Эмма Гольдман

Анархизм. Сочинения одного из лидеров мирового анархического движения начала XX века

EMMA GOLDMAN

ANARCHISM AND OTHER ESSAYS

© Перевод, «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

Биографический очерк

Пропаганда не «ремесло», как считают некоторые, никто не будет заниматься «ремеслом», требующим рабского труда и смерти в нищете. Мотивы каждого, занимающегося подобным делом, должны отличаться от мотивов ремесла, быть глубже гордыни и сильнее материальной заинтересованности.

Джордж Джейкоб Холиоук

Среди знаменитых мужчин и женщин американской общественной жизни мало кого упоминают чаще Эммы Гольдман. И все же настоящая Эмма Гольдман практически неизвестна. Падкая на сенсации пресса окружила ее имя таким большим количеством лжи и клеветы, что кажется едва ли не чудом, что, несмотря на эту паутину наветов, правда прорывается и начинает проявляться лучшее понимание этой настолько оклеветанной идеалистки. Мало утешения в том факте, что почти каждому представителю новой идеи приходилось бороться и страдать в одинаково трудных условиях. Путь пропагандиста социальной справедливости усеян терниями. Силы тьмы и несправедливости прикладывают все старания, чтобы луч солнца не проник в его безрадостную жизнь. Более того, даже его товарищи по борьбе – в действительности слишком часто его ближайшие друзья – проявляют мало понимания личности первопроходца. Зависть, порой перерастающая в ненависть, тщеславие и ревность, преграждают ему путь и наполняют его сердце печалью. Требуется непреклонная воля и огромный энтузиазм, чтобы не потерять в таких условиях всякой веры в Дело. Представитель революционной идеи стоит между двух огней: с одной стороны, преследование наличествующих властей, возлагающих на него ответственность за все действия, вытекающие из социальных условий, а с другой стороны, непонимание, демонстрируемое его собственными последователями, которые часто оценивают всю его деятельность с узкой точки зрения. Так случается, что агитатор стоит совершенно один среди окружавшей его толпы. Даже его ближайшие друзья редко понимают, насколько одиноким и покинутым он себя чувствует. В этом трагедия человека, пользующегося вниманием общественности.

Туман, которым так долго было окутано имя Эммы Гольдман, постепенно начинает рассеиваться. Ее энергия в популяризации такой непопулярной идеи, как анархизм, ее глубокая серьезность, ее мужество и таланты вызывают все большее понимание и восхищение.

Заслуги революционных изгнанников в деле американского интеллектуального роста никогда не были полностью оценены. Посеянное ими семя, пусть в ту пору и малопонятное, принесло богатый урожай. Они во все эпохи несли знамя свободы, оплодотворяя тем самым общественную жизненную силу страны. Однако очень немногим удалось сохранить свое европейское образование и культуру и в то же время ассимилироваться с американской жизнью. Среднестатистическому человеку трудно составить адекватное представление о том, сколько силы, энергии и упорства необходимо для усвоения незнакомого языка, привычек и обычаев новой страны без потери собственной личности.

Эмма Гольдман – одна из немногих, кто, полностью сохранив свою индивидуальность, стала важным фактором общественной и интеллектуальной атмосферы Америки. Жизнь ее богата красками, полна перемен и разнообразия. Она поднялась на самые вершины и также вкусила плоды горького отчаяния изнанки жизни.

Эмма Гольдман родилась в еврейской семье 27 июня 1869 года в Ковенской губернии. Наверняка родителям и в голову не приходило, какое уникальное положение когда-нибудь займет их ребенок. Как и все консервативные родители, они нисколько не сомневались, что их дочь выйдет замуж за добропорядочного гражданина, родит ему детей и доживет до конца своих дней в окружении стайки внуков доброй, религиозной женщиной. Как и большинство отцов и матерей, они и не подозревали, какой странный, страстный дух овладеет душой их ребенка и вознесет ее на высоты, которые разделяют поколения в вечной борьбе. Они жили в той стране и в то время, когда антагонизму между отцами и детьми суждено было обрести свое самое острое выражение непримиримой вражды. В этой чудовищной борьбе отцов и сыновей – и особенно родителей и дочерей – не могло быть ни компромисса, ни малейшей уступки, ни перемирия. Дух свободы, прогресса, идеализм, не знающий ограничений и не признающий препятствий, гнал молодое поколение из родительского дома, от домашнего очага. Как когда-то этот самый дух изгнал революционера – возбудителя недовольства Иисуса и оттолкнул его от родных традиций.

Какую роль евреи – несмотря на все антисемитские поклепы, народ трансцендентального идеализма – сыграл в борьбе Ветхого и Нового, вероятно, никогда не будет оценено с полной беспристрастностью и ясностью. Только сейчас мы начинаем понимать, в каком огромном долгу перед еврейскими идеалистами в области науки, искусства и литературы. Но еще очень мало известно о той важной роли, которую сыновья и дочери Израиля сыграли в революционном движении, и особенно в современную эпоху.

Первые годы детства Эммы Гольдман прошли в маленьком идиллическом местечке в немецко-русской провинции Курляндии, где ее отец заведовал государственной почтовой станцией. В то время Курляндия была полностью немецкой, даже российская бюрократия этой прибалтийской провинции вербовалась в основном из немецких юнкеров. Немецкие сказки и рассказы, богатые чудесными подвигами героических курляндских рыцарей, пленили юный ум. Однако красивая идиллия продлилась недолго. Вскоре на душу подрастающего ребенка упали темные тени жизни. Уже в самой нежной юности в сердце Эммы Гольдман явно упали семена бунта и неумолимой ненависти к угнетению. Она рано познавала прелести государства: она видела, как отца притесняли христианские чиновники и угнетали вдвойне – как мелкого чиновника и ненавистного еврея. Жестокость принудительного призыва всегда стояла перед ее глазами: она видела, как юношей, часто являвшихся единственной опорой большой семьи, жестоко волокли в казармы, обрекая на суровую солдатчину. Она слышала плач бедных крестьянок и была свидетельницей позорных сцен казенной продажности, освобождавшей богатых от военной службы за счет бедных. Ее возмущало ужасное обращение, которому подвергались служанки: истязаемые и эксплуатируемые своими барынями, оставлялись на милость полковых офицеров, считавших их своей естественной сексуальной добычей. Эти девушки, забеременевшие от респектабельных господ и изгнанные своими хозяйками, часто находили убежище в доме Гольдманов. И маленькая девочка, сердце которой трепетало от сочувствия, доставала из родительского ящика монеты, чтобы тайком сунуть деньги в руки несчастных женщин. Таким образом, самая поразительная черта Эммы Гольдман – ее сострадание к слабым – проявилась уже в эти ранние годы.

В возрасте семи лет маленькую Эмму родители отправили к бабушке в Кёнигсберг, город Иммануила Канта, в Восточной Пруссии. Если не считать случайных перерывов, она оставалась там до своего тринадцатилетия. Первые годы в этой среде не относятся к числу ее самых счастливых воспоминаний. Бабушка действительно была очень добра, но многочисленные тетушки в доме были озабочены скорее духом практического, нежели чистого разума, а категорический императив применялся слишком часто. Ситуация изменилась, когда в Кёнигсберг перебрались ее родители, и маленькая Эмма освободилась от роли Золушки. Теперь она регулярно посещала государственную школу, а также пользовалась преимуществами частного обучения, обычного в жизни среднего класса; важную роль в учебной программе играли уроки французского и музыки. Будущая переводчица Ибсена и Шоу была тогда маленькой немкой Гретхен, которая чувствовала себя в немецкой атмосфере как дома. Ее особым литературным пристрастием были сентиментальные романы Марлитты, она была большой поклонницей доброй королевы Луизы, с которой плохой Наполеон Бонапарт обращался со столь явным отсутствием рыцарского благородства. Каково было бы ее дальнейшее развитие, останься она в этой среде? Судьба – или экономическая необходимость? – пожелала иначе. Ее родители решили поселиться в Санкт-Петербурге, столице всемогущего царя, и там заняться бизнесом. Именно здесь в жизни юной мечтательницы произошла большая перемена.

Это был богатый событиями период – 1882 год, – когда Эмма Гольдман, которой тогда было 13 лет, приехала в Петербург. Борьба не на жизнь, а на смерть между самодержавием и русской интеллигенцией охватила всю страну. Александр II пал годом ранее. Софья Перовская, Желябов, Гриневицкий, Рысаков, Кибальчич, Михайлов, героические исполнители смертного приговора тирану, вошли тогда в Валгаллу бессмертия. Геся Гельфман, единственная цареубийца, жизнь которой правительство неохотно сохранило из-за беременности, последовала за бесчисленными русскими мучениками в сибирские этапы. Это был самый героический период в великой освободительной битве, битва за свободу, равной которой мир еще не видел. Имена мучеников-нигилистов были у всех на устах, и тысячи людей с энтузиазмом последовали их примеру. Вся интеллигенция России была проникнута нелегальным духом: революционные настроения проникли в каждый дом, от особняка до лачуги, пропитывая военных, чиновников, фабричных рабочих и крестьян. Эта атмосфера пронизывала самые казематы царского дворца. У молодежи зародились новые идеи. Разница полов была забыта. Мужчины и женщины сражались плечом к плечу. Русская женщина! Кто когда-нибудь сможет воздать должное или достойно изобразить ее героизм и самопожертвование, ее верность и преданность? Тургенев в своем великом стихотворении в прозе «Порог» называет ее святой.

Юная мечтательница из Кёнигсберга неизбежно втянулась в водоворот. Оставаться вне круга свободных идей означало прозябание, смерть. Не следует удивляться ее юному возрасту. Молодые энтузиасты не были тогда редким явлением в России. Изучение русского языка вскоре познакомило юную Эмму Гольдман с революционными студентами и новыми идеями. Место Марлитты заняли Некрасов и Чернышевский. Былая поклонница доброй королевы Луизы превратилась в пылкую поборницу свободы, решив, как и тысячи других, посвятить жизнь освобождению народа.

Борьба поколений теперь происходила в семье Гольдман. Родители не могли понять, какой интерес может найти их дочь в новых идеях, которые они сами считали фантастическими утопиями. Они старались отговорить девушку от этих химер, результатом чего стали ежедневно повторяющиеся душераздирающие споры. Лишь у одного члена семьи юная идеалистка нашла понимание – у старшей сестры Хелены, с которой она впоследствии эмигрировала в Америку и любовь и сочувствие которой никогда не подводили ее. Даже в самые мрачные часы последующих преследований Эмма Гольдман всегда находила убежище в доме этой верной сестры.

Эмма Гольдман наконец решила добиться независимости. Она видела, как сотни мужчин и женщин жертвовали блестящей карьерой, чтобы идти в народ. Она последовала их примеру. Она стала фабричной работницей, сначала делала корсеты, а затем и перчатки. Ей было 17 лет, и она гордилась тем, что зарабатывает себе на жизнь. Останься она в России, вероятно, рано или поздно разделила бы судьбу тысяч погребенных в сибирских снегах. Но для нее должна была начаться новая глава жизни. Сестра Хелена решила эмигрировать в Америку, где уже поселилась другая сестра. Эмма уговорила Хелену разрешить к ней присоединиться, и вместе они отправились в Америку, полные радостной надежды на великую свободную страну, славную республику.

Америка! Какое волшебное слово. Тоска порабощенных, земля обетованная угнетенных, цель всех стремлений к прогрессу. Здесь нашли свое воплощение человеческие идеалы: ни царя, ни казаков, ни чиновников. Республика! Славный синоним равенства, свободы, братства.

Так думали две девушки, переезжая в 1886 году из Нью-Йорка в Рочестер. Скоро, слишком скоро их ждало разочарование. Идеальные представления об Америке пошатнулись еще в Касл-Гарденс и вскоре лопнули как мыльный пузырь. Здесь Эмма Гольдман стала свидетельницей зрелищ, напомнивших ей ужасные сцены ее детства в Курляндии. Бесчеловечность и унижения, которым подвергали будущих граждан великой республики на борту корабля, в более жестокой и отягчающей форме повторили в Касл-Гарденс официальные лица демократии. И какое последовало горькое разочарование, когда юная идеалистка стала знакомиться с условиями жизни новой страны! Вместо одного царя она нашла их десятки; на смену казаку пришел полисмен с дубинкой, а вместо русского чиновника — гораздо более бесчеловечный фабричный надсмотрщик.

Эмма Гольдман вскоре получила работу в пошивочном цеху «Гарсон К°». Заработная плата составляла два с половиной доллара в неделю. В то время фабрики не были моторизованы, и бедным швеям приходилось толкать колеса ногами, с раннего утра до поздней ночи. Это был страшно изнурительный труд, без единого лучика света, каторжная работа долгого дня велась в полном молчании – русский обычай дружеской беседы за работой в свободной стране был непозволителен. Но эксплуатация девушек была не только экономической – бригадиры и начальники смотрели на бедных наемных рабочих как на сексуальный товар. Если девушку возмущали ухаживания «начальства», она быстро оказывалась на улице как нежелательный элемент на фабрике. В добровольных жертвах на ее место недостатка не было: предложение всегда превышало спрос.

Ужасные условия делались еще невыносимее вследствие страшной скуки жизни в маленьком американском городке. Пуританский дух подавляет малейшее проявление радости, мертвящая тупость омрачает душу, невозможно никакое интеллектуальное вдохновение, никакой обмен мыслями между родственными духами. В этой атмосфере Эмма Гольдман чуть не задохнулась. Больше всего она жаждала идеального окружения, дружбы и понимания, товарищества родственных душ. Мысленно она по-прежнему жила в России. Незнакомая с языком и жизнью страны, она больше пребывала в прошлом, чем в настоящем. Именно в этот период она познакомилась с молодым человеком, говорившим по-русски. С большой радостью завязалось знакомство. Наконец-то появился человек, с которым она могла разговаривать, кто мог помочь ей преодолеть скуку узкого существования. Дружба постепенно крепла и в конце концов завершилась свадьбой.

Эмме Гольдман тоже пришлось пройти печальный путь супружеской жизни, она тоже должна была познать на горьком опыте, что нормы закона означают зависимость и самоуничижение, в особенности для женщины. Брак не был освобождением от пуританской тоски американской жизни, на самом деле он усугубился потерей возможности распоряжаться собой. Характеры молодых слишком сильно отличались. Вскоре последовало расставание, и Эмма Гольдман уехала в Нью-Хейвен, штат Коннектикут. Там она нашла работу на фабрике, а муж исчез с ее горизонта. Два десятилетия спустя федеральным властям суждено было неожиданно ей о нем напомнить.

Революционеры, активно участвовавшие в русском движении 1880-х годов, были мало знакомы с социальными идеями, волновавшими тогда Западную Европу и Америку. Их единственная деятельность состояла в просвещении народа, а конечной целью было уничтожение самодержавия. Социализм и анархизм были понятиями, едва известными даже по названиям. Эмма Гольдман тоже была совершенно незнакома со значением этих идеалов.

В Америку она прибыла, как и четырьмя годами ранее в Россию, в период больших социальных и политических волнений. Трудящиеся восстали против ужасных условий труда; движение Орден рыцарей труда достигло своего апогея в борьбе за восьмичасовой рабочий день, и по всей стране разнесся гул кровавой борьбы между забастовщиками и полицией. Борьба завершилась крупной забастовкой против чикагской компании «Харвестер», массовым убийством забастовщиков и судебным убийством профсоюзных лидеров, которые последовали за историческим взрывом бомбы на Хеймаркет. Анархисты выдержали мученическое испытание крещением кровью. Апологеты капитализма тщетно пытаются оправдать убийство Парсонса, Шпиона, Лингга, Фишера и Энгеля. После публикации причин, по которым губернатор Альтгельд освободил трех заключенных в тюрьму анархистов Хеймаркет, не осталось никаких сомнений в том, что в Чикаго в 1887 году было совершено пятикратное узаконенное убийство.

Очень немногие осознали значение мученичества в Чикаго, и менее всего правящие классы. Уничтожением ряда рабочих лидеров они надеялись остановить волну вдохновляющей мир идеи. Они не учли, что из крови мучеников вырастает новое семя и что ужасная несправедливость привлечет к Делу новообращенных.

Два виднейших представителя анархистской идеи в Америке, Вольтерина де Клер и Эмма Гольдман, одна коренная американка, другая русская, были обращены, как и многие другие, в идеи анархизма через судебное убийство. Две женщины, прежде не знавшие друг друга и получившие совершенно разное образование, этим убийством сплотились в одной идее.

Как и большинство работающих мужчин и женщин Америки, Эмма Гольдман с большим беспокойством и волнением следила за судом в Чикаго. Она тоже не могла поверить, что вожди пролетариата будут убиты. 11 ноября 1887 года научило ее другому. Она понимала, что от господствующего класса невозможно ждать пощады, что между царизмом России и плутократией Америки нет никакой разницы, кроме названия. Все ее существо восстало против преступления, и она дала себе торжественную клятву вступить в ряды революционного пролетариата и посвятить всю свою энергию и силы освобождению его от наемного рабства. С пламенным энтузиазмом, столь характерным для ее натуры, она начала знакомиться с литературой социализма и анархизма. Она посещала общественные собрания и знакомилась с социалистически и анархически настроенными рабочими. Йоханна Грей, известный немецкий лектор, была первым оратором-социалистом, которого услышала Эмма Гольдман. В Нью-Хейвене, штат Коннектикут, где она работала на корсетной фабрике, она познакомилась с анархистами, активно участвующими в движении. Здесь она читала «Фрайхайт» под редакцией Джона Моста. Трагедия на Хеймаркет развила присущие ей анархистские наклонности; чтение «Фрайхайт» сделало ее сознательной анархисткой. Впоследствии она узнала, что идея анархизма обрела свое высшее выражение среди лучших умов Америки: теоретически – Джосайи Уоррена, Стивена Перла Эндрюса, Лисандра Спунера; философски – Эмерсона, Торо и Уолта Уитмена.

Заболев от чрезмерного напряжения фабричной работы, Эмма Гольдман вернулась в Рочестер, где оставалась до августа 1889 года, когда переехала в Нью-Йорк, где началась важнейшая фаза ее жизни. Ей было двадцать лет. Лицо, бледное от страдания, большие глаза, полные сочувствия, отличают ее человеческий образ тех дней. Волосы у нее, как принято у русских студенток, коротко подстрижены, открывая мощный лоб.

Это героическая эпоха воинствующего анархизма. Не по дням, а по часам движение росло во всех странах. Несмотря на жесточайшие правительственные преследования, ряды новообращенных пополняются. Пропаганда носит почти исключительно тайный характер. Репрессивные меры правительства толкают сторонников новой философии на конспиративные методы. Тысячи жертв попадают в руки властей и томятся в тюрьмах. Но ничто не может остановить прилив энтузиазма, самопожертвования и преданности Делу. Усилия таких учителей, как Петр Кропоткин, Луиза Мишель, Элизе Реклю и другие, вдохновляют преданных бороться с еще большей энергией.

Разрушение неизбежно для социалистов, которые пожертвовали идеей свободы и подняли на щит государство и политику. Борьба ожесточенная, фракции непримиримы. Эта борьба ведется не только между анархистами и социалистами, она отзывается и в анархистских группах. Теоретические разногласия и личные разногласия ведут к раздорам и ожесточенной вражде. Антисоциалистическое законодательство Германии и Австрии погнало тысячи социалистов и анархистов за моря в поисках убежища в Америке. Джон Мост, потеряв место в рейхстаге, в конце концов вынужден был бежать из родной страны и отправился в Лондон. Там, перейдя к анархизму, он полностью порвал с социал-демократической партией. Позже, приехав в Америку, он продолжил издание «Фрайхайт» в Нью-Йорке и развил большую деятельность среди немецких рабочих.

Когда Эмма Гольдман приехала в Нью-Йорк в 1889 году, она с легкостью связалась с активными анархистами. Собрания анархистов были почти ежедневным явлением. Первым лектором, которого она услышала на анархистской платформе, был доктор X. Золотарёв. Большое значение для ее дальнейшего развития имело знакомство с Джоном Мостом, оказавшим огромное влияние на молодежь. Его страстное красноречие, неутомимая энергия и преследование, которому он подвергся за Дело, – все это в совокупности приводило товарищей в восторг. Также в этот период она познакомилась с Александром Беркманом, дружба с которым сыграла важную роль в ее жизни. Ее таланты оратора не могли долго оставаться в тени. Огонь энтузиазма вывел ее на общественную трибуну. Поощряемая друзьями, она начала участвовать в качестве оратора на собраниях анархистов на немецком и идиш. Вскоре последовал короткий агитационный тур, доведший ее до Кливленда. Со всей силой и серьезностью своей души она бросилась в пропаганду анархистских идей. Начался страстный период ее жизни. Несмотря на постоянную работу на потогонном производстве, пламенный молодой оратор одновременно была очень активным агитатором и участвовала в различных рабочих движениях, в частности в крупной забастовке занятых в пошиве плащей швейников в 1889 году, которую возглавили профессор Гарсайд и Джозеф Барондес.

Год спустя Эмма Гольдман была делегатом анархистской конференции в Нью-Йорке. Она была избрана в Исполнительный комитет, но позже вышла из него из-за разногласий по тактическим вопросам. Идеи немецкоязычных анархистов в то время еще не прояснились. Некоторые продолжали верить в парламентские методы, подавляющее большинство из них были сторонниками сильного централизма. Эти разногласия в отношении тактики привели в 1891 году к разрыву с Джоном Мостом. Эмма Гольдман, Александр Беркман и другие товарищи присоединились к группе «независимых», в которой активную роль играли Йозеф Пойкерт, Отто Ринке и Клаус Тиммерман. Ожесточенные споры, последовавшие за этим отделением, прекратились только со смертью Моста в 1906 году.

Большим источником вдохновения для Эммы Гольдман оказались русские революционеры, входившие в группу «Знамя». Членами группы были Гольденберг, Золотарёв, Заметкин, Миллер, Каган, поэт Эделыптадт, Иван фон Шевич, муж Елены фон Раковица и редактор «Фольксцайтунг», а также многие другие русские эмигранты, некоторые из них живы до сих пор. В это же время Эмма Гольдман встретилась с Робертом Рейтцелем, немецко-американским Гейне, оказавшим большое влияние на ее развитие. Через него она познакомилась с лучшими писателями современной литературы, и начавшаяся таким образом дружба продолжалась до самой смерти Рейтцеля в 1898 году.

Рабочее движение Америки не утонуло в чикагской бойне, убийство анархистов не принесло мира жадному до наживы капиталисту. Борьба за восьмичасовой рабочий день продолжалась. В 1892 году вспыхнула большая забастовка в Питтсбурге. Хоумстедская стачка, поражение боевиков-пинкертоновцев, появление милиции, подавление забастовщиков и полное торжество реакции – дело сравнительно недавней истории. Взволнованный до глубины души ужасными событиями на арене войны, Александр Беркман решил пожертвовать своей жизнью Делу и тем самым преподать наемным рабам Америки наглядный урок активной анархистской солидарности с трудом. Его покушение на Фрика, питтсбургского Гесслера, потерпело неудачу, и двадцатидвухлетний юноша был обречен на медленное, в течение двадцати двух лет умирание в исправительном учреждении. Буржуазия, десятилетиями превозносившая и восхвалявшая тираноубийство, теперь исполнилась страшной яростью. Капиталистическая пресса организовала систематическую кампанию клеветы и искажения фактов против анархистов. Полиция приложила все усилия, чтобы привлечь Эмму Гольдман к делу Александра Беркмана. Опасного агитатора нужно было всеми средствами заставить замолчать. Только благодаря тому обстоятельству, что она находилась в Нью-Йорке, ей удалось избежать тисков закона. Девять лет спустя похожее обстоятельство, во время инцидента с Мак-Кинли, сыграло важную роль в сохранении ее свободы. Почти невероятно, с какой глупостью, низостью и подлостью журналисты того времени стремились сокрушить анархистку. Достаточно просмотреть газетные подшивки, чтобы осознать чудовищность обвинений и клеветы. Трудно передать, какие душевные терзания испытала Эмма Гольдман в те дни. Преследования капиталистической прессы анархистка должна была переносить с относительной невозмутимостью, но атаки из рядов товарищей были куда болезненнее и невыносимее. Поступок Беркмана подвергся резкой критике со стороны Моста и некоторых его сторонников из числа немецких и еврейских анархистов. Последовали ожесточенные обвинения и взаимные упреки на публичных и частных собраниях. Преследуемая со всех сторон, как за то, что она защищала Беркмана и его действия, так и за свою революционную деятельность, Эмма Гольдман подвергалась преследованиям вплоть до невозможности найти убежище. Слишком гордая, чтобы искать безопасности в отрицании себя, она предпочитала проводить ночи в общественных парках, чем подвергать своих друзей опасности или ставить в затруднительное положение своими посещениями. И без того горькая чаша была переполнена попыткой самоубийства молодого товарища, жившего в одной квартире с Эммой Гольдман, Александром Беркманом и общим другом-художником.

С тех пор произошло много изменений. Александр Беркман пережил пенсильванский ад и снова вернулся в ряды воинствующих анархистов, его дух не сломлен, а душа полна энтузиазма по поводу идеалов юности. Товарищ художник теперь в числе известных иллюстраторов Нью-Йорка. Кандидат на самоубийство покинул Америку вскоре после своей неудачной попытки умереть, а впоследствии был арестован и приговорен к восьми годам каторжных работ за контрабанду анархистской литературы в Германию. Он тоже выдержал ужасы тюремной жизни и вернулся к революционному движению, заработав в Германии заслуженную репутацию талантливого писателя.

Чтобы избежать бесконечных ночевок в парках, Эмме Гольдман в конце концов пришлось переехать в дом на Третьей улице, где жили исключительно проститутки. Там, среди изгоев нашего доброго христианского общества, она могла хотя бы снять комнату и отдохнуть, а также поработать за швейной машинкой. Уличные женщины проявляли больше деликатности и искреннего сочувствия, чем священники церкви. Но человеческая выносливость была истощена чрезмерными страданиями и лишениями. Произошел полный физический срыв, и известного агитатора перевели в «Чешскую республику» – большой многоквартирный дом, получивший свое благозвучное название из-за того, что его жильцами были в основном богемские анархисты. Здесь Эмма Гольдман нашла друзей, готовых ей помочь. Юстус Шваб, один из лучших представителей немецкого революционного периода того времени, и доктор Золотарёв были неутомимы в уходе за больной. Здесь она также познакомилась с Эдвардом Брейди, и новая дружба впоследствии переросла в тесную близость. Брейди был активным участником революционного движения Австрии и на момент знакомства с Эммой Гольдман недавно вышел из австрийской тюрьмы после десятилетнего заключения.

Врачи диагностировали у нее чахотку, и больной посоветовали покинуть Нью-Йорк. Она отправилась в Рочестер, в надежде, что домашний круг поможет вернуть ей здоровье. Ее родители за несколько лет до этого эмигрировали в Америку, поселившись в этом городе. К числу ведущих черт еврейства относится сильная семейная привязанность, и в особенности между родителями и детьми. Хотя ее консервативные родители не могли сочувствовать идеалистическим устремлениям Эммы Гольдман и не одобряли ее образ жизни, они приняли больную дочь с распростертыми объятиями. Отдых и забота в родительском доме, а также ободряющее присутствие любимой сестры Хелены оказались настолько благотворными, что за короткое время она настолько поправилась, что сумела возобновить активную деятельность.

В жизни Эммы Гольдман нет покоя. Непрекращающиеся усилия и постоянное стремление к задуманной цели составляют сущность ее натуры. Слишком много драгоценного времени уже было потрачено впустую. Ей необходимо было немедленно возобновить свою работу. Страну одолевал кризис, тысячи безработных толпились на улицах крупных промышленных центров. Холодные и голодные, они бродили по земле в тщетных поисках работы и хлеба. Анархисты развернули усиленную пропаганду среди безработных и забастовщиков. Чудовищная демонстрация бастующих занятых в пошиве плащей швейников и безработных прошла на Юнион-сквер в Нью-Йорке. Эмма Гольдман была одним из приглашенных докладчиков. Она произнесла страстную речь, в пламенных словах обрисовав нищету жизни наемного раба, и процитировала знаменитое изречение кардинала Мэннинга: «Нужда не знает закона, и голодающий имеет естественное право на толику хлеба ближнего». Она закончила свое выступление словами: «Требуйте работы. Если не дают работы, требуйте хлеба. Если не дадут ни работы, ни хлеба, то берите хлеб».

На следующий день она уехала в Филадельфию, где должна была выступить перед народом. Капиталистическая печать снова забила тревогу. Если бы социалистам и анархистам разрешили продолжать агитацию, возникла бы прямая опасность того, что рабочие скоро научатся понимать, каким образом они лишаются радости и счастья жизни. Такую возможность следовало предотвратить любой ценой. Начальник полиции Нью-Йорка Бирнс получил судебный ордер на арест Эммы Гольдман. Она была задержана властями Филадельфии и на несколько дней заключена в тюрьму Мояменсинг в ожидании документов об экстрадиции, получить которые Бирнс поручил детективу Джейкобсу. Этот Джейкобс (с которым Эмма Гольдман несколько лет спустя встретилась снова при очень неприятных обстоятельствах) предложил ей, возвращая ее, задержанную, в Нью-Йорк, предать дело трудового народа. От имени своего начальника, шефа Бирнса, он посулил щедрое вознаграждение. Как глупы порой бывают мужчины! Какая бедность психологической наблюдательности, чтобы вообразить себе возможность предательства со стороны молодой русской идеалистки, добровольно пожертвовавшей всеми личными соображениями ради помощи освобождению трудящихся.

В октябре 1893 года Эмма Гольдман предстала перед уголовным судом Нью-Йорка по обвинению в подстрекательстве к беспорядкам. «Понятливые» присяжные проигнорировали показания двенадцати свидетелей защиты в пользу показаний одного человека – детектива Джейкобса. Она была признана виновной и приговорена к одному году заключения в тюрьме на острове Блэквелл. С момента основания Республики она была первой женщиной – не считая миссис Сарратт, – заключенной в тюрьму за политическое преступление.

Эмма Гольдман отбыла тюремный срок, работая медсестрой в тюремной больнице. Здесь она нашла возможность согреть лучами доброты мрачные жизни несчастных женщин, чьи уличные сестры двумя годами ранее не брезговали делить с ней кров. Она нашла в тюрьме возможность изучать английский язык и литературу, а также познакомиться с великими американскими писателями. В Брете Гарте, Марке Твене, Уолте Уитмене, Торо и Эмерсоне она нашла великие сокровища.

Она покинула остров Блэквелл в августе 1894 года, женщина двадцати пяти лет, развитая, зрелая и интеллектуально преображенная. Вернулась, обогащенная опытом, очищенная страданием. Она больше не чувствовала себя покинутой и одинокой. Многие протянули ей руку приветствия. В то время в Нью-Йорке было множество интеллектуальных оазисов. Салун Юстуса Шваба в доме номер пятьдесят по Первой улице был центром, где собирались анархисты, литераторы и представители богемы. Среди прочих она также встретила в это время ряд американских анархистов и подружилась с Вольтериной де Клер, Уильямом Ч. Оуэном, мисс Ван Эттон и Дайером Д. Ламом, бывшим редактором «Аларма» и исполнителем последней воли чикагских мучеников. В лице Джона Суинтона, старого благородного борца за свободу, она нашла одного из своих самых верных друзей. Другими интеллектуальными центрами были «Солидэрити», издаваемая Джоном Эдельманом, «Либерти» анархиста-индивидуалиста Бенджамина Р. Такера; «Ребел» Гарри Келли; немецкое анархистское издание под редакцией Клауса Тиммермана «Дер Штурмвогель» и «Дер Арме Тойфель», главным гением которого был неподражаемый Роберт Рейцель. Через Артура Брисбена, теперь главного помощника Уильяма Рэндольфа Херста, она познакомилась с трудами Фурье. Брисбен тогда еще не утонул в болоте политической коррупции. Он отправил Эмме Гольдман любезное письмо на остров Блэквелл вместе с биографией своего отца, восторженного американского ученика Фурье.

Эмма Гольдман после выхода из тюрьмы стала важным фактором общественной жизни Нью-Йорка. В радикальных кругах ее ценили за преданность, идеализм и серьезность. Различные люди искали ее дружбы, а некоторые пытались убедить ее помочь в продвижении их особых частных вопросов. Так, преподобный Паркхерст в ходе расследования Лексоу сделал все возможное, чтобы побудить ее присоединиться к комитету общественной безопасности для борьбы с Таммани-Холл. Мария Луиза, движущий дух общественного центра, выступала в роли посредника Паркхерста. Вряд ли стоит упоминать, какой ответ получила последняя от Эммы Гольдман. Кстати, Мария Луиза впоследствии стала Махатмой. Во время кампании Движения за свободную чеканку серебряных монет Берджесс Маклаки, один из самых искренних деятелей забастовки в Хомстеде, посетил Нью-Йорк, пытаясь воодушевить местных радикалов на свободную чеканку серебряных монет. Он также пытался заинтересовать Эмму Гольдман, но с не большим успехом, чем Махатма Мария Луиза знаменитой Паркхёрст-Лексоуской компанией.

В 1894 году борьба анархистов во Франции достигла наивысшего размаха. На белый террор республиканских парвеню ответил красный террор наших французских товарищей. Анархисты всего мира с лихорадочной тревогой следили за этой социальной битвой. Пропаганда делом нашла отклик почти во всех странах. Чтобы лучше ознакомиться с условиями в Старом Свете, Эмма Гольдман в 1895 году уехала в Европу. После лекционного тура по Англии и Шотландии она отправилась в Вену, где поступила в Альгемайне Кранкенхаус, чтобы подготовиться к работе в качестве акушерки и медсестры, а заодно изучить социальные условия. Она также нашла возможность ознакомиться с новейшей литературой Европы: произведениями Гауптмана, Ницше, Ибсена, Золя, Томаса Гарди и других художников-бунтарей, которых читали с большим энтузиазмом.

Осенью 1896 года она через Цюрих и Париж вернулась в Нью-Йорк. На руках был проект освобождения Александра Беркмана. Варварский приговор на двадцать два года тюрьмы вызвал огромное возмущение среди радикальных элементов. Было известно, что в деле Александра Беркмана Совет по помилованию Пенсильвании обратится за консультацией к Карнеги и Фрику. Поэтому было предложено обратиться к этим султанам Пенсильвании – не ради получения их милости, а с просьбой не пытаться повлиять на Совет. Эрнест Кросби предложил встретиться с Карнеги при условии, что Александр Беркман откажется от своего поступка. Однако это было совершенно исключено. Он никогда не был повинен в подобном отречении от собственной личности и самоуважения. Эти усилия привели к установлению дружеских отношений между Эммой Гольдман и кругом Эрнеста Кросби, Болтона Холла и Леонарда Эбботта. В 1897 году она предприняла свой первый большой тур с лекциями, который дотянулся до Калифорнии. Этот тур популяризировал ее имя как представителя угнетенных, ее красноречие звенело от побережья до побережья. В Калифорнии Эмма Гольдман подружилась с членами семьи Исаак и научилась ценить их усилия во благо Дела. Столкнувшись с огромными препятствиями, Исааки сначала издали «Фаербранд», а после его изъятия Почтовым департаментом – «Фри сесайти». Также во время этого тура Эмма Гольдман познакомилась с великим старым бунтарем за сексуальную свободу Мозесом Харманом.

Во время испано-американской войны дух шовинизма достиг наивысшего расцвета. Чтобы исправить эту опасную ситуацию и в то же время собрать средства для революционных кубинцев, Эмма Гольдман присоединилась к латинским товарищам, в том числе к Гори, Эстеве, Палавиччини, Мерлино, Петруччини и Ферраре. В 1899 году последовал еще один затяжной агитационный тур, закончившийся на Тихоокеанском побережье. Каждый пропагандистский тур был отмечен неоднократными арестами и обвинениями, хотя и без самых худших последствий.

В ноябре того же года неутомимый агитатор отправилась во второй тур с лекциями в Англию и Шотландию, завершив свой вояж первым Международным анархистским конгрессом в Париже. Это было во время англо-бурской войны, и вновь ура-патриотизм, как два года назад во время испано-американской войны устраивавший свои оргии, был в самом расцвете. Различные собрания, как в Англии, так и в Шотландии, срывала и разгоняла патриотически настроенная толпа. Эмма Гольдман нашла в этом случае возможность снова встретиться с различными английскими товарищами и интересными личностями, такими как Том Манн и сестры Россетти, одаренные дочери Данте Габриэля Россетти, в то время издатели журналов «Анархист», «Торч». Осуществилась одна из надежд ее жизни: она сблизилась с Петром Кропоткиным, Эррико Малатестой, Николаем Чайковским, В. Черкесовым, Луизой Мишель. Старые бойцы за благо человечества, чьи деяния воодушевили тысячи последователей по всему миру, чья жизнь и работа вдохновили другие тысячи людей на благородный идеализм и самопожертвование. Они старые бойцы, но вечно молодые отвагой прежних дней, не сломленные духом и полные твердой надежды на окончательный триумф Анархии.

Пропасть в революционном рабочем движении, возникшая в результате краха Интернационала, уже невозможно было преодолеть. Две социальные философии вели ожесточенную борьбу. Международные конгрессы в 1889 году в Париже, в 1892 году в Цюрихе и в 1896 году в Лондоне вызвали непримиримые разногласия. Большинству социал-демократов, отказавшихся от своего либертарианского прошлого и ставших политиками, удалось исключить делегатов-революционеров и анархистов. Последние решили отныне проводить отдельные съезды. Их первый съезд должен был состояться в 1900 году в Париже. Ренегат-социалист Мильеран, забравшийся в министерство внутренних дел, сыграл здесь роль Иуды. Съезд революционеров был запрещен, а делегаты разъехались за два дня до намеченного открытия. Однако Мильеран не возражал против социал-демократического съезда, который впоследствии открылся под все рекламные фанфары.

Однако ренегат не достиг своей цели. Некоторым делегатам удалось провести тайное совещание в доме товарища под Парижем, на котором обсуждались различные вопросы теории и тактики. Эмма Гольдман принимала активное участие в этих мероприятиях и по этому поводу вступила в контакт с многочисленными представителями анархистского движения Европы.

Из-за запрета конгресса делегатам грозила высылка из Франции. В это же время из Америки пришли плохие новости об очередной неудачной попытке освободить Александра Беркмана, что стало для Эммы Гольдман большим потрясением. В ноябре 1900 года она вернулась в Америку, чтобы посвятить себя профессии медсестры, одновременно принимая активное участие в американской пропаганде. Среди прочего она организовывала грандиозные митинги протеста против ужасных зверств испанского правительства над политическими заключенными, замученными в Монжуике.

Работая медсестрой, Эмма Гольдман имела множество возможностей познакомиться с самыми необычными и своеобразными персонажами. Мало кто опознал бы в маленькой блондинке, одетой в скромную униформу медсестры, «отъявленную анархистку». Вскоре после своего возвращения из Европы она познакомилась с пациенткой по имени миссис Стандер, морфинисткой, страдающей от ужасных мук. Ей требовалось пристальное внимание, чтобы заниматься очень важным бизнесом, которым она владела, – тем, что и у миссис Уоррен (содержательница борделя. – Пер.). На Третьей улице, недалеко от Третьей авеню, располагался ее особняк, а рядом с ним, связанная отдельным входом, находилась ее контора. Однажды вечером медсестра, войдя в палату пациентки, неожиданно столкнулась лицом к лицу с посетителем мужского пола с бычьей шеей и зверского вида. Это был не кто иной, как мистер Джейкобс, детектив, семь лет назад конвоировавший Эмму Гольдман в суд из Филадельфии и пытавшийся убедить ее по пути в Нью-Йорк предать дело рабочих. Трудно описать выражение недоумения на лице мужчины, когда он столь неожиданно столкнулся с Эммой Гольдман, медсестрой своей любовницы. Животное внезапно превратилось в джентльмена, пытаясь оправдать прежнее постыдное поведение. Джейкобс был «защитником» миссис Стандер и посредником между борделем и полицией. Несколько лет спустя, будучи одним из детективов окружного прокурора Джерома, он дал ложные показания, был осужден и отправлен на год в Синг-Синг.

В 1901 году Петр Кропоткин был приглашен Массачусетским институтом Лоуэлла для чтения серии лекций по русской литературе. Это было его второе турне по Америке, и, естественно, товарищи стремились использовать его присутствие на благо движения. Эмма Гольдман вступила в переписку с Кропоткиным и добилась его согласия на организацию для него цикла лекций. Она также посвятила свою энергию организации туров других известных анархистов, главным образом Чарльза У. Моубрея и Джона Тернера. Точно так же она всегда принимала участие во всех мероприятиях движения, всегда готовая посвящать свое время, способности и энергию Делу.

6 сентября 1901 года в Буффало Леон Чолгош застрелил президента Мак-Кинли. Сразу же началась беспрецедентная кампания преследования Эммы Гольдман как самой известной анархистки в стране. Хотя обвинение не имело абсолютно никаких оснований, она вместе с другими видными анархистами была арестована в Чикаго, несколько недель содержалась в заключении и подвергалась жесточайшему перекрестному допросу. Никогда еще в истории страны не было такой страшной общественной травли человека. Однако попытки полиции и прессы связать Эмму Гольдман с Чолгошем оказались тщетными. Тем не менее этот эпизод ранил ее в самое сердце. Физические страдания, унижения и жестокость со стороны полиции она могла вынести. Гораздо хуже была душевная депрессия. Она была поражена сознанием глупости, непонимания и подлости, которые характеризовали события тех страшных дней. Непонимание Чолгоша большинством ее товарищей практически довело ее до отчаяния. Взволнованная до глубины души, она опубликовала статью о Чолгоше, в которой попыталась объяснить социальные и личные аспекты его поступка. Как и прежде, после покушения Беркмана, она нигде не находила пощады, ее гнали с места на место, как настоящего дикого зверя. Это ужасное преследование, а в особенности отношение товарищей сделали невозможным продолжение ее пропаганды. Болезненность тела и души должна была сначала исцелиться. В 1901–1903 годах она не возобновляла агитационные туры. Она жила спокойной жизнью как «мисс Смит», занимаясь своей профессией и посвящая досуг изучению литературы, и в частности современной драматургии, которую считала одним из величайших распространителей радикальных идей и просвещенного мироощущения.

И все же одной цели преследование Эммы Гольдман достигло. Ее имя было представлено публике с большей частотой и акцентом, чем когда-либо прежде, злонамеренное преследование столь оклеветанного агитатора вызывало сильное сочувствие во многих кругах. Люди из разных слоев общества начали интересоваться ее борьбой и ее идеями. Теперь начали проявляться лучшее понимание и оценка.

Приезд в Америку английского анархиста Джона Тернера побудил Эмму Гольдман выйти из затвора. Она снова погрузилась в общественную деятельность, организовав энергичное движение в защиту Тернера, которого иммиграционные власти приговорили к депортации на основании закона об изгнании анархистов, принятого после смерти Мак-Кинли.

Когда Пол Орленев и мадам Назимова приехала в Нью-Йорк знакомить американскую публику с русским драматическим искусством, менеджером предприятия стала Эмма Гольдман. Благодаря большому терпению и настойчивости ей удалось собрать необходимые средства, чтобы познакомить с русскими артистами театралов Нью-Йорка и Чикаго. Хотя в финансовом отношении эта антреприза успеха не снискала, она имела большую художественную ценность. Как менеджер Русского театра Эмма Гольдман получила уникальный опыт. Мистер Орленев говорил только по-русски, и «мисс Смит» пришлось выступать его переводчиком на различных светских приемах. Большинство аристократических дам с Пятой авеню даже заподозрить не могли, что милая антрепренерша, которая так занятно обсуждала философские вопросы, драму и литературу за их файф-о-клок, – это «печально известная» Эмма Гольдман. Если последняя когда-нибудь напишет автобиографию, она, без сомнения, расскажет много интересных анекдотов в связи с этим опытом.

Еженедельное анархистское издание «Фри сесайти», выпускавшееся семьей Исаак, было вынуждено приостановить свою деятельность вследствие общенациональной ярости, охватившей страну после смерти Мак-Кинли. Чтобы заполнить пробел, Эмма Гольдман в сотрудничестве с Максом Багински и другими товарищами решила издавать ежемесячный журнал, посвященный пропаганде анархистских идей в жизни и литературе. Первый номер «Мозер эф» вышел в марте 1906 года, первоначальные расходы на периодическое издание частично покрывались за счет доходов от театрального пособия, предоставленного Орленевым, мадам Назимовой и их компанией в пользу журнала «Анархист». С огромными трудностями и препятствиями неутомимому пропагандисту удалось непрерывно продолжать «Мозер эф» с 1906 года – достижение крайне редкое в анналах радикальных изданий.

В мае 1906 года Александр Беркман наконец вышел из ада Пенсильвании, где провел лучшие четырнадцать лет жизни. Никто не верил, что ему удастся выжить. Его освобождение положило конец четырнадцатилетнему кошмару Эммы Гольдман, и таким образом завершилась важная глава ее карьеры.

Нигде рождение русской революции не вызывало такого живого и активного отклика, как среди русских, живущих в Америке. Герои революционного движения в России, мадам Брешковская, Гершуни и другие, посещали эти берега, чтобы пробудить в американском народе симпатии к борьбе за свободу и собрать помощь на ее продолжение и поддержку. Успех этих предприятий был в значительной степени обязан усилиям, красноречию и организаторскому таланту Эммы Гольдман. Эта возможность позволила ей оказать ценные услуги в борьбе за свободу на своей родине. Не всем известно, что именно анархисты играют главную роль в обеспечении успеха, как морального, так и финансового, большинства радикальных начинаний. Анархист равнодушен к общепризнанной оценке, весь его интерес поглощен нуждами Дела, и им он посвящает свою энергию и способности. Тем не менее можно упомянуть, что некоторые во всем остальном порядочные люди, хотя и озабоченные поддержкой анархистов и сотрудничеством с ними, всегда готовы монополизировать все заслуги проделанной работы. В течение последних нескольких десятилетий именно анархисты организовали все великие революционные усилия и помогали любой борьбе за свободу. Однако из боязни шокировать почтенную толпу, считающую анархистов из-за их социального положения в буржуазном обществе апостолами сатаны, горе-радикалы игнорируют деятельность анархистов.

В 1907 году Эмма Гольдман участвовала в качестве делегата во Втором анархистском конгрессе в Амстердаме. Она активно участвовала во всех его мероприятиях и поддерживала организацию анархистского Интернационала. Вместе с другим американским делегатом, Максом Багински, она представила конгрессу исчерпывающий доклад об американских условиях, заключив его следующими характерными замечаниями:

«Обвинение в том, что анархизм скорее деструктивен, чем созидателен, а следовательно, анархизм противостоит организации, одно из многих заблуждений, распространяемых нашими оппонентами. Они смешивают с организацией наши нынешние общественные институты, поэтому не понимают, как мы можем поддерживать первую и в то же время противостоять вторым. Однако факт в том, что они не идентичны.

Государство обычно рассматривается как высшая форма организации. Но действительно ли государство подлинная организация? Не есть ли государство скорее самовластное учреждение, хитро навязанное массам?

Промышленность тоже называется организацией, однако нет ничего более далекого от истины. Промышленность есть непрекращающееся пиратство богатых против бедных.

Нас уверяют, что армия – это организация, однако тщательное исследование покажет, что это не что иное, как жестокий инструмент слепого насилия.

Государственная школа! Колледжи и другие учебные заведения, разве они не модели организации, предлагающие людям прекрасные возможности для обучения? Отнюдь нет. Школа в большей степени, чем какое-либо другое учреждение, представляет собой настоящую казарму, где тренируют и манипулируют человеческим разумом, заставляя его подчиняться различным социальным и моральным уловкам, и таким образом приспосабливают его для продолжения нашей системы эксплуатации и угнетения.

Однако организация, как мы ее понимаем, – это совсем другое. Она основана прежде всего на свободе. Это естественная и добровольная группировка энергий для обеспечения результатов, полезных для человечества.

Это гармония органического роста, которая производит разнообразие цвета и формы, полнота целого, которым мы восхищаемся в цветке. Точно так же организованная деятельность свободных людей, проникнутая духом солидарности, приведет к совершенству общественной гармонии, которую мы называем анархизмом. Фактически только анархизм делает возможной неавторитарную организацию общих интересов, поскольку он упраздняет существующий антагонизм между индивидами и классами.

Антагонизм экономических и социальных интересов приводит к беспощадной войне между социальными единицами и создает непреодолимое препятствие на пути к совместному общему богатству.

Существует ошибочное мнение, что организация не способствует индивидуальной свободе, что, наоборот, она означает упадок индивидуальности. В действительности, однако, истинная функция организации состоит в том, чтобы способствовать развитию и росту личности.

Подобно тому как животные клетки путем взаимного сотрудничества выражают свои скрытые силы в формировании целостного организма, так и индивидуум путем сотрудничества с другими индивидуумами достигает своей высшей формы развития.

Организация в истинном смысле не может быть результатом соединения простых ничтожеств. Она должна состоять из сознательных, разумных личностей. Действительно, совокупность возможностей и деятельности организации представлена в выражении индивидуальных энергий.

Отсюда логически следует, что чем больше в организации сильных, сознательных личностей, тем меньше опасность застоя и тем интенсивнее ее жизненный элемент.

Анархизм утверждает возможность организации без дисциплины, страха и наказания и без давления бедности: новый общественный организм, который положит конец ужасной борьбе за средства к существованию, – дикой борьбе, подрывающей в человеке лучшие качества и постоянно расширяющей социальную пропасть. Короче говоря, анархизм стремится к социальной организации, которая обеспечит благополучие для всех.

Зародыш такой организации можно найти в той форме тред-юнионизма, которая покончила с централизацией, бюрократией и дисциплиной и которая способствует самостоятельным и прямым действиям со стороны своих членов».

Об очень значительном прогрессе анархистских идей в Америке лучше всего можно судить по замечательному успеху трех обширных лекционных туров Эммы Гольдман после Амстердамского конгресса 1907 года. Но самым отрадным аспектом ее неустанных усилий является огромная продажа анархистской литературы, чей пропагандистский эффект невозможно оценить. Во время одной из таких поездок произошел замечательный случай, ярко продемонстрировавший вдохновляющие возможности анархистской идеи. В 1908 году в Сан-Франциско лекция Эммы Гольдман привлекла внимание солдата армии США Уильяма Бувальды. За то, что он осмелился присутствовать на митинге анархистов, свободная Республика предала Бувальду военно-полевому суду и заключила его в тюрьму сроком на один год. Благодаря возрождающей силе новой философии правительство потеряло солдата, но дело свободы приобрело человека.

Пропагандист такого масштаба, как Эмма Гольдман, неизбежно является острой занозой для реакции. На нее смотрят как на угрозу дальнейшего существования авторитарной узурпации власти. Потому неудивительно, что враг прибегает к любым средствам, чтобы ее обезвредить. Систематическая попытка пресечь ее деятельность была организована еще год назад объединенной полицией страны. Но как и все предыдущие подобные попытки, она самым блестящим образом провалилась. Энергичным протестам со стороны интеллектуальной части Америки удалось свергнуть подлый заговор против свободы слова. Еще одна попытка убрать Эмму Гольдман была предпринята федеральными властями в Вашингтоне. Чтобы лишить ее прав на гражданство, правительство аннулировало документы о гражданстве ее мужа, за которого она вышла замуж в юном восемнадцатилетнем возрасте и чье местонахождение не удавалось установить. Великое правительство славных Соединенных Штатов, не колеблясь, опустилось до самых презренных методов, чтобы добиться своей цели. Но поскольку гражданство Эмме Гольдман так и не пригодилось, она его потерю пережила с легким сердцем.

Есть личности, обладающие столь мощной индивидуальностью, что самой своей силой они оказывают громаднейшее влияние на лучших представителей своего времени. Такой личностью был Михаил Бакунин. Если бы не он, Рихард Вагнер никогда бы не написал «Искусство и революцию». Эмма Гольдман личность похожая. Она является сильным фактором общественно-политической жизни Америки. Благодаря своему красноречию, энергии и блестящему уму она формирует умы и сердца тысяч своих слушателей.

Глубокое сочувствие и сострадание к страдающему человечеству и неумолимая честность по отношению к себе – главные черты Эммы Гольдман. Ни одному человеку, будь то друг или враг, не стоит и пытаться брать на себя контроль над ее целями или диктовать ей образ жизни. Она скорее погибнет, чем пожертвует своими убеждениями или правом собственности на душу и тело. Респектабельность могла легко простить учение теоретического анархизма, но Эмма Гольдман не просто проповедует новую философию, она также упорствует в том, чтобы жить по ее постулатам, – и это единственное тягчайшее, непростительное преступление.

Не случайно такие разные писатели, как Пьетро Гори и Уильям Марион Риди, находят сходные черты в своих характеристиках Эммы Гольдман. В статье для La Ques-tione Sociale Пьетро Гори называет ее «моральной силой, женщиной, которая с видением сивиллы предсказывает приход нового царства для угнетенных, женщиной, которая с логикой и глубокой серьезностью анализирует болезни общества и с художественным чутьем изображает грядущий рассвет человечества, основанный на равенстве, братстве и свободе».

Уильям Риди видит в Эмме Гольдман «дочь мечты, ее евангелие – предвидение, которое является предвидением каждого поистине великодушного мужчины и женщины из когда-либо живших на Земле».

Трусы, которые боятся последствий своих поступков, придумали слово философского анархизма. Эмма Гольдман слишком искренна, слишком дерзка, чтобы искать безопасности в таких ничтожных призывах. Она анархистка, чистая и простая. Она представляет идею анархизма в том виде, в каком она была сформулирована Иосией Уорреном, Прудоном, Бакуниным, Кропоткиным, Толстым. Однако она также понимает психологические причины, побуждающие Казерио, Вайяна, Бреши, Беркмана или Чолгоша совершать акты насилия. Для солдата в социальной борьбе дело чести – вступить в конфликт с силами тьмы и тирании, и Эмма Гольдман гордится тем, что среди ее лучших друзей и товарищей есть мужчины и женщины, украшенные ранениями и шрамами, полученными в бою.

По словам Вольтерины де Клер, сказанным об Эмме Гольдман после заключения той в 1893 году: «Дух, оживляющий Эмму Гольдман, – единственный, что освободит раба от рабства, тирана – от тирании – дух, готовый к отваге и страданию».

Ипполит Гавел

Предисловие

Около двадцати одного года назад я услышала первого великого оратора-анархиста – неподражаемого Иоганна Моста. Мне казалось тогда и много лет спустя, что сказанное слово, брошенное в массы с таким чудесным красноречием, с таким энтузиазмом и огнем, никогда не могло быть стерто из человеческого разума и души. Как мог хоть один из множества людей, стекавшихся на собрания Моста, избежать его пророческого голоса! Несомненно, им достаточно было услышать его, чтобы отбросить свои старые убеждения и увидеть истину и красоту анархизма!

Единственным моим страстным желанием тогда было научиться говорить на языке Иоганна Моста, чтобы и я могла достучаться до масс. О, наивность юношеского энтузиазма! Это время, когда самое сложное кажется детской забавой. Это единственный период в жизни, достойный внимания. Увы! Этот период непродолжителен. Подобно Весне, период «бури и натиска» пропагандиста порождает росток, хрупкий и нежный, который должен созреть или погибнуть сообразно с силой его сопротивления тысяче превратностей.

Моя великая вера в чудотворца, сказанное слово, больше не существует. Я поняла, что его недостаточно для пробуждения мыслей или даже эмоций. Постепенно, и после немалой борьбы с этим представлением, я пришла к выводу, что устная пропаганда в лучшем случае является средством пробуждения людей от их летаргии: она не оставляет прочного впечатления. Сам факт того, что большинство людей посещают собрания только тогда, когда их возбуждают газетные сенсации, или потому, что они ожидают, что их позабавят, служит доказательством того, что у них на самом деле нет внутренней потребности учиться.

Совершенно иначе обстоит дело с письменным способом человеческого выражения. Никто, кроме тех, кто сильно интересуется прогрессивными идеями, не будет утруждать себя серьезными книгами. Это подводит меня к еще одному открытию, сделанному после многих лет общественной деятельности. Вот оно: несмотря на все требования образования, ученик примет только то, чего жаждет его разум. Эта истина уже признана большинством современных педагогов в отношении незрелого ума. Я думаю, что это в равной степени верно и в отношении взрослых. Анархистов или революционеров можно воспитать не больше, чем музыкантов. Все, чего можно добиться, – это посеять семена мысли. Разовьется ли из этого нечто жизненно важное, во многом зависит от плодородия человеческой почвы, хотя нельзя упускать из виду и качество интеллектуального семени.

На встречах слушатели отвлекаются на тысячу несущественных вещей. Оратор, каким бы красноречивым он ни был, не может избежать рассеянности толпы с неминуемым результатом, что ему не удастся быть принятым. По всей вероятности, он даже сможет выразить себя.

Отношения между писателем и читателем более интимные. Верно, что книги лишь то, чем мы хотим их видеть, или скорее то, что мы в них читаем. То, что мы на это способны, демонстрирует важность письменного выражения по сравнению с устным. Именно эта уверенность побудила меня собрать в одном томе свои идеи по различным темам личной и общественной важности. Они представляют умственную и душевную борьбу в течение двадцати одного года – выводы, сделанные после многих перемен и внутренних переосмыслений.

Я не настолько оптимистична, чтобы надеяться, что моих читателей будет так же много, как слушателей. Но я предпочитаю обращаться к тем немногим, кто действительно хочет учиться, а не к тем, кто приходит развлекаться.

Что касается книги, то она должна говорить сама за себя. Пояснительные замечания лишь отвлекают от изложенных идей. Тем не менее я хочу предупредить два возражения, которые, несомненно, будут выдвинуты. Одно относится к эссе «Что такое анархизм…», другое – к «Меньшинству против большинства».

«Почему вы не говорите, как все будет устроено при анархизме?» – это вопрос, с которым мне приходилось сталкиваться тысячи раз. Потому что я считаю, что анархизм не может постоянно навязывать будущему железную программу или метод. То, с чем приходится бороться каждому новому поколению и что оно менее всего способно преодолеть, – это бремя прошлого, сковывающее нас всех, как сетью. Анархизм, по крайней мере в моем понимании, оставляет потомкам свободу развивать свои собственные особые системы в гармонии со своими потребностями. Наше самое живое воображение не может предвидеть возможности расы, освобожденной от внешних ограничений. Как же тогда кто-то может наметить линию поведения для грядущих? Мы, дорого платящие за каждый глоток чистого, свежего воздуха, должны остерегаться стремления сковывать будущее. Если нам удастся очистить землю от мусора прошлого и настоящего, мы оставим потомкам величайшее и самое надежное наследие всех веков.

Наиболее удручающая тенденция, распространенная среди читателей, состоит в том, чтобы вырвать одно предложение из произведения, как критерий идеи или личности писателя. Фридриха Ницше, например, осуждают как ненавистника слабых, потому что он верил в сверхчеловека. Неглубоким толкователям этого гигантского ума не приходит в голову, что это видение сверхчеловека также призывало к такому состоянию общества, которое не порождает расу слабаков и рабов.

Это та же узкая позиция, которая видит в Максе Штирнере не что иное, как апостола теории «каждый сам за себя, черт его побери». То, что индивидуализм Штирнера заключает в себе величайшие социальные возможности, полностью игнорируют. Тем не менее верно и то, что если общество когда-нибудь и станет свободным, то это произойдет благодаря освобожденным индивидам, чьи свободные усилия создают общество.

Эти примеры подводят меня к возражению, которое будет выдвинуто против «Меньшинств против большинства». Без сомнения, я буду отлучена от церкви как враг народа за то, что отрицаю массу как творческий фактор. Но я предпочитаю это, чем грешить демагогическими банальностями, которые так широко распространены в качестве приманки для народа. Я слишком хорошо понимаю болезнь угнетенных и обездоленных масс, но я отказываюсь прописывать обычные нелепые паллиативы, которые не дают больному ни умереть, ни выздороветь. В отношении социальных недугов невозможно быть слишком экстремальным, кроме того, экстремизм, как правило, истинен. Мое неверие в большинство продиктовано моей верой в возможности личности. Только когда последний становится свободным в выборе соратников для достижения общей цели, мы можем надеяться на утверждение порядка и гармонии из этого мира хаоса и неравенства.

В остальном пусть моя книга говорит сама за себя.

Эмма Гольдман

Что такое анархизм и за что он в действительности выступает

Анархия

Хулима вечно и не понимаема всегда,

Ты – ужас современный, дикий страх.

В миллионов крике ты – порядка крах,

Ты – бойня и убийств неистовая злоба.

Вольно же, пусть кричат. Кто за слово

Не хочет заглянуть и смысл искать,

Тем никогда его и не понять, удел их

Слепцами меж слепцов век коротать.

Но сила, ясность, чистота твоя, о слово,

Вмещает все, о чем я мог мечтать.

Тебя хочу потомкам передать,

Когда себя они от спячки пробудят,

При свете солнца иль в грозу и бурю,

Но час придет, когда ж не мне сказать!

Я – анархист! И потому не буду

Ни вами я, ни вы мной управлять!

Джон Генри Маккей

История человеческого развития – это одновременно история отчаянной борьбы каждой новой идеи, возвещающей более светлое будущее. В упорной любви к укоренившимся традициям приверженцы старины никогда не колеблются пустить в ход самые подлые и жестокие методы борьбы, лишь бы затормозить наступление нового, в какой бы форме оно ни выражалось. Нам нет нужды обращаться к далекому прошлому, чтобы понять, какая сильная оппозиция, какие громадные трудности и препятствия стоят по пути к реализации любой прогрессивной идеи. Дыба, машина для завинчивания пальцев и кнут еще живы среди нас, а рядом с ними арестантская роба, общественная ненависть – все сопротивляется смело идущему вперед духу.

Анархизму не приходилось надеяться избежать судьбы всех других новаторских идей. Напротив, как самое революционное и бескомпромиссное течение, анархизм не мог не столкнуться с невежеством и злобой мира, который он намеревался перестроить.

Для того чтобы хотя бы вскользь упомянуть все то, что говорили и творили против анархизма, пришлось бы написать целый том. Поэтому я разберу только два главных возражения. А при разборе попутно постараюсь объяснить, за что выступает анархизм.

Странность отторжения анархизма состоит в том, что она вскрывает связь между так называемым развитым интеллектом и невежеством, хотя, учитывая относительность всего сущего, это не должно казаться странным. Невежественной массе выгодно не претендовать на знание или терпимость. Она всегда действуют импульсивно, рассуждая как ребенок. «Зачем?» – «А затем». Однако отторжение анархизма невежественной массой заслуживает такого же внимания и обсуждения, как и оппозиция интеллектуалов.

Каковы же резоны этого отторжения? Во-первых, анархизм, пусть служащий прекрасным идеалом, нереализуем. Во-вторых, анархизм выступает за насилие и разрушение, а посему его необходимо отвергнуть, как преступный и опасный путь. И интеллектуалы, и невежественный народ судят не на основании точного знания предмета, а понаслышке или исходя из неправильного понимания.

Реализуемо, по выражению Оскара Уайльда, или нечто в реальности уже существующее, или осуществимое в текущих условиях. Однако именно против этих самых условий анархизм и выступает, и всякая идущая с ним на компромисс реализация неверна и неразумна только поэтому. Потому подлинный критерий реализуемости состоит не в том, чтобы предлагаемая реализация оставила нетронутыми неверное и неразумное, а в том, достанет ли ей силы и жизненности уничтожить болото застарелой косности и построить и утвердить новую жизнь. В свете такой логики анархизм полностью реализуем. Более какой бы то ни было другой идеи он помогает освободиться от неверного и неразумного старого и построить и утвердить новую жизнь.

Вражда и ненависть в невежественном человеке постоянно подогревают самыми ужасными рассказами и историями об анархизме и анархистах, от которых кровь стынет в жилах. О них полагают возможным говорить самые отъявленные гадости. Поэтому для неинтеллигентного человека анархизм – это нечто наподобие бяки для детей – чудовище, все пожирающее и несущее разрушение и насилие.

Разрушение и насилие! Но откуда же знать рядовому обывателю, что самым свирепым элементом в обществе, несущим насилие, выступает невежество, а анархизм борется именно против разрушительной силы невежества? Он не знает также, что анархизм, основывающийся на самой природе, разрушает не здоровые ткани общественного организма, а паразитические наросты, вытягивающие из общества все жизненные соки. Анархизм лишь очищает почву от всякой гадости и дряни, чтобы она могла затем принести здоровые плоды.

Кто-то сказал, что для осуждения требуется куда меньше умственных усилий, чем для того, чтобы думать. Распространенная повсеместно умственная лень, господствующая в обществе, доказывает, что это верно. Вместо того чтобы основательно разобраться в вопросе, рассмотреть его происхождение и значение, большинство людей предпочитают или огульное осуждение, или поверхностное или пристрастное порицание незначащих мелочей.

Анархизм заставляет человека думать, исследовать и анализировать каждое предложение. Однако, дабы не обременять читателя излишними подробностями, я также начну с определения, которое затем постараюсь развить.

АНАРХИЗМ – философия нового общественного строя, основанного на свободе, не ограниченной никакими человеческими законами: согласно этой теории все формы правления основываются на насилии и поэтому ложны, вредны и не нужны.

Новый общественный строй опирается, разумеется, на материальную базу, однако, хотя все анархисты согласны с тем, что главное зло сегодняшнего дня лежит в экономике, устранить это зло, по их представлениям, можно только разрешив все вопросы, касающиеся всех сторон жизни – как личной, так и общественной, как внутренней, так и внешней.

Подробное изучение истории человеческого развития раскрывает перед нами два элемента, резко сталкивающиеся друг с другом, хотя теперь приходит понимание, что эти элементы не чужды друг другу, но тесно связаны между собой и гармоничны, если только их поставить в надлежащие условия. Это – личные и общественные инстинкты. На протяжении долгих веков личность и общество вели беспощадную кровавую междоусобицу, стремясь одолеть друг друга, не понимая значения и важности оппонента. Личные инстинкты – важнейший фактор развития, роста, склонностей, усилий и реализаций человека, общественные инстинкты – столь же важный фактор взаимопомощи и социального благополучия.

Объяснение борьбы между человеком и окружающей его средой напрашивается само собой. Первобытный человек, не в состоянии понять себя, а еще меньше идею единства всей жизни, чувствовал себя в абсолютной зависимости от слепых неведомых сил природы, всегда готовых посмеяться над ним и дразнить его. Из этого положения вышло религиозное представление о человеке как ничтожной пылинке, зависящей от верховных сил на небе, которых можно умилостивить лишь полным смирением. Все старые сказки и саги основаны на этой идее, она же – центральный мотив библейских преданий, рассказывающих об отношениях человека к Богу, государству и обществу. Всюду и везде повторяется одна и та же мысль: человек ничто, внешние силы – все. Так, Яхве терпит человека только при условии полного смирения и упования на его милость. Человек может иметь всю славу и величие на земле, но у него не должно быть самосознания. Государство, общество, нравственные законы – все поют ту же песню: человек может иметь всю славу на земле, но у него не должно быть самосознания.

Анархизм – единственная философия, дающая человеку самосознание, утверждающая, что Бога, государства и общества нет, что их обещания пустые, ничего не значащие слова, поскольку исполнимы лишь при условии полного подчинения человека. Анархизм поэтому есть учитель единства жизни не только в природе, но и в человеке. Нет конфликта между личными и общественными инстинктами, как не может быть конфликта между сердцем и легкими, первое – приемник драгоценной жизненной эссенции, вторые – хранилище элемента, делающего эссенцию чистой и сильной. Личность – это сердце общества, содержащее эссенцию общественной жизни, общество – это легкие, элемент распределяющий, делающий жизненную эссенцию – то есть личность – чистой и сильной.

«Единственная ценность в мире, – сказал Эмерсон, – деятельная душа, она есть внутри каждого человека. Деятельная душа видит абсолютную истину, выражает истину и творит». Другими словами, личный инстинкт – ценность в мире. Подлинная душа видит и создает живую истину, из которой рождается еще большая истина – возрожденная социальная душа.

Анархизм – великий освободитель человека от доселе державших его в плену миражей, судья и умиротворитель двух сил личной и социальной гармонии. Чтобы исполнить это единство, анархизм объявил войну всем гибельным влияниям, до сих пор мешавшим гармоничному единению индивидуальных и социальных инстинктов, личности и общества.

Религия – область человеческого ума, собственность – область человеческих нужд и потребностей, а правительство – область человеческого поведения, все они оплот порабощения человека и всех ужасов, к которым оно ведет. Религия! Как она господствует над умом человека и унижает его и развращает его душу. «Бог – все, а человек – ничто», – учит нас религия. Но из этого ничего Бог создал царство столь деспотическое, тираническое, столь жестокое, столь ужасно требовательное, что с самой поры появления богов миром правили лишь слезы, кровь и мрак. Анархизм поднимает человека на восстание против этого черного чудовища. «Разбей свои умственные оковы, – говорит анархизм человеку, – потому что, пока ты не будешь думать и рассуждать самостоятельно, ты не освободишься от власти тьмы, величайшего препятствия на пути к всеобщему прогрессу».

Собственность, область человеческих нужд – одновременно отрицание прав на удовлетворение нужд человека. Было время, когда собственность претендовала на божественное право, когда она обращалась к человеку с теми же словами, как и религия: «Жертвуй собой! откажись от себя! подчинись!» Дух анархизма пробудил человека от его прострации. Теперь он гордо выпрямился и его лицо обращено к свету. Он научился видеть, сколь ненасытна, всепожирающа и опустошительна природа собственности, и готов нанести этому чудовищу смертельный удар.

«Собственность – это воровство», – сказал великий французский анархист Прудон. Но только без риска и опасности для вора. Монополизируя объединенные человеческие усилия, собственность отняла у человека принадлежащие ему по рождению права и выгнала его на улицу бедняком и отверженным. Собственность не прикрыта даже обычной надоевшей отговоркой, что человек не создает достаточно для удовлетворения всех своих нужд. Каждый начинающий студент политической экономии знает, что в течение последних десятилетий производительность труда далеко превысила нормальные потребности. Но каковы могут быть нормальные потребности у ненормального института? Единственная потребность, признаваемая собственностью, – ненасытная жажда получения все большего и большего богатства, поскольку богатство означает власть, право подчинять, давить, эксплуатировать, порабощать, оскорблять и развращать. Особенно гордится могуществом, огромным национальным богатством Америка. Бедная Америка! На что ей все ее богатства, если люди, составляющие ее народ, бедны и жалки, если живут они в нищете, грязи, среди преступлений, без луча надежды и радости – бездомная, бездушная армия, человеческая масса, готовая стать добычей эксплуататоров!

Все признают истину, что любой бизнес, если его доходы не покрывают расходы, неизбежно приходит к банкротству. Однако занятые производством богатства не усвоят даже такой простой истины. Каждый год цена производства в человеческих жизнях все больше и больше растет (50 000 убитых и 100 000 раненых в Америке за прошлый год), а доходы масс, помогающих созданию богатств, все уменьшаются. Тем не менее Америка продолжает закрывать глаза на неизбежность банкротства в производственном бизнесе. Но это не единственное ее преступление. Еще фатальнее преступление по превращению рабочего в простой придаток машины, у которого меньше воли и решительности, чем у его стального и железного господина. У человека отняты не только продукты его труда, но и право свободной инициативы, оригинальности, интереса к производимому и самое желание производить.

Настоящее богатство заключается в полезных и красивых вещах, создать которые помогают сильные, красивые тела, а также в окружающих условиях, рождающих желание жить. Но если человеку суждено в течение 30 лет жизни наматывать хлопок на веретено, катать тачки с углем или строить дороги, то ни о каком богатстве не может быть и речи. От такого работника мир получит только безобразные вещи, отражающие скучное и безобразное существо – слишком слабое, чтобы жить, и слишком трусливое, чтобы умереть. Удивительно, что есть еще люди, которые восхваляют этот мертвящий метод централизованного производства как прекраснейшее достижение нашей эпохи. Они абсолютно не в состоянии понять, что если мы будем продолжать так же подчиняться машине, то наше рабство будет полнее, чем во времена короля. Они не желают знать, что централизация означает не только смерть свободе, но и здоровью и красоте, науке и искусству, ибо все это невозможно в механизированной атмосфере, где все протекает по часам.

Анархизм может только отвергнуть подобный способ производства: его цель – самое свободное по мере возможности выявление всех открытых сил человека. Оскар Уайльд описывает совершенную личность как развивающуюся в совершенных условиях и не раненую, не изуродованную и не находящуюся в опасности. Совершенная личность, таким образом, возможна только при таком состоянии общества, когда человек может свободно выбирать себе характер труда, условия труда и сам труд. Поскольку для одного человека мастерить стол, строить дом или обрабатывать землю может быть тем же, что для художника рисовать, для ученого делать открытия, – трудом вдохновения, страстного желания и глубокого интереса к делу, дающему человеку творческую силу. Если таков идеал анархизма, то экономическая его система должна сводиться к добровольным производственным и распределительным кооперативам, постепенно развивающимся в свободный коммунизм, как лучший способ производства с наименьшей потерей человеческой энергии. Однако анархизм также признает за каждым отдельным человеком или группой людей право устраивать в любое время другие формы организации труда, соответствующие их вкусам и желаниям.

Поскольку такое свободное проявление человеческой энергии возможно только при полной личной и общественной свободе, то анархизм направляет свои силы против третьего и величайшего врага всякого социального равенства, а именно регулирующего человеческое поведение государства, организованной власти и писаного закона.

Как религия сковала человеческий ум, а собственность или монополия на вещи подчинила себе и сузила человеческие потребности, так государство поработило человеческий дух, диктуя ему каждый шаг поведения… «Всякое правительство, – говорит Эмерсон, – в сущности, тирания». Совершенно не важно, действует ли правительство от имени божественного права или от имени большинства. В любом случае оно стремится к абсолютному подчинению человеческой личности.

Рассуждая об американском правительстве, величайший американский анархист Давид Торо говорит: «Правительство есть не что иное, как традиция очень давнего происхождения, оно стремится перейти к потомству в неизмененном виде, но каждый раз теряет в своей целостности, оно лишено жизненности и силы отдельного человека. Никогда закон не сделал ни одного человека нисколько лучше, и именно из уважения к закону даже самые лучшие люди ежедневно превращаются в агентов и слуг несправедливости».

На самом деле основная черта всякого правительства – несправедливость. С высокомерием и самонадеянностью короля, который не может ошибаться, правительство отдает приказы, вершит суд, осуждает и наказывает за самые незначительные проступки, держась у власти посредством величайшего из всех преступлений – уничтожения личной свободы. Уйда права, утверждая: «Государство имеет в виду внушить своему народу только те качества, при которых его приказы будут воплощаться в жизнь, а казна – наполняться. Величайшее достижение государства – низведение человечества до степени бездушного часового механизма. В его атмосфере все утонченные и изысканные свободы, требующие попечения и обширного пространства, неизбежно засыхают и гибнут. Государство взыскует машины, платящей налоги и работающей без перебоя, казны, в которой никогда не бывает дефицита, и народа послушного, бесцветного, монотонного, бездушного бредущего, как стадо овец, вдоль прямой дороги меж двух стен загона».

Однако даже стадо овец восстанет против интриг государства, не употребляй то для своих целей методов тиранических, репрессивных и развращающих. Поэтому Бакунин отвергает государство как синоним отрешения от свободы личности и меньшинства, синоним разрушения общественных отношений, урезывания или даже полного отрицания самой жизни ради интересов государства. Государство – жертвенник политической свободы, и как религиозный жертвенник он принимает человеческие жертвоприношения.

Вообще вряд ли хотя бы один из современных мыслителей не согласится, что правительство, организованная власть или государство необходимы единственно для поддержания или защиты собственности и монополии. Только в этом оно доказало свою состоятельность.

Даже Бернард Шоу, при фабианстве надеющийся на чудеса от государства, тем не менее признает, что «в настоящее время государство – это огромная машина ограбления и насильственного обращения бедняков в рабов». Раз это так, тогда трудно понять, почему этот умный пропагандист все-таки хочет сохранить государство даже после того, как исчезнет бедность.

К несчастью, немало людей продолжают упорно верить, что правительство основано на законе природы, оно поддерживает общественный порядок и гармонию, сокращает преступность и не позволяет бездельнику обманывать ближних. Рассмотрим эти утверждения.

Закон природы в человеке – это такой фактор, который проявляется свободно, внезапно, без всякого внешнего принуждения и в полной гармонии с требованиями природы. Например, потребность в пище, свете, воздухе, физических упражнениях, сексе – это закон природы. Однако для проявления ему не требуется правительственный аппарат, полицейская дубинка, оружие, наручники и тюрьма. Подчинение естественному закону, если его вообще можно называть подчинением, требует лишь спонтанности и свободной благоприятной возможности. То, что правительства основываются не на таких гармоничных факторах, доказывает уже тот ужасный список насилий и принуждений, к которым прибегают все правительства мира для поддержания своего существования.

Блэкстон был прав, сказав: «Человеческие законы плохи, ибо они противны естественным законам природы».

Трудно представить, что правительство способно к установлению порядка или социальной гармонии, если только под этим не понимать того пресловутого порядка, который царил в Варшаве после избиения тысяч людей. Порядок, достигнутый путем подчинения и поддерживаемый террором, гарантия ненадежная, но это – единственный порядок, поддерживаемый всеми правительствами. Подлинная общественная гармония вырастает из солидарности интересов. В обществе, где у постоянно работающих людей нет ничего, а у никогда не работавших есть все, солидарности интересов, разумеется, нет, а потому и общественной гармонии быть не может. Однако организованная власть реагирует на эту сущностную ситуацию лишь раздачей еще больших привилегий уже монополизировавшим в своих интересах всю землю и еще сильнее порабощает обездоленные массы. Так, весь арсенал правительственных мер – законы, полиция, солдаты, суды, парламенты, тюрьмы, – все это ревностно работает над «гармонизацией» наиболее враждебных элементов в обществе.

Но самая абсурдная апологетика власти и закона в якобы сокращении преступности. Не говоря уже о том, что государство само по себе есть величайший преступник, нарушающий все писаные и естественные законы, ворующий под видом налогов, убивающий под видом войны и смертной казни, государство обанкротилось в борьбе с преступностью. Оно оказалось совершенно не в силах уничтожить или даже сократить ужасное чудовище, которое само же породило.

Преступление – это не что иное, как неверно направленная энергия. Пока все сегодняшние институты и экономические, политические, общественные и моральные ситуации действуют лишь в одном духе, направляя человеческую энергию в ложные каналы, пока большинство людей чувствуют себя не на своем месте, выполняя ненавистную работу, влача отвратительную жизнь, преступление останется неизбежным злом и все законы и кодексы его не искоренят, а лишь приумножат. Что знает общество сегодня об отчаянии, о бедности и нищете, ужасной борьбе, через которую должен пройти человек по пути к преступлению и падению? Тот же, кому этот страшный процесс знаком, не может не увидеть правду в следующих словах Петра Кропоткина: «Те, кто сравнит приписываемые закону и наказанию выгоды с развращающим влиянием, оказываемым им на человечество, те, кто поймет, какое страшнее разложение вносит в человеческое общество сыщик, покровительствуемый судьей и оплачиваемый правительственными деньгами под предлогом, что он помогает разоблачать преступления, те, кто пойдет по тюрьмам и увидит, во что превращается человеческое существо, лишенное свободы, подвергающееся грубому обращению тюремщиков, выслушивающее жестокие, грубые слова, претерпевающее тысячи едких, оскорбительных унижений, те согласятся с нами, что весь тюремный и пенитенциарный аппарат – проклятие, подлежащее полному уничтожению».

Устрашающее воздействие закона на бездельника слишком ничтожно, чтобы о нем стоило говорить. Если избавить общество от тщетной траты сил и средств, от расходов по содержанию праздного класса и таких же громадных расходов, которые этот праздный класс требует на свою охрану, то на общественном столе будет всего в достаточном изобилии для всех граждан, включая и случайного бездельника. Кроме того, нужно помнить, что безделье – или результат особых привилегий, или физической и умственной ненормальности. Наша современная нездоровая система производства покровительствует и тому и другому, и в высшей степени удивительно, что народ вообще еще хочет работать. Анархизм очистит труд от этого мертвящего, скучного элемента – от унижения и принуждения и стремится превратить труд в средство увеличения радости, силы, ярких красок, истинной гармонии, чтобы самый бедный человек почерпнул в труде и развлечение, и надежду.

Для того чтобы добиться такого устройства жизни, правительство с его несправедливыми, основанными на произволе, репрессивными мерами должно быть уничтожено. В лучшем случае оно может лишь навязать однообразную систему жизни для всех граждан, не разбираясь в личных и общественных различиях и нуждах. Уничтожая правительство и писаные законы, анархизм предлагает восстановить самоуважение, независимость личности и свободу от всяких стеснений и вмешательств власти. Только при наличии свободы человек может вырасти и встать во весь рост. Только при наличии свободы он научится думать, действовать и проявлять лучшие стороны. Только при наличии свободы он уяснит истинную силу общественных связей, соединяющих людей воедино и служащих подлинным основанием нормальной общественной жизни. Но что сказать о человеческой природе? Изменится ли она? И если нет, то продолжит ли она существовать при анархизме?

Бедная человеческая природа, какие только ужасные преступления не совершались во имя нее! Каждый глупец, от короля до полицейского, от ограниченного, тупого пастора до безыдейного ученого, претендует говорить от имени человеческой природы. И чем шарлатан больше, тем сильнее он настаивает на порочности и слабости человеческой природы. Но как можно говорить об этом сегодня, когда душа каждого человека заключена в тюрьму, а сердце заковано, связано, изранено и искалечено?

Джон Берроуз установил, что экспериментальное изучение животных, находящихся в неволе, совершенно бесплодно. Их характер, привычки, аппетиты – все полностью меняется, когда они оторваны от родной стихии в поле и в лесу. Когда человек заключен в тесную клетку и каждый день подвергается побоям, как мы можем говорить о его развитии и прогрессе?

Свобода, широкие рамки, случай, а более всего мир и спокойствие могут нас научить, каковы на самом деле главные факторы человеческой природы и всех ее удивительных возможностей.

Анархизм поэтому выступает за освобождение человеческого ума от владычества религии, за освобождение человеческого тела от владычества собственности, за освобождение от оков и стеснений правительства. Анархизм выступает за порядок, основанный на свободной ассоциации людей в целях производства истинного общественного богатства, за порядок, гарантирующий каждому человеку свободный доступ к земле и полное пользование всеми необходимыми для жизни вещами, сообразно личным желаниям, вкусам и наклонностям.

Это не есть дикая фантазия или увлечение ума. К такому выводу пришли очень и очень многие интеллигентные мужчины и женщины в мире, и их вывод основан на внимательном и точном изучении основных тенденций современного общества: личной свободы и экономического равенства, пробуждающего в человеке все лучшее и благородное.

Теперь о методах. Анархизм, как думают некоторые, теория будущего, которая реализуется божественным вдохновением. Он – действенная сила в нашей жизни, постоянно созидающая новые условия. Поэтому в методах анархизма нет точно выработанной программы, обязательной для исполнения при любых условиях. Методы должны вырасти из экономических нужд и потребностей каждой территории и климатической зоны и сообразоваться с интеллектуальными и личными особенностями индивидуума. Спокойный, ясный характер Толстого потребует совсем других методов общественной перестройки, чем глубокая, стремительная личность Михаила Бакунина или Петра Кропоткина. Также должно быть ясно, что экономические и политические нужды России потребуют более решительных мер, чем Англии или Америки. Анархизм не выступает за военную муштру и единообразие. Он выступает за мятеж и восстание в любой форме против всего мешающего человеческому прогрессу. Все анархисты сходятся в этом точно так же, как в отрицании политической парламентской борьбы, как средства достижения больших социальных перемен.

«Всякое голосование, – сказал Торо, – есть своего рода игра, как игра в карты, не больше и не меньше, его идейное значение столь же ничтожно, как и целесообразность. Даже голосование за правильный принцип ровно ничего для него не достигает. Разумный человек не откажется от своего права на произвол случая и не захочет подкреплять его властью большинства». Внимательное изучение политического аппарата и его достижений приведет нас к тем же выводам, что и Торо. Что обнаруживает история парламентаризма? Ничего, кроме провалов и неудач, – ни одной реформы, улучшающей экономическое и социальное положение народа. Принимались законы, издавались постановления для улучшения и охраны труда, но толку от этого никакого. Так, только в прошлом году было доказано, что в штате Иллинойс с его самыми строгими законами охраны шахтерского труда в рудниках произошла самая ужасная катастрофа. В штатах с законами об охране детского труда эксплуатация детского труда свирепствует сильнее, чем где бы то ни было. Хотя у нас рабочие пользуются всеми политическими привилегиями, капитализм в Америке достиг наивысшего расцвета.

И даже имей рабочие своих депутатов, за что ратуют наши социалисты, какие у тех были бы шансы реализовать свои добрые намерения? Следует только вспомнить, что такое самый процесс политической борьбы, к каким средствам прибегают политические деятели для достижения своих целей: в ход идет все – лоббирование, интриги, ложь, обман. К этому нужно прибавить всегдашнее полное отсутствие честности и убеждений, чтобы понять, что от таких людей ничего хорошего не дождешься. Неоднократно народ по доверчивости обращался к ним, поддерживал их, верил, отдавал последнюю копейку, и каждый раз они его обманывали.

Могут возразить, что воистину честные люди не поддадутся влиянию этой политической мельницы. Возможно, и нет. Но такие люди будут совершенно беспомощны оказать хотя бы малейшее влияние в защиту интересов труда, что уже доказано многими примерами. Государство – экономический хозяин своих слуг. Хорошие люди, если таковые есть, или останутся верны своим политическим убеждениям и поэтому не получат поддержки, или же встанут на сторону своего экономического хозяина и ничего хорошего не сделают. Политическая арена не оставляет иной альтернативы – входящие на нее должны быть или глупцами, или негодяями.

Политические предрассудки все еще владеют умами и сердцами народных масс, но истинные любители свободы обязаны от них освободиться. Вместо этого они вместе с Штирнером будут считать, что человек получает такую свободу, какую хочет иметь. Анархизм поэтому стоит за прямое действие, за открытый вызов и борьбу против всяких законов и стеснений – экономических, социальных и моральных. Но вызов и борьба нелегальны. В этом залог спасения человека. Все нелегальное требует от него цельности, положительности, храбрости и мужества, требует свободного, независимого духа, людей твердых, сильных и преданных делу.

Всеобщее избирательное право обязано своим происхождением прямому действию. Если бы не дух возмущения и вызова со стороны наших отцов, американских революционеров, то их потомки до сих пор были бы подданными короля. Если бы не прямое действие Джона Брауна и его товарищей, Америка до сих пор торговала бы черными рабами. Правда, торговля белыми рабами продолжается, но когда-нибудь благодаря прямому действию прекратится. Тред-юнионизм, экономическая арена современного гладиатора, обязан своим существованием прямому действию. Еще недавно закон и правительство пытались раздавить профсоюзное движение и осуждали выступавших за право рабочих организовываться к наказанию, как заговорщиков. Если бы они тогда стали защищать свое право просьбами, юридическими доводами, компромиссами, то профсоюзы остались ничтожной величиной. Во Франции, в Испании, в Италии, в России и даже в Англии (доказательство – растущее революционное движение среди английских профсоюзов) прямое революционное экономическое действие стало такой крупной силой в борьбе за индустриальную свободу, что мир был принужден признать огромное значение силы рабочих. Всеобщая стачка, высшее выражение экономического сознания рабочих, недавно еще осмеивалась в Америке. Теперь каждая крупная стачка, чтобы одержать победу, должна признать важность общего солидарного протеста.

Прямое действие, ценность которого в экономической борьбе доказана, столь же хорошее орудие защиты личных прав. Сотни враждебных сил наступают на человека, и только упорное сопротивление может окончательно его освободить. Прямое действие, направленное против власти на производстве, против судебной власти, против навязчивой, назойливой власти наших моральных норм, – это логичный и последовательный метод борьбы анархизма.

Приведет ли это к революции? Да, приведет. Настоящие социальные перемены еще нигде и никогда не происходили без революции. Люди часто или не знают истории своей страны, или не уразумели, что революция есть не что иное, как мысль, превращенная в действие.

Анархизм, сильная закваска человеческой мысли, сегодня проникает повсеместно во все отрасли и стороны человеческой деятельности. Наука, искусство, литература, драма, борьба за улучшение экономического положения, вообще всякая личная и общественная оппозиция статус-кво – все это находится под влиянием идейного света анархизма, философии, ставящей на первый план человеческую личность, теории социальной гармонии и великой, растущей, живой силы, стремящейся перестроить весь мир и уже приближающей нас к заре будущего.

Меньшинство против большинства

Потребуйте от меня назвать наиболее характерную черту нашего времени – я бы сказала: количество. Количество, множество доминирует повсюду, подавляя качество. Вся наша жизнь – производство, политика, образование – основана на количестве, на численности. Рабочего, некогда гордившегося совершенством и качеством своей работы, заменили неразумными, некомпетентными автоматами, производящими огромное количество вещей, не имеющих никакого значения сами по себе, а в широком смысле зачастую вредных для остального человечества. Так количество, вместо увеличения комфорта и спокойствия жизни, увеличило лишь лежащее на человеке бремя.

В политике важно только количество. Однако по мере его роста принципы, идеалы, справедливость и честность полностью заглушаются набором чисел. В борьбе за власть различные политические партии затыкают друг друга за пояс в хитрости, обмане, фальсификациях и темных махинациях, уверенные, что добившийся успеха обязательно будет провозглашен большинством победителем. А за счет чего, какой ужасной ценой получена эта победа, считается не важным. И чтобы доказать эту печальную истину, нам не придется далеко ходить.

Никогда прежде коррупция, полная прогнилость нашего правительства не демонстрировалась столь наглядно, никогда прежде американский народ не сталкивался лицом к лицу с иудиной натурой этого политического органа, годами заявлявшего о своей абсолютной безупречности и о том, что он опора наших институтов, истинный защитник прав и свобод людей.

Но когда преступления этой партии стали настолько наглыми, что их увидели даже слепые, ей стоило лишь собрать приспешников, и перевес был обеспечен. Так, сами жертвы, сотни раз обманутые, преданные, оскорбленные, решили не против победителя, а в его пользу. Некоторые удивленно спрашивали потом, как же большинство предало традиции американской свободы? Где же был его разум, способность к логическому мышлению. В том-то и дело, что большинство рассуждать не может, у него нет разума. Не имея совершенно ни оригинальности, ни нравственного мужества, большинство всегда вверяло судьбу в руки других. Неспособное нести ответственность, оно всегда шло за вождями, пусть и ведущими его к погибели. Доктор Штокман был прав, говоря: «Самый опасный враг истины и справедливости среди нас – сплоченное большинство, проклятое сплоченное большинство». Лишенная цели и инициативы сплоченная масса ничто не ненавидит так, как любое новшество, она всегда противилась, осуждала и преследовала новатора, первопроходца новой истины.

Сегодня среди политиков, включая и социалистов, часто повторяют следующие слова: «Наше время – эра индивидуализма, эра меньшинства». Думать так могут лишь те, кто не отличается глубиной мысли. Не сосредоточено ли богатство мира в руках немногих? Не они ли хозяева, самодержцы ситуации? Тем не менее их успех – результат не индивидуализма, а инерции, запуганности и полного подчинения народной массы. Она только того и хочет, чтоб над нею властвовали, ею руководили, ее усмиряли. Что касается индивидуализма, еще никогда в истории человечества он не имел меньше шансов, чем теперь, на нормальное и здоровое проявление и утверждение. Оригинальный и честный педагог, художник или писатель с ярко выраженной индивидуальностью, независимый научный деятель или исследователь, не поклоняющийся общепринятым авторитетам, реформатор, не желающий идти на компромиссы, ежедневно принуждены отступать на задний план перед людьми, чьи знания и творческая способность уже обветшали.

Таких педагогов, как Феррера, не терпят нигде, а люди, жующие давно пережеванную жвачку, вроде профессоров Эллиота и Батлера, – успешные продолжатели века глупых ничтожеств. В литературе и драме массы боготворят Хэмфри Уорд и Клайда Фитча, но немногие знают и ценят красоту и гений Эмерсона, Торо, Уитмена, Ибсена, Гаутпмана, Уильяма Батлера Йейтса или Стивена Филлипса. Они подобны одиноким звездам, далеко за горизонтом большинства.

Издателей, театральных антрепренеров и критиков интересует не присущее творческому искусству качество, а то, будет ли оно хорошо продаваться, понравится ли оно толпе? Увы, это плохой критерий, массе нравится только то, что не требует умственного напряжения. В результате на литературном рынке появляются преимущественно посредственные, ординарные, обывательские произведения.

Стоит ли говорить, что те же печальные выводы относятся и к изобразительным искусствам? Достаточно просто прогуляться по нашим паркам и улицам, чтоб убедиться в вульгарности и отвратительном безобразии нашего искусства. Только большинство могло допустить такие оскорбительные для подлинного искусства произведения. Фальшивые по композиции и варварские по исполнению статуи, наполняющие американские города, имеют такое же отношение к настоящему искусству, как языческие идолы к скульптурам Микеланджело. И только такое искусство имеет успех. Подлинный художественный гений, не подлаживающийся под принятые вкусы, творящий оригинально и желающий быть верным жизни, влачит безвестное и жалкое существование. Однажды его труд может стать предметом поклонения толпы, но не раньше, чем его истощенное сердце перестанет гнать по жилам кровь, в нем умрет искатель новых путей, а орда безыдейных и ограниченных людей убьет наследие великого мастера.

Говорят, что сегодня художник не может творить, поскольку он, как Прометей, прикован к скале экономической необходимости. Но это относится к искусству всех времен и эпох. Микеланджело зависел от святейшего патрона не меньше, чем теперешний скульптор или художник, причем знатоки искусства тех времен были на голову выше нашей глупой толпы. Они считали за честь получить разрешение поклоняться в святилище маэстро.

Современный покровитель искусства знает лишь один критерий, одну ценность – доллар. Его заботит не качество любой великой работы, а количество долларов, которое означает его покупка. Так, финансист из пьесы Мирбо «Дела есть дела» говорит, указывая на расплывчатую красочную мазню: «Взглянете, какое великое произведение, оно стоит 50 тысяч франков». Точно как наши собственные парвеню. Баснословные суммы, заплаченные за их великие художественные открытия, призваны компенсировать скудость их вкуса.

Самым непростительным грехом в нашем обществе считают независимость мысли. То, что об этом грехе так много говорят в стране, признанном символе демократии, весьма выразительно указывает на огромную силу большинства.

Уэнделл Филлипс пятьдесят лет назад сказал: «В нашей стране абсолютного демократического равенства общественное мнение не только всемогуще, оно вездесуще. От его тирании нет убежища, от его проникновения нет укрытия, а потому, взяв старый греческий фонарь и отправившись на поиски среди сотни американцев, вы не найдете ни единого, кто не связывал бы реальный или, как минимум, воображаемый успех или провал своих честолюбивых замыслов, общественной жизни или бизнеса с расположением и голосами окружающих. В результате мы не масса индивидуумов, каждый из которых бесстрашно провозглашает свои убеждения, мы как народ по сравнению с другими народами – масса трусов. Больше чем любой другой народ мы боимся друг друга». Очевидно, мы не слишком далеко ушли от описанного Уэнделлом Филлипсом состояния.

Теперь, как и тогда, общественное мнение – вездесущий тиран; теперь, как и тогда, большинство представляет собой массу трусов, готовых принять того, кто отражает нищету нашей собственной души и ума. Это объясняет беспрецедентный подъем такого человека, как Рузвельт. Он воплощает в себе наихудшие элементы психологии толпы. Политик, он знает, что большинству малоинтересны идеалы или честность. Чего оно жаждет, так это зрелищ. Не важно, будет ли это выставка собак, боксерский поединок за денежный приз, линчевание негра, облава на какого-нибудь мелкого правонарушителя, свадьба богатой наследницы или акробатические трюки экс-президента. Чем отвратительнее выходка, тем больший восторг и аплодисменты толпы она вызывает. Потому грубый материалист и вульгарный мещанин Рузвельт продолжает оставаться героем дня.

С другой стороны, над людьми, возвышающимися над уровнем этих политических пигмеев, людьми утонченной культуры и способностей, надсмехаются и затыкают им рот, как слабакам. Нелепо говорить, что современность – эра индивидуализма. Современность – лишь более острое повторение феномена, свойственного всей истории: всякое стремление к прогрессу, к просвещению, к науке, к религиозной, политической и экономической свободе исходит от меньшинства, а не от массы. Сегодня, как и всегда, это меньшинство неправильно понимают, преследуют, сажают в тюрьмы, пытают и убивают.

Принцип братства, возвещенный агитатором из Назарета, заключал в себе жизненное зерно истины и справедливости, пока оставался маяком света для немногих. Но с того момента, как за него уцепилось большинство, великий принцип превратился в ничего не значащий ярлык и предвестник крови и огня, несущий страдание и несчастие. Атака на всемогущество Рима, возглавляемая такими колоссами, как Гус, Кальвин и Лютер, была первым солнечным лучом в ночной тьме. Но едва Лютер и Кальвин обратились в политиков и начали подлаживаться к мелким князькам, дворянству и духу толпы, так тотчас же они подвергли опасности все огромные возможности Реформации. Они добились успеха у большинства, но это большинство оказалось не менее жестоко и кровожадно в преследовании мысли и разума, чем католики. Горе еретикам и меньшинству, которое не преклонится перед их диктатом. После бесконечных усилий, стойкости и жертвоприношений человеческий разум наконец освободился от религиозного фантома, меньшинство продолжает погоню за новыми победами, а большинство отстает, страдая от устаревшей истины.

Политически человечество пребывало бы до сих пор в рабстве, если бы не Джоны Боллы, Уоты Тайлеры, Вильгельмы Телли и другие бесчисленные борцы-гиганты, которые сражались шаг за шагом против власти королей и тиранов. Если бы не отдельные борцы, то мир не был бы потрясен до самого основания огромной волной Французской революции. Великим событиям обыкновенно предшествуют незначительные с виду происшествия. Так, красноречие и пыл Камилла Демулена были подобны трубе иерихонской, стирающей с лица земли этот символ пыток, надругательства, ужаса, Бастилию.

Всегда, во все времена знаменосцами великой идеи и освободительной борьбы становились немногие храбрецы, а не толпа, всегда служившая мертвым балластом, мешающим движению вперед. В России эта истина доказана яснее, чем где бы то ни было. Тот кровавый режим уже поглотил тысячи жизней, но чудовище на троне не унимается. Почему идеи, культура, литература, глубочайшие и тончайшие чувства стонут под железным ярмом? Большинство, эта сплоченная, неподвижная, сонная масса, русский мужик, после века борьбы, жертв, неисчислимых страданий, продолжает веровать, что прикончившая «белоручку»[1] веревка приносит удачу.

В истории американской борьбы за свободу большинство было не меньшим камнем преткновения. Идеи Джефферсона, Патрика Генри, Томаса Пейна до сих пор отвергаются и продаются их потомками. Масса не хочет знать никого из них. Поклонялись величию и мужеству Линкольна, но забыли людей, создававших фон для панорамы того времени. Истинные покровители чернокожих были представлены горсткой бойцов в Бостоне, Ллойдом Гаррисоном, Уэнделлом Филлипсом, Торо, Маргарет Фуллер и Теодором Паркером, чье великое мужество и стойкость достигли высшей точки в мрачном великане Джоне Брауне. Их неутомимое рвение, красноречие и настойчивость подорвали твердыню южных лендлордов. Линкольн и его приспешники присоединились только тогда, когда отмена рабства и работорговли стала вопросом, признанным практически всеми.

Около пятидесяти лет тому назад на политическом горизонте мира метеором сверкнула ослепительная идея социализма – была столь многообещающа, столь революционна и всеобъемлюща, что в сердца всех тиранов закрался страх. Для многих же миллионов эта идея была вестником радости, счастья и надежды. Первопроходцы знали о трудностях на своем пути, знали о сопротивлении, преследованиях и лишениях, которые им предстояло вынести, но они гордо и бесстрашно пошли вперед. Сегодня эта идея стала заурядным, избитым лозунгом. Сегодня чуть не каждый социалист – богач не меньше своей бедной жертвы, защитники закона и власти не меньше несчастных преступников, вольнодумец не меньше упорно цепляющегося за религию ханжи, разряженная модная дама не меньше бедно одетой девицы. Почему бы и нет? Ведь эта истина, появившаяся пятьдесят лет назад, сегодня, когда ее обкорнали со всех сторон, обрезали, лишили юношеского вдохновения, отняли силы и революционный идеал, обратилась в ложь. Почему бы и нет? Сегодня это уже не прекрасная мечта, а «практически реализуемая схема», основывающаяся на воле большинства. Почему бы нет? Политический интриган всегда воскуряет фимиам большинству – бедное, обманутое, одураченное большинство, если бы только оно последовало за нами.

Кто не слышал эту песню? Кто не знает, как ее неустанно напевают все политиканы? О том, что народ истекает кровью, что его грабят и эксплуатируют, я знаю не хуже, чем эти господа, ищущие голоса избирателей. Однако я утверждаю, что не кучка паразитов, а сами массы ответственны за это ужасное положение вещей. Большинство раболепствует перед господами, обожает кнут и первым готово кричать: «Распни его!», едва кто-то возвышает голос против святости власти капитала или другого отжившего учреждения. И неизвестно еще, как долго прожила бы власть и частная собственность, если бы не готовность народных масс служить солдатами, полицейскими, тюремщиками и палачами. Социалистические демагоги знают это не хуже меня, но поддерживают миф о достоинствах большинства, потому что их программа также выступает за продолжение власти. А как можно добиться власти без большинства? Власть, принуждение, подчинение основывается на большинстве, а свобода, и свободное развитие человека, и создание свободного общества от большинства не зависят.

Большинство как творческую силу я отрицаю не потому, что я не сочувствую всем притесняемым и обездоленным, и не потому, что не знаю ужасных, позорных условий жизни народных масс. Отнюдь нет! Но большинство я отрицаю потому, что мне слишком хорошо известно, что массы никогда не выступали за справедливость и равенство. Большинство всегда подавляло человеческий голос, подчиняло человеческий дух и заковывало в оковы человеческое тело. Его целью всегда было сделать жизнь однообразной, серой, монотонной, как пустыня. Как большинство, оно всегда уничтожало индивидуальность, свободную инициативу и оригинальность. Поэтому я вместе с Эмерсоном считаю, что «массы грубы, убоги, их влияние, их требования вредны, им нельзя льстить, их нужно только воспитывать и учить. Я не желаю делать им никаких уступок, их следует тренировать, разделить, разбить и вырвать из них отдельные личности! Массы! Массы – это бедствие. Я не хочу никаких масс, а хочу иметь дело только с отдельными честными мужчинами и милыми даровитыми женщинами».

Другими словами, всякая живая, верная мысль об общественном и экономическом процветании может стать реальностью исключительно благодаря энергии, мужеству и твердой решимости интеллигентного меньшинства, но ни в коем случае не большинства.

Психология политического насилия

Анализировать психологию политического насилия не только очень трудно, но и весьма опасно. Если к таким поступкам отнестись с пониманием, тебя обвинят в их восхвалении. Если, с другой стороны, выразить покушавшемуся[2] человеческое сочувствие, рискуешь быть признанным потенциальным сообщником. Однако только понимание и сочувствие могут приблизить нас к источнику человеческих страданий и показать нам окончательный выход из этого положения.

Первобытный человек, не ведающий о силах природы, страшился их приближения, прячась от опасностей, которыми они угрожали. Когда человек научился понимать явления природы, он осознал, что, способные убить и нанести большие потери, они также приносят облегчение. Серьезному исследователю должно быть ясно, что накопленные в нашей общественной и экономической жизни силы, достигая кульминации в политическом акте насилия, подобны атмосферным ужасам, проявляющимся в буре и молнии.

Для того чтобы в полной мере оценить истинность этого взгляда, необходимо ощутить жгучее презрение к нашим социальным несправедливостям, само существо должно биться от боли, печали, отчаяния, ежедневно претерпеваемыми миллионами людей. В самом деле, пока мы не стали частью человечества, мы не можем даже отдаленно понять того справедливого негодования, которое копится в человеческой душе, той жгучей, нахлынувшей страсти, которая делает бурю неизбежной.

Невежественная масса смотрит на человека, яростно протестующего против наших социальных и экономических беззаконий, как на дикого зверя, жестокое, бессердечное чудовище, чья радость состоит в убийстве и купании в крови, или в лучшем случае как на безответственного сумасшедшего. И все же нет ничего более далекого от истины. В самом деле, те, кто изучал характер и личность этих людей или вступал с ними в тесный контакт, соглашаются, что именно их сверхчувствительность к окружающему их злу и несправедливости заставляет их расплачиваться за наши социальные преступления. Самые прославленные писатели и поэты, рассуждая о психологии политических преступников, воздали им высочайшую дань. Мог ли кто-нибудь предположить, что эти люди поддерживали насилие или даже одобряли его действие? Разумеется, нет. Это была позиция социолога, человека, знающего, что за каждым насильственным актом стоит жизненно важная причина.

Бьёрнстьерне Бьёрнсон во второй части своей пьесы «Свыше наших сил» подчеркивает тот факт, что именно среди анархистов нам следует искать современных мучеников, расплачивающихся за свою веру собственной кровью и встречающих смерть с улыбкой, веруя так же сильно, как и Христос, что их мученичество искупит человечество.

Французский писатель Франсуа Коппе пишет о психологии покушавшегося так: «Чтение подробностей казни Вайана заставило меня задуматься. Я представил, как он выпячивает грудь под веревками, идет твердым шагом, напрягает волю, концентрирует всю свою энергию и, устремив взоры на нож, бросает наконец в толпу крик проклятия. И вопреки желанию, перед моим мысленным взором вдруг всплыла другая картина. Я увидел группу мужчин и женщин, прижавшихся друг к другу посреди эллиптической арены цирка, под пристальным взглядом тысяч глаз, в то время как со всех уступов огромного амфитеатра доносился ужасный крик: „Ad leones!“, а внизу открываются клетки диких зверей.

Я не верил, что казнь состоится. Во-первых, ни одна жертва не погибла, а долгое время существовал обычай не наказывать за неудавшееся преступление исключительной мерой. Во-вторых, данное преступление, как ни ужасно оно по замыслу, было бескорыстным, порожденным абстрактной идеей. Прошлое этого человека, его бесприютное детство, его жизнь, полная лишений, также говорили в его пользу. В независимой прессе в его защиту раздавались великодушные голоса, очень громкие и красноречивые. „Чисто литераторское мнение“, – с немалым презрением сказали некоторые. Напротив, для людей искусства и мысли честь еще раз выразить свое отвращение к эшафоту».

Золя в романах «Жерминаль» и «Париж» также описывает нежность и мягкость, глубокую симпатию к человеческим страданиям тех людей, кто кончают жизнь отчаянным преступлением против всей нашей системы.

Наконец, возможно, лучше всех понимает психологию покушавшегося М. Амон, автор блестящего труда «Психология профессионального военного», который пришел к следующим выводам: «Позитивный метод, подтверждаемый рациональным методом, позволяет установить идеальный тип анархиста, менталитет которого представляет собой совокупность общих психических характеристик. Каждый анархист имеет достаточно общего с этим идеальным типом, чтобы его можно было отличить от других людей. Так, типичного анархиста можно определить следующим образом: человек бунтарского духа в одной или нескольких его формах – противостояние, исследование, критика, новаторство, – наделенный сильной любовью к свободе, эгоистичной или индивидуалистической, и обладающий большим любопытством, острым желанием знать. Эти черты дополняются горячей любовью к ближнему, высокоразвитой нравственной чуткостью, глубоким чувством справедливости и миссионерским рвением».

К этой характеристике Альвин Ф. Санборн в работе «Париж и социальная революция» прибавляет следующие ценные качества: редкая любовь к животным, необычайная мягкость во всех обычных житейских отношениях, исключительная трезвость и чистота поведения, бережливость и аккуратность, аскетизм в личной жизни и выдающееся мужество[3].

«Существует трюизм, который обыватель, кажется, постоянно забывает, оскорбляя анархистов или какую-либо другую партию, служащую в данный момент предметом его особой ненависти, как причину некоего только что совершенного насилия. Этот неоспоримый факт заключается в том, что зверства, связанные с убийством, с незапамятных времен были ответом подстрекаемых и отчаявшихся классов и подстрекаемых и отчаявшихся индивидуумов на обиды ближних, которые они считали невыносимыми. Такие действия – это насильственное отвращение к насилию, агрессивному или репрессивному, это последняя отчаянная схватка возмущенной и раздраженной человеческой природы за дыхание и жизнь. Их поступок не результат особых убеждений, его объяснение необходимо искать в глубине самой человеческой природы. Доказательство тому – вся политическая и социальная история. Для того чтобы не ходить далеко, возьмем три наиболее известных примера политических партий, за последние пятьдесят лет вынужденных прибегнуть к насилию: мадзинианцы в Италии, фении в Ирландии и террористы в России. Они анархисты? Ничего подобного. У них у всех одинаковые политические убеждения? Тоже нет. Мадзинианцы были республиканцами, фении – сепаратистами, русские – социал-демократами или конституционалистами. Но сила ужасных обстоятельств заставила их всех начать террористическую борьбу. Когда от партий мы переходим к действующим таким же образом отдельным личностям, нас поражает количество людей, которые с отчаяния бросились на путь, очевидно противный их общественным инстинктам.

Сегодня, когда анархизм стал новой движущей силой в обществе, теракты иногда совершались анархистами, а иногда людьми других убеждений. Ибо никакая новая вера, даже самая по существу миролюбивая и гуманная, однако еще не принятая человеческим разумом, при первом пришествии своем приносит на землю не мир, а меч не вследствие чего-то насильственного или антиобщественного в самой доктрине, а единственно вследствие того брожения, которое любая новая и творческая идея возбуждает в умах людей, независимо от того, принимают они ее или отвергают. И идея анархизма, которая, с одной стороны, угрожает всем корыстным интересам, а с другой – предлагает перспективу свободной и благородной жизни, которую можно завоевать борьбой с существующими несправедливостями, несомненно, вызовет самую ожесточенную оппозицию и приведет всю подавляющую силу древнего зла в насильственный контакт с бурным взрывом новой надежды.

При жалких жизненных условиях всякая перспектива возможности лучшего делает теперешнее страдание еще невыносимее и побуждает страдающих к самой энергичной борьбе за улучшение своей участи, а если эта борьба прямо приводит лишь к еще большему страданию, то ее исход – беспросветное отчаяние. В нашем нынешнем обществе, например, эксплуатируемый наемный рабочий, краем глаза замечающий, чем могут и должны быть работа и жизнь, воспринимает тяжелую рутину и убожество своего существования почти невыносимыми, и даже при наличии у него решимости и мужества продолжать неуклонно изо всех сил работать и ждать, пока новые идеи настолько проникнут в общество, что проложат путь к лучшим временам, сам факт наличия у него таких идей и попыток их распространять приводит его к возникновению трудностей с его работодателями. Сколько тысяч социалистов, и прежде всего анархистов, потеряли работу и даже возможность получить работу только из-за своих убеждений. Только особо одаренный ремесленник, будучи ревностным пропагандистом, может надеяться сохранить постоянную работу. А что происходит с человеком, мозг которого активно работает с ферментом новых идей, с перспективой новой надежды, рождающейся для трудящихся и страдающих людей, с сознанием того, что его страдание и страдание его собратьев по несчастью вызвано не жестокостью судьбы, а несправедливостью других людей, – что происходит с таким человеком, когда он видит, что его близкие голодают, он сам голодает? Некоторые натуры, оказавшись в таком бедственном положении, и отнюдь не самые асоциальные и не самые бесчувственные, обратятся к насилию и даже почувствуют, что их насилие не антиобщественное, а общественно полезное, что, совершая доступное им насилие, они мстят не за себя, а за человеческую природу, оскорбленную и обесчещенную в своем лице и в лицах своих собратьев по несчастью. И вправе ли мы, сами не находящиеся в этом ужасном положении, стоять в стороне и хладнокровно осуждать этих жалких жертв Неистовства и Рока? Вправе ли мы осуждать как злодеев людей, действующих с героической самоотверженностью, жертвуя своими жизнями в знак протеста, в то время как более асоциальные и менее энергичные покоряются и пресмыкаются в униженном подчинении несправедливости и злу? Вправе ли мы присоединиться к невежественному и жестокому протесту, который клеймит таких людей как чудищ злобы, беспричинно буйствующих в гармоничном и непорочно мирном обществе? Нет! Мы ненавидим убийство ненавистью, которая может показаться абсурдно преувеличенной апологетами массовых убийств матабеле, бездушным молчаливым соучастникам повешений и бомбардировок, но в таких случаях убийств или покушений на убийство, которые мы рассматриваем, мы не можем не признать вину жестокой несправедливости, заключающейся в возложении всей ответственности за содеянное на непосредственного исполнителя преступления. Вина за эти убийства лежит на каждом мужчине и женщине, которые умышленно или по хладнокровному равнодушию помогают поддерживать социальные условия, доводящие людей до отчаяния. Человек, отдающий всю свою жизнь попыткам ценой собственной жизни протестовать против несправедливости положения ближних, святой по сравнению с активными и пассивными сторонниками жестокости и несправедливости, даже если его протест лишает жизни не только его, но и других. Пусть тот, кто без греха в обществе, первым бросит в него камень»[4].

Тот факт, что сегодня каждый акт политического насилия обязательно приписывается анархистам, отнюдь не удивляет. Тем не менее почти всем знакомым с анархистским движением известно, что большое количество актов, за которые пришлось страдать анархистам, либо исходили от капиталистической прессы, либо были спровоцированы, если не прямо совершены, полицией.

В течение ряда лет в Испании совершались акты насилия, за которые анархистов привлекали к ответственности, преследовали, как диких зверей, и бросали в тюрьмы. Позже выяснилось, что виновниками этих действий были не анархисты, а сотрудники отдела полиции. Скандал стал настолько масштабным, что консервативные испанские газеты потребовали ареста и наказания главаря банды Хуана Руля, впоследствии приговоренного к смертной казни и казненного. Сенсационные доказательства, обнаруженные в ходе суда, вынудили инспектора полиции Моменто полностью снять с анархистов обвинение во всякой связи с преступлениями, совершенными в течение длительного периода времени. Это привело к увольнению ряда сотрудников полиции, в том числе инспектора Трессольса, в отместку раскрывшего тот факт, что за бандой полицейских бомбистов стояли другие занимающие гораздо более высокое положение лица, снабжавшие их средствами и покрывавшие.

Это один из множества ярких примеров того, как фабрикуют анархистские заговоры.

То, что американская полиция с такой же легкостью может лжесвидетельствовать, что она так же беспощадна, так же жестока и коварна, как и их европейские коллеги, доказано не раз. Достаточно вспомнить трагедию 11 ноября 1887 года, известную как Хеймаркетская бойня.

Никто хоть сколько-нибудь знакомый с этим делом не может сомневаться в том, что анархисты, казненные в Чикаго по приговору суда, погибли как жертвы лживой, кровожадной прессы и жестокого полицейского заговора. Разве сам судья Гэри не сказал: «Вас судят не потому, что вы устроили взрыв на Хеймаркет, а потому, что вы анархисты».

Беспристрастный и тщательный анализ губернатором Альтгельдом этого пятна на американской репутации подтвердил грубую откровенность судьи Гэри. Именно это побудило Альтгельда помиловать трех анархистов, тем самым заслужив непреходящее уважение каждого свободолюбивого мужчины и женщины в мире.

Когда мы приближаемся к трагедии 6 сентября 1901 года, мы сталкиваемся с одним из самых ярких примеров того, насколько незначительно социальные теории ответственны за акт политического насилия. «Леон Чолгош, анархист, подстрекаемый к совершению преступления Эммой Гольдман». Конечно, не подстрекала ли она к насилию еще до своего рождения и не будет ли она продолжать подстрекать после смерти? С анархистами возможно все.

Сегодня, даже через девять лет после трагедии, после того как сто раз доказано, что Эмма Гольдман не имеет никакого отношения к этому событию, что не существует никаких подтверждений того, что Чолгош когда-либо называл себя анархистом, мы сталкиваемся с той же сфабрикованной полицией и увековеченной прессой ложью. Ни одна живая душа никогда не слышала, чтобы Чолгош делал это заявление, и нет ни одного письменного слова, доказывающего, что мальчик когда-либо прошептал это обвинение. Ничего, кроме невежества и безумной истерии, которые так и не смогли решить простейшую проблему причины и следствия.

Убит президент свободной республики! Какая еще может быть причина, кроме той, что покушавшийся или сумасшедший, или его подстрекали к совершению преступления?

Свободная республика! Как сохранить миф, как ему продолжать обманывать, отуплять и ослеплять даже сравнительно разумных людей своими чудовищными нелепостями! Свободная республика! И все же в течение немногим более тридцати лет небольшая банда паразитов успешно ограбила американский народ и попрала основополагающие принципы, заложенные отцами-основателями этой страны, гарантирующие каждому мужчине, женщине и ребенку «жизнь, свободу и стремление к счастью». В течение тридцати лет они за счет огромной массы рабочих умножали свое богатство и власть, увеличивая тем самым армию безработной, голодной, бездомной и безбожной части человечества, скитающейся по стране с востока на запад, с севера на юг, в тщетных поисках пропитания. На протяжении многих лет дом остается на попечении малышей, а родители убиваются и истощают силы за сущие гроши. В течение тридцати лет крепких сыновей Америки приносили в жертву на поле боя промышленной войны, а дочерей оскорбляли в продажной фабричной среде. Долгие и томительные годы идет этот процесс подрыва здоровья, силы и гордости народа без явного протеста обездоленных и угнетенных. Обезумев от успехов и побед, денежные власти этой «принадлежащей нам свободной страны» становились все более и более дерзкими в бессердечных, жестоких попытках соперничать с прогнившими и разложившимися европейскими тираниями за гегемонию власти.

Тщетно лживая пресса отрекалась от Леона Чолгоша, как от иностранца. Парень был продуктом нашей собственной свободной американской земли, убаюкивавшей его на сон грядущий патриотической песней:

Страна моя, тебе,

Свободы милый край.

Кто скажет, сколько раз этот американский ребенок испытывал гордость на праздновании Дня независимости или Дня поминовения погибших в войнах, когда искренне чествовал национальных героев? Кто знает, не был ли он также готов «сражаться за страну и умереть за ее свободу», пока до него не дошло, что у таких, как он, страны нет, потому что у них отняли все, что они произвели, пока он не понял, что свобода и независимость его юношеских мечтаний – всего лишь фарс. Бедный Леон Чолгош, твое преступление заключалось в слишком чувствительном общественном сознании. В отличие от твоих лишенных идеалов и безмозглых американских братьев твои идеалы поднялись над брюхом и банковским счетом. Неудивительно, что на твоем суде из всей разъяренной толпы ты произвел впечатление на одного человека – газетчицу – как провидец, совершенно не обращающий внимания на свое окружение. Твои большие, мечтательные глаза, должно быть, видели новый и славный рассвет.

Теперь обратимся к недавнему примеру сфабрикованного полицией анархического заговора. В этом залитом кровью городе Чикаго на жизнь начальника полиции Шиппи покушался молодой человек по фамилии Авербух. Немедленно на все четыре стороны света заголосили, что Авербух анархист и анархисты виновны в покушении. За всеми, кто был известен своими анархистскими идеями, установили слежку, несколько человек арестовали, библиотеку анархистской группы конфисковали, а все митинги запретили. Само собой разумеется, что за этот поступок, как и во многих предыдущих случаях, должна нести ответственность я. Очевидно, американская полиция приписывает мне оккультные способности. Я не знала Авербуха, я на самом деле даже имени его никогда раньше не слышала, и «вступить в сговор» с ним я могла только в астральном теле. Однако полицию ни логика, ни справедливость в подобном деле не интересуют. Они ищут мишень, дабы замаскировать абсолютное невежество в деле, в психологии политического акта насилия. Авербух был анархистом? Никаких убедительных доказательств этому нет. В стране он пробыл всего три месяца, языка не знал и, насколько могу судить я, чикагским анархистам был совершенно неизвестен.

Что привело его к преступлению? Авербух, как и большинство молодых эмигрантов из России, несомненно, верил в мифическую свободу Америки. Первое боевое крещение он получил полицейской дубинкой во время жестокого разгона демонстрации безработных. Он также изведал американское равенство и возможности в тщетных попытках найти работу. Словом, трехмесячное пребывание в славной стране заставило его понять, что обездоленные во всем мире находятся в одинаковом положении. На родине он, должно быть, уразумел, что закон писан не для бедняков и между русским и американским полицейским никакой разницы нет.

Вопрос для умного социального исследователя состоит не в том, целесообразны ли действия Чолгоша или Авербуха, как и не в том, целесообразна ли гроза. То, что неизбежно производит впечатление на мыслящих и чувствующих мужчин и женщин, так это зрелище жестокого избиения невинных жертв в так называемой свободной республике, а также унизительной, выматывающей душу экономической борьбы, и воспламеняет искру, приводя к взрыву в переутомленных, возмущенных душах людей, подобных Чолгошу или Авербуху. Никакие преследования, травля, репрессии это социальное явление не остановят.

Но часто спрашивают, не признавали ли анархисты совершение актов насилия? Конечно, они всегда готовы взять на себя ответственность. Я утверждаю, что ими двигали не учения анархизма, а страшное давление условий, делавших жизнь невыносимой для их чувствительной натуры. Очевидно, что анархизм или любая другая социальная теория, делающая человека сознательной социальной единицей, служит закваской для бунта. Это не просто утверждение, а проверенный всем опытом факт. Тщательное изучение имеющих отношение к этому вопросу обстоятельств прояснит мою позицию еще больше.

Давайте рассмотрим некоторые из наиболее значимых анархистских насильственных акций за последние два десятилетия. Как ни странно, один из самых крупных актов политического насилия произошел здесь, в Америке, в связи с Хомстедской забастовкой 1892 года.

В то памятное время Сталелитейная компания Карнеги задумала раздавить Объединенную ассоциацию рабочих чугунолитейной и сталелитейной промышленности. Управляющий заводом Генри Клей Фрик получил приказ исполнить эту благородную миссию. Не теряя времени, он сразу же приступил к проведению политики уничтожения рабочего профсоюза, что ему успешно удавалось прежде, сея ужас в период управления угольными шахтами. Под шумок переговоров с рабочими, которые он намеренно затягивал, он совершил необходимые военные приготовления – укрепление завода, возведение высокого деревянного забора с гвоздями наверху и отверстиями для ружейных стволов. Затем в глухой ночи он ввел на территорию предприятия армию пинкертоновских молодчиков, что повело к ужасной бойне. Не удовлетворившись смертью одиннадцати жертв, убитых в столкновении, Фрик, как добрый христианин и свободный американец, развернул кампанию против беззащитных вдов и сирот расстрелянных рабочих, приказав немедленно выбросить их вон на улицу из жалкого жилья, предоставляемого им компанией.

Всю Америку взбудоражило это бесчеловечное насилие. Раздались сотни голосов протеста и призывы к Фрику прекратить свою политику и не заходить слишком далеко. Да, от протестов сотни людей можно отмахнуться как от назойливых мух. Активно отреагировал на насилие в Хомстеде лишь один – Александр Беркман. Да, он был анархистом. Он гордился этим фактом, потому что анархизм был единственной силой, которая делала разлад между его духовными устремлениями и внешним миром чуть более сносным. Однако не анархизм как таковой, а жестокое убийство одиннадцати сталелитейщиков побудило Александра Беркмана к совершению покушения на жизнь Генри Клея Фрика.

История политических убийств и покушений в Европе дает нам много ярких примеров влияния окружающей обстановки на восприимчивого человека.

Речь в суде Вайяна, бросившего бомбу в зале Национального собрания Франции во время заседания 9 декабря 1893 года, дает ясное представление о психологии таких актов.

«Господа, через несколько минут вы вынесете мне приговор, но, слушая ваш вердикт, я, по крайней мере, буду удовлетворен тем, что ранил нынешнее общество, это проклятое общество, где нередко один человек швыряется деньгами, на которые можно прокормить тысячи голодных семей, бесстыдное общество, позволяющее немногим монополизировать все общественное богатство, а у сотен тысяч несчастных бедняков нет даже куска хлеба, что бросают собакам, и целые семьи, лишенные самого необходимого, сводят счеты с жизнью.

Да, господа, если бы правящие классы могли спуститься вниз к этим несчастным! Но нет, они предпочитают оставаться глухими к их мольбам. Видимо, сама судьба неудержимо влечет их, как королевскую власть в XVIII веке, в пропасть, которая поглотит их, ибо горе тем, кто, считая себя высшими существами, присваивает право эксплуатировать тех, кто ниже их! Наступает момент, когда народ, больше не рассуждая, поднимается, как ураган, и сметает все перед собой. И мы увидим насаженные на пики окровавленные головы.

Среди эксплуатируемых, господа, есть два рода людей. Одни не понимают, кто они такие и кем могут быть, считающие, что они рождены быть рабочими и довольствоваться тем немногим, что им дают в награду за их труд. Но другие, напротив, думают, учатся и, оглядываясь вокруг, видят общественные беззакония. Разве они виноваты, что у них не затуманен взор и они страдают при виде страданий других? Они бросаются в бой и становятся носителями народных чаяний.

Господа, я принадлежу ко второму разряду. Куда бы я ни поехал, где бы я ни был, везде я встречал несчастных, согбенных под игом капитала. Везде я видел те же раны, вызывавшие у меня кровавые слезы, даже в отдаленнейших уголках Южной Африки, где, как мне казалось, уставший от болезней цивилизации человек может отдохнуть под сенью пальм и заняться изучением природы. Но даже и там, и еще яснее, чем где бы то ни было, я видел, как капитал высасывал кровь из несчастных рабов, словно вампир.

Затем я вернулся во Францию, где мне было суждено увидеть, как ужасно страдала моя семья. Это было последней каплей, переполнявшей чашу терпения. Устав вести такую горькую и подлую жизнь, я бросил бомбу в тех, кто в первую голову ответствен за социальные бедствия.

Меня упрекают, что эта бомба ранила многих. Позвольте мне, между прочим, заметить, что, не убивай и не громи буржуа во время революции, они, возможно, до сих пор пребывали под игом дворянства. С другой стороны, представьте всех убитых и раненных в Тонкине, Мадагаскаре и Дагомее, прибавьте сюда тысячи и миллионы несчастных, умирающих на фабриках, в шахтах и повсеместно, где крутятся мельничные жернова капитала. Еще добавьте умирающих от голода – причем с согласия наших депутатов. Как мало рядом с этим значат ваши упреки.

Верно, что одно не уничтожает другое, но не защищаемся ли мы, не отвечаем ли на наносимые нам сверху удары? Я прекрасно знаю, мне скажут, что для защиты притязаний народа мне следовало ограничиться словами. Но что вы хотите! Нужен громкий голос, чтобы глухие услышали. Слишком долго они отвечали на наши голоса заточением, веревкой, ружейными залпами. Не обольщайтесь, взрыв моей бомбы – это не только вопль мятежника Вайяна, но вопль всего отстаивающего свои права класса, который скоро от слов перейдет к делу. И не сомневайтесь, принимаемые законы не помогут. Идеи мыслителей не остановить, как в прошлом веке все правительственные силы не могли помешать Дидро и Вольтерам распространять в народе освободительные идеи, так все существующие правительственные силы не помешают Реклю, Дарвинам, Спенсерам, Ибсенам, Мирбо распространять идеи справедливости и свободы, которые уничтожат предрассудки, удерживающие массы в невежестве. И эти идеи, радостно встречаемые несчастными, будут расцветать бунтами, подобными моему, до того дня, когда исчезновение власти позволит всем людям свободно организовываться по собственному желанию, когда каждый сможет наслаждаться результатами своего труда и когда эти нравственные недуги, называемые предрассудками, исчезнут, позволив людям жить в гармонии, не желая ничего, как только изучать науки и любить своих ближних.

Господа, я заканчиваю и утверждаю, что общество, где наблюдается такое социальное неравенство, как у нас, где мы ежедневно видим самоубийства вследствие нищеты и голода и повсеместно процветающую проституцию, общество, в котором главные здания – казармы и тюрьмы, – такое общество необходимо как можно скорее преобразовать, ибо в противном случае ему в самом ближайшем будущем грозит исчезновение с лица земли. Слава тому, кто так или иначе служит этой цели. Именно эта идея привела меня к единоборству с правительством, но, поскольку в этом поединке я своего врага только ранил, теперь он нанесет мне ответный удар.

Господа, мне абсолютно все равно, к какому наказанию вы меня приговорите, ибо, глядя на вас глазами разума, я не могу не улыбаться, видя, как вы, затерянные в материи атомы, мыслящие лишь потому, что у вас есть удлинение спинного мозга, присваиваете себе право судить одного из своих сограждан.

Как мало значит ваше собрание и ваш приговор в истории человечества, и как мало история человечества значит в том несущемся в бесконечности вихре, которому суждено исчезнуть или, по крайней мере, преобразиться, чтобы заново начать ту же историю и тот же процесс, – вечная игра космических сил, постоянно возрождающихся и преобразующихся».

Кто посмеет сказать, что Вайян был невежественным, скверным человеком или сумасшедшим? Разве его ум не обладал поразительной ясностью и способностью анализировать? Неудивительно, что лучшие интеллигенты Франции высказались в его защиту и направили президенту Карно петицию с просьбой смягчить смертный приговор Вайяну.

Карно не пожелал слышать никаких просьб и требовал больше фунта мяса, он требовал жизни Вайяна, а затем произошло неизбежное. Президента Карно убили, а на ручке кинжала убийца многозначительно выгравировал

ВАЙЯН!

Санто Казерио был анархистом. Он мог бежать и спастись, но остался и встретил свою участь.

Мотивы убийства он изложил так просто, достойно и непосредственно, что невольно вспоминается трогательный отзыв о Казерио учительницы из его сельской школы Ады Негри, известной итальянской поэтессы, назвавшей его милым нежным растением, слишком тонким и чувствительным, чтобы вынести жестокости этого мира.

«Господа присяжные, я не собираюсь защищаться, но хочу только объяснить свой поступок.

С ранней юности я начал понимать, что современное общество организовано скверно, настолько скверно, что каждый день многие несчастные мужчины кончают жизнь самоубийством, оставляя женщин и детей в ужасающе бедственном положении. Тысячи рабочих ищут и не могут найти работу. Бедные семьи просят еды и дрожат от холода, они страдают от величайших лишений, малыши просят у несчастных матерей еды, а матери не могут им ничего дать, потому что у них ничего нет. Те немногие из вещей, что были в доме, уже проданы или заложены.

Все, что им остается, – это просить милостыню, их часто арестовывают как бродяг.

Я уехал из родной деревни, потому что меня часто доводило до слез зрелище маленьких девочек восьми или десяти лет, вынужденных работать по пятнадцать часов в день за ничтожную плату в двадцать сантимов. Молодые женщины восемнадцати – двадцати лет также работают по пятнадцать часов в день за смехотворное вознаграждение. И это происходит не только с крестьянами моей деревни, но и со всеми рабочими, которые целый день проливают пот за кусок хлеба, а их труд в изобилии производит богатство. Рабочие вынуждены жить в самых жалких условиях, их пища состоит из маленького кусочка хлеба, нескольких ложек риса и воды, поэтому к тому времени, когда им исполняется тридцать или сорок лет, они истощаются и отправляются умирать в больницы. Кроме того, вследствие плохого питания и переутомления этих несчастных сотнями пожирает пеллагра – болезнь, которая в моей стране, по словам врачей, поражает тех, кто плохо питается, тяжело трудится и живет в лишениях.

Я заметил, что очень много людей голодает и много детей страдает, а хлеба и одежды в городах предостаточно. Я видел много больших магазинов, полных одежды и шерстяных вещей, а также я видел склады, полные пшеницы и кукурузы, которой можно было бы накормить нуждающихся. А с другой стороны, я видел тысячи людей, которые не работают, ничего не производят и живут чужим трудом, тратят каждый день тысячи франков на развлечения, развращают дочерей рабочих, владеют жилищами по сорок или пятьдесят комнат, двадцатью или тридцатью лошадьми, множеством слуг – словом, всеми радостями жизни.

Я верил в Бога, но, когда увидел такое огромное неравенство между людьми, я понял, что не Бог создал человека, а человек – Бога. И понял, что те, кто хочет сохранить собственность, заинтересованы в пропаганде рая и ада и в том, чтобы народ продолжал коснеть в невежестве.

Недавно Вайян бросил бомбу в зале Национального собрания Франции, протестуя против существующей социальной системы. Он никого не убил, только ранил несколько человек. Но буржуазное правосудие приговорило его к смерти. Не удовлетворившись осуждением виновного, буржуа принялись преследовать анархистов и арестовывать не только тех, кто знал Вайяна, но даже тех, кто присутствовал на любой анархистской лекции.

Правительство не заботилось об их женах и детях и не подумало о том, что страдают не только заключенные в тюрьму, но и их семьи, в которых маленькие дети просили хлеба. Буржуазная юстиция не считала нужным позаботиться об этих невинных созданиях, которые еще не знают, что такое общество. Не их вина, что их отцов посадили в тюрьму, они просто хотят хлеба.

Правительство продолжало обыскивать частные дома, вскрывать личные письма, запрещать лекции и митинги и вообще начало против нас самые ужасные репрессии. Даже сегодня сотни анархистов находятся под арестом за газетную статью или публичное высказывание своих взглядов.

Господа присяжные! Вы – представители буржуазного общества, и, если вы хотите моей головы, берите ее, но не воображайте, что этим вы остановите анархическую пропаганду. Берегитесь, ибо люди пожинают то, что они сеют».

В 1896 году во время религиозной процессии в Барселоне была брошена бомба. Тотчас арестовали 300 мужчин и женщин. Некоторые из них были анархисты, но большинство члены профессиональных союзов и социалисты. Всех их бросили в ужасную тюрьму Монжуик и подвергли самым невероятным пыткам. После того как многие из них были убиты или сошли с ума, либеральная пресса Европы подняла шум, и в результате несколько человек освободили.

Главным виновником этого возрождения инквизиции был премьер-министр Испании Кановас дель Кастильо. Это он приказал пытать несчастных – им жгли тела, дробили кости, вырезали языки и т. д. Кановас освоил жестокое ремесло еще в период правления на Кубе и был совершенно глух к просьбам и протестам пробудившегося сознания цивилизованного мира.

В 1897 году Кановаса дель Кастильо убил молодой итальянец Анджолилло. На родине он был редактором газеты, и его смелые статьи скоро привлекли внимание властей. Начались преследования, и Анджолилло уехал из Италии в Испанию, потом во Францию и Бельгию и, в конце концов, осел в Англии. Устроился на работу наборщиком и сразу подружился со всеми коллегами. Один из них описал Анджолилло так: «Он походил на журналиста, а не на ученика Гуттенберга. Кроме того, нежные руки выдавали, что он не из пролетариев. Он был типичнейший жизнерадостный южанин – красивое открытое лицо, мягкие темные волосы, пронзительный взгляд. Анджолилло говорил по-итальянски, по-испански и по-французски, но не по-английски, а моего скромного французского не хватало для продолжительных бесед. Но постепенно Анджолилло начал немного осваивать английский, учился он быстро, играючи, и вскоре стал очень популярен среди товарищей-наборщиков. Отличными и одновременно скромными манерами и внимательным отношением к коллегам он завоевал симпатии всех парней».

Анджолилло скоро ознакомился с английской прессой. Он прочел о волне всеобщей симпатии к беспомощным жертвам тюрьмы Монжуик. На Трафальгарской площади он своими глазами увидел последствия ужасных пыток, когда несколько испанцев, вырвавшихся из когтей Кановаса дель Кастильо, приехали в Англию искать себе убежища. Здесь на большом митинге они расстегнули рубашки и показали ужасные шрамы от ожогов. Впечатление Анджолилло от увиденного превзошло всякие теории, – оно было сильнее слов, сильнее аргументов, сильнее его самого.

Синьор Антонио Кановас дель Кастильо, премьер-министр Испании, жил в Санта-Агеда. Как принято в таких случаях, до его высокой особы не допускали ни одного иностранца. Тем не менее для элегантного, с иголочки одетого итальянца, представителя, как полагали, одной важной газеты, сделали исключение. Этим элегантным господином был Анджолилло.

Сеньор Кановас, собираясь уходить из дома, вышел на веранду. Неожиданно перед ним появился Анджолилло. Грянул выстрел, и Кановас упал замертво.

На помощь прибежала жена премьер-министра. «Убийца, убийца!» – закричала она, указывая на Анджолилло. Тот поклонился и сказал: «Простите, мадам. Я уважаю вас как женщину, но мне жаль, что вы были женой этого человека».

Анджолилло спокойно встретил смерть – ужасную смерть для человека, чья душа оставалась душой ребенка.

Он был удавлен гарротой – специальным железным ошейником. Его тело лежало под лучами солнца до наступления вечера. Приходили люди, в страхе и ужасе тыкали на него пальцем и говорили: «Посмотрите, беспощадный убийца».

Как глупо и жестоко невежество! Оно никогда не понимает и вечно осуждает.

Замечательную параллель делу Анджолилло мы находим в акте Гаэтано Бреши, чье покушение на итальянского короля Умберто прославило американский город Патерсон.

Бреши приехал в эту страну, в эту страну возможностей, где нужно лишь попытаться добиться финансового успеха. Да, он тоже постарается добиться успеха. Он будет работать усердно и добросовестно. Работа его не пугала, лишь бы только она помогала ему обрести независимость, зрелость, самоуважение.

Итак, полный надежд и энтузиазма, он поселился в Патерсоне, штат Нью-Джерси, и нашел там прибыльную работу за шесть долларов в неделю на одной из ткацких фабрик города. Для Италии шесть долларов в неделю, без сомнения, целое состояние, однако в новой стране их недостаточно, чтобы расправить грудь. Он любил свой маленький дом. Он был хорошим мужем и преданным отцом своей маленькой Бьянке, которую обожал. Он упорно трудился несколько лет. Из своих шести долларов в неделю ему действительно удалось сэкономить сто долларов.

У Бреши был идеал. Благодаря ему в Патерсоне выходила анархистская газета, La Questione Sociale; знаю, идеал для рабочего – это глупо.

Каждую неделю, несмотря на усталость от работы, он помогал газете встать на ноги. Помогал до поздней ночи, а когда маленький первопроходец исчерпал все ресурсы и товарищи Бреши были в отчаянии, он принес радость и надежду, сто долларов, все свои сбережения за многие годы. Это удержало газету на плаву.

На его родине люди голодали. Урожаи были плохие, и крестьяне оказались на грани голодной смерти. Они обратились к своему доброму королю Умберто, он поможет. И он помог. Жены крестьян пошли во дворец короля, молча неся на руках своих истощенных младенцев. Конечно, это тронет его. А потом солдаты открыли огонь и убили этих несчастных дураков.

Бреши, работавший на ткацкой фабрике в Патерсоне, прочитал об ужасной бойне. Перед его мысленным взором предстали беззащитные женщины и невинные младенцы его родины, убитые прямо перед домом доброго короля. Его душа содрогнулась в ужасе. Ночью ему слышались стоны раненых. Некоторые, возможно, были его товарищами, его родственниками. Зачем, зачем эти гнусные убийства?

Небольшое собрание итальянской анархической группы в Патерсоне едва не закончилось дракой. Бреши потребовал назад свои сто долларов. Товарищи просили его, умоляли дать им время. Если они вернут ему деньги, газета погибнет. Бреши не желал ничего слышать и настаивал на возвращении денег.

Как жестоко и глупо невежество. Бреши получил деньги, но потерял репутацию, доверие товарищей. Им больше не по пути с тем, чья жадность превосходила его идеалы.

29 июля 1900 года король Умберто был застрелен в Монце. Жизни доброго короля лишил молодой итальянский ткач из Патерсона Гаэтано Бреши.

Патерсон наводнила полиция, всех, кто был известен как анархисты, преследовали и травили, а поступок Бреши приписывался учению анархизма. Как будто учение анархизма в самой экстремистской форме могло сравниться с силой воздействия тех убитых женщин и младенцев, которые пришли за помощью к королю. Как будто любое сказанное слово, даже самое красноречивое, способно обжечь человеческую душу таким же белым пламенем, как кровь жизни, капля за каплей струящаяся из этих умирающих тел. Обычного человека редко тронешь и словом, и делом, а тем, для кого общественное братство – это величайшая живая сила, не нужны призывы реагировать – как железу на магнит – на преступления и ужасы общества.

Если социальная теория – сильный фактор, побуждающий к актам политического насилия, как объяснить недавние вспышки насилия в Индии, где анархизм едва зародился? Больше чем любая другая старая философия, индуистские учения превозносят пассивное сопротивление, покорность потоку жизни, нирвану как высший духовный идеал. Тем не менее социальные волнения в Индии растут с каждым днем и лишь недавно привели к акту политического насилия – убийству сэра Керзона Уилли индусом Маданом Лалом Дхингрой.

Если такое явление может иметь место в стране, социально и индивидуально пронизанной веками духом пассивности, то можно ли сомневаться в огромном, революционизирующем воздействии на человеческий характер великих социальных пороков? Можно ли сомневаться в логике, справедливости этих слов: «Репрессии, тирания и неизбирательное наказание невинных людей были лозунгами правительства чужеземного владычества в Индии с тех пор, как мы начали коммерческий бойкот английских товаров. Насильственные методы британцев сейчас очень заметны в Индии. Они думают, что силой меча они подавят Индию! Именно это высокомерие привело к появлению бомбистов, и чем больше они будут тиранить беспомощный и безоружный народ, тем больше будет расти терроризм. Мы можем осуждать терроризм как диковинный и чуждый нашей культуре, но он неизбежен до тех пор, пока продолжается эта тирания, ибо виноваты в этом не террористы, а тираны. Это единственная возможность для беспомощных и безоружных людей, доведенных до отчаяния. С их стороны это отнюдь не преступление. Преступление лежит на тиране»[5].

Даже консервативные ученые начинают понимать, что наследственность – не единственный фактор, формирующий человеческий характер. Климат, пища, род занятий, более того, при изучении человеческой психологии необходимо учитывать цвет, свет и звук.

Если это так, то насколько правильнее будет утверждение, что большие социальные злоупотребления будут и должны по-разному влиять на разные умы и темпераменты. И насколько ошибочно стереотипное представление о том, что учения анархизма или некоторые представители этих учений несут ответственность за акты политического насилия.

Анархизм больше любой другой социальной теории ставит человеческую жизнь выше вещей. Все анархисты согласны с Толстым в этой фундаментальной истине: если производство какого-либо товара требует жертвы человеческой жизнью, то общество должно обойтись без этого товара, но оно не может обойтись без этой жизни. Это, однако, никоим образом не указывает на то, что анархизм учит подчинению. Для анархизма это невозможно, поскольку он знает, что все страдания, все несчастья, все беды проистекают из зла подчинения.

Разве не сказал один американский отец-основатель много лет назад, что сопротивление тирании есть послушание Богу? И он даже не был анархистом. Можно было бы сказать, что сопротивление тирании есть высший идеал человека. Пока существует тирания, в какой бы форме она ни была, глубочайшее стремление человека должно сопротивляться ей так же неизбежно, как человек не может не дышать.

По сравнению с массовым насилием капитала и правительства акты политического насилия – капля в море. То, что сопротивляются столь немногие, самое убедительное доказательство того, насколько ужасным должен быть конфликт между их душами и невыносимыми социальными несправедливостями.

Натянутые, словно скрипичная струна, они плачут и стонут о жизни, такие безжалостные, такие жестокие, такие ужасно бесчеловечные. В отчаянный момент струна рвется. Нечуткие уши не слышат ничего, кроме диссонанса. Но те, кто чувствует мучительный крик, понимают его гармонию, они слышат в нем исполнение самого убедительного момента человеческой природы.

Такова психология политического насилия.

Тюрьмы – преступление и социальный провал

В 1849 году Федор Достоевский написал на стене своей тюремной камеры рассказ «Поп и черт»:

«– Здравствуй, толстый поп, – сказал черт попу. – Зачем ты врал этим бедным одураченным людям? О каких адовых муках ты им говорил? Ты не знаешь, что они уже на земле испытывают адовы муки? Ты не знаешь, что и ты сам и земные власти – мои представители на земле? Это ты заставляешь их здесь терпеть адовы муки, которыми грозишь им на том свете. Ты об этом не знал? Тогда пойдем со мной!

Черт схватил попа за шкирку, высоко поднял и принес на литейный завод. Там поп увидел, как взад и вперед сновали рабочие и трудились в ужасающей жаре. Очень скоро тяжелый спертый воздух и жар подействовали на попа. Со слезами на глазах он стал умолять черта:

– Забери меня отсюда! Пусти! Дай мне выйти из этого ада.

– Эй, приятель! Мне надо показать тебе еще много других мест.

Черт снова схватил попа и потащил в помещичье именье. Здесь поп увидел молотивших хлеб крестьян. Пыль и жар были невыносимы. Надсмотрщик ходил с кнутом и нещадно бил всякого, кто падал на землю от усталости и голода.

Дальше черт показал попу жалкие избы, где жили крестьяне со своими семьями, – грязные, холодные, дымные, смрадные норы. Черт ухмыльнулся и указал на царящие вокруг нищету и страдания.

– Что, мало? – спросил он. Казалось, даже ему, черту, жаль этих несчастных.

Благочестивый слуга Всевышнего не мог этого вынести, воздел руки к небу и взмолился:

– Отпусти меня. Да, да, это ад на земле!

– Ага, видишь! А ты говоришь им о другом аде. Ты терзаешь их духовно, терзаешь до смерти, когда они почти уже умерли физически. Пойдем, я покажу тебе еще один ад, – еще один, самый ужасный ад!

Он привел его в тюрьму и показал каземат с душным спертым воздухом, где на полу валялись больные, ослабшие, потерявшие всякую энергию тени людей, покрытые паразитами, пожиравшими их несчастные, голые, исхудалые тела.

– Снимай шелковую рясу, – сказал черт попу, – надевай на ноги тяжелые цепи, что носят эти несчастные, ложись на холодный, грязный пол, – и расскажи им об аде, который ожидает их в будущем.

– Нет, нет, – сказал поп, – я не могу представить себе ничего хуже этого. Умоляю тебя, забери меня отсюда.

– Да, это ад. Хуже этого ада ничего быть не может. Ты этого не знал? Не знал, что эти мужчины и женщины, которых ты пугал картиной будущего ада, уже пребывают в аду, еще до своей смерти?»

Рассказ написан в темной России на стене одной из самых ужасных тюрем. Но кто может отрицать, что то же самое в равной степени относится и к настоящему времени, и к американским тюрьмам?

Со всеми нашими хвалеными реформами, нашими великими социальными изменениями и нашими далекоидущими открытиями людей продолжают отправлять в худший из адов, где их оскорбляют, унижают и мучают, чтобы общество могло быть «защищено» от фантомов, которое само и породило.

Тюрьма – защита общества? Какому чудовищному уму пришла такая идея? С таким же успехом можно сказать, что широкое распространение инфекции может способствовать здоровью.

После восемнадцати месяцев ужаса в английской тюрьме Оскар Уайльд подарил миру свой великий шедевр «Баллада Рэдингской тюрьмы»:

Ведь подлость, как гнилой сорняк,

В тюрьме пышней цветет,

А добродетель – коль была —

И чахнет, и гниет,

Здесь Безысходность – зоркий Страж

У Мук тугих ворот[6].

Общество продлевает существование этой отравленной почвы, не понимая, что из нее не может вырасти ничего, кроме самых ядовитых плодов.

Сегодня мы тратим 3 500 000 долларов в день, 1 000 095 000 долларов в год на содержание тюремных учреждений, и это в демократической стране, – сумма, почти равная совокупному производству пшеницы, оцениваемому в 750 000 000 долларов, и добыче угля, оцениваемому в 350 000 000 долларов США. Профессор Бушнелл из Вашингтона, округ Колумбия, оценивает стоимость тюрем в 6 000 000 000 долларов в год, а доктор Дж. Фрэнк Лидстон, выдающийся американский писатель о преступлениях, называет разумную цифру в 5 000 000 000 долларов в год. Такие неслыханные расходы ради содержания огромных армий людей в клетках, как диких зверей![7]

И тем не менее преступность растет. Так, мы узнаем, что сегодня в Америке на каждый миллион населения приходится в четыре с половиной раза больше преступлений, чем двадцать лет назад.

Самое ужасное в том, что наше национальное преступление – это убийство, а не грабеж, растрата или изнасилование, как на Юге. Лондон в пять раз больше Чикаго, однако в последнем городе ежегодно совершается сто восемнадцать убийств, а в Лондоне – только двадцать. Чикаго также не лидер по преступности, он только седьмой в списке, который возглавляют четыре южных города, а также Сан-Франциско и Лос-Анджелес. Ввиду такого ужасного положения дел кажется смешным болтать о защите, которую общество получает от своих тюрем.

Дюжинный ум медленно постигает истину, но, когда наиболее тщательно организованное, централизованное учреждение, щедро содержащееся за общенациональный счет, доказывает полную общественную несостоятельность, самые тупые должны начать сомневаться в его праве на существование. Прошли те времена, когда мы могли довольствоваться нашей социальной тканью только потому, что она «предопределена божественным правом» или величием закона.

Широкие тюремные расследования, агитация и просвещение последних лет убедительно доказывают, что люди учатся копаться в самом дне общества, вплоть до причин страшного несоответствия между общественной и личной жизнью.

Почему же тогда тюрьмы – общественное преступление и провал? Чтобы ответить на этот жизненно важный вопрос, нам надлежит разобраться в природе и причине преступлений, в методах, применяемых для борьбы с ними, и последствиях, которые эти методы производят ради избавления общества от проклятия и ужаса преступлений.

Прежде всего, о природе преступлений.

Хэвлок Эллис делит преступления на четыре разряда: политические, по страсти, по невменяемости и по случайности. Он говорит, что политический преступник – жертва попытки более или менее деспотического правительства сохранить собственную власть. Он не обязательно виновен в антиобщественном правонарушении, он просто пытается свергнуть определенный политический порядок, который сам по себе может быть антиобщественным. Эта истина признана во всем мире, за исключением Америки, где до сих пор господствует глупое представление о том, что при демократии нет места политическим преступникам. И все же Джон Браун был политическим преступником, как и чикагские анархисты и любой стачечник. Следовательно, говорит Хэвлок Эллис, политический преступник нашего времени или места может оказаться героем, мучеником, святым другой эпохи. Лом-брозо называет политического преступника истинным предвестником движения человечества вперед.

«Преступник по страсти – это обычно человек из благополучной семьи и честной жизни, под давлением какого-то великого незаслуженного зла сам восстановил в отношении себя справедливость»[8].

Мистер Хью К. Уир в «Угрозе полиции» приводит дело Джима Флаэрти, преступника по страсти, который вместо спасения обществом превратился в пьяницу и рецидивиста, разоренного и нищего, и в результате пострадала семья.

Более жалкий тип – Арчи, жертва из романа Бренда Уитлока «Нарушение равновесия», величайшего американского разоблачения процесса зарождения преступности. Арчи даже больше, чем Флаэрти, доведен до преступления и смерти жестокой бесчеловечностью окружения и беспринципным преследованием правоохранительной машины. Арчи и Флаэрти – лишь два примера из многих тысяч, демонстрирующие, как юридические аспекты преступности и методы борьбы с ней способствуют возникновению болезни, подрывающей всю нашу социальную жизнь.

«Преступник по невменяемости на самом деле может считаться преступником не больше, чем ребенок, поскольку он находится в том же состоянии, что и младенец или животное»[9].

Закон уже признает это, но только в редких случаях самого вопиющего характера или когда благосостояние обвиняемого позволяет ему воспользоваться роскошью преступления по невменяемости. Стало довольно модно быть жертвой паранойи. Но в целом «самодержавие закона» по-прежнему продолжает со всей суровостью своей власти наказывать невменяемых преступников. Так, мистер Эллис цитирует статистику доктора Рихтера, показывающую, что в Германии сто шесть сумасшедших из ста сорока четырех невменяемых преступников были приговорены к суровому наказанию.

Случайные преступники «представляют, безусловно, самый большой класс наших заключенных, а следовательно, представляют наибольшую угрозу общественному благополучию». Какая причина заставляет огромную армию представителей человеческого рода совершать преступления, предпочитая отвратительную жизнь в тюремных стенах жизни на воле? Конечно, эта причина должна быть железным хозяином, который не оставляет своим жертвам пути к бегству, ибо самый развращенный человек любит свободу.

Эта страшная сила обусловлена нашим жестоким социальным и экономическим устройством. Я не думаю отрицать порождающие преступность биологические, физиологические или психологические факторы, но едва ли найдется продвинутый криминалист, который не признал бы, что социальные и экономические воздействия – это самые безжалостные, самые ядовитые микробы преступности. Допустим даже, что существуют врожденные преступные наклонности, тем не менее верно, что эти наклонности находят богатую пищу в нашем социальном окружении.

Существует тесная связь, утверждает Хэвлок Эллис, между преступлениями против личности и ценами на алкоголь, между преступлениями против собственности и ценами на пшеницу. Он цитирует Кетле и Лакассана, первый из них рассматривал общество как готовящее преступление, а преступника как инструмент, его совершающий. Второй считает, что «среда культивирования преступности – социальная среда, а преступник – это микроб, элемент, обретающий значимость только тогда, когда находит среду, позволяющую ему дойти до кондиции, в каждом обществе есть преступники, которых оно заслуживает»[10]. Самый «благополучный» индустриальный период лишает рабочего возможности зарабатывать достаточно, чтобы поддерживать здоровье и бодрость. А поскольку благополучие – состояние в лучшем случае воображаемое, то к сонму безработных постоянно добавляются тысячи людей. Эта огромная армия бродит с востока на запад, с юга на север в поисках работы или еды, и все, что они находят, – это работный дом или трущобы. Те, у кого осталась искра самоуважения, предпочитают открытое неповиновение, предпочитают преступление изнуряющему, униженному положению бедности.

По оценке Эдварда Карпентера, пять шестых уголовных преступлений состоят в том или ином нарушении прав собственности, но это слишком заниженная цифра. Тщательное расследование покажет, что девять преступлений из десяти прямо или косвенно связаны с нашими экономическими и социальными беззакониями, с нашей системой безжалостной эксплуатации и грабежа. Нет такого глупого преступника, который не признал бы этот ужасный факт, хотя и не смог бы объяснить его.

Сборник криминальной философии, составленный Хэвлоком Эллисом, Ломброзо и другими выдающимися людьми, показывает, что преступник слишком остро чувствует, что именно общество толкает его на преступление. Один миланский вор сказал Ломброзо: «Я не граблю, я просто беру у богатых лишнее, кроме того, разве адвокаты и торговцы не грабят?» Убийца писал: «Зная, что три четверти общественных добродетелей – это трусливые пороки, я подумал, что открытое нападение на богатого человека будет честнее осмотрительного сочетания мошеннических действий». Другой написал: «Меня посадили за кражу полудюжины яиц. Министры, ворующие миллионы, получают почести. Бедная Италия!» Образованный каторжник сказал мистеру Дэвитту: «Законы общества созданы для того, чтобы сохранить власть за богатыми, тем самым лишив большую часть человечества его прав и возможностей. Почему они должны наказывать меня за то, что я брал примерно такими же средствами у тех, кто взял больше, чем имел право?» Тот же человек добавил: «Религия лишает душу независимости, патриотизм – это глупое преклонение перед миром, ради которого благополучие и покой жителей принесены в жертву теми, кто на этом наживался, в то время как законы страны, сдерживая естественные желания, вели войну с явным духом закона наших существ. По сравнению с этим, – заключил он, – воровство – это благородное занятие»[11].

Воистину, в этих словах куда больше мудрости и правды, чем во всех юридических и моральных книгах общества.

Если микробы преступности – это экономические, политические, моральные и физические факторы, как общество противостоит ситуации?

Методы борьбы с преступностью, несомненно, претерпели ряд изменений, но главным образом в теоретическом смысле. На практике общество сохранило первобытный мотив в отношениях с преступником, то есть месть. Оно также усвоило теологическую идею, а именно наказание, в то время как законные и «цивилизованные» методы заключаются в сдерживании или терроре и реформах. Вскоре мы увидим, что все четыре способа полностью провалились и сегодня мы не ближе к решению, чем в темные века.

Естественный импульс первобытного человека нанести ответный удар, отомстить за обиду устарел. Вместо этого цивилизованный человек, лишенный мужества и отваги, возложил на организованную машину обязанность отомстить за свои обиды, глупо полагая, что государство имеет право вершить то, на что у него больше нет ни мужества, ни последовательности. «Верховенство закона» – вещь разумная, оно не опустится от примитивных инстинктов. Его миссия носит «более высокий» характер. Правда, оно до сих пор пронизано теологическим беспорядком, который провозглашает наказание средством очищения, или опосредованным искуплением греха. Однако юридически и социально закон предусматривает наказание не только как причинение боли преступнику, но и как устрашающее воздействие на других.

Какова же реальная основа наказания? Представление о свободе воли, представление о том, что человек всегда свободный деятель добра или зла, если он выбирает последнее, его нужно заставить заплатить цену. Хотя эта теория давно опровергнута и выброшена на свалку, она продолжает ежедневно применяться всей государственной машиной, превращая ее в самого жестокого и беспощадного мучителя человеческой жизни. Единственной причиной ее сохранения остается еще более жестокое представление о том, что чем шире распространяется страх наказания, тем надежнее его превентивный эффект.

Общество применяет самые радикальные методы борьбы с социальным обидчиком. Почему они не сдерживают? Хотя в Америке предполагается, что человек считается невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана, правовые институты, полиция продолжают насаждать террор, производя неизбирательные аресты, избивая руками, ногами и дубинками, запугивая людей, применяя варварские допросы с пристрастием, держа несчастных жертв в удушливых и грязных полицейских участках под присмотром еще грязнее ругающихся охранников. Тем не менее преступления быстро множатся, и общество за это платит. С другой стороны, ни для кого не секрет, что, когда несчастный гражданин отдан на полную «милость» закона и ради безопасности запрятан в худшем из адов, начинается его настоящая голгофа. Лишенный прав человека, низведенный до простого автомата без воли и чувств, полностью зависящий от милости жестоких смотрителей, он ежедневно подвергается процессу дегуманизации, по сравнению с которым месть дикаря была бы детской игрой.

В Соединенных Штатах нет ни одного пенитенциарного учреждения или исправительного учреждения, где людей не пытали бы, «чтобы сделать их лучше», деревянной или резиновой дубинкой, смирительной рубашкой, ледяной водой, электротоком, одиночным заключением и голодом. В этих учреждениях воля заключенного сломлена, душа унижена, дух подавлен мертвенным однообразием и рутиной тюремной жизни. В Огайо, Иллинойсе, Пенсильвании, Миссури и на Юге эти ужасы стали настолько вопиющими, что дошли до внешнего мира, в то время как в большинстве других тюрем по-прежнему преобладают те же христианские методы. Но тюремные стены редко пропускают мучительные крики жертв – тюремные стены толсты, они приглушают звук. Общество могло бы с большей безопасностью отменить сразу все тюрьмы, чем надеяться на защиту от этих камер ужасов XX века.

Год за годом врата адской тюрьмы возвращают в мир исхудавшую, уродливую, безвольную, потерпевшую крушение человеческую команду с каиновой печатью на лбу, разбитыми надеждами, извращенными естественными наклонностями. Не встречая на воле ничего, кроме голода и бесчеловечности, эти жертвы вскоре снова погружаются в преступный мир как единственную возможность существования. Нет ничего необычного встретить мужчин и женщин, которые провели половину жизни – нет, почти все свое существование – в тюрьме. Я знаю женщину на острове Блэкуэлл, которая входила и выходила тридцать восемь раз, а от друга я узнаю, что семнадцатилетний мальчик, о котором он заботился в тюрьме Питтсбурга, никогда не знал, что такое свобода. Жизненный путь этого мальчика шел из исправительного учреждения в тюрьму, пока, сломленный телом, он не умер, пав жертвой социальной мести. Этот личный опыт подтверждается обширными данными, дающими неопровержимые доказательства полной бесполезности тюрем как средства сдерживания или исправления.

Некоторые действующие из лучших побуждений люди работают сейчас над новым направлением в тюремном деле, которое предполагает воссоздание, возрождение человека, предоставление ему возможности снова стать членом общества. Как ни похвально это стремление, боюсь, что не следует возлагать надежды на новое вино, налитое в старые меха. Только полная перестройка общества избавит человечество от язвы преступности. Все же если пока допустить паллиативы, можно пытаться улучшать наши тюремные заведения. Но прежде всего необходимо возродить общественную совесть, которая находится в жалком состоянии. Общество должно пробудиться, сознать, что преступление есть лишь вопрос степени, что мы все носим в себе зародыши преступления в большей или меньшей степени в зависимости от нашей умственной, физической и общественной ситуации, отдельный преступник – только отражение тенденций всего общества.

Когда пробудится общественная совесть, то люди, вероятно, откажутся от «чести» быть борзой закона. Человек перестанет преследовать, презирать преступника или не доверять ему и даст ему возможность жить и дышать среди своих друзей. Учреждения, конечно, не сразу поддадутся новому течению, – они холодны, непроницаемы и жестоки, однако, наверное, будет возможно избавить тюремные жертвы от жестокостей начальства, стражи и надсмотрщиков. Общественное мнение – могучее оружие, и тюремщики его боятся. Их можно научить быть хоть немного вежливее, – в особенности когда они поймут, что от этого будет зависеть вся их служба.

Но самый важный шаг – это требование для заключенного права на работу в тюрьме с некоторой денежной компенсацией, которая позволила бы ему немного отложить на день своего освобождения, начало новой жизни.

Почти смешно надеяться на многое от нынешнего общества, когда мы видим, что трудящиеся, сами наемные рабы, возражают против труда заключенных. Я не буду вдаваться в жестокость этого возражения, а просто рассмотрю его неосуществимость. Начнем с того, что оппозиция, до сегодняшнего дня развернутая организованным трудом, была направлена против ветряных мельниц. Заключенные работали всегда, их эксплуататор – исключительно государство, даже если грабителем организованной рабочей силы выступает индивидуальный работодатель. Штаты либо назначили осужденных работать на правительство, либо отдавали их труд на откуп частным лицам. Последний план реализуют двадцать девять штатов. Федеральное правительство и семнадцать штатов, как и ведущие страны Европы, от него отказались, поскольку это приводит к ужасному переутомлению и жестокому обращению с заключенными, а также к бесконечному мошенничеству.

Род-Айленд, штат, в котором правит Олдрич, представляет собой, пожалуй, наихудший пример. По пятилетнему контракту от 7 июля 1906 года, с возможной пролонгацией еще на пять лет по желанию частных подрядчиков, труд заключенных тюрьмы Род-Айленда и тюрьмы округа Провиденс продается компании «Релаенс-Стерлинг мануфэкчуринг» за ничтожную сумму менее 25 центов в день на человека. В действительности эта компания представляет собой гигантский трест тюремного труда, поскольку она также предоставляет во временное пользование труд заключенных из исправительных учреждений Коннектикута, Мичигана, Индианы, Небраски и Южной Дакоты, а также исправительных учреждений Нью-Джерси, Индианы, Иллинойса и Висконсина, всего одиннадцати учреждений.

«О чудовищности взяточничества по контракту в Род-Айленде можно судить по тому факту, что эта же компания в Небраске платит за труд заключенного 62½ цента в день, а Теннесси, например, от „Грэй-Дадли хардвэр компани“ получает за труд заключенного 1,10 доллара в день. Штат Миссури получает 70 центов в день от компании „Стар Дженерал мануфэкчуринг“. Западная Вирджиния от компании „Крафт мануфэкчуринг“ – 65 центов в день, а Мэриленд от производителя рубашек „Оппенгейм, Оберндорф энд компани“ – 55 центов в день. Сама разница в ценах указывает на огромное взяточничество. Например, компания „Релаенс-Стерлинг мануфэкчуринг“ производит рубашки, стоимость бесплатной рабочей силы составляет не менее 1,20 доллара за дюжину, в то время как она платит Род-Айленду 30 центов за дюжину. Кроме того, государство не взимает с этого треста арендную плату за использование огромной фабрики, ничего не взимает за электроэнергию, тепло, свет или даже канализацию и никаких налогов. Какая взятка!»[12]

По оценкам, в этой стране тюремным трудом ежегодно производится рубашек и комбинезонов для рабочих на сумму свыше 12 миллионов долларов. Это женская индустрия, и первой возникает мысль в том, что таким образом вытесняется огромное количество свободного женского труда. Вторая мысль состоит в том, что мужчины-осужденные, которые должны учиться профессиям, которые дадут им некоторый шанс на экономическую независимость после освобождения, заняты на этой работе, где они не могут заработать доллар. Это тем более серьезно, если принять во внимание, что большая часть этой работы выполняется в исправительных учреждениях, которые так громко заявляют, что обучают своих обитателей тому, чтобы они стали полезными гражданами.

Третье и самое важное соображение заключается в том, что огромные барыши, извлекаемые таким образом из труда заключенных, служат для подрядчиков постоянным стимулом требовать от своих несчастных жертв выполнения совершенно непосильных им задач и жестоко наказывать их, когда их работа не соответствует предъявляемым чрезмерным требованиям.

Еще о принуждении осужденных к работам, на которых они не могут надеяться заработать на жизнь после освобождения. Индиана, например, штат, изрядно потратившийся на то, чтобы оказаться в первых рядах современных усовершенствований пенитенциарной системы. Между тем, согласно составленному в 1908 году отчету, в учебном заведении ее «исправительного учреждения» 135 человек занимались изготовлением цепей, 207 – рубашек и 255 – литейным делом, в общей сложности 597 человек тремя профессиями. Но в этом так называемом исправительном учреждении заключенным предоставляли обучение 59 профессиям, 39 из которых были связаны с крестьянским трудом. Индиана, как и другие штаты, утверждает, что обучает заключенных своего исправительного учреждения специальностям, которыми они смогут зарабатывать на жизнь после освобождения. На самом деле она заставляет их делать цепи, рубашки и метлы, последние для нужд компании «Луисвилл фэнси гросери». Изготовление метел – это ремесло, в значительной степени монополизированное слепыми, шитьем рубашек занимаются женщины, а в штате есть только одна вольнонаемная цепная фабрика, и освобожденному заключенному надеяться получить на ней работу не приходится. Все это жестокий фарс.

И если штаты могут стать серьезным инструментом грабительского извлечения из своих беспомощных жертв таких огромных прибылей, то не пора ли организованному труду прекратить праздный вой и настоять на достойном вознаграждении для заключенного, как требуют рабочие организации для себя? Так рабочие убили бы микроб, делающий из заключенного врага интересам труда. Я уже говорила в другом месте, что тысячи заключенных, недостаточно квалифицированных и без профессии, без средств к существованию, ежегодно возвращаются в общество. Эти мужчины и женщины должны жить, ведь даже у бывшего заключенного есть потребности. Тюремная жизнь сделала их антиобщественными существами, а плотно закрытые двери, встречающие их после освобождения, вряд ли уменьшат их озлобленность. Неизбежный результат состоит в том, что они образуют благоприятное ядро, из которого вербуются соглашатели, штрейкбрехеры, сыщики и полицейские, готовые исполнить любые приказы хозяина. Так организованный труд своим глупым противодействием работе в тюрьме наносит ущерб своим собственным целям. Это помогает создавать ядовитые пары, которые душат все попытки улучшения экономики. Если рабочий хочет избежать этих последствий, он должен настаивать на праве заключенного на работу, встречать его по-братски, брать в свою организацию и с его помощью восставать против системы, перемалывающей их обоих.

Наконец, что не менее важно, это растущее осознание варварства и неадекватности окончательного приговора. Те, кто верит в перемены и искренне стремится к ним, быстро приходят к выводу, что человеку нужно дать возможность творить добро. И как ему это сделать, если впереди десять, пятнадцать или двадцать лет тюрьмы? Надежда на свободу и возможности – единственный стимул к жизни, особенно к жизни заключенного. Общество так долго грешило против него – оно должно, по крайней мере, дать ему это. Я не очень верю в то, что это произойдет или что какие-либо реальные изменения в этом направлении могут произойти до тех пор, пока условия, порождающие как заключенного, так и тюремщика, не будут навсегда уничтожены.

Из сердца – стебель белой розы,

И красной – изо рта!

Кто может знать пути господни,

Веления Христа?

Пред папой – посох пилигрима

Вдруг все одел цвета![13]

Патриотизм – угроза свободе

Что такое патриотизм? Любовь к родине, месту детских воспоминаний и надежд, мечтаний и стремлений? Не то ли это место, где мы с детской наивностью следили за бегущими по небу облаками и удивлялись, почему и мы не можем бежать так же быстро? Место, где бы мы насчитали миллиарды сверкающих звезд, ужасаясь, чтобы каждая не «оказалась глазом», пронзающим самую глубину наших маленьких душ? Не то ли это место, где мы слушали пение птиц и мечтали о крыльях, чтобы улететь, как и они, в дальние страны? Или место, где мы сидели на коленях у матери, упоенные чудесными рассказами о великих подвигах и завоеваниях? Словом, любовь к месту, где все представляет бесценное и драгоценное воспоминание о счастливом, радостном и веселом детстве?

Если это патриотизм, то немногих современных американцев удалось бы призвать к патриотизму, поскольку место игр превратилось в фабрику, мельницу и шахту, а пение птиц заменили оглушительные звуки машин. Мы также не услышим рассказов о великих делах, потому что истории, которые наши матери рассказывают сегодня, – это истории печали, слез и горя.

Что же такое патриотизм? «Патриотизм, сэр, – последнее прибежище негодяев», – сказал доктор Джонсон. Лев Толстой, величайший антипатриот нашего времени, определяет патриотизм как принцип, оправдывающий подготовку массовых убийств, как работу, требующую лучших орудий для уничтожения людей, чем для производства таких необходимых вещей, как обувь, одежда и дома, как сделку, которая сулит большие прибыль и почет, чем честный труд.

Гюстав Эрве, еще один великий антипатриот, справедливо называет патриотизм суеверием – куда более вредным, жестоким и бесчеловечным, чем религия. Суеверие религии возникло из-за неспособности человека объяснить явления природы. То есть когда первобытный человек слышал гром или видел молнию, он не мог объяснить ни того ни другого и потому заключал, что и то и другое должно быть силой большей, чем он сам. Точно так же он видел сверхъестественную силу в дожде и в различных других изменениях в природе. Патриотизм, с другой стороны, есть суеверие, искусственно созданное и поддерживаемое сетью лжи и неправды, суеверие, которое лишает человека самоуважения и достоинства и увеличивает его высокомерие и тщеславие.

Основу патриотизма и в самом деле составляют тщеславие, высокомерие и эгоизм. Позвольте мне проиллюстрировать. Патриотизм предполагает, что наш земной шар разделен на маленькие точки, каждая из которых окружена железными воротами. Те, кому посчастливилось родиться в определенном месте, считают себя лучше, благороднее, величественнее, умнее живых существ, населяющих любое другое место. Поэтому долг каждого, живущего в этом выбранном месте, – сражаться, убивать и умирать в попытке навязать свое превосходство всем остальным.

Обитатели других мест рассуждают, конечно, так же, в результате чего уже с раннего младенчества ум ребенка отравляется леденящими кровь рассказами о немцах, французах, итальянцах, русских и т. д. Когда ребенок достигает зрелого возраста, он насквозь пропитан верой в то, что он избран самим Господом для защиты своей страны от нападения или вторжения любого иностранца. Именно для этой цели мы требуем большей армии и флота, большего количества линкоров и боеприпасов. Именно для этой цели Америка за короткое время потратила четыреста миллионов долларов. Только подумайте об этом – четыреста миллионов долларов, забранных из продуктов труда народа. Ибо, разумеется, не богатые способствуют патриотизму. Они – космополиты, чувствуют себя как дома в любой стране. Мы в Америке хорошо знаем правду об этом. Разве наши богатые американцы не французы во Франции, немцы в Германии или англичане в Англии? И разве они не растрачивают с космополитической грацией состояния, нажитые американскими фабричными детьми и хлопковыми рабами? Да, это патриотизм, который позволяет посылать соболезнования деспоту, подобному русскому царю, когда с ним случается какое-либо несчастье, как это делал президент Рузвельт от имени своего народа, когда Сергей (великий князь Сергей Александрович. – Пер.) был наказан русскими революционерами.

Это патриотизм, который поможет главному убийце Диасу уничтожить тысячи жизней в Мексике или даже поможет арестовать мексиканских революционеров на американской земле и держать их в заключении в американских тюрьмах без малейшего повода или причины.

Но тогда патриотизм не для тех, кто представляет богатство и власть. Он сгодится для народа. Это напоминает историческую мудрость Фридриха Великого, закадычного друга Вольтера, который сказал: «Религия – ложь, но ее нужно поддерживать для масс».

В том, что патриотизм – довольно дорогостоящее учреждение, никто не усомнится, рассмотрев следующую статистику. Прогрессирующее увеличение расходов ведущих армий и флотов мира в течение последней четверти века – факт такой серьезности, что он поразит любого вдумчивого исследователя экономических проблем. Его можно кратко обозначить, разделив время с 1881 по 1905 год на пятилетние периоды и отметив расходы нескольких великих держав на нужды армии и флота в течение первого и последнего из этих периодов.

Расходы Великобритании возросли с 2 101 848 936 долларов США до 4 143 226 885 долларов США, Франции – с 3 324 500 000 долларов США до 3 455 109 900, Германии – с 725 000 200 долларов США до 2 700 375 600, Соединенных Штатов – с 1 275 500 750 долларов США до 2 650 900 450, России – с 1 900 975 500 долларов США до 5 250 445 100 долларов США, Италии – с 1 600 975 750 долларов США до 1 755 500 100 долларов США, Японии – с 182 900 500 долларов США до 700 925 475 долларов США.

Военные расходы каждой из упомянутых стран росли в каждую из рассматриваемых пятилеток. За весь период с 1881 по 1905 год расходы Великобритании на армию увеличились вчетверо, США – втрое, России – вдвое, Германии – на 35 %, Франции – примерно на 15 %, Японии почти на 500 %. Если мы сравним расходы этих стран на армии с их общими расходами за все заканчивающееся в 1905 году двадцатипятилетние, то соотношение увеличится следующим образом: в Великобритании с 20 % до 37; в США с 15 до 23; во Франции с 16 до 18; в Италии с 12 до 15; в Японии с 12 до 14. С другой стороны, интересно отметить, что доля в Германии уменьшилась примерно с 58 % до 25, причем уменьшение произошло из-за огромного увеличения имперских расходов на другие цели, так как армейские расходы за период 1901–1905 годов были выше, чем за любой из предшествующих пятилетних периодов. Статистика показывает, что странами с самыми большими расходами на армию по отношению к общему национальному доходу являются Великобритания, Соединенные Штаты, Япония, Франция и Италия в указанном порядке.

Столь же впечатляет и стоимость великих флотов. За закончившиеся в 1905 году 25 лет военно-морские расходы увеличились примерно следующим образом: Великобритания – на 300 %, Франция – на 60 %, Германия – на 600 %, США – на 525 %, Россия – на 300 %, Италия – на 250 % и Япония – на 700 %. За исключением Великобритании, Соединенные Штаты тратят на военно-морские нужды больше, чем любая другая нация, и эти расходы также составляют большую долю от всех национальных расходов, чем расходы любой другой державы. В период 1881–1885 годов расходы военно-морского флота Соединенных Штатов составляли 6,20 доллара из каждых 100 долларов, выделенных на все национальные цели, за следующие пять лет сумма выросла до 6,60 доллара, за следующие – до 8,10 доллара, за следующие – до 11,70 доллара и в 1901–1905 годах – до 16,40 доллара. По всей видимости, несомненно, что расходы на текущую пятилетку увеличатся еще больше.

Растущую цену милитаризма можно проиллюстрировать еще ярче, рассчитав ее как подушный налог на население. С первой по последней пятилетки, взятых за основу приведенных здесь сравнений, он повысился следующим образом: в Великобритании с 18,47 до 52,50 доллара, во Франции с 19,66 до 23,62 доллара, в Германии с 10,17 до 15,51 доллара, в Соединенных Штатах с 5,62 до 13,64 доллара, в России с 6,14 до 8,37 доллара, в Италии с 9,59 до 11,24 доллара, а в Японии с 86 центов до 3,11 доллара.

Экономическое бремя милитаризма наиболее ощутимо именно в связи с этой приблизительной оценкой затрат на душу населения. Неоспоримый вывод из имеющихся данных состоит в том, что увеличение расходов на нужды армии и флота быстро превышает рост населения в каждой из рассматриваемых в настоящем расчете стран. Другими словами, продолжение возросших требований милитаризма грозит каждой из этих стран прогрессирующим истощением как людей, так и ресурсов.

Ужасного расточительства, которого требует патриотизм, должно быть достаточно, чтобы излечить человека даже среднего интеллекта от этой болезни. Однако патриотизм требует еще большего. Людей призывают быть патриотами, и за эту роскошь они платят не только поддержкой своих «защитников», но даже жертвуя собственными детьми. Патриотизм требует верности флагу, а значит, послушания и готовности убить отца, мать, брата, сестру.

Обычно утверждают, что нам нужна постоянная армия для защиты страны от иностранного вторжения. Однако каждый разумный мужчина и женщина знают, что это миф, созданный для того, чтобы пугать и принуждать глупцов. Правительства мира, понимая взаимные интересы, не вторгаются на территорию друг друга. Они поняли, что могут получить гораздо больше от международного арбитража споров, чем от войны и завоеваний. В самом деле, как сказал Карлейль: «Война – это ссора между двумя ворами, слишком трусливыми, чтобы вести собственную битву, поэтому они берут мальчишек из одной деревни и из другой деревни, облачают их в мундиры, вооружают ружьями и пускают друг на друга, как диких зверей».

Не требуется большой мудрости, чтобы проследить происхождение каждой войны от одной и той же причины. Возьмем нашу собственную испано-американскую войну, якобы великое и патриотическое событие в истории Соединенных Штатов. Как горели наши сердца негодованием против жестоких испанцев! Правда, возмущение наше вспыхнуло не стихийно. Ему содействовали месяцы газетной агитации и спустя много времени после того, как Мясник Вейлер убил многих благородных кубинцев и надругался над многими кубинскими женщинами. Тем не менее нужно отдать должное американскому народу, он действительно возмутился, был готов сражаться и сражался храбро. Однако, когда дым рассеялся, умерших похоронили, издержки войны обернулись для народа ростом цен на товары и аренду жилья, то есть, когда мы протрезвели от нашего патриотического угара, нас вдруг осенило, что причиной испано-американской войны были вопросы цены на сахар или, если точнее, жизни, кровь и деньги американского народа использовали для защиты интересов американских капиталистов, которым угрожало испанское правительство. То, что это не преувеличение, а основано на абсолютных фактах и цифрах, лучше всего доказывается отношением американского правительства к кубинским рабочим. Когда Куба оказалась в прочных тисках Соединенных Штатов, тем самым солдатам, посланным освобождать Кубу, приказали расстреливать кубинских рабочих во время большой забастовки производителей сигар, произошедшей вскоре после войны.

И мы не одиноки в ведении войны по подобным причинам. Занавес начинает приподниматься над мотивами страшной Русско-японской войны, стоившей столько крови и слез. И мы снова видим, что за свирепым молохом войны стоит еще более свирепый бог коммерции. Куропаткин, русский военный министр во время русско-японской борьбы, раскрыл истинную тайну последней. Царь и великие князья, вложившие деньги в корейские концессии, форсировали войну с единственной целью быстрого накопления больших состояний.

Утверждение, что постоянная армия и флот – лучшие гарантии мира, столь же логично, как и утверждение, что самый миролюбивый гражданин – это тот, кто ходит с тяжелым вооружением. Опыт повседневной жизни всецело доказывает, что вооруженный человек неизменно стремится испытать свои силы. То же самое исторически верно и для правительств. Действительно мирные страны не тратят жизнь и энергию на подготовку к войне, в результате чего сохраняется мир.

Однако призыв к увеличению армии и флота вызван не какой-либо внешней опасностью. Это связано с боязнью растущего недовольства масс и интернационализма среди рабочих. Именно к встрече с внутренним врагом готовятся власти разных стран, врагом, который, однажды проснувшись и придя в сознание, окажется опаснее любого чужеземного захватчика.

Силы, веками занимавшиеся порабощением масс, тщательно изучили их психологию. Они знают, что люди в целом подобны детям, чье отчаяние, горе и слезы можно превратить в радость с помощью маленькой игрушки. И чем пышнее одета игрушка, чем ярче краски, тем больше она понравится миллионному дитя.

Армия и флот представляют собой игрушки народа. Чтобы сделать их более привлекательными и приемлемыми, на показ этих игрушек тратятся сотни и тысячи долларов. Это было целью американского правительства, снаряжавшего флот и отправлявшего его вдоль побережья Тихого океана, чтобы каждый американский гражданин почувствовал гордость и славу Соединенных Штатов. Город Сан-Франциско потратил 100 тысяч долларов на флотские развлечения, Лос-Анджелес – 60 тысяч, Сиэтл и Такома – около 100 тысяч. Флотские развлечения, сказала я? Отобедали и выпили несколько высших офицеров, в то время как «смелым мальчикам» пришлось бунтовать, чтобы добыть достаточно еды. Да, 260 тысяч долларов были потрачены на фейерверки, театральные представления и пирушки, в то время как мужчины, женщины и дети по всей стране голодали на улицах, а тысячи безработных были готовы продать свой труд по любой цене.

260 тысяч долларов! Чего нельзя было сделать за такую огромную сумму? Но вместо хлеба и крова детей тех городов водили посмотреть на флот, дабы тот остался, как написала одна из газет, «незабываемым воспоминанием для ребенка».

Замечательное воспоминание, не так ли? Орудия цивилизованной резни. Если разум ребенка должен быть отравлен такими воспоминаниями, то какая надежда на подлинную реализацию человеческого братства?

Мы, американцы, заявляем, что мы миролюбивый народ. Мы ненавидим кровопролитие, мы против насилия. И все же мы истерически радуемся по поводу возможности сбрасывать динамитные бомбы из летательных аппаратов на беспомощных граждан. Мы готовы повесить, казнить на электрическом стуле или линчевать любого, кто из экономической необходимости рискнет жизнью в покушении на жизнь какого-нибудь промышленного магната. Тем не менее наши сердца наполняются гордостью при мысли о том, что Америка становится самой могущественной нацией на земле и, в конце концов, она встанет железной ногой на шею всем другим странам.

Такова логика патриотизма.

При тех дурных последствиях, которыми чреват патриотизм для обывателя, это ничто по сравнению с тем оскорблением и обидой, которые патриотизм наносит самому солдату, этой бедной, обманутой жертве суеверия и невежества. Он, спаситель своей страны, защитник своего народа, – что уготовил патриотизм ему? Жизнь в рабском подчинении, пороке и извращении в мирное время, жизнь в опасности, оставление на произвол судьбы и смерти во время войны.

Во время недавнего лекционного тура в Сан-Франциско я посетила Президио, самое красивое место с видом на залив и парк Голден Гейт. Его предназначением должны были быть игровые площадки для детей, сады и музыка для отдыха утомленных. Вместо этого его уродуют, делают унылым и серым казармы, казармы, в которых богатые своих собак не поселят. В этих убогих лачугах солдат держат как скот, здесь они проводят молодость, чистя сапоги и медные пуговицы вышестоящих офицеров. Здесь я также увидела различие классов: крепкие сыны свободной республики, выстроившиеся в шеренгу, как каторжники, приветствующие каждого проходящего малахольного лейтенанта. Американское равенство, унижающее мужественность и возвышающее форму!

Казарменная жизнь имеет тенденцию к дальнейшему развитию сексуальных извращений. Она постепенно дает подобного рода результаты, аналогичные европейским военным условиям. Хэвлок Эллис, известный писатель по сексуальной психологии, тщательно изучил эту тему. Цитирую: «Некоторые из казарм представляют собой большие центры мужской проституции… Количество солдат, занимающихся проституцией, больше, чем мы готовы поверить. Не будет преувеличением сказать, что в некоторых полках продажно большинство мужчин… Летними вечерами Гайд-парк и окрестности Альберт-Гейт полны гвардейцев и других, занимающихся оживленной торговлей, практически не маскируясь, в форме или без нее… В большинстве случаев выручка составляет удобное дополнение к карманным деньгам Томми Аткинса».

Насколько это извращение проникло в армию и флот, лучше всего можно судить по тому, что существуют специальные дома для этой формы проституции. Эта практика не ограничивается Англией, она универсальна. «Солдаты пользуются во Франции не меньшим спросом, чем в Англии или Германии, а специальные дома для военной проституции существуют и в Париже, и в гарнизонных городах».

Если бы мистер Хэвлок Эллис включил в свое исследование половых извращений Америку, он обнаружил бы, что в нашей армии и на флоте царят те же условия, что и в других странах. Рост постоянной армии неизбежно способствует распространению половых извращений, а казармы – это инкубаторы.

Помимо сексуальных последствий казарменной жизни, она также делает солдата непригодным к полезному труду после увольнения из армии. Мужчины, искусные в ремесле, редко поступают в армию или на флот, но и они после военного опыта оказываются совершенно непригодными для своих прежних занятий. Привыкнув к праздности и вкусив азарта и приключений, они не могут удовлетвориться никакими мирными занятиями. Уволенные из армии, они не могут заняться никакой полезной работой. Однако, как правило, это социальные подонки, освобожденные заключенные и тому подобное, которых гонит в строй либо борьба за существование, либо собственные наклонности. Они, закончив военный контракт, снова возвращаются к своей прежней преступной жизни, еще более огрубевшие и деградировавшие, чем прежде. Общеизвестно, что в наших тюрьмах много бывших солдат, а, с другой стороны, армия и флот в значительной степени напичканы бывшими каторжниками.

Из всех пагубных последствий, которые я только что описала, ни одно не кажется мне столь погибельным для человеческой порядочности, как дух патриотизма в случае с рядовым Уильямом Бувальдой. Поскольку он по наивности полагал, что можно быть солдатом и одновременно пользоваться правами человека, военные власти жестоко его наказали. Правда, он прослужил своей стране пятнадцать лет, и за это время его послужной список был безупречен. По словам генерала Фанстона, сократившего приговор Бувальде до трех лет, «первой обязанностью офицера или рядового является беспрекословное подчинение и лояльность правительству, и не имеет значения, одобряет он это правительство или нет». Так Фанстон утверждает истинный характер лояльности. По его словам, поступление в армию отменяет принципы Декларации независимости.

Какое странное развитие патриотизма, превращающего мыслящее существо в лояльную машину!

В оправдание этого самого возмутительного приговора Бувальде генерал Фанстон говорит американскому народу, что действия солдата были «серьезным преступлением, равным государственной измене». В чем на самом деле заключалось это «ужасное преступление»? Просто в этом: Уильям Бувальда был одним из полутора тысяч человек, посетивших общественное собрание в Сан-Франциско; и, о ужас, он пожал руку оратору, Эмме Гольдман. Ужасное преступление, которое генерал называет «большим военным преступлением, несравненно худшим, чем дезертирство».

Может ли быть более серьезное обвинение против патриотизма, чем то, что таким образом он заклеймит человека преступником, бросит его в тюрьму и отнимет у него результаты пятнадцати лет верной службы?

Бувальда отдал своей стране лучшие годы жизни и самое мужество. Но все это было ничтожным. Патриотизм неумолим и, как все ненасытные монстры, требует всего или ничего. Он не признает, что солдат тоже человек, имеющий право на собственные чувства и мнения, на собственные склонности и идеи. Нет, патриотизм не может этого допустить. Это урок, за усвоение которого Бувальде пришлось заплатить довольно высокую цену, хотя тот и не пропал даром. Выйдя на свободу, он потерял положение в армии, но обрел чувство собственного достоинства. Ведь это стоит трех лет лишения свободы.

Писатель о военных условиях Америки в недавней статье прокомментировал власть военного над гражданским в Германии. Он сказал, между прочим, что если бы наша республика не имела другого смысла, кроме как гарантировать всем гражданам равные права, то она оправдала свое существование. Я не сомневаюсь, что писатель не был в Колорадо во время правления патриотического режима генерала Белла. Он, возможно, изменил бы свое мнение, увидев, как во имя патриотизма и республики людей бросали в каталажки, держали в тюрьмах, гнали через границу и подвергали всяческим унижениям. Инцидент в Колорадо – не единственный случай произвола военных Соединенных Штатов. Едва ли найдется забастовка, в которой войска и милиция не пришли бы на помощь властям предержащим и где они не действовали так же надменно и жестоко, как кайзеровские солдаты. Кроме того, у нас есть военный закон Дика. Неужели писатель забыл об этом?

Немалая беда большинства наших писателей состоит в том, что они совершенно невежественны в текущих событиях или в том, что из-за отсутствия честности они не будут говорить об этих вещах. И так случилось, что военный закон Дика прошел через конгресс с небольшим обсуждением и еще меньшей оглаской – закон, который дает президенту право превратить мирного гражданина в кровожадного человекоубийцу якобы для защиты страны, а на самом деле для защиты интересов той конкретной партии, чьим рупором оказывается президент.

Наш писатель утверждает, что в Америке милитаризм никогда не может стать такой же силой, как за границей, потому что у нас призыв добровольный, а в Старом Свете – принудительный. Однако джентльмен забывает принять во внимание два очень важных факта. Во-первых, этот призыв породил в Европе глубоко укоренившуюся ненависть к милитаризму во всех классах общества. Тысячи новобранцев в знак протеста зачисляются на военную службу и, попав в армию, используют все возможные средства, чтобы дезертировать. Во-вторых, это неотъемлемая черта милитаризма, породившего огромное антимилитаристское движение, которого европейские державы боятся гораздо больше, чем чего-либо еще. Ведь милитаризм – величайший оплот капитализма. Капитализм пошатнется в тот самый момент, когда тот будет подорван. Действительно, всеобщей воинской повинности у нас нет, то есть мужчин обычно не принуждают идти в армию, но у нас сформирована гораздо более требовательная и жесткая сила – необходимость. Разве это не факт, что во время промышленных депрессий происходит громадное увеличение числа призывников? Торговля милитаризмом, может быть, и не прибыльна, и не почетна, но это лучше, чем бродить по стране в поисках работы, стоять в очереди за хлебом или ночевать в муниципальных ночлежках. В конце концов, это тринадцать долларов в месяц, трехразовое питание и ночлег. Но даже необходимость не является достаточно сильным фактором, чтобы вселить в армию элемент характера и мужества. Недаром наши военные власти жалуются на «скверный материал» призывников в армию и на флот. Это признание – очень обнадеживающий знак. Оно доказывает, что в среднем американце еще достаточно духа независимости и любви к свободе, чтобы рискнуть умереть с голоду, но не надеть военную форму.

Думающие мужчины и женщины во всем мире начинают понимать, что патриотизм – слишком узкая и ограниченная концепция, чтобы удовлетворить потребности нашего времени. Централизация власти вызвала к жизни интернациональное чувство солидарности угнетенных народов мира, солидарности, представляющей большую гармонию интересов рабочих Америки и их братьев за границей, чем между американским горняком и его соотечественником-эксплуататором, солидарности, которая не боится иностранного вторжения, потому что она приведет всех рабочих к тому, что они скажут своим хозяевам: «Идите и убивайте сами себя. Мы достаточно долго делали это для вас».

Эта солидарность пробуждает сознание даже солдат, ведь они тоже плоть великой человеческой семьи. Солидарность, которая не раз оказывалась безотказной во время прошлых сражений и которая побудила парижских солдат во время Коммуны 1871 года отказаться подчиниться приказу стрелять в своих братьев. Это придало мужества тем, кто в последние годы бунтовал на российских военных кораблях. В конечном итоге это приведет к восстанию всех угнетенных и забитых против их интернациональных эксплуататоров.

Пролетариат Европы осознал великую силу этой солидарности и в результате начал войну против патриотизма и его кровавого фантома – милитаризма. Тысячи мужчин заполняют тюрьмы Франции, Германии, России и Скандинавских стран, потому что они осмелились бросить вызов древнему суеверию. Движение не ограничивается рабочим классом, оно охватило все сословия, его главными представителями были мужчины и женщины, известные в искусстве, науке и литературе.

Америке придется последовать их примеру. Дух милитаризма уже проник во все сферы жизни. На самом деле я убеждена, что милитаризм становится здесь большей опасностью, чем где бы то ни было, из-за многочисленных взяток, которые капитализм дает тем, кого он хочет уничтожить.

Начало уже положено в школах. Очевидно, правительство придерживается иезуитской концепции: «Дайте мне детское сознание, и я сотворю мужчину». Детей обучают военной тактике, в учебной программе превозносят славу военных достижений, а юные умы извращают в угоду правительству. Кроме того, кричащими плакатами молодежь страны призывают идти в армию и на флот. «Прекрасный шанс увидеть мир!» – восклицает правительственный торгаш. Таким образом, невинные мальчики морально приобщаются к патриотизму, и воинственный молох шагает, завоевывая народ.

Американский рабочий так много страдал от рук солдат штата и федерации, что его отвращение и неприятие паразита в военной форме вполне оправданы. Однако простым разоблачением эту великую проблему не решить. Что нам нужно, так это пропаганда образования для солдата: антипатриотическая литература, которая просветит его в отношении подлинных ужасов его ремесла и пробудит его сознание к его истинному отношению к человеку, трудам которого он обязан своим существованием. Больше всего власти боятся именно этого. Для солдата посещение радикального митинга уже является государственной изменой. Несомненно, они также заклеймят как государственную измену чтение солдатом радикальной брошюры. Но разве власть с незапамятных времен не клеймила каждый шаг прогресса как предательство? Однако те, кто искренне стремится к социальной перестройке, вполне могут себе это позволить, ибо нести правду в казарму, наверное, даже важнее, чем на завод. Когда мы подорвем патриотическую ложь, мы расчистим путь к тому великому зданию, в котором все национальности соединятся во всемирное братство, – подлинно СВОБОДНОМУ ОБЩЕСТВУ.

Франсиско Феррер и современная школа

Опыт стал признаваться лучшей школой жизни. На мужчин или женщин, не усвоивших в этой школе какого-либо жизненно важного урока, смотрят буквально как на тупиц. Но, как ни странно об этом говорить, организованные учреждения упорствуют в заблуждениях, ничего не извлекая из опыта, и мы считаем это само собой разумеющимся.

Жил и работал в Барселоне человек по имени Франсиско Феррер. Он был учителем детей, его знал и любил его народ. За пределами Испании лишь немногие культурные люди знали о работах Франсиско Феррера. Для мира в целом этого учителя не существовало.

1 сентября 1909 года испанское правительство по распоряжению католической церкви арестовало Франсиско Феррера. 13 октября после пародии на суд его бросили в канаву тюрьмы Монжуик против отвратительной стены страданий и застрелили. Мгновенно Феррер, малоизвестный учитель, стал общемировой фигурой, возжегшей негодование и гнев всего цивилизованного мира против бессмысленного убийства.

Убийство Франсиско Феррера было не первым преступлением, совершенным испанским правительством и католической церковью. История этих учреждений – один длинный поток огня и крови. Тем не менее они не научились на опыте и еще не осознали, что каждое хрупкое существо, убитое церковью и государством, растет и вырастает в могучего великана, который когда-нибудь вызволит человечество из их опасной хватки.

Франсиско Феррер появился на свет в 1859 году в семье скромных родителей. Они были католиками, а потому надеялись воспитать сына в той же вере. Они не знали, что мальчику суждено стать предвестником великой истины, что его разум откажется идти по старому пути. В раннем возрасте Феррер начал сомневаться в вере своих отцов. Он требовал знать, как это Бог, говорящий ему о добре и любви, омрачает сон невинного ребенка страхом и трепетом перед мучениями, страданиями, адом. Наблюдательный, с живым и пытливым умом, он быстро сумел обнаружить безобразие этого черного монстра, католической церкви. Он не собирался ее терпеть.

Франсиско Феррер был не только сомневающимся, искателем истины, но еще и мятежником. Его дух в праведном негодовании восстал против железного режима своей страны, и, когда группа мятежников во главе с отважным патриотом генералом Вильякампой под знаменем республиканских идеалов атаковала этот режим, не было более яростного бойца, чем молодой Франсиско Феррер. Республиканский идеал – надеюсь, никто не спутает его с республиканством этой страны. Какие бы возражения я, как анархистка, ни имела против республиканцев латиноамериканских стран, я знаю, что они возвышаются над той коррумпированной и реакционной партией, которая в Америке уничтожает все остатки свободы и справедливости. Стоит только подумать о Мадзини, Гарибальди и множестве других, чтобы понять, что их усилия были направлены не только против ниспровержения деспотизма, но в особенности против католической церкви, которая с самого начала своего существования была врагом всего прогрессивного и либерального.

В Америке как раз наоборот. Республиканизм выступает за укоренившиеся права, за империализм, за взяточничество, за уничтожение всякого подобия свободы. Его идеал – лоснящаяся, жуткая респектабельность МакКинли и свирепое высокомерие Рузвельта.

Испанские республиканские повстанцы были подавлены. Требуется не одно мужественное усилие, чтобы расколоть скалу веков, отрубить головы этой чудовищной гидре, католической церкви и испанской монархии. За героической попыткой повстанцев последовали аресты, суды и наказание. Тем, кому удалось спастись от ищеек, пришлось бежать в поисках безопасного убежища к чужим берегам. Среди них был и Франсиско Феррер. Он уехал во Францию.

Как, должно быть, развернулась его душа в этой новой стране! Франция, колыбель свободы, идей, действия. Париж, вечно молодой, напряженный Париж, со своей пульсирующей жизнью, после сумрака его отсталой родины, – как он, должно быть, вдохновлял его. Какие возможности, какой славный шанс для молодого идеалиста.

Франсиско Феррер не терял времени. Он с головой окунулся в различные либеральные движения, встречался с самыми разными людьми, учился, жадно впитывал и рос. Там он и увидел в действии современную школу, которой суждено было сыграть такую важную и роковую роль в его жизни.

Современная школа во Франции была основана задолго до Феррера. Ее создателем, хотя и в миниатюре, была светлая душа Луиза Мишель. Сознательно или бессознательно, но наша великая Луиза давно почувствовала, что будущее принадлежит молодому поколению, что до тех пор, пока молодежь не будет спасена от этого губительного для ума и души учреждения, буржуазной школы, социальное зло будет продолжать существовать. Возможно, она вместе с Ибсеном считала, что атмосфера пропитана призраками, что взрослым мужчинам и женщинам приходится преодолевать так много суеверий. Не успели они расцепить мертвую хватку одного привидения, и вот – они оказываются в рабстве у девяноста девяти других призраков. Так лишь немногие достигают вершины горы полного возрождения.

Однако у ребенка нет традиций, которые требуется преодолевать. Его ум не обременен устоявшимися представлениями, его сердце не охладело к сословным и кастовым различиям. Ребенок для учителя то же, что глина для скульптора. Получит ли мир произведение искусства или жалкую подделку, в значительной степени зависит от творческой силы учителя.

Луиза Мишель превосходно подходила для удовлетворения душевных желаний ребенка. Не была ли она сама детской натурой, такой милой и нежной, бесхитростной и щедрой? Душа Луизы всегда пылала в ярости против всякой социальной несправедливости. Она неизменно оказывалась в первых рядах всякий раз, когда народ Парижа восставал против какой-то несправедливости. И вскоре после того, как она была приговорена к тюремному заключению за свою великую преданность угнетенным, маленькой школы на Монмартре не стало. Но семя оказалось брошено и с тех пор принесло плоды во многих городах Франции.

Самым важным начинанием современной школы было предприятие великого молодого душой старика Поля Робена. Вместе с несколькими друзьями он основал большую школу в Сампюи, красивом месте недалеко от Парижа. Поль Робен стремился к более высокому идеалу, чем просто современные идеи в области образования. Он хотел на реальных фактах показать, что буржуазное представление о наследственности есть не что иное, как предлог, чтобы снять с общества вину ужасных преступлений против молодежи. Утверждение, что ребенок должен страдать за грехи отцов, должен продолжать жить в нищете и грязи, должен вырасти пьяницей или преступником только потому, что родители не оставили ему никакого другого наследства, было слишком нелепо для доброго сердца Поля Робена. Он полагал, что, какую бы роль ни играла наследственность, существуют и другие факторы, столь же важные, если не более значительные, которые могут и будут искоренять или минимизировать так называемую первопричину. Надлежащая экономическая и социальная среда, дыхание и вольность природы, здоровый образ жизни, любовь и сочувствие и, прежде всего, глубокое понимание потребностей ребенка – все это разрушит жестокое, несправедливое и преступное клеймо, наложенное на невинную юность.

Поль Робен не выбирал себе детей, не пошел к так называемым лучшим родителям: он брал свой материал везде, где мог его найти. С улицы, из лачуг, сиротских и воспитательных домов, исправительных учреждений, из всех тех серых и безобразных мест, куда филантропическое общество прячет своих жертв, чтобы утишить нечистую совесть. Он собрал всех грязных, немытых, дрожащих от холода маленьких беспризорников, которых мог вместить его дом, и привез их в Сампюи. Там, на лоне сияющей природы, свободные и непринужденные, сытые, дочиста отмытые, глубоко любимые и понимаемые, маленькие человеческие растения начали расти, цвести, развиваться сверх ожиданий даже их друга и учителя Поля Робена.

Дети выросли и превратились в самостоятельных, свободолюбивых мужчин и женщин. Что может быть большей опасностью для институтов, делающих бедных, чтобы увековечить бедных? Сампюи был закрыт французским правительством по обвинению в совместном обучении, которое во Франции запрещено. Тем не менее школа Сампюи действовала достаточно долго, чтобы доказать всем продвинутым педагогам свои огромные возможности и послужить толчком для современных методов обучения, которые медленно, но неизбежно подрывают нынешнюю систему.

За Сампюи последовало множество начинаний других педагогов, среди них Мадлен Верне, одаренная писательница и поэтесса, автор «Свободной любви», и Себастьен Фор с его школой La Ruche («Улей»), которую я посетила, когда была в Париже в 1907 году.

Несколько лет назад товарищ Фор купил землю, на которой построил свой «Улей». За сравнительно короткое время ему удалось превратить прежнюю дикую, невозделанную местность в цветущий уголок, подобие ухоженной фермы. Взгляду посетителя открывается большой квадратный двор с тремя зданиями по сторонам и широкая дорожка, ведущая в парк и фруктовые сады. В саду, ухоженном так, как умеют только французы, выращивают большое разнообразие овощей для «Улья».

Себастьен Фор считает, что, если ребенок подвергается противоречивым влияниям, страдает его развитие. Только когда материальные потребности, гигиена дома и интеллектуальная среда находятся в гармонии, ребенок может вырасти здоровым, свободным существом.

Рассказывая о своей школе, Себастьен Фор говорит следующее:

«Я взял двадцать четыре ребенка обоего пола, в основном сирот или тех, чьи родители слишком бедны, чтобы платить. Они одеваются, живут и получают образование за мой счет. До двенадцати лет они получат хорошее начальное образование. В возрасте от двенадцати до пятнадцати лет – их учение еще продолжается – им надлежит овладеть каким-либо ремеслом, отвечающим их индивидуальными склонностям и способностям. После этого они могут покинуть „Улей“ и начать жизнь во внешнем мире, зная, что могут в любой момент вернуться в „Улей“, где их примут с распростертыми объятиями и поддержат, как родители своих любимых детей. Затем, если они захотят работать у нас, они могут это сделать на следующих условиях: одна треть заработка идет на покрытие расходов на собственное содержание, вторая треть – в общий фонд, предназначенный для устройства новых детей, а последняя треть остается в личном распоряжении ребенка.

Здоровье детей, которые сейчас находятся на моем попечении, идеальное. Чистый воздух, полноценное питание, физические упражнения на свежем воздухе, длительные прогулки, соблюдение правил гигиены, краткая и интересная методика обучения, а главное, наше чуткое понимание и забота о детях дали замечательные результаты физического и умственного развития.

Было бы несправедливо утверждать, что наши ученики совершили чудеса, тем не менее, учитывая, что они обыкновенные, не имевшие ранее благоприятных возможностей, результаты действительно весьма отрадны. Самое главное их приобретение – черта, редкая для обычных школьников, – это любовь к учебе, желание узнавать, получать информацию. Они научились новому методу работы, который ускоряет процесс запоминания и стимулирует воображение. Мы прилагаем особые усилия, чтобы пробудить в ребенке интерес к окружающему, заставить его осознать важность наблюдения, исследования и размышления, чтобы, когда дети достигнут зрелости, они не были глухи и слепы к тому, что их окружает. Наши дети никогда ничего не принимают бездумно, без расспросов отчего и почему, и не чувствуют себя удовлетворенными до тех пор, пока на их вопросы не будут даны исчерпывающие ответы. Таким образом, их умы свободны от сомнений и страха, возникающих в результате неполных или ложных ответов, именно последние искажают развитие ребенка и создают у него неуверенность в себе и окружающих.

Удивительно, насколько откровенны, добры и ласковы друг с другом наши малыши. Гармония между ними и взрослыми в „Улье“ очень обнадеживает. Мы чувствовали бы себя виноватыми, если бы дети боялись или уважали нас только потому, что мы старше их. Мы ничем не пренебрегаем, чтобы завоевать их доверие и любовь, а когда дело сделано, вместо долга приходит понимание, вместо страха – уверенность, а строгости – привязанность.

Никто еще не осознал в полной мере роскошь сокрытого в душе ребенка сочувствия, доброты и великодушия. Усилия каждого истинного воспитателя должны быть направлены на то, чтобы раскрыть это сокровище, чтобы поощрить эти порывы ребенка и пробудить лучшие и благороднейшие наклонности. Что может быть большей наградой посвятившим жизни наблюдению за ростом человеческого растения, чем видеть, как его природа раскрывает лепестки, и отмечать, как оно развивается в подлинную индивидуальность. Мои товарищи в „Улье“ большей награды и не ждут, и именно благодаря им и их усилиям, даже больше, нежели моим собственным, наш человеческий сад обещает принести прекрасные плоды»[14].

Относительно темы истории и преобладающих старых методов обучения Себастьен Фор сказал: «Мы объясняем нашим детям, что истинная история еще не написана – история тех, кто умерли неизвестными, стараясь помочь человечеству достичь большего»[15].

Франсиско Феррер не смог избежать этой большой волны экспериментов современной школы. Он видел ее возможности не только в теоретической форме, но и в практическом применении к повседневным нуждам. Он, должно быть, понимал, что Испания больше, чем какая-либо другая страна, нуждается именно в таких школах, если она хочет когда-нибудь сбросить двойное ярмо священников и солдат.

Если учесть, что вся система образования в Испании находится в руках католической церкви, и если мы далее вспомним католическую формулу: «Внушать католицизм детям до девяти лет – значит разрушать их навсегда для любой другой идеи», мы поймем огромную задачу Феррера в том, чтобы нести новый свет своему народу. Судьба вскоре помогла ему осуществить его великую мечту.

Мадемуазель Менье, ученица Франсиско Феррера и богатая дама, заинтересовалась проектом «Современная школа». После смерти она оставила Ферреру некоторое ценное имущество и двенадцать тысяч франков годового дохода для школы.

Говорят, подлые души не могут вообразить себе ничего, кроме подлых идей. Если это так, легко объяснимы презренные методы католической церкви очернить характер Феррера, дабы оправдать свое собственное черное преступление. Так, в американских католических газетах была распространена ложь о том, что Феррер использовал близость с мадемуазель Менье, чтобы завладеть ее деньгами.

Лично я считаю, что близость мужчины и женщины любого рода – их личное дело, священное дело. Поэтому я бы словом об этом вопросе не обмолвилась, не будь он одной из многих гнусных инсинуаций, распространяемых о Феррере. Конечно, те, кто знает чистоту католического духовенства, намек поймут. Смотрели ли когда-нибудь католические священники на женщину иначе, чем как на сексуальный товар? Подтверждением мне послужат исторические данные об открытиях в обителях и монастырях. Могут ли они в таком случае понять сотрудничество мужчины и женщины, иначе как на основе секса?

Собственно говоря, мадемуазель Менье была значительно старше Феррера. Проведя детство и юность со скупым отцом и покорной матерью, она легко смогла оценить необходимость любви и радости в жизни ребенка. Должно быть, она увидела, что Франсиско Феррер был учителем, не университетским сухарем, формалистом или стремящимся защитить диплом, а гением, рожденным для этой профессии.

Оснащенный знаниями, опытом и необходимыми средствами, в первую очередь горящий божественным огнем своей миссии, наш товарищ вернулся в Испанию и там начал дело своей жизни. 9 сентября 1901 года была открыта первая современная школа. Жители Барселоны восприняли это с энтузиазмом и пообещали поддержку. В коротком выступлении на открытии школы Феррер представил друзьям свою программу. Он сказал: «Я не оратор, не пропагандист, не боец. Я учитель, больше всего я люблю детей. Думаю, я их понимаю. Я хочу, чтобы моим вкладом в дело свободы было молодое поколение, готовое встретить новую эру». Его друзья предупредили его, чтобы он был осторожен в противодействии католической церкви. Они знали, на что она пойдет, чтобы избавиться от врага. Феррер тоже знал. Но как и Бранд, он считал: все или ничего. Он не стал бы строить современную школу на той же старой лжи. Он будет откровенен, честен и открыт с детьми.

Франсиско Феррер был взят на прицел. С самого первого дня открытия школы за ним велась слежка. За зданием школы следили, за его домиком в Мангате следили. За ним следили на каждом шагу, даже когда он отправлялся во Францию или Англию, чтобы проконсультироваться с коллегами. Он был человеком на прицеле, и оставалось только вопросом времени, когда затаившийся враг затянет петлю.

Это почти удалось в 1906 году, когда Феррера привлекли к ответственности в покушении на жизнь Альфонсо. Оправдывающие его доказательства были слишком сильны даже для черных ворон[16], им пришлось его отпустить – однако не навсегда. Они ждали. О, они могут подождать, когда захотят заманить жертву в ловушку.

Наконец, во время антивоенного восстания в Испании в июле 1909 года момент настал. Роясь в анналах революционной истории, при всем желании невозможно найти более заметного протеста против милитаризма. Народ Испании, на протяжении веков находившийся под гнетом военных, просто не мог больше тащить ярмо. Люди отказались участвовать в бесполезной бойне. Они не видели причин помогать деспотичному правительству в подчинении и угнетении небольшого народа, борющегося за свою независимость, как это делали храбрые рифы. Нет, они не поднимут против них оружия.

В течение восемнадцати столетий католическая церковь проповедовала Евангелие мира. Тем не менее, когда люди действительно захотели воплотить это Евангелие в жизнь, она призвала власти заставить их браться за оружие. Так испанская династия шла по стопам убийственных методов русской династии – заставляя народ идти на поле боя.

Тогда, и только тогда терпение людей подошло к концу. Тогда, и только тогда рабочие Испании восстали против своих господ, против тех, кто, как пиявки, высасывал их силы, самую их жизнь – кровь. Да, они нападали на церкви и священников, но, будь у тех даже тысяча жизней, им никак не расплатиться за ужасные бесчинства и преступления, совершенные над испанским народом.

Франсиско Феррер был арестован 1 сентября 1909 года. До 1 октября его друзья и товарищи даже не знали, что с ним сталось. В этот день в «Юманите» пришло письмо, из которого видна вся смехотворность процесса. А на следующий день его спутница Соледад Виллафранка получила такое письмо: «Нет причин для беспокойства; ты знаешь, что я абсолютно невиновен. Сегодня я особенно полон надежд и радости. Я впервые могу тебе написать и впервые после ареста могу загорать в лучах солнца, щедро струящихся из окна моей камеры. Ты тоже, должно быть, радуешься».

Как жаль, что Феррер еще 4 октября верил, что его не приговорят к смерти. Тем более жаль, что его друзья и товарищи в очередной раз допустили ошибку, поверив в то, что врагу свойственно чувство справедливости. Снова и снова они возлагали надежды на судебную власть лишь затем, чтобы увидеть, как их братьев убивают прямо у них на глазах. Они не собирались спасать Феррера, даже нисколько не протестовали, ничего подобного даже близко не было. «Осудить Феррера просто невозможно, он невиновен». Но у католической церкви возможно все. Не она ли неопытная пособница, суды которой над ее врагами – худшее издевательство над правосудием?

4 октября Феррер отправил в «Юманите» следующее письмо:

«Тюремная камера, 4 октября 1909 года.

Дорогие мои друзья, несмотря на полнейшую невиновность, прокурор потребовал для меня смертной казни на основании доносов полиции, представляющей меня главой мировых анархистов, руководящим рабочими синдикатами Франции и виновным в заговорах и восстаниях по всему миру, и заявил, что мои путешествия в Лондон и Париж были предприняты без какой-либо иной цели.

Такой гнусной ложью меня пытаются убить.

Посыльный собирается уходить, и у меня нет времени на большее. Все представленные следователю полицией доказательства есть не что иное, как сплетение лжи и клеветнических инсинуаций. Но никаких доказательств против меня, вообще ничего не совершившего, нет.

ФЕРРЕР».

13 октября 1909 года сердце Феррера, такого смелого, такого стойкого, такого преданного, остановилось. Бедные дураки! Едва утих последний мучительный удар этого сердца, как оно забилось стократно в сердцах всего цивилизованного мира, пока не переросло в страшный гром, обрушивая свое проклятие на зачинщиков черного преступления. Убийцы в черных одеждах и с благочестивыми минами, под суд!

Участвовал ли Франсиско Феррер в антивоенном восстании? Согласно первому обвинительному заключению, опубликованному в католической газете в Мадриде и подписанному епископом и всеми прелатами Барселоны, его даже не обвиняли в участии. Обвинение сводилось к тому, что Франсиско Феррер был виновен в организации безбожных школ и распространении безбожной литературы. Но в XX веке людей нельзя сжигать только за их безбожную веру. Требовалось придумать что-то еще, отсюда и обвинение в подстрекательстве к восстанию.

Ни в одном изученном до сих пор достоверном источнике не было найдено ни единого доказательства, связывающего Феррера с восстанием. Но в тот момент власти не хотели принимать и не принимали никаких доказательств. Конечно, было семьдесят два свидетеля, но их показания записаны. Они никогда не сталкивались с Феррером, а он с ними.

Возможно ли психологически, чтобы Феррер участвовал? Я так не думаю, и вот мои резоны. Франсиско Феррер был не только великим учителем, но и, несомненно, замечательным организатором. За восемь лет, с 1901 по 1909 год, он организовал в Испании сто девять школ, помимо того что побудил либеральные элементы своей страны организовать еще триста восемь школ. В связи со своей школьной работой Феррер оборудовал современную типографию, организовал штат переводчиков и распространил сто пятьдесят тысяч экземпляров современных научных и социологических работ, не говоря уже о большом количестве рационалистических учебников. Наверняка никому, кроме самого методичного и умелого организатора, не под силу совершить такой подвиг.

С другой стороны, совершенно доказано, что антивоенное восстание отнюдь не было организовано, что оно стало неожиданностью для самих горожан, как и множество революционных волн в прежние времена. Жители Барселоны, например, контролировали город в течение четырех дней, и, по словам туристов, большего порядка и спокойствия никогда не наблюдалось. Конечно, жители оказались настолько мало подготовлены, что, когда пришло время, не знали, что делать. В этом отношении они были похожи на парижан во время Коммуны 1871 года. Те тоже оказались не готовы. Голодные, они охраняли склады, до краев забитые провизией. Они поставили часовых для охраны Банка Франции, где буржуазия хранила украденные деньги. Рабочие Барселоны тоже охраняли добычу своих хозяев.

Как жалка глупость обездоленного, как ужасно трагична! Но разве его оковы не впились в его плоть настолько глубоко, что он не разорвал бы их, даже если бы мог? Боязнь власти, закона, частной собственности, стократно выжженная клеймом в его душе, – как же сбросить ее без подготовки, вдруг?

Может ли кто-нибудь хотя бы предположить, что такой человек, как Феррер, присоединится к такому спонтанному, неорганизованному делу? Разве он не понимал, что оно приведет к поражению, к сокрушительному поражению народа? И не вероятнее ли, что если бы он принял участие, то, как опытный предприниматель, тщательно организовал бы покушение? Если бы отсутствовали все другие доказательства, одного этого фактора было бы достаточно, чтобы оправдать Франсиско Феррера. Но есть и другие, не менее убедительные.

В самый день вспышки, 25 июля, Феррер созвал конференцию своих учителей и членов Лиги рационального образования. Он должен был рассмотреть план работы на осень и, в частности, публикацию великой книги Элизе Реклю «Человек и земля», а также «Великой французской революции» Петра Кропоткина. Насколько вероятна возможность, что Феррер, зная о восстании и будучи его участником, хладнокровно пригласил бы своих друзей и коллег в Барселону на тот день, понимая, что их жизни будет угрожать опасность? Наверняка только преступный, порочный ум иезуита мог поверить в такое преднамеренное убийство.

Франсиско Феррер составил план своей жизни, у него было все, что он мог потерять, и ничего, кроме разорения и бедствия, если бы он оказал помощь мятежу. Не то чтобы он сомневался в справедливости народного гнева, но его работа, его надежда, сама его натура преследовали другую цель.

Напрасны отчаянные усилия католической церкви, ее ложь, фальшь, клевета. Пробужденная человеческая совесть осуждает ее за то, что она снова повторила гнусные преступления прошлого.

Франсиско Феррера обвиняют в том, что он учит детей леденящим кровь идеям – например, ненавидеть Бога. Ужас! Франсиско Феррер в существование Бога не верил. Зачем учить ребенка ненавидеть то, чего не существует? Не вероятнее ли, что он выводил детей на улицу, показывал им великолепие заката, сияние звездного неба, внушающее благоговейный трепет чудо гор и морей, что он объяснял им по-своему просто и прямо закон роста, развития, взаимосвязи всего живого? Тем самым он навсегда лишил ядовитые сорняки католической церкви возможности укорениться в сознании ребенка.

Говорили, что Феррер готовил детей к уничтожению богатых. Истории старых дев о привидениях. Не вероятнее ли, что он готовил их для помощи бедным? Что он учил их унижению, деградации, ужасу бедности, которая есть порок, а не добродетель, что он учил достоинству и важности всех творческих усилий, которые единственно поддерживают жизнь и формируют характер. Это ли не лучший и самый действенный способ выставить напоказ абсолютную бесполезность и вред паразитизма?

Наконец, что не менее важно, Феррера обвиняют в подрыве армии пропагандой антивоенных идей. Неужели? Он, должно быть, вместе с Толстым считал, что война есть узаконенная бойня, что она увековечивает ненависть и высокомерие, что она разъедает сердца народов и превращает их в бешеных маньяков.

Однако у нас есть собственные слова Феррера относительно его идей современного образования:

«Я хотел бы обратить внимание моих читателей на эту мысль: вся ценность образования заключается в уважении физической, интеллектуальной и моральной воли ребенка. Как в науке невозможны никакие доказательства иначе как фактами, так и истинное образование может быть только таким, которое свободно от всякого догматизма, которое предоставляет самому ребенку направление его усилий и ограничивается поддержкой его усилий. В наши дни нет ничего легче, чем изменить эту цель, и ничего труднее, чем уважать ее. Воспитание всегда навязывает, насилует, ограничивает; настоящий воспитатель тот, кто лучше всего может оградить ребенка от его (учителя) собственных идей, его своеобразных капризов, тот, кто может лучше всего апеллировать к собственной энергии ребенка.

Мы убеждены, что образование будущего будет носить совершенно спонтанный характер, конечно, мы пока не можем его осознать, но эволюция методов в направлении более широкого осмысления явлений жизни и то, что все подвижки к совершенству означают преодоление сдерживающего начала, – все это свидетельствует о том, что мы правы, когда надеемся на раскрепощение ребенка посредством науки.

Не постесняемся сказать, что нам нужны люди, способные развиваться без остановки, способные безостановочно разрушать и обновлять свою среду, а также обновляться сами; люди, чья интеллектуальная независимость будет их величайшей силой, люди, которые ни к чему не привязываются, всегда готовы принять лучшее, счастливые торжеством новых идей, стремящиеся в одной жизни прожить несколько жизней. Общество таких людей боится, поэтому нам не стоит надеяться, что ему когда-либо понадобится образование, которое им способны дать мы.

Мы будем с величайшим вниманием следить за трудами изучающих ребенка ученых, и мы будем жадно искать средства применения их опыта к образованию, которое мы хотим построить, в направлении все более полного освобождения личности. Но как мы можем достичь своей цели? Не посвятить ли себя непосредственно работе в поддержку учреждения новых школ, руководимых, насколько возможно, этим духом свободы, который, как мы предчувствуем, будет доминировать во всей образовательной работе в будущем?

Проведен эксперимент, который на сегодняшний день уже дал отличные результаты. Мы можем разрушить все, что в современной школе относится к организации принуждения, к искусственной среде, отделяющей детей от природы и жизни, к интеллектуальной и нравственной дисциплине, применяемой для навязывания им готовых идей, верований, развращающих и уничтожающих естественные наклонности. Не боясь обмануться, мы можем вернуть ребенка к той среде, которая его увлекает, к среде природы, где он будет соприкасаться со всем, что любит, и где жизненные впечатления заменят педантичную книжную ученость. Сделай мы только это, мы бы уже в значительной степени подготовили освобождение ребенка.

В таких условиях мы могли бы уже свободно применять данные науки и трудиться наиболее плодотворно.

Я слишком хорошо знаю, что мы не можем по этой причине осуществить все наши надежды, мы часто вынуждены, из-за недостатка знаний, применять нежелательные методы, но нас в наших усилиях поддерживает уверенность – а именно уверенность в том, что, даже не достигая нашей цели полностью, мы в нашей еще несовершенной работе делаем больше и лучше, чем нынешняя школа. Свободная непосредственность ничего не знающего ребенка мне нравится больше, чем энциклопедическое знание и умственное уродство ребенка, подвергшегося нашему сегодняшнему воспитанию»[17].

Если бы Феррер действительно организовал беспорядки, если бы он дрался на баррикадах, если бы он бросил сотню бомб, он не мог бы быть так опасен для католической церкви и деспотизма, как своим противодействием дисциплине и сдержанности. Дисциплина и сдержанность – не они ли причина всех зол в мире? Рабство, покорность, нищета, всякое несчастье, все социальные беззакония – результат дисциплины и ограничения. Действительно, Феррер был опасен. Поэтому он должен был умереть 13 октября 1909 года в канаве Монжуика. Но кто посмеет сказать, что его смерть была напрасной? Ввиду бурного роста всеобщего негодования Италия называет в память о Франсиско Феррере улицы, Бельгия открывает подписку на возведение мемориала, Франция призывает на передовую своих самых прославленных мужей, дабы возродить наследие мученика, Англия первой выпустила его биографию, все страны объединяются в увековечивании великого дела Франсиско Феррера, даже Америка, вечно плетущаяся в хвосте прогрессивных идей, породила Ассоциацию Франсиско Феррера, чья цель – опубликовать полное жизнеописание Феррера и организовать современные школы по всей стране, – можно ли перед лицом этой международной революционной волны сказать, что Феррер погиб напрасно?

Та смерть в Монжуике – как она была прекрасна, как драматична, как она волнует человеческую душу. Гордый и прямой, с внутренним взором, устремленным к свету, Франсиско Феррер не нуждался ни в лживых священниках, чтобы придать ему мужества, ни в том, чтобы упрекать призрака за то, что тот оставил его. Сознание того, что его палачи представляли умирающий век, а он – живую истину, поддерживало его в последние героические минуты.

Умирающий век и живая истина,

Живые хоронят мертвых.

Лицемерие пуританства

Говоря о пуританстве применительно к американскому искусству, мистер Гутзон Борглум сказал: «Пуританство так долго делало нас эгоцентричными и лицемерными, что искренность и почтение естественного в наших порывах из нас полностью вытравлены, потому ни правда, ни индивидуальность в нашем искусстве невозможны».

Мистер Борглум мог бы добавить, что пуританство сделало невозможной саму жизнь. Больше, чем искусство, больше, чем эстетизм, жизнь представляет красоту в тысячах вариаций, это действительно гигантская панорама вечных перемен. Пуританство, напротив, покоится на фиксированной и неизменной концепции жизни, оно основано на кальвинистской идее о том, что жизнь – это проклятие, наложенное на человека гневом Божьим. Чтобы искупить себя, человек должен постоянно каяться, отвергать все естественные и здоровые порывы и отворачиваться от радости и красоты.

Пуританство упивалось основанным на терроре режимом в Англии в XVI и XVII веках, уничтожая и сокрушая все проявления искусства и культуры. Именно дух пуританства лишил Шелли его детей за отказ склониться перед религиозными заповедями. Этот же узкий дух отвратил Байрона от родины, этот великий гений восстал против однообразия, серости и мелочности своей страны. То же пуританство принудило некоторых из свободнейших женщин Англии к общепринятой лжи о замужестве: Мэри Уоллстонкрафт, а затем Джордж Элиот. А недавно пуританство потребовало еще одной жертвы – жизни Оскара Уайльда. В действительности пуританство никогда не переставало быть самым пагубным фактором на территории Джона Буля, выступая цензором художественного самовыражения собственного народа и одобряя только скучную респектабельность среднего класса.

Поэтому чисто британский ура-патриотизм указывает на Америку как на страну пуританского провинциализма. Совершенно верно, что наша жизнь чахнет из-за пуританства, убивающего все естественное и здоровое в наших порывах. Но в равной степени верно и то, что именно Англии мы обязаны пересадкой этого духа на американскую почву. Его завещали нам отцы-пилигримы. Спасаясь от преследований и угнетения, Пилигримы славного «Мейфлауэра» установили в Новом Свете царство пуританской тирании и преступности. История Новой Англии, и в особенности Массачусетса, полна ужасов, которые превратили жизнь во мрак, радость в отчаяние, естественность в болезнь, честность и правду в отвратительную ложь и лицемерие. Позорный стул и столб для порки, а также множество других пыточных приспособлений были излюбленными английскими методами очищения американцев.

Бостон, город культуры, вошел в анналы пуританства как «Кровавый город». Он соперничал даже с Салемом в жестоком преследовании несанкционированных религиозных взглядов. В ныне знаменитом Коммоне полуобнаженную женщину с младенцем на руках публично выпороли за преступление против свободы слова, на том же месте в 1659 году была повешена Мэри Дайер, еще одна женщина-квакер. Фактически Бостон стал ареной не одного бессмысленного преступления, совершенного пуританством. Салем летом 1692 года убил восемнадцать человек за колдовство. Не только Массачусетс изгонял дьявола огнем и серой. Как справедливо сказал Каннинг: «Отцы-пилигримы заполонили Новый Свет, чтобы исправить перекос Старого». Ужасы того периода нашли свое самое яркое выражение в американской классике «Алая буква».

Пуританство больше не применяет тиски для пальцев и плетку, но оно по-прежнему пагубно влияет на умы и чувства американского народа. Ничто другое не может объяснить силу Комстока. Подобно Торквемаде довоенных дней, Энтони Комсток является автократом американской морали, он диктует стандарты добра и зла, чистоты и порока. Аки тать в нощи, он проникает в частную жизнь людей, в их самые интимные отношения. Созданная Комстоком система шпионажа посрамляет печально известное Третье отделение русской тайной полиции. Почему общество терпит такое посягательство на свои свободы? Просто потому, что Комсток есть не что иное, как громкое выражение пуританства, взращенного в англосаксонской крови, и от его рабства не удалось полностью освободиться даже либералам. Бездумные и свинцовые элементы старых Союзов христианской умеренности молодых мужчин и женщин, Лиг чистоты, Американских союзов субботы и прогибиционистской партии с Энтони Комстоком в качестве их святого покровителя являются могильщиками американского искусства и культуры.

Европа может, по крайней мере, похвастаться смелым искусством и литературой, которые глубоко погружаются в социальные и сексуальные проблемы нашего времени, подвергая суровой критике все наши притворства. Словно скальпелем хирурга рассекается всякая пуританская туша и расчищается путь к освобождению человека от мертвого груза прошлого. Но с пуританством как постоянным сдерживающим фактором американской жизни ни правда, ни искренность невозможны. Ничего, кроме уныния и посредственности, диктующих человеческое поведение, ограничивающих естественное самовыражение и подавляющих наши лучшие порывы. Пуританство в этом XX веке является таким же врагом свободы и красоты, каким оно было, высадившись на Плимутском камне. Наши глубочайшие чувства оно отвергает, как нечто гнусное и греховное, но, будучи совершенно невежественным в отношении реальных функций человеческих эмоций, пуританство само является творцом самых невыразимых пороков.

Вся история аскезы доказывает, что это слишком верно. Церковь, как и пуританство, боролась с плотью, как со злом, ее нужно было подавить и спрятать любой ценой. Современные мыслители и педагоги только сейчас начинают осознавать результат такого порочного отношения. Они осознают, что «нагота имеет гигиеническую ценность, а также духовное значение, выходящее далеко за рамки ее влияния на смягчение естественной любознательности молодых людей или на предотвращение болезненных эмоций. Это вдохновение для взрослых, которые давно переросли любое юное любопытство. Лицезрение сущностной и вечной человеческой формы, ближайшей к нам вещи во всем мире, с ее силой, красотой и изяществом, – одно из главных тонизирующих средств жизни»[18]. Но дух пуризма настолько извратил человеческий разум, что тот потерял способность ценить красоту наготы, заставляя нас скрывать природную форму под предлогом целомудрия. Однако целомудрие само по себе есть не что иное, как искусственное ограничение, наложенное на природу, выражающее ложный стыд перед человеческим обликом. Современное представление о целомудрии, особенно в отношении женщины, его величайшей жертвы, есть не что иное, как чувственное преувеличение наших естественных побуждений. «Целомудрие зависит от количества одежды», и поэтому христиане и пуристы всегда спешат покрыть «язычника» лохмотьями и таким образом обратить его к добру и целомудрию.

Пуританство с его извращением значения и функций человеческого тела, в особенности по отношению к женщине, обрекло ее на безбрачие, или на беспорядочное рождение больных детей, или на проституцию. Чудовищность этого преступления против человечества становится очевидной, когда мы рассматриваем результаты. Абсолютное половое воздержание навязывается незамужней женщине под страхом того, что ее сочтут аморальной или падшей, что в результате вызывает неврастению, половое бессилие, депрессию и большое разнообразие нервных расстройств, включая снижение работоспособности, снижение способности получать радость от жизни, бессонницу и озабоченность сексуальными желаниями и фантазиями. Произвольное и пагубное изречение о полном воздержании, вероятно, также объясняет интеллектуальное неравенство полов. Так, Фрейд полагает, что интеллектуальная неполноценность очень многих женщин происходит вследствие торможения мышления, навязанного им с целью сексуального подавления. Подавив, таким образом, естественные сексуальные желания незамужней женщины, пуританство, с другой стороны, благословляет ее замужнюю сестру за несдержанную плодовитость в браке. На самом деле не просто благословляет, но заставляет женщину, гиперсексуализированную прежними репрессиями, рожать детей, несмотря на ослабленное физическое состояние или экономическую неспособность содержать большую семью. Предохранение, даже научно установленными безопасными методами, категорически запрещено, более того, само его упоминание считается преступлением.

Благодаря этой пуританской тирании большинство женщин вскоре оказываются на грани истощения своих физических ресурсов. Больные и измученные, они совершенно не в состоянии обеспечить своим детям даже элементарный уход. Это, в сочетании с экономическим давлением, вынуждает многих женщин идти на риск самой большой опасности, вместо того чтобы продолжать рожать. Обычай производить аборты достиг в Америке таких масштабов, что это почти невероятно. Согласно недавним исследованиям в этой сфере, на каждую сотню беременностей приходится семнадцать абортов. Этот устрашающий процент представляет только случаи, дошедшие до сведения врачей. Принимая во внимание секретность, которой неизбежно окутана эта практика, и вытекающую из этого профессиональную неэффективность и небрежность, пуританство постоянно требует тысяч жертв за свою глупость и лицемерие.

Проституция, хотя и преследуемая, заключенная в тюрьму и закованная в цепи, тем не менее является величайшим триумфом пуританства. Несмотря на все лицемерное ханжество, это его самое заветное дитя. Проститутка – это жупел нашего века, проносящийся по «цивилизованным» странам подобно урагану и оставляющий за собой след болезней и бедствий. Единственное лекарство, предлагаемое для этого нечестивого ребенка пуританством, – это усиление репрессий и все более безжалостных преследований. Последнее возмущение представлено законом Пейджа, который вменяет штату Нью-Йорк в обязанность ужасный провал и преступление Европы, а именно регистрацию и идентификацию несчастных жертв пуританства. Столь же глупо пуризм пытается остановить страшный бич, созданный им самим, – венерические болезни. Больше всего обескураживает то, что этот дух тупой ограниченности отравил даже наших так называемых либералов и ослепил их, заставив присоединиться к крестовому походу против тех самых вещей, которые порождены лицемерием пуританства, – проституции и ее результатов. В преднамеренной слепоте пуританство отказывается видеть, что истинным методом профилактики в разъяснении всем, что «венерические болезни – это не нечто таинственное и страшное, наказание за грехи плоти, род постыдного зла, заклейменного пуританским проклятием, а обычная болезнь, которую можно лечить и излечивать». Своими методами умалчивания, маскировки и сокрытия пуританство создало благоприятные условия для роста и распространения этих болезней. Его нетерпимость опять-таки наиболее ярко проявляется в бессмысленном отношении к великому открытию профессора Эрлиха, в лицемерии, прикрывающем важное лекарство от сифилиса смутными намеками на средство от «некоторого яда».

Почти безграничная способность пуританства творить зло объясняется тем, что оно стоит за государством и законом. Делая вид, что охраняет народ от «безнравственности», оно пропитало государственный аппарат и добавило к узурпации нравственной опеки юридическую цензуру наших взглядов, чувств и даже нашего поведения.

Искусство, литература, драма, конфиденциальность почтовой корреспонденции, по сути, наши самые сокровенные вкусы находятся во власти этого неумолимого тирана. Энтони Комстоку или какому-нибудь другому столь же невежественному полицейскому была дана власть порочить гениев, осквернять и калечить самое возвышенное творение природы – человеческое тело. Книги, затрагивающие самые насущные вопросы нашей жизни и пытающиеся пролить свет на опасные затененные проблемы, по закону рассматриваются как уголовные преступления, а их беззащитных авторов бросают в тюрьму или отправляют на уничтожение и смерть.

Даже во владениях царя личная свобода ежедневно не попирается так, как в Америке, оплоте пуританских евнухов. Здесь единственный оставленный массам день отдыха, воскресенье, сделан отвратительным и совершенно невозможным. Все писатели о первобытных обычаях и древней цивилизации сходятся во мнении, что суббота была днем празднеств, свободных от забот и обязанностей, днем всеобщего веселья. В каждой европейской стране эта традиция продолжает приносить некоторое облегчение от рутинности и глупости нашей христианской эпохи. Повсюду концертные залы, театры, музеи и сады с гуляющими мужчинами, женщинами и детьми, особенно рабочими с семьями, полными жизни и радости, забывшими обычные правила и условности повседневного существования. Именно в этот день массы демонстрируют, что на самом деле может означать жизнь в здравомыслящем обществе, когда работа избавлена от цели получения прибыли и выматывающего душу однообразия.

Пуританство лишило народ даже этого дня. Естественно, страдают только рабочие: у наших миллионеров есть роскошные дома и изысканные клубы. Бедняки же обречены на однообразие и скуку американского воскресенья. Общительность и веселье европейской жизни на свежем воздухе здесь заменены мрачностью церкви, душного, пропитанного микробами загородного заведения или огрубляющей атмосферой подпольного салуна. В государствах, где действуют запреты, у народа отняли даже легальные питейные заведения, остается только инвестировать свои скудные заработки в фальсифицированные спиртные напитки. Что до сухого закона, то каждый знает, что это за фарс. Как и все другие достижения пуританства, это также загнало «дьявола» еще глубже в социальную систему. Нигде больше не встретишь столько пьяниц, как в наших «трезвых» городах. Но до тех пор, пока разрешено сосать ароматизированные леденцы, дабы уменьшить зловонное дыхание лицемерия, пуританство торжествует. Официально сухой закон противопоставляется алкоголю из соображений здоровья и экономии, однако сам дух сухого закона, будучи сам по себе ненормальным, преуспевает лишь в создании ненормальной жизни.

Всяческие стимулы, возбуждающие воображение и поднимающие настроение, необходимы для нашей жизни как воздух. Они бодрят тело и углубляют наше представление о человеческом общении. Без стимулов в той или иной форме невозможны ни творчество, ни дух доброты и великодушия. Тот факт, что некоторые великие гении слишком часто видели свое отражение в стакане, не оправдывает пуританских попыток сковать всю гамму человеческих эмоций. Байрон и По взволновали человечество сильнее, чем могли когда-либо надеяться все вместе взятые пуритане. Первые придали жизни смысл и окраску, последние превращают красную кровь в воду, красоту в уродство, разнообразие в единообразие и разложение. Пуританство, в каком бы образе оно ни выражалось, – это ядовитый микроб. На первый взгляд все может выглядеть сильным и энергичным, тем не менее яд настойчиво действует, пока вся ткань не будет обречена. С Ипполитом Тэном каждый по-настоящему свободный дух осознал, что «пуританство – это смерть культуры, философии, юмора и доброго товарищества, его атрибуты – серость, монотонность и мрачность».

Торговля женщинами

Наши реформаторы внезапно совершили великое открытие – торговлю белыми рабынями. Газеты пестрят описаниями этих «неслыханных обстоятельств», а законодатели уже планируют новый свод законов для того, чтобы прекратить этот кошмар.

Примечательно, что всякий раз, когда нужно отвлечь общественное сознание от великой социальной несправедливости, начинается крестовый поход против непристойности, азартных игр, салунов и т. д. И каков результат таких крестовых походов? Азартная игра растет, через черный ход оживляются салуны, проституция на пике своего развития, система сутенеров и сводников только усиливается.

Как могло случиться, что учреждение, известное почитай каждому ребенку, обнаружено так внезапно? Как получилось, что это зло, известное всем социологам, сегодня сделалось столь важным вопросом?

Предполагать, что недавнее расследование торговли белыми рабынями (кстати, очень поверхностное расследование) открыло что-то новое, по меньшей мере крайне глупо. Проституция была и остается широко распространенным злом, однако человечество занято своими делами, совершенно равнодушное к страданиям и бедам жертв проституции. Настолько же, насколько человечество осталось равнодушным к нашей индустриальной системе или экономической проституции.

Только когда человеческие печали превратятся в раскрашенную яркими красками игрушку, малыши заинтересуются – по крайней мере на какое-то время. Народ очень непостоянный ребенок, которому требуется получать новые игрушки каждый день. Вот такая игрушка – «праведный» протест против торговли белыми рабами. Он служит для того, чтобы ненадолго развлечь людей, и поможет создать еще несколько жирных политических должностей – паразитов, бродящих по миру в качестве инспекторов, следователей, сыщиков и так далее.

Какова истинная причина торговли женщинами? Не только белыми женщинами, но и желтыми и черными женщинами. Разумеется, эксплуатация, беспощадный молох капитализма, жиреющий на низкооплачиваемом труде, вовлекая тем самым тысячи женщин и девушек в проституцию. Подобно миссис Уоррен, эти девушки думают: «Зачем тратить жизнь на работу за несколько шиллингов в неделю в судомойне по восемнадцать часов в день?»

Естественно, об этом наши реформаторы ничего не говорят. Знают они это достаточно хорошо, но говорить об этом не стоит. Гораздо выгоднее играть в фарисея, изображая из себя оскорбленную мораль, нежели докапываться до сути вещей.

Однако среди молодых писателей существует одно похвальное исключение: Реджинальд Райт Кауфман, чья работа «Дом рабства» является первой серьезной попыткой трактовки социального зла – не с позиции сентиментального обывателя. Журналист с большим опытом, мистер Кауфман доказывает, что наша промышленная система не оставляет большинству женщин альтернативы, кроме проституции. Женщины, изображенные в «Доме рабства», принадлежат к рабочему классу. Если бы автор изобразил жизнь женщин в других сферах, он столкнулся бы с таким же положением дел.

Нигде к женщине не относятся по трудовым заслугам, а скорее как к сексуальному объекту. Поэтому практически неизбежно ей приходится расплачиваться за право на существование, за сохранение положения в любой сфере деятельности сексуальными услугами. Потому дело состоит лишь в степени, продается ли она одному мужчине, в браке или не в браке, либо многим мужчинам. Признают наши реформаторы или нет, однако причина проституции – экономическая и социальная неполноценность женщины.

Как раз сегодня наша добропорядочная публика потрясена разоблачением, что в одном лишь Нью-Йорке каждая десятая женщина трудится на фабрике, средняя зарплата женщин составляет 6 долларов за неделю от сорока восьми до шестидесяти рабочих часов, и большинство наемных работниц сталкиваются с многомесячным простоем, в результате их средняя зарплата равна примерно 280 долларам в год. Ввиду этих экономических ужасов следует ли удивляться тому, что проституция и торговля белыми рабынями стали такими доминирующими факторами?

Чтобы предыдущие цифры не казались преувеличением, стоит изучить, что говорят некоторые авторитеты в области проституции: «Вескую причину женской испорченности можно найти в нескольких таблицах, показывающих описание работ, на которых были заняты женщины, а также зарплат, получаемых женщинами до их падения, и политэкономисту следует решить, насколько чисто деловые соображения оправдывают работодателя за снижение ставок оплаты труда и не уравновешивается ли экономия небольшого процента зарплаты огромным налоговым бременем, возлагаемым на общество в целом для покрытия расходов, возникающих вследствие системы порока, которая во многих случаях – прямой результат недостаточного вознаграждения за честный труд»[19].

Нашим современным реформаторам не мешало бы заглянуть в книгу доктора Сэнгера. Там они обнаружат, что из 2000 находящихся под его наблюдением женщин лишь немногие происходили из среднего класса, из материально обеспеченных или из благополучных семей. Безусловно, подавляющее большинство составляли работающие девушки и работающие женщины, одни доведены до проституции по чистой нужде, другие – из-за жестокой, убогой жизни дома, третьи – опять-таки из-за расстроенной и искалеченной физической природы (о чем я скажу ниже). Также блюстителям чистоты и нравственности будет полезно узнать, что из 2000 наблюдаемых женщин 490 были замужем и жили со своими мужьями. Очевидно, святость брака не была особой гарантией их «безопасности и чистоты»[20].

Доктор Альфред Блашко в книге «Проституция в девятнадцатом веке» еще более настойчиво характеризует экономические условия как один из важнейших факторов проституции: «Хотя проституция существовала во все века, только девятнадцатому веку предстояло превратить ее в гигантский социальный институт. Развитие промышленности с огромными массами людей на конкурентном рынке, рост и перенаселенность больших городов, ненадежность и неуверенность в занятости дали проституции импульс, о котором никогда не мечтали ни в один период человеческой истории».

И вновь Хэвлок Эллис, хотя и не столь категоричный в отношении экономических причин, тем не менее вынужден признать, что они прямо и косвенно – главные причины. Так, он находит, что большой процент проституток вербуется из класса прислуги, хотя у последнего меньше забот и выше защищенность. С другой стороны, мистер Эллис не отрицает, что ежедневная рутина, тяжелая работа, однообразие участи прислуги и в особенности ее оторванность от общества домашних и радости дома служат немалым фактором, вынуждая искать отдохновения и забвения в веселье и проституции. Другими словами, служанка, которую держат в черном теле, лишенная права на себя и измученная капризами своей госпожи, может найти отдушину, как фабричная работница или продавщица, только в проституции.

Самая забавная сторона стоящего теперь перед публикой вопроса – это негодование наших «добрых, почтенных людей», в особенности различных христианских джентльменов, которые всегда идут в первых рядах всякого крестового похода. Неужели им абсолютно неведома история религии, и в особенности христианской религии? Или они надеются ослепить нынешнее поколение той ролью, которую церковь играла в прошлом по отношению к проституции? Как бы то ни было, им последним стоит возвышать голос против несчастных жертв сегодняшнего дня, поскольку каждому разумному студенту известно, что проституция имеет религиозное происхождение, поддерживается и лелеется на протяжении многих веков не как позор, а как добродетель, провозглашенный таковым самими богами.

«Казалось бы, истоки проституции надо искать прежде всего в религиозном обычае, религии, великом хранителе социальной традиции, сохраняющей в преобразованном виде первобытную свободу, выходящую из общей общественной жизни. Типичным примером служит описанный Геродотом в пятом веке до нашей эры храм Милитты, вавилонской Венеры, куда каждая женщина должна была хоть раз в жизни прийти и отдаться первому встречному, бросившему ей на колени монетку ради поклонения богине. Очень похожие обычаи существовали в других частях Западной Азии, Северной Африки, на Кипре и других островах Восточного Средиземноморья, а также в Греции, где в храме Афродиты в крепости в Коринфе находилось свыше тысячи посвятивших себя служению богине иеродулов.

Теория о том, что религиозная проституция, как правило, развилась из веры в то, что репродуктивная деятельность человека обладает таинственным и священным влиянием на плодородие природы, поддерживается всеми авторитетными авторами по этому вопросу. Однако постепенно, когда проституция стала организованным институтом под влиянием священников, религиозная проституция приобрела утилитарные черты, способствуя увеличению государственных доходов.

Приход к политической власти христианства мало что изменил в политике. Ведущие отцы церкви терпели проституцию. Бордели под муниципальной охраной встречаются в тринадцатом веке. Они представляли собой своего рода государственную службу, а их содержательницы считались почти государственными служащими»[21].

К этому следует добавить следующие факты из работы доктора Сэнгера:

«Папа Климент II издал буллу о том, что проститутки будут терпимы, если они будут платить церкви определенную сумму из своего заработка».

«Папа Сикст IV был практичнее, с одного-единственного публичного дома, который он сам построил, он получил доход в 20 000 дукатов».

В наше время церковь ведет себя в этом вопросе несколько осторожнее. По крайней мере, не требует дани с проституток открыто. Ей гораздо выгоднее заниматься недвижимостью, например, Тринити-Чёрч, сдающая комнатки в смертельно опасных, ветхих домах тем, кто живет за счет проституции.

При всем желании тут нет места рассказу о проституции в Египте, Греции, Риме и в Средние века. Мне особенно интересны условия последнего периода, поскольку проституция организовалась в гильдии, во главе которых стояла королева публичного дома. Эти гильдии использовали забастовки как средство улучшения своего положения и сохранения стандартной цены. Конечно, метод куда практичнее того, которым пользуется современный наемный раб в обществе.

Было бы однобоко и крайне поверхностно утверждать, что экономические факторы – единственная причина проституции. Есть и другие, не менее значимые и жизненно важные. Что также известно нашим реформаторам, но их осмеливаются обсуждать даже меньше, чем институт, который высасывает самую жизнь из мужчин и женщин. Я имею в виду половой вопрос, одно упоминание о котором вызывает у большинства людей моральные спазмы.

Общеизвестно, что женщину выращивают как сексуальный товар и тем не менее держат в абсолютном неведении о значении и важности секса. Все, что касается этой темы, подавляется, а тех, кто пытается пролить свет на эту страшную тьму, преследуют и бросают в тюрьму. Тем не менее верно, что, пока девушка не знает, как позаботиться о себе, не знает функции самой важной части своей жизни, нам не следует удивляться, если она становится легкой добычей проституции или любой другой формы отношений, которая низводит ее до положения объекта простого сексуального удовлетворения.

Именно из-за этого невежества вся жизнь и природа девушки расстроены и искалечены. Мы уже давно приняли как само собой разумеющийся факт, что мальчик может следовать зову дикой природы, то есть что мальчик может, как только его половая природа проявится, эту природу удовлетворять, однако наши моралисты возмущаются при одной мысли, чтобы о себе заявила природа девушки. Для моралиста проституция состоит не столько в том, что женщина продает свое тело, сколько в том, что она продает его вне брака. Что это не просто утверждение, доказывает тот факт, что брак по денежным соображениям вполне законен, освящен законом и общественным мнением, тогда как всякий другой союз осуждается и отвергается. Тем не менее проститутка, если дать ей правильное определение, означает не что иное, как «любого человека, для которого сексуальные отношения подчинены корысти»[22].

«Проститутки – те женщины, которые продают свое тело для осуществления полового акта и делают из этого профессию»[23].

На самом деле Бэнгер идет дальше, он утверждает, что акт проституции «по своей сути равен акту мужчины или женщины, вступающих в брак по экономическим причинам».

Конечно, замужество – цель каждой девушки, но, поскольку тысячи девушек не могут выйти замуж, наши глупые социальные обычаи обрекают их либо на безбрачие, либо на проституцию. Человеческая природа утверждает себя независимо от всех законов, и нет никаких правдоподобных причин, по которым природа должна приспосабливаться к извращенной концепции морали.

Половые переживания мужчины рассматриваются обществом как атрибуты его общего развития, тогда как подобные переживания в жизни женщины рассматриваются как страшное бедствие, потеря чести и всего хорошего и благородного в человеке. Этот двойной моральный стандарт сыграл немалую роль в создании и сохранении проституции. Он включает в себя содержание молодежи в абсолютном неведении в сексуальных вопросах, и предполагаемая «невинность», наряду с перенапряженной и подавленной сексуальной природой, помогает создать такое положение дел, которого наши пуритане так стремятся избежать или отвратить.

Не удовлетворение сексуальных потребностей влечет за собой проституцию, повинно в ней жестокое, бессердечное уголовное преследование тех, кто осмеливается сойти с торной дороги.

Девочки, совсем еще дети, работают в переполненных, перегретых помещениях по десять – двенадцать часов в день за станком, что приводит их в состояние постоянного сексуального возбуждения. У многих из этих девушек нет ни дома, ни каких-либо удобств, поэтому улица или какое-нибудь дешевое увеселительное место – единственное средство забыть об их повседневной рутине. Это естественным образом сближает их с представителями противоположного пола. Трудно сказать, какой из двух факторов приводит гиперсексуальное состояние девушки к кульминации, но совершенно естественно, что кульминация должна наступить. Это первый шаг к проституции. И девушка не несет за это ответственности. Наоборот, это целиком вина общества, вина нашего непонимания, нашей недооценки становления жизни, в особенности же преступна вина наших моралистов, на веки вечные осуждающих девушку за то, что она сошла с «пути добродетели», то есть за то, что ее первый сексуальный опыт произошел без санкции церкви.

Девушка чувствует себя полным изгоем, перед которым закрылись двери дома и общества. Все ее обучение и традиция таковы, что сама девушка чувствует себя развращенной и падшей, и поэтому у нее нет ни основания, на которое можно было бы опереться, ни какой-либо поддержки, которая ее поднимет, а не утянет вниз. Так общество создает жертв, от которых впоследствии тщетно пытается избавиться. Самый злобный, самый развратный и дряхлый мужчина по-прежнему считает себя слишком хорошим, чтобы взять себе в жены женщину, чью милость он не прочь купить, даже несмотря на то, что тем самым он может спасти ее от ужасной жизни. Не может она также обратиться за помощью к собственной сестре. Та по своей глупости считает себя слишком чистой и целомудренной, не сознавая, что ее собственное положение во многих отношениях еще плачевнее, чем положение ее сестры с улицы.

«Жена, вышедшая замуж из-за денег, по сравнению с проституткой, – говорит Хэвлок Эллис, – настоящая отверженная. Ей платят меньше, она отдает гораздо больше труда и заботы и полностью привязана к своему хозяину. Проститутка никогда не отказывается от права на собственную личность, она сохраняет свою свободу и личные права и не всегда принуждена подчиняться мужским объятиям».

Не понимает уверенная в своем моральном превосходстве женщина и апологетического утверждения Леки о том, что «хотя она может быть высшим типом порока, она также наиболее эффективная хранительница добродетели. Если бы не она, счастливые дома были бы осквернены, неестественная и вредная практика была бы в изобилии».

Моралисты всегда готовы пожертвовать половиной человечества ради какого-нибудь жалкого института, который они не способны перерасти. На самом деле проституция служит гарантией чистоты дома не больше, чем жесткие законы – гарантией против проституции. Целых пятьдесят процентов женатых мужчин посещают публичные дома. Именно благодаря этому добродетельному элементу замужние женщины и даже дети заражаются венерическими болезнями. Однако у общества нет ни слова осуждения для мужчины, в то время как ни один закон не бывает слишком чудовищен, чтобы не привести его в действие против беспомощной жертвы. На нее охотятся не только те, кто пользуется ее услугами, также она всецело во власти любого полицейского и жалкого патрульного, должностного лица в участке, начальства в каждой тюрьме.

В недавней книге женщины, в течение двенадцати лет бывшей хозяйкой «дома», можно найти следующие цифры: «Власти заставляли меня ежемесячно платить штрафы от 14,70 до 29,70 доллара, девушки платили в полицию от 5,70 до 9,70 доллара». Учитывая, что писательница вела бизнес в маленьком городе и приводит она суммы без дополнительных взяток и штрафов, нетрудно понять, какой колоссальный доход полицейское управление получает от кровавых денег своих жертв, которых оно даже не будет защищать. Горе тем, кто отказывается платить дань, их будут отлавливать, как скот, «только для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на добропорядочных горожан или если властям понадобятся дополнительные деньги. Извращенному уму, считающему, что падшая женщина не способна на человеческие эмоции, не понять нашего горя, позора, слез, уязвленной гордости всякий раз, когда нас арестовывали».

Удивительно, не правда ли, что женщина, содержавшая «дом», может так чувствовать? Но еще удивительнее, что добропорядочный христианский мир обескровливает и обдирает таких женщин, не давая им взамен ничего, кроме оскорблений и преследований. О милосердие христианского мира!

Большой упор делается на ввоз белых рабынь в Америку. Можно ли Америке сохранить свою добродетель, не обвинив Европу? Не буду отрицать, что в некоторых случаях это может иметь место, так же как не буду отрицать, что существуют эмиссары Германии и других стран, заманивающие в Америку экономических рабов, но я полностью отрицаю, что проституция в сколько-нибудь заметной степени рекрутируется из Европы. Возможно, большинство проституток Нью-Йорка – иностранки, но лишь потому, что большинство населения города – иностранцы. Если мы отправимся в любой другой американский город, в Чикаго или на Средний Запад, мы обнаружим, что иностранных проституток намного меньше.

Столь же преувеличено мнение, что большинство уличных девушек этого города занимались проституцией до приезда в Америку. Большинство девушек прекрасно говорят по-английски, американизированы по привычкам и внешнему виду, что совершенно невозможно, если они не прожили в этой стране много лет. То есть к проституции их толкнули американские условия, чисто американский обычай чрезмерного выставления напоказ нарядов и платьев, что, конечно, требует денег – денег, которых не заработать в магазинах или на фабриках.

Другими словами, нет оснований полагать, что любая группа мужчин пойдет на риск и расходы, приобретая импортный товар, когда американские условия наводняют рынок тысячами девушек. С другой стороны, есть достаточно доказательств того, что вывоз американских девушек с целью проституции отнюдь не незначимый фактор.

Так, Клиффорд Дж. Роу, бывший помощник главного прокурора штата в округе Кук, штат Иллинойс, выдвигает открытое обвинение в том, что девушек из Новой Англии отправляют в Панаму явно на потребу мужчин, служащих Дяде Сэму. Мистер Роу добавляет, что, «кажется, что между Бостоном и Вашингтоном есть подземная железная дорога, по которой путешествуют многие девушки». Разве не важно, что железная дорога ведет к самому месту средоточия федеральной власти? То, что мистер Роу сказал больше, чем хотелось бы в определенных кругах, подтверждается тем фактом, что он лишился поста. Людям при должности нецелесообразно рассказывать байки из школьной жизни.

Оправдание ситуации в Панаме состоит в том, что в зоне канала нет борделей. Обычный путь к спасению лицемерного мира, не осмеливающегося смотреть правде в глаза. Нет в зоне канала, нет в черте города – следовательно, проституции не существует.

Рядом с мистером Роу стоит Джеймс Бронсон Рейнольдс, который тщательно изучил белую работорговлю в Азии. Как преданный американский гражданин и друг будущего Наполеона Америки Теодора Рузвельта, он, безусловно, последний, кто дискредитирует добродетель своей страны. Тем не менее он сообщает нам, что в Гонконге, Шанхае и Иокогаме расположены авгиевы конюшни американского порока. Там американские проститутки стали настолько бросаться в глаза, что на Востоке «американская девушка» стала синонимом проститутки. Мистер Рейнольдс напоминает своим соотечественникам, что если американцы в Китае находятся под защитой наших консульских представителей, то китайцы в Америке вообще не защищены. Всякий, кто знаком с жестокими и варварскими преследованиями, которым подвергаются китайцы и японцы на Тихоокеанском побережье, согласится с мистером Рейнольдсом.

Ввиду вышеизложенного довольно абсурдно указывать на Европу как на болото, откуда проистекают все социальные болезни Америки. Столь же абсурдно провозглашать миф о том, что евреи доставляют самый большой контингент добровольных жертв. Уверена, никто не упрекнет меня в националистических наклонностях. Рада сообщить, что переросла этот, как и многие другие предрассудки. Поэтому если меня возмущает утверждение об импорте еврейских проституток, то не вследствие каких-то симпатий к иудаизму, а вследствие фактов, присущих жизни этого народа. Никто, кроме самых поверхностных, не будет утверждать, что еврейские девушки мигрируют в чужие страны, если у них нет каких-то связей или родни, которые их туда приводят. Еврейская девушка не авантюристка. До последнего времени она никогда не уезжала из дома, даже в ближайшую деревню или город, разве что навестить кого-нибудь из родственников. Можно ли тогда поверить, что еврейские девушки оставят родителей или семьи, отправятся за тысячи миль в чужие земли под обещаниями и влиянием таинственных сил? Зайдите на любой из приходящих больших пароходов и убедитесь сами, что эти девушки прибывают с родителями, с братьями, с тетками, с другими родственниками. Конечно, исключения возможны, но утверждать, что большое количество еврейских девушек ввозится для проституции или любых других целей, – значит просто не знать еврейской психологии.

Живущим в стеклянном доме негоже бросать в них камни; кроме того, американский стеклянный дом настолько хрупок, что легко разбивается, а его подноготная совсем не красива.

Приписывать рост проституции мнимому импорту, росту системы сводничества или тому подобным причинам было бы в высшей степени поверхностно. О первом я уже говорила. Что до системы сводничества, какой бы отвратительной она ни была, мы не должны игнорировать того факта, что она, по существу, представляет собой фазу современной проституции, фазу, усиленную подавлением и взяточничеством, являющую результат спорадических крестовых походов против социального зла.

Сутенер, без сомнения, вызывающий сожаление представитель рода человеческого, но чем он презреннее полицейского, берущего последний цент с уличной проститутки, а затем запирающего ее в полицейском участке? Почему сутенер преступнее или опаснее для общества владельца универмага или фабрики, жиреющего на поте своих жертв только для того, чтобы выгнать их на улицу? Я не защищаю сутенера, но не понимаю, почему его надо беспощадно травить, в то время как подлинные виновники всех социальных беззаконий пользуются неприкосновенностью и уважением. В таком случае также хорошо помнить, что не сутенер принуждает проститутку быть проституткой. И к проституции, и к сутенерству принуждают наше притворство и лицемерие.

До 1894 года в Америке о своднике было известно очень мало. Затем на нас обрушилась эпидемия добродетели. Порок должен быть упразднен, страна должна быть очищена любой ценой. Так социальный рак был изгнан из поля зрения, но глубже проник в тело. Содержатели публичных домов, как и их несчастные жертвы, были отданы на милость полиции. Последовали неизбежные результаты непомерных взяток и пенитенциарной системы.

Сравнительно защищенные в публичных домах, где они представляли определенную денежную ценность, теперь девушки оказались на улице, полностью во власти жадной до взяточничества полиции. Отчаявшиеся, нуждающиеся в защите и стремящиеся к ласке, эти девушки, естественно, оказались легкой добычей сутенеров, которые сами были порождены духом нашего коммерческого века. Таким образом, система сводничества явилась прямым следствием полицейских преследований, взяточничества и попыток пресечения проституции. Было бы чистой глупостью смешивать эту современную фазу социального зла с его причинами.

Простое подавление и варварские законы могут только озлобить и еще больше унизить несчастных жертв невежества и глупости, достигшей своего наивысшего выражения в законопроекте, объявляющем гуманное обращение с проститутками преступлением и наказывающем любого, кто укрывает проститутку, пятью годами тюремного заключения и штрафом в размере 10 000 долларов. Такое отношение просто обнажает ужасное непонимание истинных причин проституции как социального фактора, а также проявление пуританского духа дней Алой буквы.

Нет ни одного современного писателя, который бы не указывал на полную бесперспективность законодательных методов решения проблемы. Так, доктор Блашко находит, что государственное подавление и моральные крестовые походы только загоняют зло в тайные каналы, умножая его опасности для общества. Хэвлок Эллис, самый тщательный и гуманный исследователь проституции, доказывает множеством фактов, что чем строже методы преследования, тем хуже становится положение. Среди прочего из приведенных в его книге данных мы узнаем, что во Франции «в 1560 году Карл IX указом запретил публичные дома, однако количество проституток только увеличилось, в то время как многие новые публичные дома появились в неожиданных формах и были более опасными. Несмотря на все такие законы или благодаря им, не было страны, в которой проституция играла бы более заметную роль»[24].

Только образованное общественное мнение, свободное от юридической и моральной травли проститутки, может помочь улучшить нынешние условия. Умышленное закрывание глаз и игнорирование зла как социального фактора современной жизни способно лишь усугубить положение. Мы должны подняться над нашими глупыми представлениями о ханжестве и научиться распознавать в проститутке продукт социальных условий. Такое осознание избавит от лицемерия и обеспечит большее понимание и более гуманное обращение. Что же касается полного искоренения проституции, то здесь можно добиться лишь полной переоценки всех общепринятых ценностей, в особенности моральных, в сочетании с отменой промышленного рабства.

Женское избирательное право

Мы гордимся веком усовершенствований, науки и прогресса. Не странно ли в таком случае, что мы все еще верим в поклонение фетишу? Правда, наши фетиши имеют иную форму и содержание, но по своей власти над человеческим разумом они все же не менее губительны, чем фетиши древности.

Наш современный фетиш – всеобщее избирательное право. Еще не достигшие этой цели, борются за нее кровавыми революциями, а те, кто наслаждался его царствием, приносят тяжкие жертвы на алтарь этого всемогущего божества. Горе еретику, осмеливающемуся в этом божестве усомниться!

Женщина поклоняется фетишу даже больше мужчины, и, хотя идолы ее могут меняться, она вечно стоит на коленях, вечно воздевает руки, вечно слепа к тому факту, что ее божество – колосс на глиняных ногах. Поэтому женщина с незапамятных времен была величайшей опорой всех божеств. Поэтому ей также пришлось заплатить цену, которую могут потребовать только боги, – своей свободой, кровью своего сердца, самой своей жизнью.

Знаменитое изречение Ницше «Когда идешь к женщине, возьми с собой плетку» считается очень жестоким, однако Ницше в одном предложении выразил отношение женщины к своим богам.

Религия, в особенности христианская религия, обрекает женщину на жизнь низшей, рабыни. Это подорвало ее природу и сковало ее душу, однако у христианской религии нет большей сторонницы, более набожного существа, чем женщина. Действительно, можно с уверенностью сказать, что религия давно бы перестала быть фактором в жизни людей, если бы не ее поддержка женщинами. Самые ревностные прихожане, самые неутомимые миссионеры во всем мире – это женщины, вечно приносящие жертву на алтарь богов, сковавших их дух и поработивших их тело.

Ненасытное чудовище, война, отнимает у женщины все, что ей мило и дорого. Забирая у нее братьев, любовников, сыновей, взамен дает ей жизнь в одиночестве и отчаянии. И все же самым большим сторонником и поклонником войны является женщина. Именно она прививает своим детям любовь к завоеваниям и власти, именно она нашептывает прославление войны в уши своим малышам и убаюкивает свое дитя под звуки труб и грохот орудий. Именно женщина венчает победителя по возвращении с поля боя. Да, именно женщина платит самую высокую цену этому ненасытному чудовищу, войне.

Далее существует дом. Какой это ужасный фетиш! Как иссушает саму жизненную энергию женщины эта современная тюрьма с золотыми решетками. Ее сияющий вид не позволяет женщине увидеть цену, которую ей придется заплатить как жене, матери и домохозяйке. И все же женщина цепляется за дом, за силу, которая держит ее в рабстве.

Можно сказать, что, поскольку женщина осознает ужасную дань, которую она вынуждена платить церкви, государству и дому, она хочет избирательного права, чтобы освободиться. Возможно, это верно для немногих, большинство суфражисток категорически отвергают такое богохульство. Напротив, они всегда настаивают на том, что избирательное право женщины сделает ее лучшей христианкой и хранительницей домашнего очага, преданной гражданкой государства. Таким образом, избирательное право является лишь средством укрепления всемогущества тех самых богов, которым женщина служила с незапамятных времен.

Потому неудивительно, что она так же благоговейно, так же ревностно, так же смиренно падает ниц перед новым идолом, избирательным правом женщины. Преследования, лишение свободы, пытки и все формы осуждения она по-прежнему переносит с улыбкой на лице. Как встарь, самые просвещенные, спокойные надеются на чудо от божества XX века – избирательного права. Жизнь, счастье, радость, свобода, независимость – все это и многое другое должно произойти из избирательного права. В своей слепой преданности женщина не видит того, что разумные люди постигли пятьдесят лет назад: избирательное право есть зло, оно только помогло поработить людей, оно лишь закрыло им глаза, чтобы они не видели, как хитро их подчинили.

Требование женщинами равного избирательного права в значительной степени основано на утверждении, что женщины должны иметь равные права во всех общественных делах. Пожалуй, никто не мог бы этого опровергнуть, будь избирательное право правом. Горе невежеству человеческого ума, умеющего видеть право в принуждении. Или это не самое жестокое принуждение одной группы людей, издающих законы, которым другую группу силой заставляют подчиняться? Тем не менее женщина требует этой «золотой возможности», принесшей в мир столько несчастий и лишившей мужчину его честности и уверенности в себе, принуждения, полностью развратившего народ и сделавшего его окончательной добычей в руках недобросовестных политиков.

Бедный, глупый свободный гражданин Америки! Свободный голодать, свободный скитаться по дорогам этой великой страны, он пользуется всеобщим избирательным правом и благодаря этому праву сковал свои члены цепями. Получаемая им награда – строгие законы о труде, запрет права на бойкот, пикетирование, фактически на все, кроме права отчуждения от плодов своего труда. Однако все эти пагубные результаты фетиша XX века ничему не научили женщину. Но зато женщина очистит политику, уверены мы.

Излишне говорить, что я не против избирательного права женщины на том условном основании, что она ему не соответствует. Я не вижу ни физических, ни психологических, ни ментальных причин, по которым женщина не должна иметь равного права голоса с мужчиной. Но это не может заставить меня закрыть глаза на абсурдные представления о том, что женщине удастся то, в чем потерпел неудачу мужчина. Если она не ухудшит ситуацию, то уж точно не сможет ее улучшить. Следовательно, предположить, что ей удастся очистить нечто не поддающееся очищению, означает приписать ей сверхъестественные силы. Поскольку величайшим несчастьем женщины было то, что на нее смотрели либо как на ангела, либо как на дьявола, ее истинное спасение заключается в том, чтобы быть помещенной на землю, а именно в том, чтобы считать ее человеком, а следовательно, подверженной всем человеческим глупостям и ошибкам. Считать ли нам тогда, что две ошибки дают право? Рассчитывать ли нам, что уже присущая политике токсичность снизится, если на политическую арену выйдут женщины? Самые ярые суфражистки вряд ли поверят в такую глупость.

В самом деле, наиболее продвинутые исследователи всеобщего избирательного права пришли к пониманию того, что все существующие системы политической власти абсурдны и совершенно непригодны для решения насущных вопросов жизни. Эту точку зрения также подтверждает тезис доктора Хелен Л. Самнер, ярой сторонницы избирательного права женщин. В своей мастерской работе «О равном избирательном праве» она пишет: «В Колорадо мы видим, что равное избирательное право служит для того, чтобы ярчайшим образом показать существенную гнилость и унизительный характер наличествующей системы». Конечно, доктор Самнер имеет в виду частную систему голосования, но это в равной степени относится и ко всему аппарату представительных выборов. Исходя из такой основы трудно понять, какую пользу женщина, как политический фактор, могла бы принести и себе, и остальному человечеству.

Но, говорят наши сторонники избирательного права, посмотрите на страны и штаты, где существует избирательное право женщин. Посмотрите, чего добились женщины – в Австралии, Новой Зеландии, Финляндии, Скандинавских странах и в четырех наших штатах: Айдахо, Колорадо, Вайоминге и Юте. Отдаление придает очарование – или, выражаясь польской формулой, «хорошо там, где нас нет». Так, можно было бы предположить, что эти страны и штаты отличаются от других стран или штатов, что в них больше свободы, больше социального и экономического равенства, более тонкое разумение человеческой жизни, более глубокое понимание великого социального противостояния и всех затрагиваемых им жизненно важных для рода человеческого вопросов.

Женщины Австралии и Новой Зеландии могут голосовать и участвовать в принятии законов. Условия труда там лучше, чем в Англии, где суфражистки ведут такую героическую борьбу? Лучше условия материнства, более счастливые и свободные дети, чем в Англии? Женщина там больше не считается просто сексуальным товаром? Освободилась ли она от пуританских двойных моральных стандартов для мужчин и женщин? Наверняка никто, кроме дюжинной женщины-политика, ведущей предвыборную агитационную кампанию, не осмелится ответить на эти вопросы утвердительно. Если это так, то кажется нелепым указывать на Австралию и Новую Зеландию как на Мекку равного избирательного права.

С другой стороны, для тех, кто знаком с реальными политическими условиями в Австралии, неоспорим факт, что политики заткнули рот рабочим, приняв самые строгие законы о труде, объявив забастовки без санкции арбитражного комитета преступлением, равным государственной измене.

Я ни в коем случае не подразумеваю, что за такое положение дел ответственно избирательное право женщин. Однако я имею в виду, что нет причин указывать на Австралию как на чудотворца женских достижений, поскольку их влияние не смогло освободить трудящихся от рабства системы контроля политических партий боссами.

Финляндия предоставила женщинам равные избирательные права, нет, даже право заседать в парламенте. Помогло ли это развить больший героизм, большее рвение, чем у русских женщин? Финляндия, как и Россия, страдает под страшной плетью кровавого царя. Где финские Перовские, Спиридоновы, Фигнеры, Брешковские? Где бесчисленное множество финских девушек, которые с радостью едут в Сибирь за свое дело? Финляндия отчаянно нуждается в героических освободительницах. Почему голосование не создало их? Единственным финским мстителем за свой народ был мужчина, а не женщина, и он использовал более эффективное оружие, чем избирательный бюллетень.

Что касается наших собственных штатов, где женщины голосуют и на которые постоянно указывают как на примеры чудес, то чего там добились благодаря голосованию, чем женщины не пользуются в значительной степени в других штатах или чего они не могли бы добиться энергичными усилиями без голосования?

Правда, в суфражистских штатах женщинам гарантируются равные права собственности, но что толку в этом праве массе женщин без собственности, тысячам живущих впроголодь наемных работниц? Это равное избирательное право не повлияло и не может повлиять на их положение, это признает даже доктор Самнер, которая, разумеется, не может этого не знать. Как ярая суфражистка и будучи отправлена в Колорадо Коллегиальной лигой равного избирательного права штата Нью-Йорк для сбора материалов в пользу избирательного права, она будет последней, кто скажет что-либо уничижительное, однако нам сообщают, что «равное избирательное право лишь незначительно повлияло на экономическое положение женщин. Что женщины не получают равной оплаты за равный труд и что, хотя женщины в Колорадо пользуются школьным избирательным правом с 1876 года, женщины-учителя получают меньше, чем в Калифорнии». С другой стороны, мисс Самнер не принимает во внимание тот факт, что, хотя женщины имеют избирательное право в школах в течение 34 лет и равное избирательное право с 1894 года, перепись населения в Денвере, проведенная всего несколько месяцев назад, выявила факт 15 тысяч дефективных детей школьного возраста. И это притом, что в отделе образования работают в основном женщины, а также несмотря на то, что женщины в Колорадо приняли «самые строгие законы о защите детей и животных». Женщины Колорадо «проявили большой интерес к государственным учреждениям по уходу за детьми-иждивенцами, неполноценными и правонарушителями». Какое ужасное обвинение женской заботе и заинтересованности, если в одном городе 15 тысяч неполноценных детей. А как насчет великолепия избирательного права женщин, если оно полностью потерпело неудачу в самом важном социальном вопросе – детском? И где высшее чувство справедливости, которое женщина должна была привнести в политическое поле? Где оно было в 1903 году, когда горняки вели партизанскую войну против Союза западных горняков, когда генерал Белл установил царство террора, вытаскивая людей из постели по ночам, похищая и перевозя их через границу, бросая в загоны для быков, заявляя, что «к черту конституцию, дубина и есть конституция»? Где тогда были женщины-политики и почему они не воспользовались своим правом голоса? Но они не воспользовались. Они помогли победить самого справедливого и либерального человека, губернатора Уэйта. Последнему пришлось уступить место орудию шахтерских королей, губернатору Пибоди, врагу труда, царю Колорадо. «Определенно мужское избирательное право не могло бы сделать ничего хуже». Согласна. В чем же тогда преимущества женского избирательного права для женщины и общества? Часто повторяемое утверждение, что женщина очистит политику, также не более чем миф. Этого не подтверждают люди, знающие политические условия Айдахо, Колорадо, Вайоминга и Юты.

Женщина, по сути своей пуристка, от природы фанатична и неутомима в своем стремлении сделать других такими хорошими, какими, по ее мнению, они должны быть. Так, в Айдахо она лишила избирательных прав свою уличную сестру и объявила всех женщин «непристойного характера» непригодными для участия в голосовании. «Непристойность» не трактуется, конечно, как проституция в браке. Само собой разумеется, что незаконная проституция и азартные игры запрещены. В этом отношении закон должен быть женского рода: он всегда запрещает. Там все законы прекрасны. Они не идут вперед, но сами их тенденции открывают все шлюзы ада. Проституция и азартные игры никогда не приносили такого процветания, как с тех пор, как против них был принят закон.

В Колорадо пуританство женщины выразилось в более резкой форме. «Мужчины с общеизвестно нечистой жизнью и мужчины, связанные с салунами, были исключены из политики, поскольку женщины имеют право голоса»[25]. Мог ли брат Комсток добиться большего? Могли ли все отцы-пуритане добиться большего? Интересно, сколько женщин осознают серьезность этого потенциального подвига? Интересно, понимают ли они, что именно это, вместо того чтобы возвысить женщину, сделало ее политическим шпионом, презренным сыщиком в личных делах людей, не столько во благо дела, сколько потому, что, как сказала одна женщина из Колорадо: «Они любят проникать в дома, в которых никогда не были, и узнавать все, что могут, в политическом и ином плане»[26]. Да, и в человеческую душу и ее мельчайшие закоулки. Ничто так не удовлетворяет жажду большинства женщин, как скандал. И могла ли она когда-нибудь пользоваться такими возможностями, которые появились у нее как у политика?

«Общеизвестно нечистая жизнь и мужчины, связанные с салунами». Конечно, дам – сборщиц голосов не упрекнуть в развитом чувстве меры. Даже если предположить, что эти назойливые люди могут решить, чья жизнь достаточно чиста для этой в высшей степени чистой атмосферы, политики, должно ли из этого следовать, что владельцы салунов принадлежат к той же категории? Если только это не американское лицемерие и фанатизм, столь явно выраженные в принципе сухого закона, который санкционирует распространение пьянства среди мужчин и женщин из богатого сословия, но при этом неусыпно следит за единственным местом, оставшимся бедняку. Одно лишь узкое и пуристское отношение женщины к жизни делает ее большей опасностью для свободы везде, где бы она ни обладала политической властью. Мужчина давно преодолел суеверия, которым до сих пор подвержены женщины. В области экономической конкуренции мужчина был вынужден проявлять эффективность, рассудительность, способности, компетентность. Поэтому у него не было ни времени, ни желания измерять нравственность каждого пуританской меркой. В своей политической деятельности он тоже не ходил с завязанными глазами. Он знает, что количество, а не качество является материалом для политической мельницы, и, если он не сентиментальный реформатор или старое ископаемое, он знает, что политика никогда не может быть ничем иным, как болотом.

Женщины, хоть сколько-нибудь сведущие в политических делах, знают природу зверя, но в своем самодовольстве и эгоизме заставляют себя думать, что стоит только зверя погладить, и он станет нежным, как ягненок, милым и чистым. Как будто женщины не продали свои голоса, как будто женщин-политиков нельзя купить! Если ее тело можно купить в обмен на материальное вознаграждение, то почему не ее голос? То, что это совершается в Колорадо и других штатах, не отрицают даже сторонники избирательного права для женщин.

Как я уже говорила, узкий взгляд женщины на человеческие дела – не единственный аргумент против нее как политика, превосходящего мужчину. Есть и другие. Ее пожизненный экономический паразитизм совершенно затуманил ее представление о значении равенства. Она требует равных прав с мужчиной, однако мы узнаем, что «немногие женщины хотят работать в нежелательных районах»[27]. Как мало для них значит равенство по сравнению с русскими женщинами, которые идут за свой идеал в ад!

Женщина требует тех же прав, что и мужчина, но возмущается, что ее присутствие не сражает его наповал: он курит, не снимает шляпу и не вскакивает с места, как лакей. Это могут быть тривиальные вещи, но тем не менее они – ключ к природе американских суфражисток. Безусловно, их английские сестры эти глупые представления переросли. Они показали себя на высоте самых великих требований к своему характеру и силе выносливости. Вся честь героизму и стойкости английских суфражисток. Благодаря своим энергичным, агрессивным методам они стали источником вдохновения для некоторых наших безжизненных и бесхарактерных дам. Но ведь и суфражисткам еще не хватает понимания подлинного равенства. Иначе чем объяснить громадные, поистине гигантские усилия, развиваемые этими доблестными борцами за жалкий мелкий законопроект, который пойдет на пользу горстке имущих дам, совершенно не учитывая громадную массу работниц? Правда, как политики они вынуждены быть оппортунистами, вынуждены идти на половинчатые меры, если не могут добиться всего. Но как умные и либеральные женщины они должны понимать, что если избирательный бюллетень является оружием, то обездоленные нуждаются в нем больше, чем стоящий экономически выше класс, и что последний уже обладает слишком большой властью в силу своего экономического превосходства.

Блестящий лидер английских суфражисток миссис Эммелин Панкхерст сама призналась во время своего лекционного турне по Америке, что не может быть равенства между политическими высшими и низшими. Если да, то как английские работницы, уже экономически уступающие дамам, на которых распространяется законопроект Шеклтона[28], смогут работать со своим политическим начальством, если законопроект будет принят? Разве не вероятно, что класс Энни Кини, полный рвения, преданности и мученичества, будет вынужден тащить на закорках своих женщин – политических боссов, точно так же, как они тащат своих экономических хозяев? Им все равно этого не избежать, даже если в Англии установится всеобщее избирательное право для мужчин и женщин. Что бы ни делали рабочие, они всегда вынуждены платить. Тем не менее те, кто верит в силу голосования, проявляют слабое чувство справедливости, когда совершенно не заботятся о тех, кому, как они утверждают, первое могло бы принести наибольшую пользу.

Американское суфражистское движение до самого последнего времени было чисто салонным делом, совершенно оторванным от экономических нужд народа. Так, Сьюзен Б. Энтони, несомненно, исключительный тип женщины, относилась к труду не только равнодушно, но и враждебно, она не замедлила проявить свое неприятие, когда в 1869 году посоветовала женщинам занять места бастующих печатников в Нью-Йорке[29]. Я не знаю, изменилось ли ее отношение перед смертью.

Конечно, есть суфражистки, которые связаны с работницами, – например, Лига женских профсоюзов, но они составляют незначительное меньшинство, а их деятельность по существу носит экономический характер. Остальные смотрят на изнуряющий труд как на справедливое проявление Провидения. Что стало бы с богатыми, если бы не бедные? Что стало бы с этими праздными, паразитическими дамами, которые за неделю тратят больше, чем их жертвы зарабатывают за год, если бы не 80 миллионов наемных рабочих? Равенство, кто когда-либо слышал о таком понятии?

Немногие страны породили такое высокомерие и снобизм, как Америка. В особенности это касается американок из среднего класса. Она не только считает себя равной мужчине, но и превосходящей его, особенно в своей чистоте, доброте и нравственности. Неудивительно, что американская суфражистка приписывает своему голосу самые чудесные силы. В своем возвышенном самомнении она не видит, насколько она на самом деле порабощена не столько мужчиной, сколько собственными глупыми представлениями и традициями. Избирательному праву не смягчить этого печального факта, оно способно только подчеркнуть его, что и происходит.

Одна из великих американских женщин-лидеров утверждает, что женщина имеет право не только на равную оплату труда, но и на то, что по закону она должна иметь право даже на оплату своего мужа. Если он не содержит ее, его надо одеть в каторжную робу, а его тюремный заработок отдавать равноправной с ним жене. Разве другая блестящая представительница этого дела не требует от женщины, чтобы ее голос уничтожил социальное зло, с которым тщетно боролись коллективные усилия самых выдающихся умов мира? Действительно, следует сожалеть, что предполагаемый создатель вселенной уже представил нам свой чудесный порядок вещей, в противном случае избирательное право женщины, несомненно, позволило бы женщине превзойти его целиком и полностью.

Нет ничего опаснее препарирования фетиша. Если время, когда подобная ересь каралась кострами, мы пережили, то мы не пережили узкого духа осуждения тех, кто осмеливается расходиться с общепринятыми представлениями. Поэтому меня, скорее всего, причислят к противникам женщин. Но это не запретит мне смотреть прямо в суть дела. Я повторяю то, что сказала вначале: я не верю, что женщина сделает политику хуже; и я не могу поверить, что способна сделать ее лучше. Если же она не может исправить ошибки мужчин, то зачем их повторять?

История может быть компиляцией лжи, тем не менее в ней есть несколько истин, и они – наш единственный ориентир на будущее. История политической деятельности мужчин доказывает, что она не дала ему абсолютно ничего такого, чего он не мог бы добиться более прямым, менее затратным и более надежным способом. В самом деле, каждая завоеванная им пядь земли была получена благодаря постоянной битве, неустанной борьбе за самоутверждение, а не избирательным правом. Нет никаких оснований предполагать, что избирательные бюллетени помогут женщине в ее восхождении к эмансипации.

В самой мрачной из всех стран, в России, с ее абсолютным деспотизмом, женщина стала равной мужчине не благодаря голосованию, а по своей воле быть и действовать. Она не только завоевала для себя все пути к обучению и профессии, но и завоевала у мужчин высокую оценку, их уважение, их товарищество, да, даже более того: она завоевала восхищение, уважение всего мира. И тоже не избирательным правом, а своим потрясающим героизмом, силой духа, умением, силой воли и стойкостью в борьбе за свободу. В какой еще стране или штате с женским избирательным правом они могут притязать на такую победу? Рассматривая достижения женщин в Америке, мы также обнаруживаем, как нечто более глубокое и мощное, чем избирательное право, помогло ей на пути к эмансипации.

Всего шестьдесят два года назад горсткой женщин на конференции в Сенека-Фоллс были выдвинуты несколько требований на равные с мужчинами права в образовании и доступе к различным профессиям, ремеслам и т. д. Какие замечательные достижения, какие замечательные победы! Кто, кроме самого невежественного, осмеливается говорить о женщине как о простой домашней работнице? Кто посмеет предположить, что та или иная профессия не должна быть ей открыта? Более шестидесяти лет она создавала для себя новую атмосферу и новую жизнь. Она стала мировой силой во всех областях человеческой мысли и деятельности. И все это без избирательного права, без права издавать законы, без «привилегии» стать судьей, тюремщицей или палачом.

Да, меня можно считать врагом женщины, но, если я смогу помочь ей прозреть, я не буду жаловаться.

Беда женщины не в том, что она не может выполнять работу мужчины, а в том, что она тратит свою жизненную силу, чтобы его превзойти, из-за вековой традиции, которая сделала ее физически неспособной за ним поспевать. О, я знаю, что некоторым это удалось, однако какой ценой, какой ужасной ценой! Значение имеет не выполняемый женщиной вид работы, а качество выполняемой ею работы. Она не может придать избирательному праву или бюллетеню нового качества и не может получить от него ничего, что повысит ее собственное качество. Ее развитие, ее свобода, ее независимость должны проистекать от нее и благодаря ей самой. Во-первых, утверждением себя как личности, а не сексуального товара. Во-вторых, отказом кому-либо в праве на ее тело, отказом рожать детей, если она этого не хочет; отказом от служения Богу, государству, обществу, мужу, семье и т. д., опрощением, но углублением и обогащением своей жизни. То есть попыткой познать смысл и содержание жизни во всей ее сложности, освободиться от страха перед общественным мнением и общественным осуждением. Только это, а не голосование освободит женщину, сделает ее дотоле неведомой миру силой, силой подлинной любви, мира, гармонии; силой божественного, животворящего огня, создательницей свободных мужчин и женщин.

Трагедия женской эмансипации

Я начну с признания: несмотря на все политические и экономические теории, рассматривающие фундаментальные различия между разными группами внутри человеческого рода, независимо от классовых и расовых отличий, независимо от всех искусственных границ между правами женщин и мужчин, я считаю, что существует точка, где эти различия могут встретиться и вырасти в одно совершенное целое.

Этим я не хочу предложить мирный договор. Всеобщий социальный антагонизм, овладевший ныне всей нашей общественной жизнью, вызванный силой противоположных и противоречивых интересов, рассыплется в прах, когда переустройство нашей общественной жизни, основанное на принципах экономической справедливости, станет реальностью.

Мир или гармония между полами и людьми не обязательно зависят от поверхностного равенства людей, это не призыв к устранению индивидуальных особенностей и свойств. Проблема, которая стоит перед нами сегодня и которую предстоит решить в ближайшем будущем, состоит в том, как быть самим собой и в то же время пребывать в единстве с другими, глубоко чувствовать вместе со всеми людьми и при этом сохранять собственные характерные черты. Это представляется мне основой, на которой масса и личность, истинный демократ и истинная индивидуальность, мужчина и женщина могут встретиться без антагонизма и противостояния. Не «прощайте друг друга» должно быть девизом, а скорее «понимайте друг друга». Часто цитируемая фраза мадам де Сталь «Все понять – значит все простить» никогда меня особенно не привлекала, от него попахивает исповедальней, прощение ближнего выражает идею фарисейского превосходства. Ближнего достаточно понимать. Это допущение отчасти отражает фундаментальный аспект моих взглядов на эмансипацию женщины и ее влияние на всех женщин.

Эмансипация должна позволить женщине быть человеком в самом прямом смысле этого слова. Все в ней, что жаждет самоутверждения и активности, должно достичь своего полного выражения, все искусственные преграды должны быть разрушены, а дорога к большей свободе должна быть очищена от всех следов многовекового подчинения и рабства.

Это было первоначальной целью движения за женскую эмансипацию. Однако достигнутые до сих пор результаты изолировали женщину и лишили ее источника того счастья, которое так ей необходимо. Одна лишь внешняя эмансипация сделала из современной женщины искусственное существо, напоминающее продукты французского садоводства с его причудливыми деревьями и кустарниками, пирамидами, колесами и венками – все, что угодно, кроме тех форм, которые служили бы выражением ее собственных внутренних качеств. Такие искусственно выращенные растения женского пола встречаются в большом количестве, в особенности в так называемой интеллектуальной сфере нашей жизни.

Свобода и равенство для женщины! Какие надежды и чаяния пробуждали эти слова, когда их впервые произнесли некоторые из благороднейших и смелейших душ той поры. Солнце во всем своем свете и славе должно было подняться над новым миром, в этом мире женщина должна была свободно распоряжаться своей судьбой – цель, безусловно, достойная большого энтузиазма, мужества, настойчивости и неустанных усилий огромного множества первопроходцев, мужчин и женщин, пошедших ва-банк против мира предрассудков и невежества.

Мои надежды также устремляются к этой цели, однако я считаю, что эмансипация женщины в том виде, в каком ее интерпретируют и практикуют сегодня, этой великой цели не достигла. Сейчас женщина, если она действительно хочет быть свободной, стоит перед необходимостью эмансипации от эмансипации. Это может показаться парадоксальным, но тем не менее это чистейшая правда.

Чего добилась женщина благодаря своей эмансипации? Равных избирательных прав в нескольких странах. Очистило ли это нашу политическую жизнь, как предсказывали многие благонамеренные защитники? Разумеется, нет. Кстати, людям со здравым смыслом пора перестать говорить о коррупции в политике тоном школьного наставника. Коррумпированность политики не имеет ничего общего с нравами или развращенностью различных политических деятелей. Ее причина всецело материальная. Политика – это отражение делового и промышленного мира, чьи девизы таковы: «Благословеннее брать, чем давать», «Купить дешево и продать дорого», «Одна грязная рука моет другую». Нет никакой надежды даже на то, что женщина с ее правом голоса когда-либо очистит политику.

Эмансипация принесла женщине экономическое равенство с мужчиной, то есть она может сама выбирать себе профессию и ремесло, но, поскольку ее вчерашние и сегодняшние физические тренировки не снабдили ее необходимой силой для соревнования с мужчинами, она часто вынуждена исчерпывать всю свою энергию, расходовать свою жизненную силу и напрягать все нервы, чтобы достичь рыночной ценности. Очень немногим удается добиться успеха, поскольку женщины учителя, врачи, юристы, архитекторы и инженеры не пользуются таким же доверием, как их коллеги-мужчины, и не получают равного вознаграждения. А те, кто достигает этого заманчивого равенства, обычно делают это за счет собственного физического и психического благополучия. Что же касается до огромной массы работающих девушек и женщин, то насколько оказывается обретена независимость, если узость и несвобода дома сменяются узостью и несвободой фабрики, потогонного производства, универмага или конторы? Кроме того, на многих женщин ложится бремя ухода за «домом, милым домом» – холодным, тоскливым, безалаберным, неприветливым – после тяжелого рабочего дня. Славная независимость! Неудивительно, что сотни девушек так охотно принимают первое предложение руки и сердца, устав от своей «самостоятельности» за прилавком, швейной или пишущей машинкой. Они так же радостно стремятся выйти замуж, как и девушки из среднего класса, жаждущие сбросить ярмо родительской опеки. Так называемая независимость, которая ведет к зарабатыванию только самого необходимого для существования, не настолько соблазнительна, не настолько идеальна, чтобы можно было ожидать, что женщина пожертвует ради нее всем. Наша восхваляемая независимость есть, в конце концов, не что иное, как медленный процесс притупления и удушения женской природы, ее любовного инстинкта и ее материнского инстинкта.

Тем не менее положение девушки-работницы гораздо естественнее и человечнее положения ее, казалось бы, более удачливой сестры в более культурных профессиональных кругах – учительницы, врача, юриста, инженера и т. д., которые должны делать достойный вид, в то время как внутренняя жизнь опустошается и мертвеет.

Узость существующей концепции женской независимости и эмансипации, боязнь любви к мужчине, который не равен ей в социальном отношении, страх, что любовь лишит ее свободы и независимости; ужас, что любовь или радость материнства только помешают ей в полной мере соответствовать своей профессии, – все это вместе делает эмансипированную современную женщину вынужденной весталкой, а жизнь с ее великими просветляющими печалями и ее глубокими, чарующими радостями проходит перед ней и катится дальше, не касаясь и не захватывая ее души.

Эмансипация, как понимают большинство ее приверженцев и выразителей, слишком узка, чтобы позволить безграничную любовь и экстаз, которые содержатся в глубоких чувствах истинной женщины, возлюбленной, матери, в свободе.

Трагедия самостоятельной или экономически свободной женщины заключается не в слишком большом, а в слишком малом количестве подлинной жизни. Правда, она превосходит сестру прошлых поколений в познании мира и человеческой природы, именно поэтому она глубоко чувствует недостаток существа жизни, которая одна только и может обогатить человеческую душу и без которой большинство женщин сделались простыми профессиональными автоматами.

То, что такое положение дел должно было наступить, предвидели те, кто понимал, что в области этики еще осталось много разлагающихся руин эпохи бесспорного мужского превосходства, руин, по сию пору считающихся полезными. И что еще важнее, без них не может обойтись немалое число эмансипированных. Всякое движение, имеющее целью разрушение существующих институтов и замену их чем-то более передовым, более совершенным, имеет последователей, в теории стоящих за самые радикальные идеи, но в повседневной практике тем не менее подобных посредственным филистимлянам, притворяющимся респектабельными и требующим почитания от своих противников. Есть, например, социалисты и даже анархисты, выступающие за то, что собственность есть грабеж, но возмущающиеся, если кто-нибудь задолжал им полдюжины булавок.

Таких же филистимлянок можно найти в движении за женскую эмансипацию. Желтые журналисты и бесцветные литераторы нарисовали образы эмансипированной женщины, от которых волосы добропорядочного гражданина и его скучной спутницы встают дыбом. Каждую суфражистку изображали некой Жорж Санд, абсолютно пренебрегающей моралью. Для нее не было ничего святого. Она не уважала идеальные отношения между мужчиной и женщиной. Короче говоря, эмансипация означала только безрассудную жизнь похоти и греха, независимой от общества, религии и морали. Защитницы женских прав крайне возмущались таким извращением и, лишенные юмора, прилагали все усилия, чтобы доказать, что они вовсе не так плохи, как их малюют, а как раз наоборот. Конечно, пока женщина была рабыней мужчины, она не могла быть доброй и чистой, но теперь, когда она свободна и независима, она докажет, насколько хорошей она может быть и что ее влияние окажет очищающее воздействие на все институты в обществе. Действительно, движение за права женщин разорвало многие старые оковы, но оно же и создало новые. Великое движение за истинную эмансипацию еще не открыло великой породы женщин, способных посмотреть в лицо свободе. Их узкое, пуританское видение изгнало мужчину из своей эмоциональной жизни как нарушителя и сомнительную личность. Мужчин невозможно терпеть ни за что, разве только как отца ребенка, поскольку ребенок никак не появится на свет без отца. К счастью, самые суровые пуританки никогда не найдут в себе силы убить врожденную тягу к материнству. Однако свобода женщины тесно связана со свободой мужчины, и многие из моих так называемых эмансипированных сестер, кажется, упускают из виду тот факт, что ребенок, рожденный на свободе, нуждается в любви и преданности всех окружающих его, как мужчины, так и женщины. К сожалению, именно эта узкая концепция человеческих отношений стала причиной большой трагедии в жизни современных мужчин и женщин.

Лет пятнадцать назад появилось произведение, вышедшее из-под пера гениальной норвежки Лауры Мархольм, под названием «Женщина, исследование характера». Автор одной из первых обратила внимание на пустоту и узость существующей концепции женской эмансипации и ее трагическое влияние на внутреннюю жизнь женщины. В своем произведении Лаура Мархольм рассказывает о судьбах нескольких одаренных женщин с мировым именем: гениальной Элеоноры Дузе, великого математика и писательницы Софьи Ковалевской, художницы и поэта-натуралиста Марии Башкирцевой, умершей в таком молодом возрасте. В каждом жизнеописании этих женщин столь необыкновенного склада ума проходит заметная линия неудовлетворенной тяги к полной, полноценной, совершенной и прекрасной жизни и беспокойства и одиночества, возникающих вследствие ее отсутствия. По этим виртуозным психологическим зарисовкам нельзя не понять, что чем выше умственное развитие женщины, тем меньше для нее возможность встретить близкого по духу мужчину, который увидит в ней не только полового партнера, но и человека, друга, товарища и сильную индивидуальность, которая не может и не должна терять ни одной черты своего характера.

В «Исследовании характера» Лаура Мархольм показала, что средний мужчина с его самодостаточностью, его смехотворно высокомерным, покровительственным отношением к женскому полу для женщины невозможен. Равно невозможен для нее мужчина, не видящий в ней ничего, кроме ее ума и гениальности, и не способный пробудить ее женскую природу.

Богатый интеллект и тонкая душа обычно считаются необходимыми атрибутами глубокой и красивой личности. В случае с современной женщиной эти атрибуты служат препятствием для полного утверждения ее бытия. На протяжении более ста лет старая форма брака, основанная на Библии, «пока смерть не разлучит», осуждалась как институт, отстаивающий суверенитет мужчины над женщиной, ее полное подчинение его прихотям и приказам, и абсолютная зависимость от его имени и поддержки. Снова и снова убедительно доказывалось, что старые супружеские отношения ограничивали женщину функцией служанки мужчины и родительницы его детей. И все же мы находим много эмансипированных женщин, предпочитающих замужество со всеми его недостатками узости незамужней жизни: узости и невыносимости из-за цепей моральных и социальных предрассудков, сжимающих и сковывающих ее природу.

Объяснение такой непоследовательности многих продвинутых женщин можно найти в том факте, что они никогда по-настоящему не понимали смысла эмансипации. Они думали, что необходима лишь независимость от внешней тирании, гораздо более вредные для жизни и роста внутренние тираны – этические и социальные условности – были предоставлены самим себе, и они о себе позаботились. Кажется, они так же прекрасно уживаются в головах и сердцах самых активных сторонниц женской эмансипации, как и в головах и сердцах наших бабушек.

Эти внутренние тираны, будь то в форме общественного мнения или того, что скажут мать или брат, отец, тетя или любой родственник; что скажут миссис Гранди, мистер Комсток, работодатель, Совет по образованию? Что скажут все эти назойливые сыщики, нравственные сыщики, тюремщики человеческого духа? Пока женщина не научится бросать им вызов, твердо стоять на своей земле и настаивать на своей неограниченной свободе, прислушиваться к голосу своей природы, апеллирует ли она к величайшему сокровищу жизни, к любви к мужчине или к самой славной привилегии – праву родить ребенка, она не может назвать себя эмансипированной. Скольким эмансипированным женщинам достанет смелости признать, что их зовет голос любви, дико бьется в их груди, требует быть услышанными, удовлетворенными.

Французский писатель Жан Рейбрах в одном из своих романов «Новая красота» пытается изобразить идеальную, красивую, эмансипированную женщину. Этот идеал воплощен в молодой девушке-враче. Она очень умно и мудро говорит о том, как кормить младенцев, она добра и бесплатно раздает лекарства бедным матерям. Она беседует со своим знакомым молодым человеком о санитарных условиях будущего и о том, как различные бациллы и микробы будут уничтожены с помощью каменных стен и полов, отказа от ковров и драпировок. Она, конечно, очень просто и практично одета, преимущественно в черное. Молодой человек, который при первой встрече был поражен мудростью своего эмансипированного друга, постепенно учится понимать ее и в один прекрасный день признается, что любит ее. Они молоды, а она добра и красива, и, хотя всегда в строгом одеянии, ее внешний вид смягчают безупречно чистые белые воротничок и манжеты. Можно было бы ожидать, что он расскажет ей о своей любви, но он не из тех, кто совершает романтические нелепости. Поэзия и любовный восторг заставляют их лица краснеть перед чистой красотой дамы. Он заглушает голос своей природы и остается в рамках приличий. Она тоже всегда точна, всегда рациональна, всегда хорошо себя ведет. Боюсь, если бы они сошлись, молодой человек рисковал бы замерзнуть насмерть. Должна признаться, что не вижу ничего прекрасного в этой новой красавице, такой же холодной, как каменные стены и полы, о которых она мечтает. Я предпочла бы любовные песни романтических веков, скорее Дон Жуана и Венеру, побег по лестнице и веревке в лунную ночь, сопровождаемый проклятиями отца, стонами матери и моральными комментариями соседей, чем правильность и приличия умеренности. Если любовь не умеет давать и брать без ограничений, то это не любовь, а сделка, которая всегда подсчитывает плюсы и минусы.

Величайший недостаток современной эмансипации заключается в ее искусственной ригористичности и узкой респектабельности, которые производят в душе женщины пустоту, не дающую ей испить из источника жизни. Однажды я заметила, что между старомодной матерью и хозяйкой, вечно заботящейся о счастье своих малышей и утешении тех, кого она любит, и истинно новой женщиной, по-видимому, существуют более глубокие отношения, чем между последней и ее средней эмансипированной сестрой. Сторонники эмансипации в чистом виде объявили меня язычницей, место которой только на костре. Их слепое рвение не позволило им понять, что мое сравнение старого и нового было лишь доказательством того, что у значительного числа наших бабушек было больше крови в жилах, гораздо больше юмора и остроумия и, безусловно, больше естественности, доброты, сердечности и простоты, чем у большинства наших эмансипированных профессионалок, заполнивших колледжи, учебные аудитории и различные конторы. Это не означает желания вернуться в прошлое и не обрекает женщину на ее прежнюю сферу, кухню и детскую.

Спасение заключается в энергичном движении вперед, к более светлому и ясному будущему. Нам нужно беспрепятственно вырастать из старых традиций и привычек. Движение за женскую эмансипацию сделало пока только первый шаг в этом направлении. Остается надеяться, что оно соберется с силами, чтобы сделать еще один. Право голоса или равные гражданские права могут быть хорошими требованиями, но настоящая эмансипация начинается не на выборах и не в суде. Она начинается в женской душе. История говорит нам, что каждый угнетенный класс добился подлинного освобождения от своих господ своими собственными усилиями. Необходимо, чтобы женщина об этом узнала, чтобы она осознала, что ее свобода простирается настолько далеко, насколько простирается ее сила в достижении собственной свободы. Поэтому для нее гораздо важнее начать с внутреннего возрождения, освободиться от тяжести предрассудков, традиций и обычаев. Требование равных прав во всех сферах жизни правильно и справедливо, однако, в конце концов, самое жизненно важное право – это право любить и быть любимой. В самом деле, если частичная эмансипация хочет стать полной и подлинной эмансипацией женщины, ей надо покончить с нелепым представлением о том, что быть любимой, быть возлюбленной и матерью – это синоним рабства или подчинения. Ей придется покончить с абсурдным представлением о дуализме полов или о том, что мужчина и женщина представляют собой два антагонистических мира.

Мелочность разделяет; широта объединяет. Давайте будем широкими и большими. Не будем упускать из виду главного из-за массы стоящих перед нами мелочей. Истинное представление об отношениях полов не допускает победителя и побежденного, оно знает только одно великое дело: безгранично отдавать себя, чтобы стать богаче, глубже, лучше. Только это может заполнить пустоту и превратить трагедию женской эмансипации в радость, безграничную радость.

Брак и любовь

Популярное представление о браке и любви состоит в том, что они синонимичны, что они проистекают из одних и тех же мотивов и покрывают одни и те же человеческие потребности. Как и большинство популярных представлений, это также основывается не на реальных фактах, а на суевериях.

Брак и любовь не имеют ничего общего, они так же далеки друг от друга, как полюса, фактически они друг другу противоречат. Без сомнения, некоторые браки были результатом любви. Однако не потому, что любовь могла утвердиться только в браке, а скорее потому, что немногие люди могут полностью перерасти условности. Сегодня существует большое количество мужчин и женщин, для которых брак не что иное, как фарс, но которые покоряются ему ради общественного мнения. В любом случае, хотя верно, что некоторые браки основаны на любви, а также верно, что в некоторых случаях любовь продолжается в супружеской жизни, я утверждаю, что это происходит независимо от брака, а не благодаря ему.

С другой стороны, совершенно неверно, что любовь возникает в результате брака. Изредка можно услышать о чудесном случае, когда супружеская пара влюбляется после свадьбы, однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что это просто приспособление к неизбежному. Безусловно, растущее привыкание друг к другу далеко от спонтанности, интенсивности и красоты любви, без которой близость в браке должна оказаться унизительной как для женщины, так и для мужчины.

Брак – это прежде всего экономическое соглашение, страховой договор. От обычного договора страхования жизни он отличается только тем, что является более обязывающим, более требовательным. Его доходность ничтожно мала по сравнению с вложениями. При оформлении страхового полиса платят за него долларами и центами, всегда имея право прекратить платежи. Однако, если наградой женщины является муж, она платит за это своим именем, своей частной жизнью, своим самоуважением, самой своей жизнью, «пока смерть не разлучит». Более того, брачная страховка обрекает ее на пожизненную зависимость, на тунеядство, на полную бесполезность, как индивидуальную, так и общественную. Мужчина тоже платит свою дань, но, поскольку его сфера шире, брак не так сильно его ограничивает, как женщину. Свои цепи он чувствует больше в экономическом смысле.

Таким образом, девиз Данте на вратах ада в равной степени применим и к браку: «Тот, кто входит сюда, оставляет позади всякую надежду».

Никто, кроме самых глупых, не будет отрицать, что брак – это неудача. Достаточно взглянуть на статистику разводов, чтобы понять, насколько горьким на самом деле является неудачный брак. Не годится и стереотипный обывательский довод о том, что слабость законов о разводе и растущая распущенность женщин объясняют тот факт, что, во-первых, каждый двенадцатый брак заканчивается разводом, во-вторых, что с 1870 года число разводов увеличилось с 28 до 73 на каждые сто тысяч населения, в-третьих, с 1867 года число нарушений супружеской верности как повод для развода увеличилось на 270,8 %, в-четвертых, число оставлений супруга или супруги увеличилось на 369,8 %.

К этим поразительным цифрам добавляется огромное количество материалов, драматических и литературных, дополнительно разъясняющих эту тему. Роберт Геррик в пьесе «Вместе», Пинеро в «На полпути», Юджин Уолтер в «Оплачено сполна» и множество других писателей обсуждают бесплодие, однообразие, убогость, неадекватность брака как фактора гармонии и взаимопонимания.

Вдумчивый социальный исследователь не удовлетворится популярным поверхностным оправданием этого явления. Ему придется копнуть глубже в саму жизнь полов, чтобы понять, почему брак оказывается таким гибельным.

Эдвард Карпентер говорит, что за каждым браком стоит пожизненная среда двух полов, среда настолько различающаяся, что мужчина и женщина вынуждены оставаться чужими. Разделенный непреодолимой стеной суеверий, обычаев и привычек, брак не имеет возможности развивать знание друг друга и уважение друг к другу, без чего всякий союз обречен на неудачу.

Генрик Ибсен, ненавистник всякого социального обмана, вероятно, был первым, кто осознал эту великую истину. Нора уходит от мужа не потому, что, как сказал бы глупый критик, она устала от своих обязанностей или чувствует потребность в правах женщины, а потому, что узнала, что восемь лет жила с незнакомцем и родила ему детей. Может ли быть что-нибудь более унизительное, более позорное, чем пожизненная близость двух незнакомцев? Женщине не нужно ничего знать о мужчине, кроме его дохода. Что касается познания женщины – то что тут еще знать, кроме того, что у нее приятная внешность? Мы еще не переросли теологический миф о том, что у женщины нет души, что она всего лишь приложение к мужчине, сделанное из его ребра исключительно для удобства джентльмена, который был так силен, что боялся собственной тени.

Возможно, низкое качество материала, из которого рождается женщина, является причиной ее неполноценности. Во всяком случае, души у женщины нет – что о ней знать? Кроме того, чем меньше у женщины души, тем больше ее достоинств как жены, тем охотнее она погружается в своего мужа. Именно эта рабская покорность мужскому превосходству сохранила институт брака, казалось бы, нетронутым в течение столь долгого периода. Теперь, когда женщина приходит в себя, теперь, когда она действительно начинает осознавать себя существом, находящимся вне милости господина, священный институт брака постепенно подрывается, и никакие сентиментальные жалобы не способны этого остановить.

Обычной девушке почти с младенчества внушают, что ее конечной целью является замужество, поэтому ее обучение и образование должны быть направлены на эту цель. Подобно немому зверю, откармливаемому на убой, ее к этому готовят. И все же, как ни странно, ей позволено знать о своей функции жены и матери гораздо меньше, чем обычному ремесленнику о своем деле. Для респектабельной девушки неприлично и грязно знать что-либо о супружеских отношениях. О, непоследовательность респектабельности, которой требуется брачный обет для превращения чего-то грязного в чистейшее и священнейшее установление, которое никто не смеет подвергать сомнению или критиковать. Однако именно таково отношение среднестатистического сторонника брака. Будущую жену и мать держат в полном неведении относительно ее единственного актива в конкурентной борьбе – секса. Таким образом, она вступает в пожизненные отношения с мужчиной лишь для того, чтобы ее шокировал, отвратил, безмерно возмутил самый естественный и здоровый инстинкт – секс. Можно с уверенностью сказать, что большой процент несчастий, страданий, терзаний и физических мучений в браке происходит из-за преступного невежества в сексуальных вопросах, превозносимого как великая добродетель. И вовсе не будет преувеличением, если я скажу, что не один дом был разрушен из-за этого прискорбного факта.

Однако, если женщина свободна и достаточно сильна, чтобы познать тайну секса без санкции государства или церкви, она будет осуждена как совершенно негодная в жены для «хорошего» мужчины, чья добродетель состоит из пустой головы и обилия денег. Может ли быть что-нибудь возмутительнее, чем мысль о том, что здоровая взрослая женщина, полная жизни и страсти, должна отвергнуть требования природы, должна подавлять самые сильные влечения, подрывать здоровье и ломать дух, должна затуманивать зрение, воздерживаться от глубины и великолепия сексуального опыта, пока не появится «хороший» мужчина, который возьмет ее себе в жены? Именно это и означает брак. Чем может закончиться такая договоренность, кроме провала? Это один, хотя и не самый важный, фактор брака, отличающий его от любви.

Наш век практический. Времена, когда Ромео и Джульетта ради любви рисковали гневом отцов, когда Гретхен ради любви подвергалась сплетням соседей, давно миновали. Если в редких случаях молодые люди позволяют себе роскошь романтики, старшие заботятся о них, тренируют и муштруют до тех пор, пока те не станут «разумными».

Нравственный урок, преподанный девушке, заключается не в том, пробудил ли мужчина ее любовь, а скорее в том, насколько. Важный и единственный Бог практической американской жизни: может ли мужчина зарабатывать на жизнь? Может ли он содержать жену? Это единственное, что оправдывает брак. Постепенно это проникает в каждую мысль девушки, ее сны не о лунном свете и поцелуях, не о смехе и слезах, она мечтает о походах по магазинам и прилавках со скидками. Эта душевная нищета и низость являются элементами, присущими институту брака. Государство и церковь не одобряют никакого другого идеала просто потому, что именно он требует контроля государства и церкви над мужчинами и женщинами.

Несомненно, есть люди, которые продолжают ставить любовь выше долларов и центов. В особенности это относится к тому классу, который экономическая необходимость заставила стать самостоятельным. Колоссальное изменение положения женщины, вызванное этим могущественным фактором, поистине феноменально, если учесть, что прошло совсем немного времени с тех пор, как она вышла на арену промышленности. Шесть миллионов женщин-работниц, шесть миллионов женщин, имеющих равное с мужчинами право подвергаться эксплуатации, грабежу, бастовать, да хоть голодать. Что-нибудь еще, милорд? Да, шесть миллионов наемных работниц во всех сферах жизни, от высшей умственной работы до самой тяжелой черной работы в рудниках и на железнодорожных путях, да, даже детективы и полицейские. Конечно, освобождение завершено.

Но при всем том, очень небольшое число из огромной армии наемных работниц смотрит на работу как на постоянное занятие, в том же свете, что и мужчина. Каким бы дряхлым ни был последний, его приучили к самостоятельности, самодостаточности. О, я знаю, что на нашей экономической беговой дорожке никто по-настоящему не независим, тем не менее самый бедный образчик мужчины ненавидит быть паразитом или считаться таковым, во всяком случае.

Женщина считает свое положение работницы преходящим, оставляемым ради первого достойного жениха. Вот почему организовать женщин бесконечно труднее, чем мужчин. «Зачем мне вступать в профсоюз? Я собираюсь выйти замуж, у меня будет дом». Разве ее не учили с младенчества считать это своим высшим призванием? Достаточно скоро она узнает, что дом, хотя и не такая большая тюрьма, как фабрика, имеет более прочные двери и решетки. У него такой верный охранник, что от него не ускользнет ничего. Однако самое трагичное в том, что дом больше не освобождает ее от наемного рабства, он только увеличивает его тяжесть.

Согласно последним статистическим данным, представленным Комитету «по труду и заработной плате и плотности населения», десять процентов наемных работниц только в Нью-Йорке состоят в браке, но они вынуждены продолжать работать на самой низкооплачиваемой работе в мире. Добавьте к этому ужасному аспекту тяжелую домашнюю работу, и что останется от защиты и великолепия дома? Собственно говоря, даже девушка из среднего класса в замужестве не может говорить о своем доме, так как именно мужчина создает ее сферу. Не важно, грубиян муж или душка. Я хочу доказать, что брак гарантирует женщине дом только по милости мужа. Она год за годом обретается в его доме, пока аспект ее жизни и человеческий деятельности не становится таким же плоским, узким и унылым, как ее окружение. Ничего удивительного, если она становится ворчливой, мелкой, сварливой, сплетницей, невыносимой, прогоняя тем самым мужчину из дома. Она не могла бы никуда выйти, даже если бы захотела; идти некуда. Кроме того, короткий период супружеской жизни, полной отдачи всех способностей, делает обычную женщину совершенно непригодной к внешнему миру. Она становится неподобающей на вид, неуклюжей в движениях, зависимой в решениях, трусливой в суждениях, тяжелой и занудливой, каких большинство мужчин начинают ненавидеть и презирать. Замечательно вдохновляющая атмосфера для вынашивания жизни, не правда ли?

А ребенка-то как защитить, если не браком? В конце концов, разве это не самое важное соображение? Притворство, лицемерие! Брак защищает ребенка, но тем не менее тысячи детей остаются обездоленными и бездомными. Брак защищает ребенка, но приюты для сирот и исправительные учреждения переполнены, Общество по предотвращению жестокого обращения с детьми занято спасением маленьких жертв от «любящих» родителей, чтобы передать их под более любящую заботу, Общество Джерри. О, насмешка над защитой!

Браку может достать сил подвести лошадь к водопою, но удавалось ли ему когда-нибудь заставить ее пить? Закон поместит отца под арест и обрядит в каторжную робу, но утоляло ли это когда-нибудь голод ребенка? Если у родителя нет работы или если он скрывается, что тогда дает брак? Брак взывает к закону, чтобы привлечь мужчину к «правосудию», чтобы надежно упрятать его под замок, плоды его труда, однако, идут не ребенку, а государству. Ребенок получает лишь омраченные воспоминания о тюремном прошлом отца.

А если говорить о защите женщины, то в этом и заключается проклятие брака. Он не только не способен на самом деле ее защитить, но и сама его идея настолько отвратительна, представляет собой такое надругательство и оскорбление жизни, настолько унижает человеческое достоинство, что следует навеки осудить это паразитическое учреждение.

Он похож на другое патерналистское учреждение – капитализм. Тот лишает человека его неотъемлемого права, тормозит его рост, отравляет его тело, держит его в невежестве, бедности и зависимости, а затем учреждает благотворительные фонды, которые процветают на последних остатках человеческого самоуважения.

Институт брака делает женщину паразитом, абсолютной иждивенкой. Он лишает ее способности к жизненной борьбе, уничтожает ее общественное сознание, парализует ее воображение, а затем навязывает свое благодатное покровительство, которое на самом деле является западней, пародией на человеческий характер.

Если материнство – это высшее воплощение женской природы, какая еще защита ему нужна, кроме любви и свободы? Брак лишь оскверняет, возмущает и развращает его исполнение. Не говорит ли это женщине: «Только когда ты последуешь за Мною, ты будешь давать жизнь?» Разве это не обрекает ее на забитость, не унижает и не позорит ее, если она отказывается купить право на материнство, продав себя? Разве брак не выступает простой санкцией на материнство, пусть и зачатое в ненависти, по принуждению? И все же если материнство – это свободный выбор, любовь, экстаз, дерзкая страсть, то не возлагает ли оно на невинную голову терновый венец и не вырезает ли кровавыми буквами отвратительный эпитет «ублюдок»? Даже если бы брак содержал в себе все приписываемые ему достоинства, его преступления против материнства навсегда исключили бы его из царства любви.

Любовь, самый сильный и самый глубокий элемент всей жизни, предвестник надежды, радости, экстаза, любовь, бросающая вызов всем законам, всем условностям, любовь, самый свободный, самый могущественный двигатель человеческих судеб, как может такая всепокоряющая сила быть синонимом этого бедного мелкого порожденного государством и церковью сорняка, брака?

Свободная любовь? Как будто любовь не свободна! Человек купил мозги, но все миллионы в мире не смогли купить любовь. Человек подчинил себе тела, но вся сила на земле не в силах подчинить себе любовь. Человек завоевал целые народы, но все его армии не смогли победить любовь. Человек опутал и сковал дух, но был совершенно беспомощен перед любовью. Высоко на троне, со всем великолепием и великолепием своего золота, человек все же беден и опустошен, если любовь проходит мимо него. А если не проходит, то самая бедная лачуга сияет теплом, жизнью и цветом. Так, любовь обладает волшебной силой делать из нищего короля. Да, любовь свободна, она не может обитать ни в какой другой атмосфере. В свободе она отдается безоговорочно, с избытком, целиком. Все законодательные установления, все суды во вселенной не могут оторвать любовь от земли, если она пустила корни. Однако, если почва бесплодна, как брак может заставить ее приносить плоды? Это напоминает последнюю отчаянную схватку мимолетной жизни со смертью.

Любовь не нуждается в защите, она своя собственная защита. Пока любовь порождает жизнь, ни один ребенок не будет брошен или голоден из-за отсутствия любви. Я знаю, что это правда. Я знаю женщин, которые стали матерями на свободе благодаря мужчинам, которых они любили. Немногие дети в браке пользуются той заботой, защитой и преданностью, которые способно даровать свободное материнство.

Защитники власти боятся прихода свободного материнства, опасаясь, что оно лишит их добычи. Кто будет вести войны? Кто будет создавать богатство? Кто родит полицейского, тюремщика, если женщина откажется от неизбирательного производства на свет детей? Рожай! Рожай! – кричит король, президент, капиталист, священник. Род должен быть продолжен, женщина должна быть низведена до простой машины, а институт брака – наш единственный предохранительный клапан против пагубного сексуального пробуждения женщины. Но эти отчаянные попытки сохранить состояние рабства тщетны. Тщетны и церковные указы, и безумные нападки правителей, тщетны даже силы закона. Женщина не хочет более участвовать в продолжении рода больных, немощных, дряхлых, несчастных людей, у которых нет ни силы, ни морального мужества сбросить с себя ярмо бедности и рабства. Вместо этого она желает меньшего количества и лучших детей, рожденных и воспитанных в любви и по свободному выбору, а не по принуждению, как обязывает брак. Нашим ложным моралистам еще предстоит познать глубокое чувство ответственности перед ребенком, пробужденное в груди женщины любовью к свободе. Она предпочтет навсегда отказаться от роскоши материнства, нежели рожать в атмосфере, дышащей только разрушением и смертью. И если она станет матерью, то лишь для того, чтобы дать ребенку самое глубокое и лучшее, что способно дать ее существо. Ее девиз – расти вместе с ребенком, она знает, что только так она сможет помочь сотворить настоящую мужественность и женственность.

У Ибсена явно было предвидение свободной матери, когда он мастерскими штрихами изобразил фру Алвинг. Она была идеальной матерью, потому что переросла брак и все его ужасы, потому что разорвала свои цепи и освободила свой дух, чтобы парить до тех пор, пока тот не вернет ей личность, возрожденную и сильную. Увы, было слишком поздно спасать радость ее жизни, ее Освальда, но не поздно понять, что любовь на свободе есть единственное условие прекрасной жизни. Те, кто, подобно миссис Алвинг, кровью и слезами заплатили за свое духовное пробуждение, отвергают брак как навязчивую идею, пустую насмешку. Они знают, длится ли любовь лишь один краткий миг или она вечна, она – единственная созидательная, вдохновляющая, возвышающая основа новой расы, нового мира.

В нашем нынешнем состоянии пигмеев любовь на самом деле чужда большинству людей. Непонятая и отвергнутая, она редко приживается, а если и приживается, то вскоре засыхает и умирает. Ее нежные волокна не выдерживают стресса и напряжения ежедневной рутинной работы. Ее душа слишком сложна, чтобы вплестись в слизкий уток нашей общественной ткани. Она плачет, стонет и страдает вместе с теми, кто в ней нуждается, но не в силах подняться на вершину любви.

Когда-нибудь, когда-нибудь мужчины и женщины поднимутся, достигнут горной вершины, встретят друг друга большими, сильными и свободными, готовыми принять, приобщиться и насладиться золотыми лучами любви. Какая фантазия, какое воображение, какой поэтический гений может хотя бы приблизительно предвидеть возможности такой силы в жизни мужчин и женщин. Если миру суждено когда-нибудь породить истинное товарищество и единство, их родителем будет не брак, а любовь.

Современная драматургия – могущественная распространительница радикальной мысли

До тех пор пока недовольство и смута внутри ограниченного социального класса переживаются безмолвно, силам реакции часто удается подобные феномены подавить. Однако, когда безмолвная смута дорастает до осознанного проявления и становится практически всеобщей, она неизбежно затрагивает все фазы человеческой мысли и действия и ищет личное и общественное выражение в постепенной переоценке существующих ценностей.

Громадное распространение современных осознанных социальных смут невозможно адекватно оценить по одной только пропагандистской литературе. Скорее необходимо познакомиться с более широкими проявлениями человеческого самовыражения, обнаруживающимися в искусстве, литературе, и прежде всего в современной драматургии – самом сильном и масштабном интерпретаторе нашей глубокой неудовлетворенности.

Какой колоссальный фактор пробуждения осознанного недовольства содержится в простых полотнах Милле! Фигуры его крестьян – страшное обвинение наших социальных несправедливостей, несправедливостей, обрекающих «Человека с мотыгой» на безнадежную поденщину, отнимающую у него щедрые дары Природы.

Образы Менье отражают растущую солидарность и вызов непосильному труду группы шахтеров, несущих в безопасное место искалеченного собрата. Так его гений мощно изображает взаимосвязь кипящей смуты среди рабов в недрах земли и ищущего художественного выражения духовного бунта.

Не менее важен фактор бунтарского пробуждения и в современной литературе – Тургеневе, Достоевском, Толстом, Андрееве, Горьком, Уитмене, Эмерсоне и десятках других, воплощающих дух всеобщего брожения и стремление к социальным переменам.

Еще дальше в качестве закваски радикальной мысли и распространительницы новых ценностей идет современная драматургия.

Приписывание современной драматургии столь важной роли может показаться преувеличением. Однако исследование развития современных идей в большинстве стран покажет, что драматургии удалось донести до людей великие социальные истины, истины, которые, будучи представленными в других формах, как правило, игнорируются. Без сомнения, существуют исключения, такие как Россия и Франция.

Россия своим страшным политическим давлением заставила людей задуматься и пробудила их социальные симпатии из-за огромного контраста, существующего между духовной жизнью народа и деспотическим режимом, пытающимся эту жизнь подавить. И все же, хотя великие драматические произведения Толстого, Чехова, Горького и Андреева точно отражают жизнь и борьбу, надежды и чаяния русского народа, они не оказали такого влияния на радикальную мысль, как драма в других странах.

При всем при том кто может отрицать огромное влияние, оказываемое «Властью тьмы» или «На дне». Толстой, настоящий, истинный христианин, еще злейший враг организованного христианства. Рукой мастера он изображает разрушительное воздействие на человеческий разум власти тьмы, суеверий христианской церкви.

Какое другое средство могло бы с такой драматической силой выразить ответственность церкви за преступления, совершенные ее обманутыми жертвами, какое другое средство могло, следовательно, возбудить негодование человеческого сознания?

Столь же прямое и сильное обвинительное заключение содержится в пьесе Горького «На дне». Социальные изгои, ввергнутые в нищету и преступность, тем не менее отчаянно цепляются за последние остатки надежд и чаяний. Эти потерянные существа искалечены и раздавлены жестокой, асоциальной средой.

С другой стороны, Франция с ее постоянной борьбой за свободу действительно являет колыбель радикальной мысли; как таковая она тоже не нуждалась в драме как средстве пробуждения. И все же произведения Бриё – такие как «Красная мантия» (Robe Rouge), изображающие страшную коррумпированность судебной власти, – и «Власть денег» (Les affaires sont les affaires) Мирбо – рисующие разрушительное влияние богатства на человеческую душу, – несомненно, добрались до более широких кругов, чем большинство статей и книг, написанных во Франции по социальному вопросу.

В таких странах, как Германия, в Скандинавии, в Англии и даже в Америке – хотя и в меньшей степени – драма является средством, действительно творящим историю, распространяя радикальные мысли в недосягаемых иначе кругах.

Возьмем, к примеру, Германию. Почти четверть века умные, идейные и в высшей степени честные люди делали делом жизни распространение среди угнетенных и притесняемых истин человеческого братства, справедливости. Социализм, эта огромная революционная волна, для жертв безжалостной и бесчеловечной системы был как вода для пересохших губ путника в пустыне. Увы! Культурные люди оставались совершенно равнодушными, для них эта революционная волна была лишь ропотом недовольных, возмущенных людей, опасных неграмотных смутьянов, чье место за тюремной решеткой.

Самодовольные, какими обычно бывают «культурные», они не могли понять, зачем суетиться из-за того, что тысячи людей, хотя и содействовавшие богатству мира, голодают. Окруженные красотой и роскошью, они не могли поверить, что рядом с ними живут люди, опустившиеся до положения ниже животного, беззащитные и оборванные, без надежды и честолюбия.

Такое положение вещей особенно ярко проявилось в Германии после франко-прусской войны. Бескрайне упивавшаяся победой, Германия благодушествовала на сентиментальной, патриотической литературе, отравляя тем самым умы собственной молодежи славой завоеваний и кровопролития.

Интеллектуальной Германии пришлось искать убежища в литературе других стран, в произведениях Ибсена, Золя, Дальде, Мопассана и в особенности в великих произведениях Достоевского, Толстого и Тургенева. Однако поскольку ни одна страна не может долго поддерживать уровень культуры без литературы и драмы, укорененных в родной почве, постольку и в Германии постепенно получила развитие драматургия, отражающая жизнь и борьбу ее собственного народа.

Арно Хольц, один из самых молодых драматургов того периода, вырвал филистимлян из легкости и комфорта бытия своей «Семьей Зелике». В пьесе рассказывается об отбросах общества, мужчинах и женщинах из переулков, чье единственное средство существования состоит в том, что им удается выудить из мусорных баков. Ужасная тема, не так ли? И все-таки как еще можно пробить твердую оболочку умов и душ людей, никогда не знавших нужды, а потому полагающих, что в мире все хорошо?

Надо ли говорить, что пьеса вызвала огромное возмущение. Правда горька, и люди, живущие на берлинской Пятой авеню, ненавидят сталкиваться с правдой.

Не то чтобы «Семья Зелике» представляла собой нечто, о чем не писали годами без видимого результата. Однако драматический гений Хольца вкупе с мощной интерпретацией пьесы неизбежно проник в самые широкие круги и заставил людей задуматься о царящем вокруг ужасном неравенстве.

Пьесы Зудермана «Честь»[30] и «Родина»[31] касаются жизненно важных вопросов. Я уже упоминала о сентиментальном патриотизме, который настолько вскружил голову среднему немцу, что создал извращенное представление о чести. Дуэли стали повседневным делом, стоившим бесчисленных жизней. Ряд ведущих писателей резко возвысили голос против этой причуды. Но ничто так не прояснило и не обличило эту национальную болезнь, как «Честь».

В драме речь шла отнюдь не только о дуэлях, в ней анализируется подлинное значение чести, доказывается, что чувство это не раз и навсегда данное и врожденное, а меняющееся в зависимости от народа и эпохи, а также особенностей экономического и общественного положения человека в жизни. Из этой пьесы мы понимаем, что человек в особняке из бурого камня обязательно будет интерпретировать честь иначе, чем его жертвы.

Миллионер Мюлинг любезно позволяет жить в ветхой лачуге на территории его усадьбы семье Хайнеке до возвращения сына Роберта. Последний, как представитель Мюлинга, заработал для своего работодателя в Индии огромное состояние. По возвращении Роберт обнаруживает, что его сестру соблазнил молодой Мюлинг, чей отец любезно предлагает исправить положение, выдав чек на 40 тысяч марок. Разгневанный и разъяренный Роберт возмущается оскорблением чести семьи, и его немедленно увольняют с должности за дерзость. В конце концов Роберт бросает в лицо миллионеру-филантропу такое обвинение: «Мы для вас рабы, мы жертвуем для вас кровью нашего сердца, а вы соблазняете наших дочерей и сестер и учтиво платите за их позор золотом, которое мы заработали для вас. Это то, что вы называете честью».

Дополнительный свет на понятие чести проливает главный герой «Чести» граф Траст, человек, хорошо знакомый с обычаями различных стран, рассказывающий, что во время своих многочисленных путешествий он наткнулся на дикое племя, честь которого он смертельно оскорбил, отказавшись от гостеприимного дара вождя, предложившего ему прелести своей жены.

Пьеса «Родина» посвящена борьбе старшего и молодого поколения. Конфликт, занимающий в драматургии неизменное и важное место.

Магда, дочь подполковника Шварца, совершила непростительный грех: отказала выбранному отцом жениху. За неподчинение воле родителя ее изгоняют из дома. Магда, полная жизни и духа свободы, выходит в мир, чтобы через двенадцать лет вернуться в родной город прославленной певицей. Она соглашается навестить родителей при условии, что они будут уважать ее прошлую личную жизнь. Однако отец-солдафон тотчас начинает ее расспрашивать, настаивая на «отцовских правах». Магда возмущается, но постепенно его настойчивость вскрывает трагедию ее жизни. Отец узнает, что уважаемый советник фон Келлер в студенческие годы был любовником Магды, пока та боролась за свою экономическую и социальную независимость. Следствием мимолетного романа стал ребенок, брошенный мужчиной еще до рождения. Суровый отец Магды требует в качестве возмездия от советника фон Келлера узаконить любовную связь. Ввиду социального и профессионального успеха Магды Келлер охотно соглашается, но при условии, что она покинет сцену и поместит ребенка в приют. Борьба между старым и новым достигает кульминации в дерзких словах Магды о женщине, доросшей до сознательной самостоятельности мысли и действия: «…Я скажу то, что я думаю о тебе – о тебе и твоем респектабельном обществе. Почему я должна быть хуже вас, если я должна покупать свое пребывание в вашем кругу ложью! Почему это золото на моем теле и сияние, окружающее мое имя, только увеличивают мой позор? Разве не я работала с раннего утра до позднего вечера в течение десяти долгих лет? Разве не я соткала это платье бессонными ночами? Разве не я шаг за шагом строила карьеру, как тысячи мне подобных? Почему я должна перед кем-то краснеть? Я – это я, и я стала тем, кто я есть благодаря себе».

Общая тема «Родины» – борьба между старшим и молодым поколением – неоригинальна. Ранее она была мастерски раскрыта в романе «Отцы и дети», изображающем пробуждение эпохи. Однако, хотя в художественном плане «Родина», изображающая пробуждение пола, сильно уступает тургеневскому произведению, пьеса оказалась мощным революционизирующим фактором, главным образом благодаря своему драматическому выражению.

Драматург, не только сеявший радикализм, но произведший буквально революцию в умах мыслящих немцев, – Герхард Гауптман. Его первая пьеса, «Перед восходом солнца», отвергнутая всеми ведущими немецкими сценами, но наконец поставленная в независимом театре Лессинга, подействовала как удар молнии, осветив весь социальный горизонт. В центре сюжета жизнь крупного землевладельца, невежественного, неграмотного и жестокого, а также его экономических рабов равного умственного калибра. Влияние богатства и на создавших его жертв, и на его обладателя показано в самых ярких красках как приводящее к пьянству, идиотизму и разложению. Однако самой поразительной особенностью «Перед восходом солнца», вызвавшей поток ругательств на голову Гауптмана, был вопрос о небрежном воспитании детей негодными родителями.

Во время второго представления спектакля ведущий берлинский хирург едва не вызвал в театре панику, размахивая над головой парой щипцов и крича во весь голос: «Если со сцены открыто обсуждаются роды, на карту поставлены порядочность и нравственность Германии». Хирург забыт, а Гауптман предстает перед миром колоссальной фигурой.

Когда впервые увидела свет пьеса «Ткачи», в стране мыслителей и поэтов разразился скандал. «Как можно, – восклицали моралисты, – выставлять на сцену рабочих, грязных, вонючих рабов! Бедность во всех ее ужасах и уродствах как послеобеденное развлечение? Это слишком!»

В самом деле, жирной и сальной буржуазии было слишком тяжело столкнуться лицом к лицу с ужасами существования ткача. Это было слишком из-за правды и реальности, прогремевших громом в глухих ушах самодовольного общества: «J’accuse!» (Я обвиняю!)

Конечно, еще до появления этой драмы было общеизвестно, что капитал не может разжиреть, не пожирая труда, что богатство невозможно накопить иначе как через каналы нищеты, голода и холода, но о таких вещах лучше не упоминать, чтобы жертвы не пробудились к осознанию своего положения. Однако цель современной драмы – пробудить сознание угнетенных, и это действительно было целью Герхарда Гауптмана в показе миру условий жизни ткачей в Силезии. Рабочие трудятся по восемнадцать часов в день, но не зарабатывают достаточно на хлеб и топливо, рабочие живут в разваленных, убогих хижинах, наполовину засыпанных снегом, а от холода их защищают только лохмотья, младенцы заболевают цингой от голода и холода, беременные на последних стадиях чахотки. Жертвы благодатной христианской эпохи, без жизни, без надежды, без тепла. Ах да, это было слишком!

Драматическая многогранность Гауптмана затрагивает все слои общественной жизни. Помимо изображения сокрушающего воздействия экономических условий, он также рассматривает борьбу человека за умственное и духовное освобождение от рабства условностей и традиций. Так, Генриху, колокольному литейщику из драматической поэмы в прозе «Потонувший колокол», не удается достичь горных вершин свободы, потому что, как сказал Раутенделейн, он слишком долго жил в долине. Точно так же доктор Вокерат и Анна Маар остаются одинокими душами, потому что им тоже не хватает сил бросить вызов чтимым традициям. Однако сама их неудача должна пробудить мятежный дух восстания против мира, вечно препятствующего индивидуальному и социальному освобождению.

«Юность» Макса Хальбе и «Пробуждение весны» Ведекинда представляют собой драмы, которые распространяют радикальную мысль в совершенно ином направлении. Они обращаются к ребенку и дремучему невежеству и узкому пуританству, с которым сталкивается пробуждение природы. В особенности это относится к «Пробуждению весны». Молодых девушек и юношей приносят в жертву на алтарь ложного образования и нашей отвратительной морали, запрещающей просвещение молодежи по таким важным для здоровья и благополучия общества вопросам, как происхождение жизни и ее функции. Это показывает, как мать – и притом действительно хорошая мать – держит свою четырнадцатилетнюю дочь в абсолютном неведении относительно всех вопросов пола, и когда наконец молодая девушка становится жертвой своего невежества, та же мать видит, как ее ребенка убивают шарлатанские лекарства. Надпись на ее могиле гласит, что она умерла от анемии, и мораль удовлетворена.

Фатальность нашего пуританского лицемерия в этих вопросах особенно ярко осветил Ведекинд, поскольку самые наши многообещающие дети становятся жертвами полового невежества и полного отсутствия понимания пробуждения ребенка со стороны учителей.

Вендла, необычно развитая и живая для своего возраста, умоляет мать объяснить тайну жизни: «У меня есть сестра, которая замужем два с половиной года. Я сама в третий раз теткой стала и не имею ни малейшего понятия, как это все происходит… Не сердитесь, матушка, голубушка! Кого еще на свете мне спросить, кроме вас? Не ругайте меня за то, что я спрашиваю об этом. Дайте мне ответ. Как это происходит? Вы не можете, в самом деле, обманывать себя, что я, в четырнадцать лет, все еще верю в аиста».

Не стань мать сама жертвой ложных представлений о морали, деликатное и разумное объяснение могло бы спасти дочь. Но подчиняющаяся условностям мать пытается скрыть свой «моральный» стыд и смущение этим уклончивым ответом: «Чтобы родить ребенка – надо любить – мужчину, за которым ты замужем… Надо любить его, Вендла, как ты в твои годы еще любить не умеешь. Теперь ты это знаешь!»

Насколько много «знала» Вендла, мать поняла слишком поздно. Беременная девушка воображает себя больной водянкой. И когда ее мать в отчаянии кричит: «У тебя не водянка, у тебя ребенок, девочка», измученная Вендла в недоумении восклицает: «Но это невозможно, матушка, я еще не замужем… О, мама, почему ты не рассказала мне всего?»

Столь же глупо мальчика Морриса доводят до самоубийства из-за того, что он не сдал школьные экзамены. А Мельхиора, юного отца будущего ребенка Вендлы, отправляют в исправительный дом, его раннее сексуальное пробуждение превращает его в глазах учителей и родителей в дегенерата.

Многие годы интеллектуалы в Германии отстаивали насущную необходимость сексуального просвещения. Журнал «Муттершуц», специально посвященный откровенному и осмысленному обсуждению половой проблемы, ведет агитацию уже долгое время. Но драматическому гению Ведекинда удалось продвинуть радикальную мысль настолько, что он форсировал введение изучения половой физиологии во многих школах Германии.

Скандинавия, как и Германия, благодаря драме получила гораздо больше, чем по какому-либо другому каналу. Задолго до того, как на сцене появился Ибсен, великий эссеист Бьёрнсон громил царившие в этих странах неравенство и несправедливость. Однако его голос оставался гласом вопиющего в пустыне, достигая слуха лишь немногих. Иначе дело обстоит с Ибсеном. Его «Бранд», «Кукольный дом», «Столпы общества», «Привидения» и «Враг народа» существенно подорвали старые представления и заменили их современным и реальным взглядом на жизнь. Достаточно прочитать «Бранда», чтобы осознать современную концепцию, скажем, религии – религии как идеала, который должен быть достигнут на земле, религии как принципа человеческого братства, солидарности и доброты.

Ибсен, ярый ненавистник всякого общественного обмана, сорвал с лиц маски лицемерия. Однако его величайшее наступление направлено на четыре кардинальные точки, поддерживающие хлипкую сеть общества. Во-первых, на ложь, на которой зиждется сегодняшняя жизнь, во-вторых, на тщету жертвы, проповедуемой нашими моральными кодексами, в-третьих, на мелкие материальные соображения, единственного бога, которому поклоняется большинство, в-четвертых, на мертвящее влияние провинциализма. Эти четыре элемента повторяются как лейтмотивы в большинстве пьес Ибсена, но особенно в «Столпах общества», «Кукольном доме», «Привидениях» и «Враге народа».

Столпы общества! Какое чудовищное обвинение общественной структуры, покоящейся на гнилых и обветшалых столпах – столпах, красиво позолоченных и внешне первозданных, но лишь скрывающих свое истинное состояние. И что это за столпы?

Консул Берник, находясь на пике своей общественной и финансовой карьеры, благодетель родного города и самая сильная опора общества, достиг вершины ложью, обманом и мошенничеством. Он лишил доброго имени своего закадычного друга Иоганна и предал Лону Хессель, женщину, которую любил, ради денег женившись на ее сводной сестре. Он обогатился за счет теневых сделок под прикрытием «общественного блага» и, наконец, дошел до того, что поставил под угрозу человеческую жизнь, снарядив к выходу в море «Индианку», гнилое и опасное судно.

Однако возвращение Лоны приносит ему осознание пустоты и подлости своей узкой жизни. Он стремится успокоить бодрствующую совесть надеждой, что расчистил почву для лучшей жизни сына, нового поколения. Но и эта последняя надежда вскоре рушится, ибо он понимает, что на лжи нельзя построить правду. В ту самую минуту, когда весь город приготовился чествовать великого благодетеля общины, устроив пир, он сам, ныне достигший полного духовного возмужания, исповедуется перед собравшимися горожанами: «Тише, господа. Я не имею никакого права на такое чествование… Но сперва, сограждане, вы должны узнать меня, каков я есть, до конца. Потом пусть каждый заглянет к себе в душу, и пусть сбудутся слова, что отныне мы вступаем в новую эру. Старое время, с его наружной мишурой, внутренней пустотой, лицемерием, показной моралью и жалкими соображениями, пусть станет для нас музеем, открытым для изучения».

Своим «Кукольным домом» Ибсен проложил путь женской эмансипации. Нора пробуждается от своей роли куклы к осознанию несправедливости, проявленной по отношению к ней как со стороны ее отца, так и со стороны ее мужа, Хельмера Торвальда.

«Когда я жила дома, с папой, он выкладывал мне все свои взгляды, и у меня оказывались те же самые; если же у меня оказывались другие, я их скрывала, – ему бы это не понравилось. Он звал меня своей куколкой-дочкой, забавлялся мной, как я своими куклами. Потом я попала к тебе в дом… Я хочу сказать, что я из папиных рук перешла в твои. Ты все устраивал по своему вкусу, и у меня стал твой вкус, или я только делала вид, что это так, – не знаю хорошенько. Пожалуй, и то и другое. Иногда бывало так, иногда этак. Как оглянусь теперь назад, мне кажется, я вела здесь самую жалкую жизнь, перебиваясь со дня на день!.. Меня поили, кормили, одевали, а мое дело было развлекать, забавлять тебя, Торвальд. Вот в чем проходила моя жизнь. Ты так устроил. Ты и папа много виноваты передо мной. Ваша вина, что из меня ничего не вышло».

Напрасно Хельмер использует старые обывательские доводы о женском долге и социальных обязательствах. Нора выросла из своего кукольного платья во весь рост сознательной женщины. Она полна решимости думать и судить самостоятельно. Она осознала, что она в первую очередь человек, у которого есть главный долг перед самой собой. Ее не пугает даже возможность общественного остракизма. Она стала скептически относиться к справедливости закона, мудрости общепринятых норм. Ее бунтующая душа восстает против существующего порядка. По ее собственным словам: «Я должна решить, кто прав, общество или я».

В своей детской вере в мужа она надеялась на великое чудо. Однако не обманутая надежда открыла ей глаза на фальшь брака. Скорее это было самодовольное удовлетворение Хельмера спасительной ложью, остававшейся сокрытой и не угрожавшей его общественному положению.

Когда Нора затворила за собой дверь своей позолоченной клетки и вышла в мир новой, возрожденной личностью, она открыла врата свободы и правды для своего пола и грядущей расы.

«Привидения» больше, чем любая другая пьеса, произвели впечатление разорвавшейся бомбы, потрясшей структуру общества до самого основания.

В «Кукольном доме» союз Норы и Хельмера оправдывался, по крайней мере, мужским представлением о честности и жесткой приверженности нашей общественной морали. Действительно, он в глазах общества был идеальным мужем и преданным отцом. В «Привидениях» не так. Фру Алвинг вышла замуж за капитана Алвинга единственно для того, чтобы обнаружить, что физически и умственно он развалина, и жизнь с ним означала бы полную деградацию и была бы фатальной для возможного потомства. В отчаянии она обратилась к спутнику своей юности, молодому пастору Мандерсу, который, как истинный спаситель душ для неба, должен быть равнодушен к земным нуждам. Он отослал ее обратно на позор и унижение, вернув к обязанностям перед мужем и домом. В самом деле, счастье – для него – лишь нечестивое проявление мятежного духа, а долг жены состоял не в том, чтобы судить, а в том, чтобы «смиренно нести крест, возложенный на вас высшей волей для вашего же блага».

Фру Алвинг несла крест долгих двадцать шесть лет. Не ради высшей воли, а ради маленького сына Освальда, которого она жаждала спасти от ядовитой атмосферы мужнего дома.

Также ради любимого сына она поддерживала ложь о доброте его отца, в суеверном благоговении перед «долгом и порядочностью». Она узнала – увы, слишком поздно, – что жертва всей ее жизни оказалась напрасной, а ее сын Освальд подвержен грехам отца, что он безвозвратно обречен. Это тоже она узнала, что «это нечто вроде привидений. Когда я услыхала там, в столовой, Регину и Освальда, мне почудилось, что предо мной выходцы с того света. Но я готова думать, что и все мы такие выходцы… В нас сказывается не только то, что перешло к нам по наследству от отца с матерью, но дают себя знать и всякие старые, отжившие понятия, верования и тому подобное. Все это уже не живет в нас, но все-таки сидит еще так крепко, что от него не отделаться… Да, верно, вся страна кишит такими привидениями; должно быть, они неисчислимы, как песок морской. А мы жалкие трусы, так боимся света!.. Да, вы принудили меня подчиниться тому, что вы называли долгом, обязанностью. Вы восхваляли то, против чего возмущалась вся моя душа. И вот я начала рассматривать, разбирать ваше учение. Я хотела распутать лишь один узелок, но едва я развязала его – все расползлось по швам. И я увидела, что это машинная строчка».

Как могло общество, сшитое на машинке, постичь бурлящие глубины, из которых вышел великий шедевр Генрика Ибсена? Оно не могло постичь, а потому изливало брань и яд на своего величайшего благодетеля. То, что Ибсен не испугался, он доказал, ответив «Врагом народа».

В этой великой драме Ибсен совершает последнюю тризну над разлагающимся и умирающим общественным строем. Из его пепла воскрешает возрожденный человек, смелый и отважный бунтарь. Доктора Штокмана, идеалиста, полного общественного сочувствия и солидарности, вызывают в родной город в качестве курортного врача. Вскоре он обнаруживает, что курорт построен на болоте и вместо того, чтобы находить облегчение, стекающиеся сюда пациенты отравляются.

Человек честный и твердых убеждений, доктор считает своим долгом сообщить о своем открытии. Но вскоре он понимает, что дивиденды и прибыль выше и здоровья, и принципов. Даже городские реформаторы, выступающие с трибуны «Народного вестника», всегда готовые кричать о своей преданности народу, отказываются поддержать «безрассудного» идеалиста, едва узнав, что открытие доктора может принести городу дурную славу, чем ударит по их карманам.

Но доктор Штокман продолжает верить в своих земляков. Они его услышат. Но и здесь он вскоре оказывается один. Ему даже не дают трибуну для провозглашения своей великой истины. А когда он наконец ее находит, на него обрушивают брань и насмешки, как на врага народа. Доктор, некогда так воодушевленный верой в помощь своих сограждан в искоренении зла, вскоре оказывается в одиночестве. Объявление о его открытии нанесло бы городу денежный ущерб, и это соображение побуждает чиновников, добропорядочных граждан и реформаторов душ заглушить голос истины. Он видит их всех спаянным большинством, настолько беспринципным, чтобы строить процветание города на трясине лжи и мошенничества. Его обвиняют в попытке разрушить общество. Но он говорит: «Что за беда разорить лживое общество! Его надо стереть с лица земли! Живущих во лжи надо истреблять, как вредных животных! Вы, в конце концов, заразите всю страну, доведете до того, что вся страна заслужит быть опустошенной».

Доктор Штокман далек от реальной политики. Свободный человек, считает он, «не вправе валяться в грязи, как свинья, не вправе поступать так, чтобы ему оставалось только самому себе плюнуть в лицо!». Ибо только трусы позволяют «соображениям» мнимого всеобщего или партийного блага взять верх над истиной и идеалами. «Партийные программы душат все новые, молодые, жизнеспособные истины, что всякие там „соображения“ выворачивают наизнанку нравственность и справедливость, так что, наконец, прямо страшно становится жить на свете!»

Эти пьесы Ибсена – «Столпы общества», «Кукольный дом», «Привидения» и «Враг народа» – составляют движущую силу, постепенно рассеивающую призраков, бродящих по могиле общества, именуемой цивилизацией. Нет, более того, разрушительное воздействие Ибсена в то же время в высшей степени созидательно, ибо он не просто подрывает существующие устои, на самом деле он уверенными шагами строит фундамент более здорового, идеального будущего, основанного на независимости личности в благожелательном социальном окружении.

Англия с ее великими первопроходцами радикальной мысли, интеллектуальными первыми поселенцами вроде Годвина, Роберта Оуэна, Дарвина, Спенсера, Уильяма Морриса и множества других, с ее прекрасными вольными жаворонками – Шелли, Байроном, Китсом – еще один пример влияния драматического искусства. В течение сравнительно короткого периода времени драматические произведения Шоу, Пинеро, Голсуорси, Ранна Кеннеди донесли радикальные мысли до ушей, прежде глухих даже к замечательным британским поэтам. Так, публику, которая осталась равнодушной к эссе о нищете Роберта Оуэна или проигнорировала социалистические брошюры Бернарда Шоу, заставила задуматься его пьеса «Майор Барбара», в которой нищета описывается как величайшее преступление христианской цивилизации. «Нищета делает людей слабыми, раболепными, ничтожными; нищета порождает болезни, преступность, проституцию; в конце концов, нищета ответственна за все беды и пороки мира». Нищета также неизбежно влечет за собой иждивенчество, благотворительные организации, институты, которые процветают за счет того, что пытаются одолеть. Армия спасения, например, как показано в «Майоре Барбаре», борется с пьянством, при всем том одним из крупнейших его вкладчиков является Боджер, производитель виски, который ежегодно выделяет тысячи фунтов, чтобы избавиться от самого источника своего богатства. Поэтому Бернард Шоу заключает, что единственным настоящим благодетелем общества является человек, подобный Андершафту, отцу Барбары, пушечный король, чья жизненная теория состоит в том, что порох сильнее слов.

«Тягчайшее из преступлений, – говорит Андершафт, – это нищета. Все другие преступления – добродетели рядом с нею, все другие пороки – рыцарские доблести в сравнении с нищетой. Нищета губит целые города, распространяет ужасные эпидемии, умерщвляет даже душу тех, кто видит ее со стороны, слышит или хотя бы чует ее запахи. Так называемое преступление – сущие пустяки: какое-нибудь убийство или кража, оскорбление словом или действием. Они только случайность, только вывих; во всем Лондоне не наберется и пятидесяти настоящих преступников-профессионалов. Но бедняков – миллионы; это опустившиеся люди, грязные, голодные, плохо одетые. Они отравляют нас нравственно и физически, они губят счастье всего общества, они заставили нас расстаться со свободой и организовать противоестественный жестокий общественный строй из боязни, что они восстанут против нас и увлекут за собой в пропасть… И позвольте мне сказать вам следующее: ваши проповеди и газетные статьи в течение веков не могли уничтожить нищету и рабство, а мои пулеметы уничтожат их. Не разглагольствуйте о них, не спорьте с ними. Убейте их… Это последний довод, единственный рычаг, который может перевернуть общественный строй… Не голосуйте! Когда вы голосуете, меняются только фамилии в составе кабинета министров. Когда вы стреляете, вы свергаете правительство, начинаете новую эпоху, отменяете старый режим и вводите новый».

Неудивительно, что люди мало интересовались социалистическими трактатами мистера Шоу. Никак иначе, кроме как в драме, он не мог передать такие сильные исторические истины. И поэтому только посредством драмы мистер Шоу явился революционным фактором в распространении радикальных идей.

После «Ткачей» Гауптмана «Схватка» Голсуорси – важнейшая рабочая драма.

Тема «Схватки» – забастовка с двумя доминирующими факторами: Энтони, президент компании, жесткий, бескомпромиссный, не желающий идти ни на какие уступки, хотя рабочие держались месяцами и находятся в полуголодном состоянии, и Дэвид Робертс, бескомпромиссный революционер, чья преданность рабочим и делу свободы доведена до белого каления. Между ними бастующие, изнуренные и утомленные ужасной борьбой, их раздражает и стимулирует ужасное зрелище бедности и нужды своих семей.

Самая замечательная и блестящая работа в «Схватке» – это изображение Голсуорси непостоянства и бесхребетности толпы. В один момент она аплодирует старому Томасу, который говорит о силе Бога и религии и предостерегает людей от бунта, в следующее мгновение ее увлекает разъездной представитель профсоюза, отстаивающий дело профсоюза, – профсоюза, который всегда стоит за компромисс и бросает рабочих всякий раз, когда они осмеливаются бастовать, выдвигая независимые требования; потом они снова лучатся серьезностью, духом и энергией Дэвида Робертса – все эти люди готовы идти в любом направлении, куда дует ветер. Проклятие рабочего класса состоит в том, что они всегда следуют за ним, как овцы, ведомые на бойню.

Последовательность – величайшее преступление нашего коммерческого века. Не важно, насколько силен дух или насколько важен человек, в тот момент, когда он не позволяет себя использовать или продавать свои принципы, его выбросят на свалку. Такова и судьба президента компании Энтони и Дэвида Робертса. Конечно, они представляли противоположные полюса – полюса, враждебные друг другу, полюса, разделенные ужасной непреодолимой пропастью. И все же разделили общую судьбу. Энтони – воплощение консерватизма, старых идей, железных методов: «Я являюсь бессменным председателем компании с момента ее основания – тридцать два года назад. Четыре раза я вел схватку с рабочими компании, и каждый раз я брал верх. Здесь говорили, что времена меняются. Может быть. Но я остался прежним. И останусь таким. Говорили, что хозяева и рабочие равны. Чепуха! В доме должен быть один хозяин. Когда сталкиваются двое, повелевать будет достойнейший. Говорили, что у капиталистов и трудящихся одинаковые интересы. Чепуха! Их интересы далеки, как полюсы. Есть единственно верный способ обращаться с рабочими – держать их в железном кулаке».

Нам может не нравиться эта приверженность к старым, реакционным представлениям, и тем не менее есть что-то замечательное в мужестве и последовательности этого человека, и он и вполовину не так опасен для интересов угнетенных, как наши сентиментальные и мягкие реформаторы, девятью пальцами грабящие, а десятым дающие библиотеки, перемалывающие людей, как Рассел Сейдж, а затем тратящие миллионы долларов на социальные исследования, превращающие красивых отроковиц в увядших старух, а затем дающие им несколько ничтожных долларов или открывающие приют для работающих девушек. Энтони – достойный противник, и, чтобы сражаться с таким врагом, надо научиться встречать его в открытом бою.

Дэвид Робертс обладает всеми умственными и моральными качествами своего противника в сочетании с бунтарским духом и глубиной современных идей. Он тоже последователен и не хочет для своего класса ничего, кроме полной победы.

«Мы боремся не только за сегодняшний день, не только за себя, за собственные нехитрые нужды. Мы боремся за всех тех, которые будут жить после нас. Друзья, ради любви к тем людям не допустим, чтобы на них легло тяжкое бремя, не дадим омрачить небо будущему и залить его морем горечи. И пусть с нами случится что угодно! Мы готовы пострадать ради них. Нам бы только стряхнуть с себя это жестокое, кровожадное чудовище, которое от сотворения мира выжимает соки из рабочих, из их жен и детей. А если у нас не достанет мужества сойтись с ним лицом к лицу и биться до тех пор, пока это чудовище не попросит пощады, тогда оно и впредь будет так же пить нашу кровь, и мы навсегда останемся тем, кто мы есть сейчас, – хуже собак!»

Компромисс и мелочный интерес неизбежно стакнутся и обойдут двух таких гигантов. Неизбежно, пока масса не достигнет роста Дэвида Робертса. Наступит ли это когда-нибудь? Драматург – не пророк, но моральный урок очевиден. Нельзя не сознавать, что рабочим придется применять незнакомые им доселе методы, им придется отбросить все те элементы в своей среде, которые вечно готовы примирить непримиримое, а именно Капитал и Труд. Им придется осознать, что именно такие персонажи, как Дэвид Робертс, и есть те самые силы, которые произвели в мире революцию, чем проторили дорогу к освобождению из лап этого «кровожадного чудовища» к более яркому горизонту, более свободной жизни и более глубокому признанию общечеловеческих ценностей.

Ни один вопрос равной общественной важности не получил за последние годы такого широкого рассмотрения, как вопрос о тюрьме и наказании.

Едва ли найдется какой-нибудь авторитетный журнал, который не посвятил бы свои колонки обсуждению этой жизненно важной темы. В ряде книг талантливых писателей, как в Америке, так и за границей, эта тема обсуждалась с исторической, психологической и социальной точек зрения, и все они соглашались с тем, что нынешние пенитенциарные учреждения и наш способ борьбы с преступностью во всех отношениях оказались неадекватны, а также расточительны. Можно было бы ожидать, что из совокупного литературного обвинения в социальных преступлениях, совершенных над заключенным, должно выйти нечто весьма радикальное. Однако, за исключением нескольких мелких и сравнительно незначительных реформ в некоторых наших тюрьмах, абсолютно ничего не сделано. Но, наконец, это серьезное социальное зло получило драматическое истолкование в «Правосудии» Голсуорси.

Действие пьесы начинается в офисе адвокатской конторы «Джеймс Хау и сыновья». Старший клерк Роберт Кокесон обнаруживает, что чек, выписанный им на девять фунтов, был подделан на девяносто. Путем исключения подозрение падает на Уильяма Фолдера, младшего офисного клерка. Последний влюблен в замужнюю женщину, терпящую оскорбления и насилие от жестокого мужа-пьяницы. Под давлением своего нанимателя, сурового, но не злого человека, Фолдер признается в подлоге, оправдываясь крайней нуждой своей возлюбленной Рут Ханивилл, с которой он планировал сбежать, чтобы спасти ее от невыносимой жестокости мужа. Несмотря на мольбы юного Уолтера, проникнутого современными идеями, его отец, нравственный и законопослушный гражданин, сдает Фолдера в полицию.

Второй акт, в зале суда, показывает Правосудие в самом процессе его отправления. Сцена по драматической силе и психологической правде не уступает великой сцене суда в «Воскресении». Молодой Фолдер, нервный и слабенький юноша двадцати трех лет, сидит на скамье подсудимых. Рут, его замужняя возлюбленная, полная любви и преданности, горит желанием спасти юношу, чья привязанность ввергла его в нынешнюю передрягу. Молодого человека защищает адвокат Фром, чья речь перед присяжными – шедевр глубокой социальной философии, пропитанный человеческим пониманием и сочувствием. Он не пытается оспорить сам факт подделки Фолдером чека, и, хотя в защиту своего клиента он говорит о временном помешательстве, это возражение на обвинение основано на осознании общества, столь же глубоком и всеохватывающем, как и корни наших социальных недугов, – «изнанки жизни, той трепещущей жизни, которая всегда лежит в основе преступления». Он показывает, что Фолдер столкнулся с дилеммой: увидеть любимую женщину убитой жестоким мужем, с которым она не может развестись, или взять правосудие в свои руки. Защита умоляет присяжных не превращать слабого юношу в преступника, приговаривая его к тюрьме, ибо «Правосудие – машина, которая после первого, начального толчка катится дальше сама собой. Нужно ли, чтобы этот юноша был размолот машиной Правосудия за поступок, который в худшем случае был следствием его слабости? Должен ли он стать одним из тех несчастных, которые заполняют темный, зловещий трюм корабля, называемого тюрьмой?.. Я взываю к вам, джентльмены: не губите этого молодого человека! Ибо в оплату за четыре минуты невменяемости ему грозит гибель, полная и неотвратимая. Колесница Правосудия подмяла под себя этого юношу уже тогда, когда решено было возбудить против него судебное преследование».

Но колесница Правосудия катится безжалостно, ибо, как говорит ученый Судья, «закон есть закон – величественное здание, под сенью которого мы все обретаемся, и каждый камень его покоится на других камнях».

Фолдер приговорен к трем годам каторжных работ.

В тюрьме молодой, неопытный каторжник вскоре оказывается жертвой страшной «системы». Власти признают, что молодой Фолдер умственно и физически «в плохой форме», но тут ничего поделать нельзя: многие другие находятся в аналогичном положении, а «нормальных камер нет».

Третья сцена третьего акта захватывает сердце своей безмолвной силой. Вся сцена представляет собой пантомиму, происходящую в тюремной камере Фолдера.

«При быстро угасающем свете дня виден Фолдер. Без башмаков, в одних носках, он неподвижно стоит, наклонив голову к двери, и прислушивается. Потом бесшумно подходит ближе к двери, стоит, слушает жадно, напряженно, стремясь уловить что-нибудь, хотя бы самый незначительный шум извне. Внезапно вздрогнув, выпрямляется, будто услышал что-то, и стоит, застыв. Затем с тяжелым вздохом направляется к своей работе и глядит на нее, опустив голову. Он делает стежок или два с видом человека, глубоко погруженного в скорбь, и каждый стежок как бы возвращает его к жизни из небытия. Немного погодя вскакивает и начинает шагать взад-вперед по камере, поворачивая голову из стороны в сторону, как зверь в клетке. Опять останавливается у двери, прислушивается и, приложив ладони с растопыренными пальцами к двери, прижимается лбом к железу. Затем медленно идет к окну, ведя пальцем по цветной полоске, которая тянется через всю стену. Остановившись под окном, снимает крышку с одной из жестянок и внимательно всматривается в нее, точно хочет найти себе товарища в своем отражении. Почти совсем стемнело. Вдруг он роняет крышку, и она с грохотом падает на пол – это единственный звук, который нарушил тишину. Фолдер пристально вглядывается в стену, где белеет в темноте висящая на гвозде рубашка; кажется, будто он видит там кого-то или что-то. Вдруг раздается резкий щелкающий звук: это в камере за стеклянным экраном включился свет. Теперь камера ярко освещена. Фолдер ловит ртом воздух».

«Откуда-то издалека начинает долетать звук, похожий на глухие удары по металлу. Фолдер отшатывается. Видно, что он не в силах выносить этот внезапный гул. А звуки все нарастают, точно к камере катится большая телега. Усиливающийся грохот постепенно как бы гипнотизирует Фолдера. Шаг за шагом он крадется к двери. Барабанный стук, переходя от камеры к камере, раздается все ближе. Руки Фолдера приходят в движение, точно душою он уже присоединился к этому концерту, а шум растет, и кажется, что он уже наполнил всю камеру. Внезапно Фолдер поднимает сжатые кулаки. Тяжело дыша, он кидается на дверь и начинает бить по ней кулаками».

Наконец Фолдер выходит из тюрьмы, сломанный досрочно освобожденный заключенный, с клеймом каторжника на лбу, тяжким бременем страдания в душе. Мольбами Рут фирма «Джеймс Хау и сыновья» готова принять Фолдера обратно к себе на работу при условии, что он откажется от Рут. Именно тогда Фолдер узнает ужасную новость о том, что любимая им женщина была вынуждена продаться безжалостному экономическому молоху. Она «шила юбки… Грошовая работа! Но ничего лучшего я не могла найти, а зарабатывала я не больше десяти шиллингов в неделю, причем сама покупала нитки и трудилась весь день. Я никогда не ложилась раньше двенадцати. Потом подвернулся мой хозяин. С тех пор он часто подворачивался!» В этот ужасный психологический момент полиция, кажется, снова волочит его в тюрьму за то, что он не отметился как досрочно освобожденный. Окончательно сломленный неумолимостью среды, молодой Фолдер ищет и находит покой, больший, чем человеческое правосудие, прыгнув в пролет лестницы и разбившись насмерть, пока сыщики ведут его обратно в тюрьму.

Эффект, произведенный этой пьесой, невозможно оценить. Вероятно, какое-то представление можно получить с учетом того весьма необычного обстоятельства, что он оказался настолько силен, что побудил министра внутренних дел Великобритании провести масштабные тюремные реформы в Англии. Весьма обнадеживающий признак влияния современной драмы. Следует надеяться, что громкое обвинение мистера Голсуорси не останется без аналогичного воздействия на общественное мнение и условия содержания в тюрьмах Америки. Во всяком случае, несомненно, что никакая другая современная пьеса не принесла таких прямых и непосредственных результатов в пробуждении общественного сознания.

Другая современная пьеса, «Слуга в доме», затрагивает ключевой момент в нашей общественной жизни. Герой шедевра мистера Кеннеди – Роберт, грубый, грязный пьяница, отвергнутый респектабельным обществом. Чистильщик канализации Роберт – подлинный герой пьесы, нет, он ее подлинный и единственный спаситель. Это он добровольно спускается в опасную канализацию, чтобы его товарищи «получили свет и воздух». В конце концов, разве не он постоянно жертвовал жизнью, чтобы у других был свет и воздух?

Мысль о том, что труд – это спаситель общественного благосостояния, провозглашалась во всеуслышание на всех языках и во всех странах. И тем не менее простые слова Роберта выражают значение труда и его миссию с куда большей силой.

Америка все еще пребывает в драматическом младенчестве. Большинство попыток отразить жизнь, предпринятых в этом направлении, потерпело жалкие неудачи. Тем не менее есть обнадеживающие признаки в отношении образованной публики к современным пьесам, даже если те иностранные.

Единственная настоящая драма, которую до сих пор поставила Америка, – это «Самый легкий путь» Юджина Уолтера.

Считается, что пьеса представляет собой «особый аспект» нью-йоркской жизни. Если бы этим все ограничивалось, ее значение было бы второстепенным. Истинная значимость и ценность пьесы лежит гораздо глубже. Во-первых, она заключается в основном потоке нашей общественной жизни, которая всех нас, даже более сильных, чем Лора, толкает на самый легкий путь – путь, столь разрушительный для честности, правды и справедливости. Во-вторых, жестокий, бессмысленный фатализм, обусловленный полом Лоры. Эти две черты накладывают на пьесу отпечаток всеобщности и характеризуют ее как одно из сильнейших драматических обвинений против общества.

Преступная трата человеческой энергии в экономических и социальных условиях побуждает Лору так же, как и обычную девушку, выходить замуж за любого мужчину ради «дома» или заставляет людей терпеть худшие унижения за жалкие гроши.

Далее присутствует еще один респектабельный институт – фатализм пола Лоры. Неизбежность этой силы выражается в следующих словах: «Разве ты не знаешь, что в жизни этих людей мы значим не больше, чем прирученные животные? Это игра, и, если мы плохо разыграем свои карты, мы проиграем». У женщины в битве с жизнью есть только одно оружие, один товар – секс. Он один служит козырем в игре жизни.

Этот слепой фатализм сделал женщину паразитом, инертной вещью. К чему же тогда ждать от Лоры настойчивости или энергии? Самый легкий путь – путь, намеченный ей с незапамятных времен. Она не могла следовать никаким иным.

Ряд других пьес можно назвать характерными для возрастающей роли драмы как распространителя радикальной мысли. Достаточно упомянуть «Третью степень» Чарльза Кляйна, «Четвертое сословие» Медилла Паттерсона, «Мир мужчин» Иды Краутчерс – все указывает на зарю драматического искусства в Америке, искусства, открывающего людям ужасные болезни нашего социального тела.

В старину говорили, что все дороги ведут в Рим. Перефразируя применительно к тенденциям нашего времени, можно с полным основанием сказать, что все дороги ведут к великому социальному переустройству. Экономическое пробуждение рабочего и осознание им необходимости согласованных забастовок, тенденции современного образования, в особенности применительно к свободному развитию ребенка, выраженный и культивируемый в искусстве и литературе дух растущего беспокойства прокладывает путь к Открытой Дороге. Прежде всего, современная драма, воздействующая через двойной канал драматурга и постановщика, влияющая как на ум, так и на сердце, – это мощнейшая сила в развитии социального недовольства, поднимающая мощную волну беспокойства, омывающую и перехлестывающую плотину невежества, предрассудков и суеверия.

Примечания

1

Интеллигент.

2

Революционер, совершающий акт политического насилия.

3

Paris and the Social Revolution.

4

Из брошюры, выпущенной Лондонской группой свободы.

5

The Free Hindustan.

6

Перевод Сергея Зубкова.

7

W.C. Owen «Crime and Criminals».

8

Havelock Ellis «The Criminal».

9

«The Criminal».

10

«The Criminal».

11

«The Criminal».

12

Цитата из публикаций Национального комитета по вопросам труда заключенных.

13

Перевод К. Бальмонта.

14

«Mother Earth», 1907.

15

Там же.

16

Черные вороны – католическое духовенство.

17

«Mother Earth», декабрь, 1909.

18

Havelock Ellis «The Psychology of Sex».

19

Dr. Sanger «The History of Prostitution».

20

Примечательно, что книга доктора Сэнгера была исключена из почтовой рассылки США. Очевидно, власти не беспокоятся о том, чтобы общественность была проинформирована об истинной причине проституции.

21

Havelock Ellis «Sex and Society».

22

Guyot «La Prostitution».

23

Bangert «Criminalite et conditions economiques».

24

«Sex and Society».

25

Dr. Helen Sumner «Equal Suffrage».

26

«Equal Suffrage».

27

Dr. Helen A. Sumner.

28

Мистер Шеклтон был профсоюзным лидером. Поэтому самоочевидно, что он должен внести законопроект, исключающий его собственных избирателей. Английский парламент полон таких иуд.

29

Dr. Helen Sumner «Equal Suffrage».

30

«Honor».

31

«Magda».

Content

Эмма Гольдман
Анархизм. Сочинения одного из лидеров мирового анархического движения начала XX века

Биографический очерк

Предисловие

Что такое анархизм и за что он в действительности выступает

Меньшинство против большинства

Психология политического насилия

Тюрьмы – преступление и социальный провал

Патриотизм – угроза свободе

Франсиско Феррер и современная школа

Лицемерие пуританства

Торговля женщинами

Женское избирательное право

Трагедия женской эмансипации

Брак и любовь

Современная драматургия – могущественная распространительница радикальной мысли

Примечания