человека. Месяца на два-три.

Вице-директор изложил членам смешанной дознавательской комиссии свои соображения. Те одобрили.

Утром, когда отзвучали гудки казенного стекольного завода, в ворота пивоваренного заведения громко постучали. Сторож, сердитый с похмелья, открыл калитку и вышел наружу.

— Здорово, Степан, — приветствовал его мужик в драном чекмене с темно-синей выпушкой.

— Август? — удивился тот. — А наряд свой где раздобыл?

— А там… — Гость кивнул через плечо в сторону казарм лейб-гвардии Казачьего полка.

— Не холодно так-то?

— Цыган шубу продал! Ты глянь, что у меня есть. Купи. Уступлю за рупь.

Босяк вынул жестянку с надписью.

— Чего это? — удивился сторож.

— Железные драже доктора Рабюто от девичьей немочи. Я пробовал — вкусные. Подарили добрые люди.

— Какой-какой немочи? Глупая твоя голова. Я ею не страдаю. А вот похмельем — еще как. Нет ли у тебя от него средства? Которое, знаешь, булькает так: буль-буль…

— С собой нет, но можно заработать, — ответил гость. — Вместе.

— Дык… а каким образом?

— Во, смотри.

Голодранец вынул из другого кармана пустую бутылку.

— Это называется сальваторская полушампанка. Видал такие раньше?

— Чё?

— Пивная бутылка завода «Гамбринус» к пиву «сальватор». Они принимают такие по четыре копейки штука.

— А где это? — оживился сторож.

— Пятая линия Васильевского острова. Далёко…

— Далёко. И что?

Август оглянулся — нет ли кого вокруг — и зашептал:

— У тебя ведь тоже завод. Тоже пиво варил. А теперь не варит. Не осталось ли, брат, там таких бутылочек? Дай их мне, я свезу на Василий, барыши пополам. А?

— Постой здесь, — приказал Степан и запер калитку изнутри. Босяк принялся ждать. С реки тянуло сыростью и холодом. Замерзнув, Силима-Самуйло вынул сороковку и опростал ее прямо из горла.

Наконец сторож снова открыл калитку и махнул рукой:

— Заходи.

— Что, есть сальваторки? Я как чувствовал.

Степан отвел напарника в дальний сарай и кивнул:

— Здесь они. Только считать будешь вслух! Меня, брат, не обмишуришь.

Через час босяк выкатил за ворота большую тележку, доверху груженную полушампанками.

— Бывай! — кивнул он сторожу. — Тут на восемь рублей. Четыре твои. К вечеру жди, раньше не успею. Закуска какая имеется?

— Хлеб да луковица.

— Я сала куплю. Ладно ли?

— Ладно.

Босяк удалился в сторону Глухого озера. Степан стоял в калитке и глядел ему вслед, когда сзади его окликнули:

— Это что был за гусь?

Крепыш со слезящимися глазами подошел неслышно.

— Да Август, а фамилию не выговоришь, язык сломаешь. Белая кость, барчук. Но, вишь, пьет сильно. Однако мозга у него варит. Надумал бутылки пивные сдать, которые в складу валяются. На восемь рублей! Половина моя.

— Степан, я тебе мало плачу? Ты зачем постороннего человека пустил в завод? Запрещено же.

Сторож растерялся:

— Дык… четыре рубля… И делать ничего не надо. А хозяин старый не хватится, ему сейчас не до бутылок.

— А вдруг твой барчук полицией подосланный?

Степан задумался, но быстро повеселел:

— Не, не могёт быть. Я с ним в арестном доме сидел, с Августом. Лакоголик он, каких свет не знает. Таких в капорники не берут.

Между тем на Обводном Самуйлу перехватили сыскные, усадили в пролетку и повезли к Благово. Один агент остался при тележке и, пыхтя, покатил ее на «Гамбринус». Иначе Август ни за что не соглашался…

В кабинете вице-директора, дыхнув свежим перегаром, освед доложил:

— Там они, ваше превосходительство. Я, еще когда у ворот стоял, почувствовал, как меня разглядывают. А кому разглядывать, коли там должен быть один сторож? И взор недобрый, аж мороз по коже.

— Это у тебя от вчерашнего возлияния был мороз, — пошутил Павел Афанасьевич.

— Может быть, и от него, — не стал спорить Силима-Самуйло. — Но, взор тот почуявши, я решил подыграть. Извлек из портов сороковку и высосал ее. Там сразу и успокоились.

— Молодец, — расчувствовался Благово. — Все-таки светлая у тебя голова, а ты ее профурсил!

— Так я продолжу? — с достоинством произнес босяк. — Войдя в бывший завод, я заметил там признаки проживания целой компании. У ворот стояло ведро, наполненное окурками. Много окурков, сторожу одному столько не скурить. Далее, в сторожку шла слабая тропинка — Степан натоптал. А другая, много шире, вела в корпус с дымовой трубой, и та труба дымилась.

— Грелись, сволота, потому как еще холодно, — подхватил Шереметевский. Вице-директор цыкнул на него, и освед продолжил:

— Собака, что при стороже, бегала по двору с большой костью. Целая гора тех костей валялась возле будки. А с каких капиталов Степану есть мясо? Далее, в складе с бутылками лежала охапка сена и стояла поильная колода с водой. Зачем? А для лошади вашего Тупейцына. Так-то в упраздненный завод давно никто не ездит, нечего там делать. Старый хозяин, Ефимович, банкрот, кредиторы ищут покупателя и никого сыскать не могут.

Силима-Самуйло откинулся на спинку стула и добавил:

— У меня все.

— Сколько там может быть штыков? — спросил у него Лыков. Но тот лишь пожал плечами:

— Я не видел никого. По окуркам считать, что ли?

— Пусть так. Откуда лучше зайти в завод?

— От сенных магазинов. Там сразу за забором дровяной сарай. Можно перелезть на его крышу, спрыгнуть, и окажешься за углом от корпуса с трубой, где эти ребята квартируют. Вот только собака сразу залает.

— С собакой я договорюсь, — легкомысленно ответил коллежский асессор. — Значит, предлагаю такой план. Я лезу через забор и привязываю пса. Заодно делаю рекогносцировку: где будка с трубой, не шляются ли по двору злые дядьки с ножиками, чем занимается сторож. Через десять минут после моего проникновения к воротам подъезжает карета. Та самая, знакомая сторожу — мы реквизируем ее у Тупейцына. Степан привычно ее впускает, а внутри — арестная команда. Ну и все, занавес.

План был разумный и всех устроил. Лыков вручил Силима-Самуйле четвертной билет и попросил сутки не показываться на улицах. Тот возразил:

— А мои восемь рублей?

Алексей вздохнул и дал ему еще десятку. Так Август отсчитал ему два рубля сдачи! После чего ушел, как он сказал, к одной почтенной вдове.

Сыщики переглянулись, и Благово предложил:

— Пора с ними заканчивать. Занавес — это хорошо. Как думаете, сколько они за зиму людей утопили? Хотя боюсь, мы этого никогда не узнаем.

В казармах лейб-гвардии Казачьего полка строились на вечернюю зорю, когда Лыков молодецки перелез через забор и оказался на дворе пивоваренного завода. К нему с хриплым визгом кинулась собака, но на полпути легла на спину и подставила брюхо. Сыщик почесал ее за ухом, поднял и посадил на цепь. После чего начал осматриваться. Он двигался бесшумно, сжимая в руке бронзовый кастет — оружие парижских полицейских, подаренное Благово.

Первым делом Алексей отыскал сторожа. Тот дремал в подворотне. Без лишних слов Лыков заткнул ему рот заранее припасенной тряпкой, связал руки и ноги и оттащил в караулку; тот лишь ошарашенно мычал. Затем сыщик отодвинул засов и слегка приоткрыл калитку. Ворота распахивать не стал — управятся и так.

Дальше он направился к казарме. Только подошел к двери, как петли ее завизжали. Лыков притаился сбоку. На двор вышел мужик в неопрятной бороде и стал настороженно озираться. Алексей хлопнул его сзади по плечу. Тот резко обернулся:

— Черт, ты кто?

— Здорово, Терентий.

— Кто ты?

— Коллежский асессор в звании камер-юнкера Лыков Алексей Николаевич.

Мишайкин сунул руку за пазуху, но тут же оказался в тесных объятиях сыщика.

— Дай договорить-то, братское чувырло. Я чиновник особых поручений Департамента полиции. Пришел, как ты догадываешься, за тобой. Хватит людей убивать.

«Иван» пытался вырваться, но у него не получалось. Алексей налег со всей силы, и бандит заорал от боли; слышно было, как трещат его ребра… Тут снаружи раздался шум, и во двор ворвалась целая толпа. Впереди вышагивал Благово, размахивая старым «галаном», оставшимся у него еще с флотской службы.

Лыков вырвал у атамана нож, поднял его за ворот и сильно приложил затылком о стену. Негодяй хрипел и сучил на весу ногами.

— Познакомьтесь, Павел Афанасьевич — это Мишайкин по кличке Туз. Остальные за дверью.

— Шереметевский, распорядитесь! — приказал действительный статский советник. Тут же в казарму полезли городовые. Изнутри послышались крики и шум борьбы. Алексей держал атамана прижатым к стене и не отпускал. Чай, справятся без него… Руки чесались удавить гадину, но было нельзя. Туз норовил пнуть сыщика, и тот еще раз приложил пленника об кирпичи.

Благово не торопился в казарму. Он встал напротив бандита и внимательно его рассмотрел. Потом плюнул и отошел:

— Вяжи и веди наружу.

Из двери начали выталкивать подручных Туза. Всего их оказалось четверо, и рожи у них были будь здоров. Но городовые обращались с ребятами без почтения. Кто мешкал, сразу получал сильную банку. Через пять минут бандитов, связанных и ошарашенных, погрузили в пролетки. Некоторые еще не протрезвели и плохо соображали, что происходит.

Благово, Лыков и Шереметевский сели в дормез и поехали в конце колонны. Надзиратель Рогинский остался в заводе делать обыск. Через час вся шайка предстала пред очи исправляющего должность начальника ПСП коллежского советника Виноградова. Тот был сначала удивлен, а потом обрадован. Сам Мишайкин у него в руках! Единственный фартовый, удостоившийся Высочайшего повеления, которого до сих пор не могли поймать. Глядишь, получится примазаться к чужому успеху…

А департаментские, сдав бандитов с рук, отправились к себе. Там сначала пришлось делать доклад Плеве — длинный, с подробностями. Затем директор повел их к министру. Пришлось повторить все еще раз Дмитрию Андреевичу. Тот записал главные места, чтобы сообщить государю. Шутка ли — его повеление выполнено, хоть и с запозданием. И отличились не чины градоначальства, а люди с Фонтанки. Павел Афанасьевич особо отметил заслуги коллежского секретаря Шереметевского. Пусть его побыстрее произведут в чиновники для поручений — заслужил[100].

Уже вечером, когда Алексей пил чай у себя на Моховой в компании беременной жены, его вызвали курьером на службу. Там Плеве объявил им с Павлом Афанасьевичем о Высочайшем благоволении за ликвидацию банды Мишайкина. Важная награда на два года ускоряла выслугу для пенсии. И хотя Лыков о пенсии еще не думал, все равно ему было приятно.

Кто обиделся на сыщиков, так это Грессер. Он перестал разговаривать с Благово, при встречах косился злобным взглядом. А Лыкова вообще не замечал. Но тут случился очередной конфуз. На лютеранском Волковом кладбище с памятника фельдмаршалу Дибичу-Забалканскому стащили три бронзовые фигуры общей стоимостью двести рублей. Виноградов опять опростоволосился. А Павел Афанасьевич с помощью личной агентуры нашел воров за два дня. Тут уж градоначальник не выдержал, явился к Благово в кабинет и умолял вице-директора «не оставлять столицу своим вниманием». Благово воспользовался моментом и попросил генерала о встречном одолжении. Каждую весну они с Лыковым охотились на водоплавающую дичь на Вольном острове, что напротив Волынкиной деревни. А в этот раз охоту там запретили. Для отстрела дичи питерцам оставили лишь сто пятьдесят десятин на Васильевском острове. Но там было мало бекасов и вальдшнепов, все больше утки. А желающих поживиться тьма. Градоначальник на радостях дал устное разрешение. На следующий же день вице-директор с помощником набили целую корзину пернатых. Алексей вручил добычу Нине Никитичне, что служила у них в семье кухаркой за повара, и та сготовила отличное жаркое.

Вину Мишайкина в убийстве Архипа Осташкова едва удалось доказать. Он и в этот раз запугал своих подчиненных, и те упорно молчали. Но помогла дотошность Лыкова. Он явился в контору Копаныгина. Тот пояснил, что трактирщик забрал для покупки не деньги, а серии — на те же восемь тысяч, но именно серии. И дал их реестр. После этого Алексей поехал на упраздненный пивной завод, сделал там повторный обыск и обнаружил бумаги в запечье. Это были шестипроцентные закладные листы Бессарабско-Таврического земельного банка и пятипроцентные облигации города Тифлиса, указанные в реестре. Отпираться головорезам стало бессмысленно, и они сознались. Но только в убийстве владельца портерной в Четвертой роте. Сколько людей за зиму они утопили в ушате и спустили под лед, никто не выдал. Однако после произошедшего врачебно-полицейский надзор за всеми случаями с утоплением был усилен. Лекари стали брать пробы воды из внутренних полостей жертв для анализа. Благово добился-таки своего.

Самому Мишайкину было все равно, докажут его причастность к смерти трактирщика или нет. Его так и так ждал военный суд за убийство читинского полицмейстера. «Ивана» послали в Забайкалье, но он туда не доехал. В Бийске Туз попытался сбежать, напал на конвойного и был заколот штыком.

Дознанию так и не удалось выяснить, где именно опоили дурманом несчастного Архипа Осташкова. Подручные утверждали, что место им незнакомо, их привезли и увезли ночью. Где-то в Ямской слободе… Трактирщик был уже расслабленный и не сопротивлялся, когда его топили. Туз тоже молчал. Акинфей Дрожжин, он же Савельев, пошел на каторгу за соучастие в убийстве, но так и не назвал фамилию сообщника. Видать, имел на то причины. Преступники часто так поступают. Вдруг получится перейти на службу к генералу Кукушкину?[101] А у тебя есть на воле должник, который обязан дать приют.

Под конец, когда дело ушло в суд, Благово вызвал к себе Пелагею Кончикову и Ивана Осташкова. Наследнику он строго приказал портерную не продавать. Найти другого буфетчика, лучше из земляков-ярославцев, и держаться прежнего курса. Пиво свежее, повар справный, биллиард всегда к услугам клиентов. А бабе подмигнул и добавил:

— И Пелагею оставь. Лучше хозяйки ты все равно не найдешь. Главное — не вмешивайся, слушай канареек.

Привычка убивать

Все началось с того, что Таубе зацепился ножнами шашки за торчащий гвоздь. Кожа разъехалась на два вершка, и в прорехе стало видно дерево. Куда как неприлично… На улице уже темнело, магазин офицерских вещей давно закрылся — не придешь и не заменишь. Как быть? Подполковник расстроился, тем более что у него кончилось курево. И тогда Лыков уговорил приятеля сбегать в табачную лавку. Офицеру ходить по улице без шашки не полагается, однако в темноте можно прошмыгнуть туда-обратно, никто и не увидит. И они пошли на свою голову.

Алексей застрял во Владивостоке на три недели — ожидал парохода, чтобы вернуться обратно в столицу. Он оставил должность начальника Корсаковского округа и стал просто командированным чиновником Департамента полиции в седьмом классе. Барон обязан был дослуживать положенный ценз в качестве командира отдельного батальона. Он приплыл в областной город скрасить другу ожидание, но скоро должен был вернуться на Сахалин — служба не отпускала надолго.

Август 1890 года подходил к концу. В Петербурге сыщика ждали дела, и по семье он соскучился. Но край земли диктовал свою волю. Пароход Добровольного флота «Тамбов» вернется из Нагасаки лишь 10 сентября. Что хочешь делай, хоть на голову вставай, а раньше этого никак не уплывешь…

Надворный советник с подполковником жили в гостинице «Россия» в начале Светланской. Печально знаменитая Миллионка примыкала здесь к главной улице города. Табачная лавка на Пекинской была под стать месту: в ней с равной легкостью можно было купить папиросы «Восторг» и шарик опия. Двух приятелей это не смущало — как оказалось, зря. Когда они прошли в узкий темный переулок, дорогу им вдруг преградили сразу шестеро. Главарь, длинный как вавилонская жердь, нагло осклабился:

— Здорово, баре, холеные хари!

— А ты сам разве не голубых кровей? — в тон ему ответил Лыков. Он спиной почувствовал холодок смертельной угрозы и решил тянуть время. Надо было как-то выбираться из западни. Но как? Ребята попались серьезные, они собирались не грабить, а разбойничать. Такие вместе с кошельком и жизнь отберут, не моргнув глазом. Черт, всего-то отошли от Светланской на несколько шагов…

— Мы из тех же господ, только самый испод, — отозвался варнак в матросском бушлате. Остальные молча вынули ножи и начали обступать фраеров[102] со всех сторон. Алексей забыл револьвер в номере, а Таубе вышел без шашки. В кобуре у барона имелся «смит-вессон», но как его вынуть? И друзья разом, не сговариваясь, атаковали бандитов. Ничего другого им не оставалось.

Злая схватка длилась недолго. Пока надворный советник кое-как управился с двумя, подполковник разогнал четверых. Причем одному сломал руку в локтевом суставе, а второму ногу в коленном; остальные убежали. Соперникам сыщика досталось так, что оба валялись без сознания. Но и сам он пропустил нож, и пришлось отбиваться от него голыми руками. В результате у Алексея оказался распорот бок и порезана правая ладонь.

Вынув здоровой рукой свисток и вызвав городовых, Лыков оперся о стену. Голова кружилась, по боку текла кровь, руку саднило. Вот сходили за табачком… Таубе с привычным хладнокровием осматривал пленных. Заметив попытку одного из них встать, он взял его за шиворот и приподнял:

— Это ты был из господ?

— Барин… ваше благородие… пошутили мы…

— Плохо ты пошутил, дурак. Получи за Лёху!

Бандит полетел в лужу. Тут прибежали городовые:

— Что случилось, кто свистал?

Узнав, что ранен полицейский чиновник, служивые расстарались. Лыкова на извозчике отправили в лазарет переселенческого управления на Эгершельде, где дежурный врач перевязал его. Дела сыщика оказались не так уж плохи. Порез был длинный, но не глубокий, кровь скоро унялась, и бок болел меньше, чем ладонь. Кое-как придя в себя, Алексей отправился в городское полицейское управление давать показания о происшествии. Управление находилось на той же Пекинской улице, в доме купца Даттана. Таубе сопроводил товарища — у подполковника не нашли ни единой царапины. Вот что значит опыт!

Учитывая высокие чины потерпевших, их расспрашивал сам полицмейстер коллежский асессор Петров. Он сообщил столичникам, что те перебили между делом банду Тимохи Банщика, которую местная полиция ловила с весны и никак не могла поймать. Ребята составляли цвет «гвардии Семеновского покоса», как называли здешнюю публику в городе. Вокруг покоса и расположенного на нем Семеновского базара сложилась владивостокская Хитровка, именуемая здесь Миллионкой — криминальный район, населенный уголовным элементом. Два дня назад люди Банщика ограбили в окрестностях Минного городка владельца выгрузочной конторы. Еще раньше вырезали в Жариковском овраге манзовское[103] семейство. А теперь Тимоха испускает дух, а три его сообщника — калеки.

— Приезжайте почаще, господа, — подытожил полицмейстер. — Глядишь, преступности и поубавится в нашем благословенном городе…

Наутро потерпевший (вопрос, кто потерпел больше — он или нападавшие?) явился в часть за перевязочным свидетельством[104]. Петров расстроенно сказал ему:

— Кажись, выживет Тимоха. Пришел в сознание и даже матерится.

Лыков обрадовался, что одним грехом на его совести меньше:

— Ну и ладно. Так я пошел?

— У меня к вам просьба. Вы ведь в Петербург нацелились?

— Надо что-то передать? — догадался надворный советник.

— Точно так, Алексей Николаевич, — коллежский асессор сконфузился. — Когда еще протянут от нас к вам железную дорогу? Лет через сто! А ваш департамент требует фотографические карточки бродяг. Их у нас сроду не было, дело дорогое и сметой не предусмотренное. Мечтаем об антропологической станции, но и на нее денег не дают[105]. Поэтому я прикладываю одни лишь учетные карточки с описанием примет.

— Давайте сюда, прихвачу, — охотно согласился гость.

Полицмейстер вручил командированному толстый пакет.

— Ого! — взвесил его в руке Алексей.

— Тут карточки на пятьдесят бродяг, и все в двух экземплярах, как требует ваш Департамент, — пояснил Петров. — Вы уж… все равно туда…

Командированный вернулся с пакетом обратно в гостиницу. Проходя мимо буфета, он увидел там друга. Таубе сидел у окна и пил коньяк! С утра, не дожидаясь адмиральского часа. Это было необычно, и Лыков подошел к барону:

— Что празднуем ни свет ни заря?

Тот молча придвинул к нему лист бумаги, обернулся к официанту и крикнул:

— Еще два!

Алексей взял со стола лист, вчитался и воскликнул:

— Какая новость! Раньше срока?

Это была выписка из Высочайшего приказа по военному ведомству. Флигель-адъютанту подполковнику барону фон Таубе присваивался «не в очередь за отличие» чин полковника.

— А это точно ты? Вас, фонов Таубе, в России как собак нерезаных.

Виктор пояснил:

— Выписку мне прислали по распоряжению начальника штаба крепости. Значит, точно я. А не в очередь потому, что мы с тобой, Лёха, разгромили японскую резидентуру не только на Сахалине, но и на всем Дальнем Востоке[106]. Вот государь иуважил представление военного министра. Чудеса!

Действительно, Ванновский ввел в армии жесткие правила: никакого ускоренного чинопроизводства, даже за выдающиеся отличия. Начался застой в капитанах, рядовой офицер в лучшем случае выслуживал подполковника. И вдруг такое исключение.

Лыков склонился над другом и выдернул из его погон все звездочки. Он вспомнил существующий в армии обычай: когда кто-то получал капитана, полковника или полного генерала[107], то впервый день оглашения ходил в погонах с дырками от звезд. И все видели, что он только что повышен в чине.

— Айда в магазин офицерских вещей, купим новые!

— Пока не могу, ножны еще не прислали.

Друзья просидели в буфете полчаса, развлекаясь коньяком. Наконец посыльный принес ножны к шашке. Виктор поднялся к себе, вооружился как положено и вернулся вниз.

— Теперь я готов, — сказал он товарищу. — Продолжим? В ресторации «Золотой Рог».

— Разбогател? — хмыкнул Алексей. — Побереги бюджет, мизерабль! Я тебя угощу.

— Ни в коем случае. Полковником становятся раз в жизни! Папаха, галоши[108] — вотя сделаюсь красавец.

— Поручики все тоже один раз, если не разжалуют. А красавец ты и без галош, все девки твои.

Это была старая досада Лыкова на Таубе. Заурядная наружность сыщика особенно бледно смотрелась на фоне яркой внешности друга.

Питерцы вышли на улицу. Ресторан при гостинице «Золотой Рог» считался единственным в городе приличным заведением. Идти до него было пять минут. Устроившись у окна, они заказали бутылку варшавского коньяка «империаль» и закуску. Специфика Дальнего Востока проявилась именно в выборе закусок. Ни тебе черной икры, ни холодной осетрины, зато в изобилии трепанги с гребешком и чилимы[109].

В зале было малолюдно, еда вкусная, коньяк тоже удался, как вдруг все испортилось в один миг. С улицы ввалились двое. Один, по виду купец средней руки, был уже изрядно пьян. Он начал кричать с порога:

— Трафь под мой характер! Нутро прошение подает, водки хочет!

Его поддерживал под руку второй, с усами щеткой и угреватым тертым лицом. Он явно шел за нахлебника:

— Так что, Иван Иваныч, бросим тута якорь, подкрепиться пора.

Купец не унимался:

— Правь в трактирный приют для неизлечимо больных. Человек! Неси нам регалию с плюс-ультрой![110] Повар, готовь разлюле мале! Бегом! Эй, бритый лик! Накаливай на манер локомотива…

Половые, почуяв добычу, сбежались к новым гостям и начали их ублаготворять. Горлопан не унимался, а усатый всячески его подзуживал. Друзьям надоело на них смотреть, они быстро допили бутылку и отправились гулять на берег Золотого Рога.

Вечером Таубе по секретным делам ушел в штаб крепости. Лыков от скуки явился в полицейское управление — как там его подопечный Тимоха Банщик? И увидел в кабинете Петрова того подлипалу, который утром увивался вокруг загулявшего купца. Усач сидел на табурете с унылой физиономией, а полицмейстер его допрашивал.

— Что случилось, Федор Иванович?

— Здравствуйте, Алексей Николаич. Вы ко мне?

— Да вот зашел узнать, как там мой крестник.

Петров ухмыльнулся:

— Идет на поправку. Хорошую вы ему шишку нахлобучили! Судить будут сукина сына. У нас матерьяла — на вечную каторгу.

— А это что за гусь?

Коллежский асессор скривился:

— Очередная банальщина. Пили вместе, потом один второго обидел. Тот вынул из мостовой гранитный кубик и хрясь обидчика по башке!

— Убил?

— Череп проломил спьяну.

Владивостокские улицы большей частью обходились без мощения, что создавало жителям серьезные неудобства. Лишь Алеутская была покрыта булыжником да часть Светланской — гранитными кубиками. Если ударить таким по голове, то недолго и убить.

Лыков посмотрел на усача — что-то ему в нем сильно не нравилось. И историю с похожим сюжетом он уже слышал, но где?

Полицмейстер насторожился:

— О чем задумались, Алексей Николаич? Все вроде ясно: нанесение не по неосторожности, а с намерением, хотя и без умысла на убийство, побоев или иных насильственных действий, причинивших смерть. Да еще в состоянии опьянения…[111] Дадут дураку арестантские роты. А если он еще и судью разжалобит, то через три года уже выйдет на свободу.

— И снова начнет мстить за свои обиды? Где-то я уже слышал подобную историю… Вы вот что, Федор Иванович. Запишите как следует его приметы и разошлите по соседям. Сахалин, Чита, Хабаровск, Якутск. Что-то тут не то.

Вдруг заговорил арестованный:

— А чего не то? Каюсь, невры не выдержали. Моя вина, ваше высокоблагородие, ежели хотите знать, простая. Захотел дармовщины. Вижу — купчик гуляет, компании ищет. Я и приклеился. А там присяга[112] в кармане толщиной с аршин! И набита вся сотенными билетами. Надо же помочь человеку ее спустить. И ударились мы по всем шалманам. Нагрузились ниже ватерлинии, и все бы хорошо, но Иван Иваныч тот оказался невоздержанным. Любил в пьяном виде распоряжаться кулаком. И обидел меня… Ударил раз-другой, решил, что ежели я угощаюсь за его счет, то можно меня мордовать. А уж мы оба были нафуфыренные. Я и не сдержался. Прав господин полицмейстер: без умысла на убийство. Был бы у меня умысел, зачем камень выдирать? Я бы его ножиком. Нашли ведь при мне ножик за халявой…[113] Для обороны таскаю.

— Ты кто такой вообще? Откуда? Сидел ли прежде в тюрьме? — начал спрашивать усача надворный советник.

— Звать меня Перегородкин Семен Егоров сын. Из крестьян Балаганского округа Иркутской губернии, в тюрьме не сидел, под следствием не был, кормлюсь мелкими подрядами.

Лыков повернулся к полицмейстеру:

— Это он в тюрьме не сидел? Посмотрите как следует. От него нарой за версту пахнет.

Петров развел руками:

— Документы в порядке, по картотеке не проходит.

— Оформляйте приметы, делайте фотопортрет. Этот человек не тот, за кого себя выдает. Я пойду, а вечером снова загляну. Заберу у вас копию регистрационной карточки и тоже поищу по своим источникам. Ежели понадобится, и в Департамент полиции пошлю запрос. Камнем по голове, в пьяном скандале… Черт, где же я встречал такое?

Лыков завелся. Убийство в драке, без умысла — обычное на Руси дело. Большинство осужденных идет по этой статье. Иногда им дают четыре-пять лет каторги, но чаще — исправительные арестантские отделения. Сыщик встречал по службе много подобных дураков, которые нарежутся и не помнят себя. Сидят люди, выпивают, мирно беседуют. Потом вдруг какое-то обидное замечание, слово за слово, и собутыльники хватаются за что попало. Чаще всего за топор, а тут вот гранитный кубик подвернулся. Вроде бы прав полицмейстер — банальное дело. Однако Перегородкин был не так прост. Он прикидывался дураком, но прятал что-то внутри. Потом, тертое лицо, проскакивающие в речи жаргонные выражения. Явно человек сидел. Но отпирается. Парохода еще долго не будет — есть время решить загадку.

Алексей начал с картотеки полицейского управления — вдруг подчиненные Петрова ошиблись, и Семен Егоров сын им уже попадался. Но никого похожего там не нашлось. Тогда сыщик направился в областнуху — так местные называли областное правление. Он уже заглядывал туда, а конкретно в Третье отделение по делам ссыльно-каторжных переселенцев и уголовному делопроизводству; питерца там знали. Начальник отделения лично переворошил картотеку всех, кто попадал в тюрьмы Приморской области. И тоже развел руками: никакого Перегородкина!

Надворный советник не успокоился, он чувствовал, что взял правильный след. И отправился во Владивостокскую крепостную жандармскую команду. Начальник ее, ротмистр Маланьичев, огорошил гостя. Команда занимается охраной крепости и полуострова Эгершельд, разыскной деятельности не ведет, агентуры не имеет. Какая такая картотека?

Лыков быстро направил разговор в нужное ему русло:

— А вы помните приказ министра внутренних дел от тысяча восемьсот восьмидесятого года о фотографировании бродяг?

— Нет, — растерялся ротмистр. — Я тогда юнкером был.

Сыщик пояснил: приказ этот относился именно к голубым мундирам. Еще существовало Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Его временноуправляющим на короткое время стал генерал-майор Никифораки, начальник штаба Отдельного корпуса жандармов. Он обязал всех начальников губернских и областных жандармских управлений посещать местные тюрьмы и снимать с содержащихся в них бродяг фотографические карточки. А потом прислать их в Третье отделение в двух экземплярах.

Маланьичев радостно ответил:

— А у нас в области нет управления! Оно в Иркутске, вот к ним и обращайтесь.

— Тогда направьте запрос в Иркутск.

— Делать мне больше нечего, — заявил ротмистр. — Да они пошлют куда подальше и будут правы.

Лыков сощурился:

— Послушайте, я ведь не уйду просто так. Отстучу телеграмму в Департамент полиции, и через сорок восемь часов вас обяжут мне помочь. И запрос в Иркутск вам придется сделать, уж поверьте моему опыту. Не лучше ли нам договориться по-хорошему?

Однако начальник крепостной команды закусил удила:

— Если всякие командированные будут давать мне указания, что это за служба? Я вам ни по какой линии не подчиняюсь. Ступайте, откуда пришли!

Рассерженный Лыков тут же явился на телеграф и отбил экспресс директору Департамента Дурново. Он сообщил, что, видимо, напал на след опасного преступника, который скрывает свою личность. Ему требуется помощь всех жандармско-полицейских сил Сибири и Дальнего Востока. А особенно начальника здешней крепостной команды ротмистра Маланьичева, который мается от безделья, но сотрудничать с надворным советником не желает, ждет приказа сверху.

К его удивлению, ответ пришел уже через сутки. Дурново от имени министра наделял подчиненного полномочиями по проведению дознания, в рамках исполнения которого он мог давать распоряжения всем местным чинам МВД. Отдельную плюху выписали Маланьичеву. Его прямо обязали оказать надворному советнику полное содействие.

К этому времени Алексей успел получить новые сведения. Владивостокцы сняли приметы с арестованного и вручили их питерцу. Его внимание привлек следующий пункт: «На правой стороне поясницы несколько линейных рубцов, произошедших, вероятно, от прежде ставленных кровеносных банок». Остальные записи были стандартными: цвет волос и глаз, рост, зубы, нос и прочее. Знаков прежних телесных наказаний на теле не обнаружено… Но линейные рубцы! Где-то они уже попадались сыщику. Он рылся в памяти и никак не мог ухватить мысль. Очень неприятное чувство: тужишься, а все без пользы. Необходим был толчок.

Этот толчок Лыков получил все там же, на Пекинской. Он отыскал и расспросил городового, который арестовывал убийцу. Как было дело? Сопротивлялся Перегородкин или нет? Служивый ответил:

— Да как обычно бывает. Здорово они царя поздравили! Оба в лоск. Ну и сцепились на ровном месте. Одно слово — херые[114]. А на итогмертвое тело.

— Что говорил арестованный? Ничего не бросилось тебе в глаза?

— Бросилось, — неожиданно ответил городовой. — Слова его были странные. Никогда прежде не слыхал я такого. Гора наведенная — о чем речь, ваше высокоблагородие?

— Гора наведенная? — опешил сыщик. — Он так сказал?

— Так точно. И вот я в толк не возьму, что те слова значат?

— Это такое бранное выражение.

— Какая же в нем брань?

Лыков пояснил:

— Так ругаются староверы. Им уста грязнить нашим срамословием запрещается, и они придумали ему замену. По-ученому — эвфемизм. В том числе «гора наведенная». Интересно… Стало быть, наш герой из старообрядцев? Тем легче будет установить его личность.

Новость была важная и давала подсказку. Лыков, чья память уже второй день подвергалась насилию, теперь знал ответ. Есть такой бродяга в розыске! Но ему требовались доказательства.

Однако все продвигалось небыстро. Сначала посрамленный Маланьичев прислал курьера с приглашением посетить штаб жандармской крепостной команды. Сыщик приехал и осмотрел под шефством ротмистра крепость. Ее первые батареи появились на сопках еще в 1876 году, когда всерьез ждали войны с Англией. В 1885 году их усилили, разместив дополнительные орудия на мысе Чуркина. Все это жандарм рассказал гостю в ходе экскурсии. Когда они вернулись в штаб, то быстро согласовали текст телеграммы в Иркутск: «В ответ на срочный запрос чиновника особых поручений Департамента полиции надворного советника Лыкова прошу вне всякой очереди сообщить…» и так далее. Требовалось установить личность человека со шрамами от банок справа от крестца. Который по некоторым данным является старовером. Возможно, он беглый бродяга.

Маланьичев не оставил свои любезности и пригласил важного гостя на охоту. Вместе с приятелем, новоиспеченным полковником. Оказалось, что для этого здесь далеко ходить не нужно. В результате в присутственный день трое бездельников оказались на Первой речке. Прямо у стен строящегося пивного завода Пьянкова они застрелили кабана. Пригородная слобода, а дикие свиньи разгуливают тут будто в лесу… Лыков разговорился с жандармом, который, как выяснилось, был совсем не глуп. Сыщик рассказал ему о своей операции на Сахалине и спросил, много ли во Владивостоке подозрительных японцев. Маланьичев ответил:

— Желтые всех мастей заполонили город. Знаете, какое у нас население? Русских, если вычесть гарнизон и флотилию, менее десяти тысяч. А туземцев — четыре тысячи, и едут и едут новые… Больше всего во Владивостоке, конечно, китайцев. Они целиком забрали в свои руки мелочную торговлю, лезут в подряды; «бойки»[115] считаются лучшей прислугой, чем русские. Наверняка среди них есть и соглядатаи императрицы Цы Си. Корейцы малочисленны и живут обособленно. А японцы — эти самые хитрые. Спайка у них необыкновенная. И проникнуть в их мир нам невозможно. Одни догадки, фактами мы не располагаем. Японцы любят те ремесла, которые обслуживают офицеров. Лучший портной сейчас — Хаясидо. Часовой мастер — Ямагути. Ювелир — Нишикава. Парикмахер — Неинзанзаки. Есть даже японская баня — у Тикунаго, в собственном доме на Семеновской улице. Прачечные почти все японские. Женская прислуга у тех же офицеров, а также наиболее умелые проститутки — из Страны восходящего солнца. Эта близость к чинам русской армии и, стало быть, к секретам настораживает. А сделать ничего нельзя… Взять хотя бы рисообдирочное заведение Сензиро на Фонтанной улице. Оно ведет огромную переписку с Японией, ежедневно получает и отправляет десять-пятнадцать писем. О чем депеши? Зачем человеку, который обдирает рис, такая обширная корреспонденция? Явно тут что-то не так. Но ведь закон не запрещает писать десять писем в день? Не запрещает. И мы бессильно разводим руками… Сензиро президент Ассоциации мира и спокойствия. Наверняка это лишь прикрытие для разведочной деятельности. Но доказательств тому нет.

Разговор продолжился в собрании. Владивосток имел два собрания: Военное и Морское. В первом правила были строгими. Гость мог попасть внутрь только вместе с членом собрания, да еще при ручательстве командиров отдельных частей. Маланьичев, как начальник жандармской команды, дал такое ручательство за Лыкова и Таубе, чем очень их обязал. Скучно на краю земли без компании! Морское собрание было более открытым. Его могли посещать в качестве постоянных гостей все военные и гражданские чины, постоянно проживающие во Владивостоке. А еще отставники, служащие и не служащие дворяне, консулы, потомственные почетные граждане и даже купцы первой гильдии. Плати двадцать четыре рубля в год и ходи хоть каждый день. С приезжими тоже обходились мягко. Человек, имеющий право быть гостем, мог появиться здесь в сопровождении члена собрания. Безо всяких письменных ручательств от больших начальников!

В результате сыщик и разведчик повадились ходить туда-сюда по очереди и провели несколько приятных вечеров. Таубе даже переехал на Алеутскую, поскольку Военное собрание бесплатно предоставляло комнаты для проживания проезжающим офицерам. Но это по вечерам, а днем Алексей вел дознание, на которое сам напросился.

Он разослал телеграммы с приметами Перегород-кина по всей Сибири и Приморью. Запрос требовал от полицейских сообщить, проходил ли по их картотекам человек со шрамами от банок. Темно-русые волосы, серые глаза, возраст около сорока, рост два аршина шесть и три десятых вершка[116], лицо круглое.

Первыми ответили иркутские жандармы. Они сообщили, что указанные приметы полностью подходят бродяге Игнату Звенцову, бывшему беспоповцу поморского согласия. За бродяжничество в течение пятнадцати лет по разным местам Российской империи и доказанное нежелание прекратить такой образ жизни он был назначен на поселение в одну из отдаленных губерний Восточной Сибири. Это случилось аж в 1880 году, десять лет назад. Звенцова доставили в Иркутск, откуда передали в распоряжение якутского губернатора. Но до места преступник не добрался, а бежал с этапа в Киренском округе и с тех пор числился в розыске. Догадка Лыкова получила подтверждение.

Итак, личность нахлебника, убившего своего благодетеля гранитным кубиком, была установлена. Но сыщик на этом не успокоился. Он ждал ответов из других сибирских городов. Давно, еще в Нижнем Новгороде, Алексею попался злодей, убивавший людей безо всякого повода. Ему просто нравилось это делать! Негодяй погиб, задавленный баней, которую Лыков развалил и обрушил ему на голову[117]. Но тот маньяк был не великого ума. Благово рассказал тогда ученику о более хитром убийце, который резал людей с выдумкой. После каждого преступления он менял паспорта и имена, а когда наконец был арестован, заявил, что прикончил очередную жертву спьяну, в глупой ссоре, без обдуманного намерения. И нож имелся в сапоге, а он ударил крючком, взятым у старьевщика. Совсем как Перегородкин! Который на самом деле Звенцов. Прокурор не сумел доказать умысла, и суд вынес мягкий приговор. В соответствии с частью второй статьи 1484-й Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, за неумышленное причинение смерти убийца получил всего три с половиной года арестантских рот. Выйдя оттуда и сменив имя, он запросто мог вернуться к своим прежним занятиям.

Лыков заподозрил, что столкнулся с таким же хитрецом, имеющим привычку убивать. Сейчас есть возможность засадить его за решетку по полной. Если только удастся доказать причастность Звенцова к аналогичным преступлениям. Совокупность примет делала его узнаваемым — при условии, что полицейские хорошо их записали. Ну, гора наведенная, держись! Думал, никто не догадается? И ты продолжишь казнить людей без надлежащего возмездия?

Пока коллеги Лыкова рылись в картотеках и готовили ответ на его запрос, он решил немного развлечься. Их с бароном Таубе пригласил в гости знаменитый охотник и конезаводчик Михаил Янковский. За участие в польском восстании 1863 года этот дворянин был лишен всех прав состояния и попал в ссылку в Сибирь. Отбыв наказание, он не вернулся домой, а поехал в Приморье. Предприимчивый и храбрый, обаятельный и гостеприимный, Янковский сделался любимцем всего края. Он вернул себе дворянство, взял в аренду часть полуострова Сидеми и развел там пятнистых оленей. Китайцы покупали у браконьеров панты этих животных за шестьсот рублей, в результате красивые животные были почти полностью перебиты. А Янковский взял их под охрану и спас от истребления. Он случайно познакомился с питерцами в Морском собрании, разговорился и позвал их на охоту. Делать Лыкову было особо нечего — ответы на запросы еще не пришли, — и он согласился. Таубе пора было возвращаться на Сахалин, но несколько дней он еще мог себе позволить и тоже поехал на Сидеми.

Охота удалась, Алексей даже застрелил барса. Вернувшись через четыре дня во Владивосток, он первым делом пошел к полицмейстеру.

— Ну как? — лаконично спросил Петров.

— Два оленя и барс.

— Ого! Вот что значит столичный гость. Меня пан Янковский не зовет.

— Будет вам обижаться. Скажите лучше, как у вас? Доставлены ли ответы насчет бродяги Звенцова?

Полицмейстер улыбнулся:

— Вы, Алексей Николаич, дока! Мне и на ум не пришло, когда я услышал историю про драку возле ресторана. Как вы заподозрили? Что вам подсказало, что тут умышленное убийство? И не в первый раз он сие проделывает?

— Прошу доложить подробности.

Петров не стал обижаться на слово «доложить» — телеграмма Дурново так и так ставила его в подчиненное к Лыкову положение. И полицмейстер показал телеграммы.

— Вот! Сначала откликнулось полицейское управление Николаевска. У них в тысяча восемьсот восемьдесят первом году произошло убийство. Точь-в-точь как у нас давеча. Пьяная ссора, и один второго убил свинцовой трубой.

— Ага, у нас камнем, а там трубой, — подхватил питерец. — В кармане был нож, но он ударил трубой, чтобы было похоже на непреднамеренное!

— Точно так. Звали тогда нехристя Иван Смирнов. Незамысловато, чтобы проще было о нем забыть. И забыли надолго…

— Минуту, Федор Иванович. Срок-то он получил?

Полицмейстер глянул в листки:

— Три года исправительных арестантских отделений, из которых он был освобожден условно-досрочно через два года с месяцем.

— Понятно. Где и когда парень всплыл повторно?

— В Благовещенске в восемьдесят четвертом.

— Недолго он продержался, скотина… — прокомментировал сыщик. Петров тем временем взял следующий лист и прочитал:

— Убийство в состоянии запальчивости, при сильном опьянении. Жертва — артельщик, сосед по комнате в заезжем дворе. Напились в буфете, сначала пели песни, потом начали драться.

— Но в постоялых и заезжих дворах запрещено иметь буфеты, — удивился Лыков.

— По соседству отыскали. Долго ли русскому человеку найти место, где он превратится в свинью?

— Продолжайте, Федор Иванович. Чем он его?

— Съемом для сапог.

— Чем-чем?

Коллежский асессор процитировал телеграмму дословно:

— «Ударил голове чугунным съемом сапог зпт проломив голову тчк». Они тяжелые бывают — чем не орудие убийства? В Благовещенске негодяя звали уже иначе — Захаром Лобзиковым. Ранее не привлекался, значит, не рецидивист, а потому заслуживает снисхождения. Два с половиной года арестантских рот.

— И приметы совпадают?

— Один в один. Рост, цвет глаз, шрамы от банок на пояснице — все как у нашего Перегородкина. Понятное дело, никто в Благовещенске не стал сличать два преступления, которые совершены были в разных городах в разное время одним человеком. Только когда приехал Лыков, возник такой вопрос.

— Все? Два убийства?

— Нет, было еще третье, — спохватился Петров. — В Якутске в прошлом году. Как под переводную бумагу: драка в питейном заведении, убийство по неосторожности без умысла. Виновный — Иван Полудкин, крестьянин-переселенец.

— Там Полудкин, у нас Перегородкин. Плохо у него с фантазией. Но как он здесь оказался? Бежал из арестантских рот?

Полицмейстер даже поперхнулся от возмущения:

— А они ему в Якутске дали всего полтора года! Разжалобил судейских тем же, чем хотел прикрыться здесь, у нас: получил-де оскорбление по морде, взыграло ретивое, не он первый начал… Но полтора года уже чересчур. Да и те он отсидел не полностью и вышел на свободу месяц назад. Законно и с документом. Купил новый паспорт и опять за старое!

Лыков стал озабоченно тереть лоб:

— Что-то не сходится. Зачем нашему злодею — назовем его наконец подлинным именем Игнат Звенцов — нужно так часто садиться в тюрьму?

— Сами сказали: привычка убивать. Не может себя сдержать, идет и отбирает еще одну жизнь.

— Но, Федор Иванович, он хоть и маньяк, но при этом еще и фартовый. Сел, вышел, быстро сел по новой, снова вышел через несколько лет. И тут же опять на нару? А волей успеть надышаться? А разбойничать когда?

— Алексей Николаич, да он не разбойник, а маниак. Был бродяга, такой неуемный, что власти решили запечатать его в дальних улусах. Помните, как написано было в иркутской бумаге? Пятнадцать лет шатался по государству. Приговорен за доказанное нежелание прекратить такой образ жизни… Звенцова нельзя мерить нашей меркой. Он из другой материи: вольная птица, такому тюрьма — дом родной. Не все бродяги — воры и разбойники, есть просто лодыри и лентяи. Люди, живущие одним днем, без всякой ответственности за семью, за близких…

— А есть цепные убийцы[118], — в сердцах сказал надворный советник. — Кто знает, сколько он еще погубил людей? Не все нам ответили, не все случаи попали в полицейские архивы. Если по судам поискать, что мы там обнаружим?

Полицмейстер стукнул кулаком по столу:

— Ничего больше искать не будем. Того, что нашли, достаточно. Теперь Звенцову ехать на Сахалин! Пятнадцать лет, а то и двадцать. Вы сами только что оттуда. Хорошо ли ему придется в Воеводской тюрьме?

Лыков вспомнил бараки в Дуэ, в самой страшной из сахалинских тюрем, и ответил:

— Плохо. Но пора харламу туда — заслужил.

Таубе сел на транспорт «Бобр» и уплыл в Александровский пост. Алексей остался один и продолжил дознание. Он чувствовал, что дело Звенцова не закончено и в нем еще остались тайны.

Открытие командированным цепного убийцы наделало шуму. Лыкова пригласили к военному губернатору Приморской области генерал-майору Унтербергеру. Здание еще строилось, хозяин принял гостя в задних комнатах. Из-за его спины скромно выглядывал Петров.

— Ну, здравствуйте, человек-прожектор!

— Почему прожектор, ваше превосходительство?

— А высвечиваете всякую нечисть. Зовите меня Павел Федорович. Садитесь и рассказывайте, как вы разглядели такого хитрого злодея в заурядном кабацком питухе. Это опыт? Или особая столичная школа?

Лыков пожал плечами, подумал и ответил:

— И школа, и опыт. Просто я в Департаменте полиции участвую в составлении ежегодных списков лиц, подлежащих розыску. Память у меня хорошая, я помню, вероятно, около тысячи главных героев этих списков. Тут шрамы на пояснице от кровеносных банок…

— Ну и что? Беглый в розыске. Но как вы догадались про умышленное убийство, замаскированное под пьяную драку?

Сыщик рассказал губернатору о своем учителе Благово и его догадке много лет назад. Тут влез полицмейстер:

— Я, ваше превосходительство, до последнего не верил. Смотрю — заурядное дело. Один дурак другого под винными парами камнем пришиб. Таких историй миллион. А надворный советник Лыков говорит: не то. Здесь привычка убивать. Какая еще привычка? Ну, думаю, заезжий теоретик умничает. А вышло вон как. Это я был теоретик, а Алексей Николаич практик. И какой! У такого и поучиться не стыдно.

Унтербергер согласился:

— Да, случай выдающийся. Упырь годами изымает людей, несет минимальное наказание и снова льет кровь. И никто не замечает этого. Я во время турецкой войны сталкивался с преступным миром, когда был в Иркутске председателем временной военно-тюремной комиссии. Насмотрелся на бродяг, фартовых, дезертиров — злой и мелкий народ. А тут хитрый изворотливый маньяк. Умный! Спасибо вам за его разоблачение.

— Павел Федорович, дознание надо продолжить, — заявил Алексей. — Точка в нем еще не поставлена.

— Вы хотите найти других его жертв? Да тех, что уже нашли, достаточно для каторги.

— Нет, я хочу выяснить другое. Задумайтесь: человек несколько раз обманул следствие. Разжалобил судью. Смог замести следы и нигде не был отмечен как рецидивист. Мгновенно менял документы. Для чего? Для того лишь, чтобы стукнуть по голове очередного простака? И удовлетворить свою страсть?

— А для чего еще? Привычка убивать стала для него смыслом жизни, источником дьявольских наслаждений.

— Только ли этим Звенцов был занят все последние годы? — возразил надворный советник. — Сами сказали: умный. Надо его поскрести, если уж маньяк попал нам в руки. Связан ли он с преступными элементами Владивостока? Почему полиция решила, что Звенцов — одиночка? Где он брал паспорта, средства к жизни, чем был занят в промежутках между отсидками? Такие люди с атаманскими задатками умеют организовать фартовых. У вас в городе что, нет преступности? Тихо-мирно, как в Могилеве?

— А что в Могилеве? — не понял полицмейстер.

— Там в год случается больше ста краж и свыше двухсот мошенничеств. И ни одного убийства вот уже много лет.

— Не может быть! — Петров разинул рот от удивления. — А грабежи, разбои?

— Три или четыре грабежа, по мелочи. Разбоев тоже нет. Такой край: живут преимущественно евреи, они не любят насилия, а действуют хитростью. Но ведь у вас не Могилев, верно?

— Не Могилев, — вздохнул коллежский асессор. — Да вы уж, Алексей Николаич, на себе испытали. Когда сходили вечером за табаком…

— Рассказывайте.

— Да и я послушаю, — навострил уши губернатор. — А то лишь месяц назад областное правление перевели сюда из Хабаровска. Еще до конца не разобрался. И как во вверенном мне Владивостоке с преступностью?

Петров насупился:

— Ваше превосходительство, вы уж того… не рубите сплеча. Мне бы от Каторжной слободки избавиться, а остальное мы переживем.

— Каторжная слободка — это что на Первой речке? — уточнил генерал.

— Так точно. Язва, прости господи, а куда ее теперь девать? Учредили ту язву несколько лет назад из практических вроде бы целей. Нужно было кому-то дерьмо убирать! И призвали для этого тридцать пять семейств ссыльно-каторжных, которые Сахалин уже отбыли, но в Россию им возвращаться запрещено. Вот их и приткнули за городом, поручив ассенизационные работы. А вышло что? Все они сахалинцы, знают друг дружку смолоду. Когда бежит с острова какой-нибудь горлорез, первым делом он правит ход в Каторжную слободку. А там ему рады. Свой же парень, земляк! И документы смастерят липовые, и убежище дадут, и поить-кормить будут, пока он не сыщет себе занятие. А занятие у такого беглеца только одно — разбой. И теперь мы имеем клоаку, в которой ютятся сотни человек всякого сброда. Это административный центр, штаб владивостокской преступности.

— А выжечь язву? — свел в кучу седые брови Унтербергер.

— Легко сказать, но как? Оставить город в дерьме? И потом, у них спайка, там люди вместе кандалами звенели, они друг дружку не выдают.

— Агентура у вас в слободке есть? — спросил Лыков.

Полицмейстер покачал головой:

— Какая там может быть агентура? Чужого не сунешь. А свой он и есть свой. Знает, что его зарежут в один миг, если заподозрят. Боятся люди.

— Со слободкой ясно, — махнул рукой надворный советник. — А что с Семеновским покосом?

Петров всплеснул руками:

— Там еще хлеще. Базар и все улицы вокруг него заняты на постой уголовным элементом. Даже двумя элементами — русским и желтомазым. Они вполне себе уживаются, поскольку наши грабят своих, а те — своих. У китайцев банковки, то есть подпольные игорные дома, где глупые манзы спускают в домино все заработки. А еще опиекурильни, куда относят уцелевшие от банковок деньги. У русских — бордели и кабаки, где последние штаны помогут пропить. И это еще что!

— В каком смысле? — остановил полицмейстера губернатор. — Полагаете, будет еще хуже?

— Полагаю, ваше превосходительство. Как только начнут здесь тянуть железную дорогу. Ведь на ее строительство пригонят арестантов. Хотят начать работы уже в следующем году. Ну, ждите светопреставления…

Лыкову надоело слушать жалобы, и он решил повернуть разговор в другое русло:

— Федор Иванович, есть у вас хоть какое-то осведомление в преступной среде?

— Минимальное, Алексей Николаич. Средств на агентуру не выделяют. Ни копейки! Из своего кармана что ли взять? Там и без того негусто.

— Понятно… — сыщик посмотрел на Унтербергера. Тот откашлялся и заявил:

— Я подумаю. В смете такой расход не предусмотрен, но и оставлять, как есть, тоже нельзя. Поскольку областное правление теперь перебралось сюда, будем менять смету. Хорошо, если Алексей Николаевич, вернувшись в Петербург, донесет наши трудности до начальства.

— Я постараюсь. Но в седьмом классе трудно влиять на начальство.

— А вы попробуйте. Вон как Дурново откликнулся на вашу телеграмму.

— Эх, Павел Федорович… — Лыков грустно улыбнулся. — Дать пинка и дать денег — разные вещи.

Пора было откланиваться. Генерал-майор спросил у надворного советника:

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Трясти Звенцова. Другого пути нет. Если бы имелась агентура, иное дело. Но…

И сыщик взялся за арестованного. Он вызвал его на допрос, бросил на стол перед ним телеграммы и начал так:

— Конец тебе, дурак. Доигрался.

— Это почему же?

— Звенцов! Я все знаю!

По лицу бродяги пробежала гримаса, но он взял себя в руки:

— Не понимаю, о чем вы, ваше высокоблагородие. Моя фамилия Перегородкин.

— Да? А еще Смирнов, Лобзиков и Полудкин. Я кого-то забыл?

Арестованный начал перебирать телеграммы. Прочитал, сложил в стопку и заявил:

— Разве я виноват, что всякая сволочь ко мне липнет? А у меня это есть… чувство достоинства.

— Они к тебе липнут или ты к ним? Игнашка, не завирайся, дрянь.

— Срамите, срамите честного человека… Знаете ведь, что я не могу вам ответить тем же. Не стыдно?

Лыков начал заводиться:

— Это мне должно быть стыдно? Четыре отнятые жизни! Если поскрести, то их на тебе окажется больше. Но для каторги уже достаточно. Так что готовься, поплывешь на Сахалин, в Воеводскую тюрьму. Похлопочу за тебя, чтобы в самое пекло сунули, где долго не живут.

— Грех на вас будет, ваше высокоблагородие. Потом, я ведь наказание за те дела уже отбыл. Два раза за одно и то же не сажают.

— Черта в чемодане не строй, сам все понимаешь, — резко осадил Звенцова сыщик. — Отбыл незаслуженно легкое, и это теперь не в счет. Шел не как рецидивист — раз. И смягчающие вину обстоятельства тебе приписали по ошибке. Был умысел, был. Четыре умышленных! Теперь любой судья с этим согласится. Так что каторги не миновать. Но если станешь со мной разговорчивым, обещаю смягчение. Например, вместо Дуэ поедешь в Корсаков, там теплее и режим мягче. Ну?

Однако опытный бродяга не поддался:

— Знать не знаю, ведать не ведаю, что вы имеете в виду. Жил под чужим именем, признаю. А телеграммы ваши… Вы сначала докажите. Мало ли на свете похожих людей? Не мне одному банки ставили.

Надворный советник лениво отмахнулся:

— Как знаешь. Сам выбрал себе мучительную смерть. В Воеводской тюрьме содержатся штрафные и склонные к побегам. Кладбище там — до самого моря… Скажи, где ты жил во Владивостоке?

— В номерах Гусакова на Пологой улице.

— А чем занимался?

— Чем попало, ваше высокоблагородие. Даже милостыню собирал с голодухи.

— Знакомых имеешь?

Бродяга с пафосом ответил:

— Один я на этой земле…

— Не хочешь признаваться? Ладно, сам все узнаю. На пятнадцать лет я уже отыскал, теперь займусь, чтобы дали тебе, гадине, бессрочную. Чтобы ты уже никогда не увидел воли. Вот как меня разозлил. Сейчас ступай в карцер, на хлеб и воду, пока не поумнеешь.

— Не положено, я подследственный, а не осужденный! Прокурорский надзор запретит! — заверещал убийца.

— Плевал я на прокурорский надзор. Брысь в карцер!

Звенцова увели, а сыщик отправился к полицмейстеру:

— Федор Иванович, что за номера Гусакова на Пологой? Все ли там чисто?

— А вам зачем знать? — удивился Петров.

— Да наш убивец в них проживал. Кто-то к нему ходил, с кем-то он водил знакомство. Надо, чтобы Гусаков дал показания на сей счет. Есть у вас, чем его прижать?

— Есть, Алексей Николаич. Этот мазурик держит у себя буфет, где с утра до ночи разливает водку.

— И что с того? Если патент выбран, тогда законно.

Полицмейстер разъяснил:

— Гусаков находится под гласным надзором полиции. За старые еще грехи. Патент поэтому выбран на имя племянника.

Это была хорошая новость. Лицам, находящимся под надзором полиции, запрещалось открывать питейные заведения. А Гусаков надувал полицию с помощью подставной фигуры. В его номерах имелось заведение трактирного промысла с продажей крепких напитков первого разряда, наивысшего. То есть с продажей спирта, вина и водочных изделий для распития на месте произвольными мерами и в налив из графинов по вольной цене. Да еще там подавали самосядку[119] из бутылок с фальшивыми этикетами. Все это коллежский асессор сообщил питерцу, и тот скомандовал:

— Тащите его сюда, будем колоть. Глядишь, завербуем, и будет у вас наконец полезный осведомитель.

Полицмейстеру идея пришлась по душе. Такой освед денег не потребует, ему важнее сохранить буфет. А общение он имеет со всякой шушерой, включая фартовых, которых на Пологой улице пруд пруди.

Допрос прошел быстро и дал результат. Гусаков, толстый и неопрятный, сперва держался. Буфет есть, так он оформлен по правилам. Деньги за промысловое свидетельство уплочены. Петров выслушал и взял быка за рога:

— Ты кому комнаты предоставляешь? Знаешь, что Перегородкин, твой жилец, на самом деле цепной убийца? И доказанно казнил уже четырех человек?

Номерщик возразил:

— Так у него в паспорте это не написано!

— Поспорь еще со мной! Вот, послушай надворного советника Лыкова, чиновника особых поручений Департамента полиции.

Услышав про Департамент, Гусаков заметно насторожился. Алексей не стал его жалеть:

— Того, что ты приютил убийцу, достаточно, чтобы отобрать у тебя патент навсегда. Никто не станет разбираться, что там было написано в паспорте. Состоишь под надзором полиции? Состоишь. Был скупщиком краденого? Был, а скорее всего, и есть. Сидел в тюрьме? Сидел. Чего еще надо?

Он повернулся к полицмейстеру:

— Федор Иванович, давайте вышлем его из города в двадцать четыре часа. Унтербергер после сегодняшнего разговора подпишет распоряжение не глядя.

Тот понял сыщика и подыграл:

— А и правда, давно пора. Не хочет сотрудничать с полицией — зачем нам такой? Тем более на Пологой улице.

Гусаков понял, что дело плохо, и сразу согласился «дружиться с вашими высокоблагородиями». Лыков расспросил номерщика насчет Звенцова, и тот рассказал немало интересного.

По его словам, бродяга прожил у него две недели и почти все время проводил где-то в городских притонах. Уходил утром, возвращался вечером. Пил очень умеренно. Вел себя осторожно, ничего в номере не оставлял и проверял, нет ли за ним слежки. Женщин не водил, корреспонденцию если и отсылал, то сам, не доверяя коридорному.

— С кем он общался на твоих глазах? — стал задавать наводящие вопросы Алексей.

— Было такое только один раз, ваше высокоблагородие. Приходил к нему староста артели нищих, знаменитый Сивуч.

Питерец кивнул полицмейстеру, и тот выдал справку:

— Есть такой, и действительно знаменитый в определенных кругах. Их трое: Сивуч, Кудрявец и Мордвин. Старшие «стрелки»[120]. Стреляют по Светланской не первый год. Все бывшие сахалинцы, прибывшие сюда после выхода на поселение. Собирают подаяние и тут же пропивают. Так, беззлобные деды…

Лыков с Гусаковым одновременно рассмеялись. Сыщик пояснил:

— Слыхал я про этих беззлобных у себя в Корсакове. Атаманы всей сахалинской колонии, что пригрелась у вас, Федор Иванович. Вот, значит, с кем общался Звенцов. Любопытно…

И добавил металла в голосе:

— Гусаков, расскажи об этих ребятах все, что знаешь.

Номерщик потупился, но стал сообщать подробности. Оказалось — это было новостью для полицмейстера — что в городе имеется целая организация бывших сахалинцев. Заправляет ей Сличенко, который содержит кабак на Фонтанной. Кабак знатный, там честному человеку делать нечего. Притон, в котором скупают краденое, укрывают беглых и беспаспортных, дают наводки на богатые квартиры и даже, по слухам, выделывают фальшивую монету. Трое нищих — штаб Сличенко, его ближайшие помощники в преступных делах. Люди они прожженные, прошедшие огонь и воду, еще с клеймами на лицах[121]. У каждого свой отряд, якобы из «стрелков», ана самом деле ухарей с кистенями. Именно эти ребята ночью собирают по всем слободам добычу, а утром ее сортирует и выкупает Сличенко.

Коллежский асессор был поражен:

— Сивуч такой благообразный! Да я сам бросал ему в шапку экимарник[122]. Не раз и не два. А подаяние от Гоппена разве не он делит? За одно это старик пользуется во Владивостоке большим авторитетом. И вдруг такое…

— Что за подаяние? — спросил Лыков.

— Да есть такой инженер-полковник Гоппен, живет на Федоровской улице. Добрый человек, и откуда-то деньги у него водятся. Каждую субботу он раздает подаяние всем желающим, по двадцать пять копеек в руки. Сбегается до ста семеновских гренадер! Чтобы не возиться с каждым, меценат придумал штуку. Голытьба выбирает одного депутата, тот пересчитывает страждущих и идет с рапортом к полковнику. Гоппен вручает ему требуемую сумму. Так вот, этим депутатом является именно Сивуч. Двадцать пять копеек для опустившихся людей большие деньги. В ночлежном доме на Корейской за пять копеек предоставляют ночлег, а утром выдают кружку чая, полфунта хлеба и кусок сахара. Еще и на водку останется.

Надворный советник резюмировал:

— Да, с такой лычкой на погоне старый головорез мил всей округе. И значит, ко многим может обратиться с требованием. Организация! Там и нищим найдут преступный промысел.

И нажал на номерщика:

— Гусаков, скажи, как мне подобраться к Сличенко?

— А… в каком, извольте полюбопытствовать, качестве? Просто так выпить зайти любой может.

— Хочу там воздух понюхать, чем пахнет. Самосядку он покупает?

Содержатель номеров ответил кротко:

— Мы все покупаем.

— Почем даете за ведро?

— Четыре целковых. Иногда на полтинник меньше.

Алексей узнал, что хотел, и удалился. А полицмейстер остался — доводить вербовку до конца.

Вечером того же дня в кабак Сличенко явился широкоплечий мужчина с прямой спиной и таким взглядом, что хочешь не хочешь, а дорогу уступишь… Он подошел к стойке, облокотился, не снимая фуражки, и спросил хозяина:

— Самосядку надо?

Тот смерил незнакомца подозрительным взглядом:

— Ты кто такой будешь? В первый раз тебя вижу.

— Сговоримся — еще увидишь. Товар хороший, выгонка семьдесят градусов.

— Повторяю: ты кто? На фартового не похож.

Гость осклабился:

— Был я юнкером, а офицером не стал. Остальное тебе знать не положено. Зови меня Лыков.

Сличенко покосился по сторонам и даже вышел на улицу. Оглядевшись и вернувшись, он сказал:

— Трёка[123].

— Щас! У всех дерс[124],у меня трёка? В убыток предлагаешь торговать?

— Новичкам всегда ставят ниже. Товар твой я не знаю — вдруг дрянь?

Бывший юнкер тоже посмотрел по сторонам и ответил:

— Да у тебя посетители та же самая дрянь. Всё вылакают, что ни дай, лишь бы горело. Ну?

— Не нукай, молод еще мне дерзить, — ощерился сахалинец. — Лыков? А в Корсаковском округе был начальник Лыков, он тебе не родственник?

— Нет, наш род весь в Вологодской губернии. Кроме меня.

Кабатчик помолчал, потом сказал:

— Принеси бутылку на пробу, тогда поговорим. Если товар хороший, тогда трёка с лашником[125].Сколько его у тебя?

— Сейчас двадцать ведер. Могу приносить по ведру в день. Решай, а то пощупаю Матросскую слободку. Там с руками оторвут за четыре рубля. Еще ханку[126] могу поставлять.

К стойке подошли несколько парней, на вид шпана, и спросили у хозяина:

— Дядя Аверьян, ты чего невеселый? Может, энтого отвадить? Токмо скажи.

Юнкер взял двоих за ремни, оторвал от пола, донес до двери и выкинул на улицу. Когда вернулся, остальные уже разбежались.

— Ты мне народ не разгоняй, — добродушно высказал ему кабатчик. — Ладно. Вижу, что не промах. А не желаешь выставлялой? Публика и вправду дрянь. Вон ты как ловко Шурку с Севкой…

Но гость лишь молча помотал головой, и Сличенко закончил:

— Тогда заходи завтра. С образцом! И ханку прихвати.

Лыков удалился. Когда он дошел до угла, то увидел в окне чайной знакомое лицо. Это был отставной ефрейтор Арзамасцев, которого в Александровском посту завербовал себе в помощники Таубе. Умный и ловкий человек помогал барону выслеживать предателей, организующих на японские деньги побеги с Сахалина для каторжных высшего разряда. Сыщик завернул внутрь и подсел к агенту за стол:

— Здравствуйте, Платон Ануфриевич!

— Алексей Николаевич? Вы как тут?

— А вы? Случайно, не кабак Сличенко филируете?

— Уж знаете? — удивился ефрейтор. — Откуда?

— Про ваше дело мне ничего не известно. Я слежу за кабатчиком в интересах своего дознания. Ну-ка расскажите, что вы здесь забыли?

Арзамасцев, зная надворного советника как ближайшего друга Таубе, сообщил:

— След с Сахалина. Письма сюда прибыли сегодня утром. Аж четыре зараз. Хочу выяснить, кто в этом клоповнике может получать такие депеши.

— Письма случаем не из рисообдирочного заведения господина Сензиро с Фонтанной улицы?

— Ваше высокоблагородие, а говорите, что ничего вам не известно! Именно оттуда письма.

Дело с кабатчиком принимало новый оборот. Алексей понизил голос:

— Штабс-капитан Артлебен не здесь?

— Здесь. Мы встречаемся с ним через час в трактире «Одесса» на Четвертой Матросской.

— Идемте туда. Здесь вам делать нечего, только насторожите ребят.

Артлебен, офицер Первой Заамурской пограничной бригады, был учеником Таубе по военной разведке. Виктор привлек его к операции на Мертвом острове, когда понадобился опытный помощник.

В «Одессе» надворный советник подробно рассказал штабс-капитану с отставным ефрейтором весь ход своего дознания. Завершил он его уверенным выводом:

— Игнат Звенцов тоже японский шпион, я в этом уверен. Мы ошибались насчет Кансейкеку[127].Думали, что она вербует лишь тех каторжных, которых японцы вывезли с Сахалина и обучили в своей секретной школе. Похоже, есть второй сорт агентов. Это те, кто легально отбыл каторгу и поселение, выбыл с Сахалина в Приморье и живет теперь на правах крестьян. Не будучи никогда в Японии и не обучавшись там шпионству. Среди них Кансейкеку завербовала самых ушлых, платит им деньги, и те составляют ее агентурную сеть здесь.

— То лишь предположения, а доказательств пока нет, — возразил Артлебен.

— А ты попробуй дать другое объяснение. Получателем писем в кабаке может быть только сам Сличенко. И его штаб-офицеры: Сивуч, Мордвин и Кудрявец. Зачем японскому резиденту обмениваться корреспонденцией с кабатчиком? Он шлет ему прейскуранты на рис?

— Не знаю, а вскрыть письма мы пока не можем, Сензиро очень внимательно изучает конверты.

Пограничник не унимался:

— Твоя логика страдает нестыковками. По кой ляд японской разведке нищие старики, что побираются на Светланской?

Сыщик ответил:

— Это не просто нищие, а тайные заправилы колонии фартовых. «Иваны» на пенсии. Каждый из этой троицы — фигура в их мире, я навел справки. Они пролезут в любой секретный форт, подглядят в сухом доке, пересчитают пушки на батареях.

— А Звенцов для чего? Человек, который раз за разом садится в арестантские роты за убийство в пьяной драке…

— Я уже думал об этом. Похоже, таково его задание. Звенцов — агент-вербовщик. Ему поручено искать и нанимать фартовых, которые проскочили мимо каторги и угодили в исправительные отделения. Но у них есть способности, интересующие японскую разведку.

— Какие у ротников способности? — фыркнул Артлебен. — Грабеж совершить? В карман залезть? Где здесь интерес Кансейкеку?

— Сергей, не мне тебя учить, что такое большая агентурная организация в чужой стране. Ей нужны разные люди, и много. Не только резиденты и суб-резиденты, не только наблюдательные агенты, но маршрутники, курьеры, содержатели почтовых ящиков, хозяева явочных квартир, укрыватели, фабриканты паспортов, вербовщики, филеры… Всех их надо найти. Каторжники, даже бывшие, годятся на эти роли не всегда. Они на учете в полиции, за ними приглядывают, если происходит в округе преступление, их в первую очередь тягают в участок. А ротники, мелкое жулье, не так на виду. Убежден, что Игнашку специально науськали именно поступать в исправительные арестантские отделения. Он умный, бывалый. Излазил как бродяга всю Сибирь. Чем не помощник господину Сензиро?

— Как же добыть доказательства? — вставил Арзамасцев. — Слежка моя ничего нового не даст. Я один, скоро примелькаюсь. На жандармов надежды никакой.

— Надо взять в одну ночь и Сличенко, и Сензиро, — предложил надворный советник. — Мы получим корреспонденцию, а может, и кое-что поинтересней. Похищенные военные документы, например. В худшем случае выкинем японца домой, разорим его резидентуру и на время отобьем охоту соваться сюда.

Мысль была правильная, и пограничник с сыщиком прямо из трактира отправились к ротмистру Маланьичеву. Там Алексей познакомил офицеров, сообщил жандарму о секретной миссии Артлебена и попросил помощи в аресте предполагаемого японского резидента. Тот, памятуя о телеграмме Дурново, согласился.

Жандармерия сама не может делать аресты, их совершает общая полиция. Все трое поехали к губернатору, доложили свои соображения и заручились согласием на разыскные действия. На Светланскую, 52, вызвали Петрова. Ночью отряды городовых ворвались и в заведение Сличенко, и на рисообдирочный завод. Кабатчик-«иван» после тщательного обыска был доставлен в полицейское управление. Руководил обыском лично Лыков, он же и совершил страшную находку. Во дворе дома, в выгребе, были найдены мужские останки, разделанные на куски. А в кладовке лежали шесть свечей странного желтого цвета. Алексей уже встречал такие и пояснил Федору Ивановичу:

— Они отлиты из человеческого жира. Того несчастного, который лежит в выгребе.

Полицмейстер отшатнулся:

— Господи! Какой ужас! Зачем им такие свечи?

— Старая разбойничья примета: если идти на дело с такой свечой, оно обязательно будет удачным. Редкая вещь, такие штуки бандиты отливают в исключительных случаях. Что-то готовится.

В комнате хозяина за божницей отыскались письма, много, несколько десятков. Они и были той корреспонденцией, за которой охотилась русская разведка. Письмами завладел Артлебен и сел их изучать.

Еще больше депеш обнаружили у Сензиро, там счет шел на сотни. Имелись письма на японском, русском, немецком, английском языках. Штабс-капитан тоже забрал их для изучения. Один он не справлялся, и с Сахалина телеграммой вызвали Таубе.

В японском заведении нашли и кое-что необычное. А именно десять подлинных русских паспортов. Федор Иванович глянул в них и воскликнул:

— Откуда? Не может быть!

— Что такое? — подошел сыщик.

— Алексей Николаевич, я помню бумаги, сам их подписывал. Это паспорта команды китобойного судна «Геннадий Невельской».

— Почему же вы удивились?

— Судно пропало без вести полгода назад. Это был первый китобойный пароход в Приморье, его привел из Норвегии отставной капитан Дыдымов. Все очень надеялись на успех промысла, что пароход будет не последним, а учредят целую флотилию. Но «Невельской» ушел в апреле в море и исчез. Никто не знает, что с ним случилось. Неужели японцы захватили и потопили корабль?

— Не может такого быть, — успокоил полицмейстера командированный. — В море часто гибнут суда. Погибло и это, от стихии. Японцы, надо полагать, обнаружили шлюпку с частью команды. Людей отправили в Америку, подальше от ваших берегов. А их паспорта забрала японская разведка, ибо подлинные документы представляют для шпионов большую ценность.

В целом операция по борьбе с японским шпионажем во Владивостоке дала довольно скромные результаты. Господин Сензиро и трое его рабочих были отпущены из тюрьмы и спешно выехали домой. Их почта оказалась зашифрована, и прочесть ее русские так и не смогли. Прочие ребята — часовщики, ювелиры, портные и прачки — остались на своих местах. Кто из них сменил отбывшего резидента, выяснить также не удалось.

Проще было с русскими злодеями. Шифр писем к Сличенко был примитивным, его легко разгадали и уличили кабатчика в шпионстве. Сличенко сел накрепко, его вновь ждал Сахалин. Три старца по возрасту уже плохо годились в арестанты, их просто вышвырнули из города в малонаселенные места Приморья. Человек двадцать налетчиков угодили под следствие. Мелкая шушера разбежалась. Преступная организация владивостокских сахалинцев притихла. Ее лишили вожаков, а на поиск новых требовалось время…

Один из арестованных подсказал было след к желтокожим шпионам. Он вспомнил, что носил какие-то бумаги в торговый порт и передавал их грузчику-японцу. Как тот выглядел? Да все они для русского человека на одно лицо. Плечистый, говорит отрывисто… Жандармы предъявили фартовому японских грузчиков в полном составе, но тот никого не опознал. Вероятно, кайгай хакэнся[128] успел скрыться.

Лыкову пора было собираться домой. «Тамбов», ободранный штормами, стоял на пристани Добровольного флота в Золотом Роге. На него грузили солдатиков, отслуживших срочную и тоже рвущихся в Одессу.

Вольных пассажиров набралось всего ничего. Уж больно цены кусались! Русский человек привык путешествовать со своей едой — так дешевле. На кораблях Доброфлота это было запрещено. Да и как человеку запасти провизии на два месяца? В итоге место в каютном помещении (с питанием) обходилось в пятьсот рублей. В улучшенном палубном — в сто семьдесят, а в крытой палубе — в сто двадцать. Военным и чиновникам полагалась небольшая скидка. Только на усиленные приморские оклады жалованья и можно было позволить себе прокатиться взад-вперед. И не чаще одного раза в пять лет.

Перед отплытием Алексей зашел на Пекинскую и узнал от полицмейстера невеселую новость. Крестник сыщика Тимоха Банщик умер. Он пошел было на поправку, стал давать показания, как вдруг захирел и угас. То ли от лыковских тумаков, то ли от других причин, но бандит скончался.

Питерцу сделалось неуютно. Конечно, Тимоха жил грешно и много провинился перед Всевышним. Крови на нем полиция насчитывала изрядно. И все же… Федор Иванович, видя смущение гостя, попробовал его утешить:

— Плывите себе домой и не думайте об этом мерзавце. Заслужил, чего там говорить! Мы его закопаем, когда придет очередь.

— Какая еще очередь? — не понял сыщик.

Полицмейстер пояснил, что похороны во Владивостоке очень дороги. За место под могилу, особенно если повыше, приходится платить городской управе до пятнадцати рублей. За рытье — еще семь-восемь, причем самостоятельной артели на кладбище нет, придется поискать желающих ковыряться в земле. Прокат катафалка в бюро похоронных процессий обойдется аж в двадцать пять целковых! Не всякий покойник даже из числа приличных выдержит такой расход. Тимофей Банщиков умер под следствием, и казна не предусматривала подобных трат на его погребение.

— И как же его упокоят? — спросил Алексей.

— А соберется в морге пяток невостребованных трупов, по большей части китайцев, вызовут тюремную телегу, погрузят их и отвезут на погост. Свалят в одну яму без отпевания и закопают. Думаю, внизу, где заливает водой, поскольку места наверху стоят дорого.

Лыкова покоробил такой подход. Он отправил вещи на «Тамбов» и начал скитаться по городу, прощаясь с краем земли. Но что-то свербило. Сыщик поехал на дальний конец Китайской улицы. Там расположились все местные кладбища: православное, католическое, лютеранское, китайское, японское и магометанское. Так и есть: могилы получше лезли в гору, а внизу считай что мусорная свалка…

Надворный советник развил кипучую деятельность. Он подобрал место поприличнее, с видом на Золотой Рог, и заплатил за него управе. Нашел двух мазуриков с лопатами и договорился с ними. Катафалк, разумеется, заказывать не стал, а нанял простую телегу. Легковые извозчики во Владивостоке все были русские, а среди ломовых попадались и китайцы. Они брали дешевле, и Алексей приискал ходю. Питерец был доволен: Банщика похоронят по-людски, не как собаку… Конечно, бандит собирался зарезать сыщика, и не факт, что умер от его удара. Но все равно тот чувствовал угрызения совести, даже распорядился насчет креста на могилу. Наверху разберутся: черти знают, кто чего стоит…

Под вечер, когда солнце уже спускалось в Японское море, Тимоху предали земле. Отпел головореза батюшка кладбищенской церкви, хоть и наспех, но с душой. Затем могильщики направились прямиком в кабак, а Лыков — на пароход.

Утром его разбудил грохот выбираемой якорной цепи. Алексей быстро оделся и вышел на палубу. «Тамбов» собирался отчаливать. На пристани одиноко махала платком какая-то баба. Мысы залива ощерились пушечными батареями. Манзы с рогульками на плечах тащили грузы к складам Переселенческого управления. В море, рассекая волны, уходила лихая миноноска.

Домой!

1

Впоследствии Борщих Ханбулов получил за это от правительства большую пожизненную пенсию. (Здесь и далее — примеч. автора.)

2

Уцмий — правитель.

3

Знак отличия ордена Святой Анны — награда для нижних чинов за особые подвиги и заслуги, проявленные не на поле боя.

4

Передельная винтовка — винтовка, переделанная в казнозарядную из старой дульнозарядной винтовки.

5

Ссыльным разрешили вернуться на родину только после воцарения Александра Третьего.

6

Марена — травянистое растение, которое выращивали для изготовления натуральных красителей.

7

Саква — седельная сума.

8

Улем — уважаемый человек.

9

Белое оружие — холодное.

10

Гурда — чеченская шашка.

11

Потяг — обратное движение, извлекающее клинок из тела противника.

12

См. книгу «Охота на царя».

13

Выставляла — вышибала.

14

Масалка — военный (угол. жарг.).

15

Согласно ст. 1477 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, самоубийство являлось преступлением.

16

Так до 1913 года официально назывался солдатский Георгиевский крест.

17

Алешка — лакей.

18

Мануйловка, протопоповка — марки дорогих водок.

19

Освед — осведомитель.

20

«Мельница» — тайный игорный дом, где правят шулера (жарг.).

21

Рештак — преступник, отбывший арестантские роты и лишенный прав состояния.

22

Алфенид — никелевый сплав, из которого изготавливали посуду «под серебро».

23

Экспресс — срочная телеграмма.

24

Караулка — хибара, приспособленная для неприхотливого жилья.

25

«Дядя Сарай» — прозвище случайных арестантов, не уголовных по характеру и являющихся объектом издевательств со стороны фартовых.

26

«Красный» — вор.

27

«Блинодел» — изготовитель фальшивых денег и ценных бумаг (жарг.).

28

Сложить — убить.

29

Капорник — осведомитель полиции.

30

Ротник — то же, что и рештак: преступник, отбывший исправительное арестантское отделение.

31

Является проституткой-одиночкой.

32

Брыкаловка — водка.

33

Грузовщик — грузчик.

34

Невообразимые — подштанники.

35

Читать книжку в тридцать два листа — играть в карты.

36

Улица так и называлась официально — За острожным огородом.

37

186,5 см.

38

Дипломат — разновидность женского жакета.

39

Парашют — встроенный в часы противоударный механизм.

40

Бимбары — карманные часы (жарг.).

41

Номерщик — слуга в номерах.

42

Пшек — поляк.

43

Поскольку сбор от продажи карт в России шел в пользу благотворительного ведомства императрицы Марии Федоровны, на каждой колоде была бандероль с сургучной печатью.

44

Ренсток — ливневая канализация.

45

См. рассказ «Убийство в губернской гимназии» в книге «Хроники сыска».

46

Игнатьев Николай Павлович — министр внутренних дел.

47

Дурново Павел Николаевич — тогда — начальник судебного отдела Департамента государственной полиции на правах вице-директора.

48

Николай Александр Павлович — министр народного просвещения.

49

Онкольный кредит — кредит, выданный под залог ценных бумаг.

50

Привисленский край — официальное название польских земель в составе Российской империи.

51

По адресу Фонтанка, 144, располагалась Экспедиция заготовления государственных бумаг.

52

См. книгу «Завещание Аввакума».

53

Одно из названий беглопоповского старообрядческого толка.

54

Двоеданы — староверы.

55

См. книгу «Охота на царя».

56

«Вечность» — бессрочный паспорт, какой полагался лишь людям привилегированного сословия.

57

См. книгу «Завещание Аввакума».

58

Чин титулярного советника согласно Табели о рангах.

59

Прасковья Федоровна — параша (жарг.).

60

Домзак — Дом предварительного заключения.

61

Ехать за Бугры — ехать за Уральские горы, то есть в Сибирь.

62

При лишении дворянства над головой осужденного ломали шпагу.

63

Регалка — татуировка (жарг.).

64

Куклиш четырехугольной губернии — прожженный бродяга (жарг.).

65

Арогантный — высокомерный, заносчивый.

66

Абас — двадцать копеек.

67

Сорга — деньги (жарг.).

68

Важно! — здесь: здорово!

69

Тютя — слабак.

70

Серенькая — двадцатипятирублевая ассигнация.

71

«Святцы» — карты (жарг.).

72

«Царь» — рубль (жарг.).

73

Нахавировка, сверкальцы — драгоценные камни (жарг.).

74

Фай — шулер (жарг.).

75

«Снегирь» — десять рублей (жарг.).

76

Фраза, с которой арестанты побирались на улицах во время конвоирования.

77

Игреневая — рыжая с белыми гривой и хвостом.

78

Шептала — курага.

79

Банковая монета — монета в двадцать пять и пятьдесят копеек.

80

Екатерининский храм (Церковь Святой Екатерины) — домовый храм в здании Департамента полиции по адресу: Набережная реки Фонтанки, 16.

81

ПСП — Петербургская сыскная полиция.

82

«Ингерманландское болото» — ироничное название Санкт-Петербурга.

83

Плакатный паспорт — долговременный паспорт, на два года с правом продления.

84

Машинка — здесь: карманная точилка.

85

Бураки — толстые негнущиеся голенища в форме бутылки, без складок.

86

Блатноги — он же «черный извозчик»: сообщник убийц, помогающий им избавиться от трупа.

87

По адресу Литейный проспект, 2, располагался Петербургский окружной суд.

88

В Петербурге было три вида дров: водоплавные (доставленные по реке), горные (на судах) и гужевые (по железной дороге).

89

Село Маково — имение Д.А. Толстого в Михайловском уезде Рязанской губернии, в котором он проводил все свободное время.

90

Дурново Иван Николаевич — товарищ министра внутренних дел.

91

Отварная вода — кипяченая.

92

В 1884 году Санкт-Петербург разделялся на четыре отделения, которыми руководили полицмейстеры, непосредственно подчинявшиеся градоначальнику.

93

Если человек был объявлен пропавшим без вести, в течение пяти лет его родственники не могли унаследовать имущество.

94

Инобытие — алиби.

95

См. книгу «Между Амуром и Невой» («Роковые числа»).

96

Ломать тальянку — жить в шалашах на Горячем поле, скрываясь от полицейской прописки (жарг.).

97

Дупек — дурак (польск.).

98

Дутики — дутые шины, в те времена редкие и дорогие.

99

Деревня Чиргуши — бывшее имение Благово (см. рассказ «Чиргуши» в книге «Хроники сыска»).

100

Не помогло: Л.А. Шереметевский стал исправляющим должность чиновника для поручений ПСП лишь 30 октября 1884 года, а полноправно вступил в должность аж 9 апреля 1889 года.

101

Перейти на службу к генералу Кукушкину — сбежать с каторги.

102

Фраер — жертва преступников (жарг.).

103

Манзы — китайцы.

104

Перевязочное свидетельство — справка о ранении, полученном при исполнении службы.

105

Антропологическая станция по методу Бертильона появилась во Владивостокском полицейском управлении лишь в 1893 году, а фотографирование преступников ввели в 1910 году.

106

См. книгу «Мертвый остров».

107

Чины, на погонах которых не было звезд, только просветы.

108

Полковникам полагалось носить не только каракулевую папаху, но и галоши.

109

Чилим — дальневосточная креветка.

110

Регалия с плюс-ультрой — водка улучшенной очистки с медалями выставок.

111

В то время состояние опьянения являлось смягчающим вину обстоятельством.

112

Присяга — бумажник (жарг.).

113

Халява — голенище сапога (жарг.).

114

Херый — пьяный.

115

«Бойки» — прислуга из китайцев.

116

170 см.

117

См. книгу «Хроники сыска».

118

Цепной убийца — серийный убийца, маньяк.

119

Самосядка — самогон.

120

«Стрелок» — нищий, попрошайка, стреляющий милостыню.

121

Клеймить каторжников перестали в 1864 году.

122

Экимарник — двугривенный (жарг.).

123

Трёка — три рубля (жарг.).

124

Дерс — четыре рубля (жарг.).

125

Лашник — пятьдесят копеек (жарг.).

126

Ханка — ханшин, китайская водка из чумизы или гаоляна.

127

Кансейкеку — японская военная разведка.

128

Это был офицер Второго бюро (разведка) японского Генштаба капитан Муто Нобуёси. Кайгай хакэнся — нелегальный резидент.

Content

Николай Свечин
Дела минувшие

В чеченских горах

Долг чести

«Демон»

Дело о мнимых утопленниках

Привычка убивать

1