Ирина Сергеевна Тосунян

Тени незабытых предков

В центре снимка Марина и Жорж Рубисовы (герои следующей книги) Слева – Ашот Маркосян, мой муж, физик, сотрудник Стэнфордского университета. Калифорния, город Напа, январь 2020 год

© И. С. Тосунян, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Моим родителям Сергею и Арцвик Тосунян посвящаю

Пролог

Весь год переписывались с моим дорогим издателем.

«Вы работаете над книгой?» – строго осведомлялся он. Речь шла о продолжении книги «Я! Помню! Чудное! Мгновенье!..» («Алетейя», 2019). «Безбожно "депрессую" и оправданно ленюсь», – кручинилась я. Ну, в самом деле, о каких таких писаниях может идти речь посреди девятибалльных мировых политических катаклизмов и коронавирусных качелей? Тут тако-о-е творится!

– Пора заключать контракт с издателем. Это дисциплинирует! – вынес суровый вердикт издатель.

– Сейчас, вот доделаю пару текстов и… – пытаюсь оттянуть время, а сама себе ремарку кидаю: «Эх, знал бы только, над чем я так «неоправданно ленюсь», совсем бы меня, мягко говоря, не понял…»

А дело в данном случае было в том, что много лет назад, еще в 1996 году, после встречи с младшим сыном Сергея Есенина, Александром Сергеевичем Есениным-Вольпиным, математиком, поэтом, диссидентом, вынужденным по настоятельному предложению советских властей эмигрировать в США в мае 1972 года (текст беседы с ним напечатан в книге «Я! Помню! Чудное! Мгновенье!..»), я отправилась на встречу с его мамой, Надеждой Вольпин. Поэтессой и возлюбленной Сергея Есенина.

А теперь вообразите, каково это: без всяких проволочек, без всякой теории «шести рукопожатий» оказаться знакомой с поэтом Сергеем Есениным лишь через одно-единственное рукопожатие и напрямую вести разговоры с подругой великого поэта и его сыном?

Поговорили мы с Надеждой Давыдовной замечательно. А потом… я улетела в Японию, жить и работать, не успев наш разговор даже расшифровать. Преступно затолкала диктофонную кассету на дачный чердак в Красной Пахре и оставила до лучших времен. И о кассете, и о Надежде Вольпин, и о всяких там «рукопожатиях» почти что забыла. Надежда Давыдовна умерла два года спустя в возрасте девяноста восьми лет.

Упиваясь новой жизнью и новым окружением, я писала для своей газеты репортажи из Страны восходящего солнца. Нет, где-то на краю памяти мысль о заброшенном интервью свербела, и каждый раз, возвращаясь в Москву, я давала себе слово отыскать на чердаке кассету и расшифровать… Почему не расшифровала? Сама толком не знаю: таких «забытых» кассет и даже готовых текстов в моем архиве оказалось не так уж и мало (часть их включена в новую книгу). А год назад наконец-то удосужилась, отыскала. И тут настал черед техники. Долго-долго искала подходящий старый диктофон для больших прямоугольных кассет, каких уже и не найдешь в продаже. У коллег по «ЛГ» спрашивала. Но выручил, как всегда, друг, художник Владимир Витковский. В его мастерской в Сан-Франциско чего только экзотического не водилось. И работающий старый (заклеенный-переклеенный) диктофон отыскался! Перекочевал на мой рабочий стол. Приступила к процессу дешифровки нашего с Надеждой Давыдовной Вольпин общения. Работа шла мучительно медленно, бесконечно радовала, восхищала и даже удивляла открытиями. Поэтому, чтобы саму себя подстегнуть и стимулировать, мол, смотри, как это интересно, делилась с друзьями в интернетовском пространстве небольшими фрагментами разговора.

Вот этой беседой с Надеждой Вольпин и решусь начать книгу вторую.

А следом идут – Олег Волков, Георгий Семенов, Булат Окуджава, Александр Межиров, Елена Чуковская, Грант Матевосян, Агаси Айвазян, Галина Уланова, актрисы Татьяна Карпова, Мария Бабанова, Алла Покровская, воспоминания о Сергее Параджанове и еще много других любопытных историй.

Часть первая

Ровесники эпохи модерна и Серебряного века

Надежда Вольпин. Воспоминания и страсть, почти похожие на счастье

Роман Сергея Есенина и молодой поэтессы – има-жинистки Надежды Вольпин, как и многие есенинские романы, поначалу был одухотворенно – сложным, под конец – мучительным. Начался он еще до знакомства и женитьбы Есенина на Айседоре Дункан, возобновился после разрыва со знаменитой танцовщицей и возвращения поэта в августе 1923 года в Москву. Точку поставили в начале 1924 года. По инициативе Вольпин, которая в то время уже твердо была «намерена одарить его ребенком». Нежеланным для него, Есенина, ребенком. «Зря вы все – таки это затеяли, – говорил он перед отъездом Вольпин в Петербург. – Понимаете, у меня трое детей. Трое!» «Так и останется: трое, – ответила она. – Четвертый будет мой, а не ваш. Для того и уезжаю».

Летом 1925 года друг Есенина Александр Михайлович Сахаров, глядя на годовалого Александра Сергеевича, говорил молодой маме:

– Сергей все спрашивает, каков он, черный или беленький? А я ему: не только беленький, а просто вот каким ты был мальчонкой, таков и есть. Карточки не нужно.

– А что Сергей на это?

– Сергей сказал: «Так и должно быть – эта женщина очень меня любила…»

Надежда Вольпин жила в Москве в кирпичном писательском доме у метро «Аэропорт», в двухкомнатной квартире, расположенной на первом этаже. Женщина, которая за ней ухаживала, провела меня в небольшую опрятную комнату, где в кресле, выпрямив спину, сидела старая дама – маленькая, изящная, хрупкая как фарфоровая статуэтка. А глаза – зеленые, яркие, молодые. Удивительные глаза.

– Надежда Давыдовна, – начинаю с места в карьер, – Вы ни за что не согласились уехать к сыну в Америку, он мне пожаловался…

– У меня уже были готовы все документы, но – спохватилась и отказалась, – парирует она. – Вы бы посмотрели на «их» реакцию, не верили, что отказываюсь. Уговаривали: «Понимаете, от чего отказываетесь?» Я очень хорошо понимала. Боялась не того, что меня оттуда, из Америки, выгонят или не примут… Боялась, что сюда обратно не впустят: от наших ждать можно чего угодно.

– Но Александр Сергеевич, полагаю, сюда не вернется вовсе…

– Да я бы и не позволила ему это сделать. На прочность наших демократических завоеваний рассчитывать не приходится. К тому же сам он мягким только видится, а линию свою гнет.

– Вы, наверняка, переживали, что ему уехать пришлось…

– Я его к тому сама побудила, оставаться здесь было очень небезопасно. Чуть что, сына тут же запихивали в сумасшедший дом. И попробуй из этой тюрьмы вызволить! Сажали минимум на полгода. Через полгода «лечения», если «находили улучшение», «пациента» могли выписать. А могли – не выписать!

В общей сложности в психиатрических больницах, перемежаемых тюремными камерами, он отсидел 14 лет…

– В последний свой приезд, когда мы с ним виделись в квартире на Старом Арбате, Александр Сергеевич читал мне свои стихи, говорил о поэтах, с которыми познакомился в вашем доме… И первым из них был Осип Мандельштам. Расскажете мне о них?

Осип Мандельштам: «У Наденьки – юбочка, у Наденьки – кофточка…»

– Ближе всех я знала Осипа и его жену Наденьку. Они и в гости ко мне в Ленинграде, когда я там жила, часто приходили, и ночевать оставались… Им, правда, отвели помещение в дворцовых залах Детского Села – бесплатно, два огромных зала! А как там ночевать, когда залы те отапливались… камином! Это значило, что весь гонорар, который Осип получал за редактуру и переводы, пришлось бы отдавать за возок дров! Да и того максимум на два дня хватило бы.

Время от времени, когда надоедало мерзнуть, они приезжали ко мне. Поднимались на шестой этаж пешком. Вы знаете, что это был за шестой этаж? Какие у меня были потолки? Не такие, как сейчас! Не теперешние, а на добрый метр выше! То есть гораздо выше даже обычной дореволюционной квартиры с высокими потолками.

– Это в каком было доме?

– На Васильевском острове, Тринадцатая линия, дом 18 (боюсь, номер квартиры уже помню неточно). Из окон виднелась Нева. И сколько света Ленинграду было отпущено, вот столько его у меня, в моих тех двух комнатках и было, начиная с утренних часов. А меня не устраивало, что в утренние. Это мешает, тогда надо завесить окно, когда работаешь. Лучше бы в вечерние.

Этаж был шестой, очень высокий, достаточно сказать, что на первый этаж поднимаешься семнадцать ступеней. И без лифта. Потому что дом начали строить во время Первой мировой войны и не достроили. Вернее, достроили как бы наполовину. Представьте себе – по гребню крыши расколотый дом, расколотая кровля…

– И Мандельштамы к Вам под эту «расколотую крышу» поднимались…

– Да. Поднимались голодные, замерзшие, полуживые. Но, знаете, если перед ним, Осипом, на выбор поставить тарелку, скажем, бульона с мясом и… конфету, шоколадную, в обертке, так он выберет конфету.

– Такой был сластена?

– Да. Это редко у мужчин заметишь. Если только у курильщиков. Но курил ли Осип? Я, ей-богу, не помню его курящим. Вероятно, не курил. Он бродяга был, долго на одном месте жить не любил…

И вот как-то он пришел, а ребенок у меня тогда еще маленьким был, двух лет Саше не исполнилось… Осип спрашивает:

«Ты меня помнишь?» Сын отвечает: «Да!» – «Ну, кто я?» – «Ты – дядя О!» Осю жена всегда так называла. Вот тогда они и познакомились.

Мандельштам пришел в восторг: «Правильно, мальчик, правильно! Это – одическое «О»! Я – ода!» И он принял позу оды. Ирочка, этот эпизод у меня напечатан в журнале «Вопросы литературы», но описание самой позы я там не даю. А вам сейчас покажу (встает, выпрямляется и показывает. – И.Т.). Смотрите: он выпрямился во весь рост, вскинул голову, одну руку вбок, другую вот так над головой (вскидывает правую руку и смеется. – И.Т.) и как-то ногу одну пониже икр другой ногой торжественно перекрутил…

– Он что, один тогда к вам пришел?

– Нет, с женой. Никогда один не приходил. Осип всегда шел впереди, а она за ним, так (разводит руки. – И.Т.), отставая… Ростом Надя была все-таки повыше меня, очень бело-розовая и с желтыми волосами (не выжженными, а желтыми). Долгоносая при этом. И с шелковой кожей. Очень гладкой. И она волочила за ним во-о-oт такой! портфель, битком набитый книгами и бумагами. То, что, вероятно, не хотелось оставлять в «залах». Я думаю, так.

– То есть, каждый раз, когда они приходили к Вам, она волокла за ним портфель?

– Да. Портфель несла она, приговаривая: «Ему нельзя, у него – сердце».

Я говорю: «Хорош бы он был без сердца!» (Надежда Давыдовна смеется.) Денег у них вроде бы много больше было, чем у меня и большинства моих друзей, а быт – растрепанный, нищенский. Помню, Осип сказал жене: «Наденька, ты посмотри, у Наденьки (указывая на меня) – юбочка. У Наденьки – кофточка! Почему у тебя ничего?» Надежда Яковлевна одергивает кривую, разодранную и сколотую английской булавкой тряпку с неровным подолом и сердито огрызается на попрек…

– Вы говорили, он любил, приходя к Вам, читать свои стихи…

– Он у меня сочинял их…

– Как вы его воспринимали тогда?

– По-моему, это лучший русский поэт!

– Вы и тогда так полагали, или осознание потом пришло?

– И тогда. Я его как очень большого поэта восприняла сразу. Напечатанным, правда, видела только то, что проходило через «Сатирикон», но стихи те были не сатирические.

Вот, скажем, как теннис описывает (проговаривает, прикрыв глаза. – И.Т.):

Средь аляповатых дач,

Где скитается шарманка,

Сам собой летает мяч —

Как волшебная приманка.

Кто, смиривший грубый пыл,

Облеченный в снег альпийский,

С резвой девушкой вступил

В поединок олимпийский?

Он творит игры обряд

Так легко вооруженный —

Как аттический солдат,

В своего врага влюбленный!

Теннис – олимпийская игра (звонко смеется. – И.Т.)…

Я жила в двух маленьких комнатах. В одной, вот как эта (обводит жестом комнату, в которой мы сидим. – И.Т.), была няня с ребенком. Другая, чуть поуже, мой кабинет, там стояли еще кровать и оттоманка, – знаете, диван такой с тремя подушками вместо спинки. Вот диван этот и был их семейным ложем, когда они у меня ночевали. Иногда, если день был теплый, особенно тепло, конечно, редко когда бывало в Ленинграде, они увозили меня к себе в Детское Село (это был 1925-й год), в санаторий, где лечилась Надежда…

Зима в Ленинграде, как правило, менее суровая, чем в Москве, но холод ощущается сильнее. Помню, моя тетя, когда я из Москвы ехала к ней, сказала: «Надя, одевайся теплее, здесь очень холодно, минус тринадцать градусов…» Мне это показалось смешным, тогда только-только прошли так называемые ленинские морозы… Вы знаете, когда хоронили Ленина, стояли очень, очень сильные морозы в Москве…

– Так и говорили: «ленинские морозы»?

– Да, это называлось «ленинские морозы», морозы похорон Ленина. Помню, костры даже на улицах несколько дней горели…

Помню, милиционеры и дворники ходили туда греться, руки грели… И ногами топали…

Ну, а как поэта… Мандельштама я сперва узнала, что называется, с голоса, просто в «Кафе поэтов» был товарищ моего старшего брата, который очень любил и много знал наизусть Мандельштама. К тому времени «Камень» только-только вышел, первая книга его стихов. И вот оттуда было первое услышанное мной стихотворение, несколько строк которого я запомнила с голоса. Ну а мне нужно было глазами прочесть два раза, чтобы запомнить, скажем, стихотворение в двадцать – двадцать пять строк. Память в юности была огромная на стихи.

– Вы сказали, он у Вас дома сочинял стихи? Как он это делал? Писал на бумаге или…

– Нет, просто наговаривал сам себе. Помню, подыскивал эпитет один… Ну, вот это знаменитое стихотворение:

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей…

Он это слово – жаркой – искал, эпитеты к слову шуба перебирал: теплой шубы, доброй шубы… И вдруг вскрикнул: «Жаркой шубы! Да-да! Жаркой шубы».

– А подружились вы как? Как это произошло?

– Ну, я уже не помню как. В кафе Союза поэтов. Там был сперва зал, где все было вместе – и публика, и эстрада, и рояль, и всякие вечера литературные. Следующий зал был поменьше – там кормились, с большой скидкой, члены Союза поэтов.

– Да, вы его называли СОПО.

– Совершенно верно, СОПО. Еще там было объединение «Жены писателей», которые должны были… впрочем, не помню, что за обязанности у них были, но сокращенно эти дамы именовались ЖОПИ. Причем первый год они прямо так себя и называли. На следующий год им сказали: «Только, пожалуйста, без аббревиатуры!» (теперь уже весело хохочем мы обе. – И.Т.).

– А «вводил» ли он Вас в курс тех своих стихов, «крамольных», которые впоследствии стали причиной его ареста и гибели?

– Вы про стихи о Сталине? Он стихи о Сталине (возбужденно) аж на улице, встречая знакомого, читал вслух! Тот шарахается в сторону, не знает, куда ему деваться от такого натиска, и только оглядывается, нет ли свидетелей. Ну, как заткнешь поэту рот?! Он, Мандельштам, был довольно высокий. Правда, пока читал стихи, казался маленьким. Потому что, обычно, весь извивался и линию гласных (Надежда Давыдовна копирует позу поэта и декламирует: «Где милая Троя? Где царский, где девичий дом? / Он будет разрушен, высокий Приамов скворешник». – И.Т.) жестом руки как бы течение этих гласных сопровождал, а заканчивая строку, отпускал ее в полет…

– Вот прямо так, на улице? Читал?

– Да-да: «Тараканьи смеются усища, / И сияют его голенища». Мне рассказывали: как увидит знакомого человека, буквально за рукав или за плечо его остановит и начинает читать эти стихи. Вел себя так, как будто искал гибели. А уж о том, что это опасно для того, кому он читает, с этим и вовсе не считался.

– Потому и шарахались…

– Ну, конечно, потому и шарахались… Я до сих пор так и вижу, как они идут по Невскому, по Литейному, по моей Тринадцатой линии… Поэт и его жена. Сам Осип Эмильевич вышагивает впереди – прямой, плечи вздернуты, голова вскинута, руки на весу. Немного приотстав, и часто-часто семеня ногами, за ним поспешает его Наденька, невысокая, долгоносая, розовая, тащит его увесистый портфель…

Велимир Хлебников: «У Вас печаль з – з -звонкая и глаза у вас з – з -зеленые!»

– Надежда Давыдовна, давайте поговорим о Хлебникове, о ваших с ним встречах. Знаю, что с Есениным у вас однажды даже конфликт случился, потому что он отказался печатать в очередном сборнике имажинистов «перевертни» Хлебникова о Стеньке Разине.

– Хлебникова я только несколько раз видела. Однажды ворвалась ко мне в квартиру моя подруга, поэтесса Сусанна Мар (Сусанна Георгиевна Чалхушьян. – И.Т.): «Надя, Надя, ты знаешь, Хлебников в Москве!» Сусанна всегда и все обо всех знала, а каждая ее встреча со мной неизменно начиналась с одного и того же восклицания: «Надя, Надя, ты же ничего не знаешь!..» Вот и на этот раз, быстро пересказав новости и куда-то убегая, она успела крикнуть, что Хлебников в Москве уже несколько дней и вечерами обычно сидит на Тверской в СОПО, или «Сопатке», так с легкой руки поэта Сергея Боброва мы прозвали наше «Кафе поэтов».

Несколько дней спустя меня представили Хлебникову: «Познакомьтесь, Виктор Владимирович, наша молодая талантливая поэтесса, Надежда Вольпин. Поэтесса, да, но стихи у нее совсем неженские».

Услышав (в который раз!) подобную характеристику (с ней я, конечно же, была не согласна), мысленно стала перебирать: а с чем я здесь, в СОПО, выступала? Какие мои стихи могли дать повод назвать их «женскими»? Мой «Седьмой этаж» – призыв к поэту дать отклик на жалобу мостовых, на «чугунный стон» старой домны? Об Октябрьской манифестации, идущей мимо неубранного трупа лошади? О расстреле друга? О собственной тени?..

Хлебников, поначалу издали показавшийся мне маленьким человечком, учтиво и довольно церемонно поднялся навстречу и… оказался очень высоким. Не меньше Маяковского и Мариенгофа. Оказывается, среди поэтов того времени это были три настоящих великана.

– Ну, да, в сравнении с Есениным…

– Знаете, Ирина, почему Есенин всем казался маленьким? Да потому, что все время ходил рядом с Мариенгофом! Вот, скажем, Мандельштам, тот был ненамного выше Есенина, по моему расчету, где-то так 173 – 175 сантиметров. Я, знаете ли, довольно точно определяла рост. А вот двое его младших братьев, те были великаны, совершенно огромные. Мандельштам любил младшего брата, Александра, тот, кажется, был математиком или физиком. Его все звали Шурой…

В тот день, когда я вошла в кафе, надеясь встретить Хлебникова, еще издали в «знакомом незнакомце» сразу определила «председателя земного шара», того самого, за которого за полгода до нынешней встречи отчаянно, до жестокой ссоры, вступалась перед Есениным. Я была убеждена, что он обязательно должен напечатать стихи Велимира в сборнике имажинистов, а Есенин, которому «перевертни» (палиндромы) не нравились, говорил: «Это уже не поэзия, а фокус. Печатать не стану. Деньги пошлю – он там с голоду подыхает. А печатать не стану». И послал. Деньги. Даже квитанцию на перевод мне предъявил.

– И каким Вам открылся «председатель земного шара», когда Вы его увидели в СОПО?

– Он был в общем-то… серый, нахохленный. Волосы – светло-русые, почти белокурые, но… тоже серые. Серо-голубые неподвижные глаза. И весь такой – отрешенный. Устремленный в никуда. Серый костюм, кстати, неожиданно опрятный. Цвет слегка одутловатого лица – землистый. Таким и запомнила его.

– Когда эта ваша встреча состоялась?

– Примерно за два месяца до его смерти, в июне 1922-го Хлебников погиб.

В тот вечер мы сидели с ним за столиком вдвоем, и он попросил меня почитать какие-нибудь свои стихи. Обычно, читая кому-то один на один, я смущалась значительно больше, чем выступая с эстрады. А тут сама удивилась, насколько легко и просто мне это далось. Я почувствовала: ему тоже со мной легко и просто.

А потом решила проверить давнее мое предположение о том, что ритмика стиха для Хлебникова-поэта стоит на втором месте по сравнению с инструментовкой, как мы называли в те годы звуковую ткань стиха. Спросила для начала, довелось ли ему учить школьную латынь?

Оказалось, да, он учился в классической гимназии. И тогда я прочла ему стихи равно примечательные и по ритмическому строю, и по звуковому. Мои ожидания подтвердились: вариация «софической» строфы прошла у Велимира мимо внимания, а вот звуковую игру он отметил сразу.

И тогда, совсем расхрабрившись, я попросила его помочь подыскать название для уже подготовленной мной книги стихов. Хлебников, очень серьезный, ответил: «Принесите книжечку. Я должен просмотреть. Вы прочли два-три стихотворения, этого недостаточно для названия, – и добавил: – Не бойтесь, я не потеряю».

«Ну, да, – подумала я, – как тут не бояться, известно ведь всем, что теряешь легко! Но чем, собственно, я рискую, все стихи знаю на память, в случае чего, перепишу заново».

Книжку я принесла назавтра. Ну, как книжку – от руки написанную и сшитую тетрадь. Не без трепета вошла в СОПО. Хлебников сразу поднялся мне навстречу. А я-то боялась, что он и не узнает меня, я ведь для него что-то проходное.

– Тетрадку Хлебников не потерял?

– Нет, тетрадку он не потерял. Даже не измял. Я предположила: может, не читал… и уж наверняка не вчитывался. Но… сели за столик рядком, он похвалил.

– Нужно ли печатать? – спрашиваю.

– Нужно, – отвечает, – другие начинают с более слабого. А это вполне проработанные и прочувствованные стихи. Не пойму, – сказал Хлебников, – почему о них говорят «неженские». У Вас очень даже женские стихи… Или, может быть, (чуть смущенно) девичьи, – и добавил: – Но откуда в них столько боли? Кто посмел обидеть такую девочку?..

Ну вот, – расстроилась я, – опять, как все, ошибочно посчитал меня слишком молодой. Однако из дальнейшего разговора поняла: мой возраст ему известен. Сам он был старше на все 15 лет.

– А книгу свою, – сказал Хлебников, – назовите «Зирин».

– «Сирин»? – пытаюсь уточнить я.

– Нет, нет, – отчетливо и с досадой поправляет, – «Зи-и-рин».

И я вижу, как сразу, знаете, как-то сразу, зримо ко мне охладевает. А во мне зреет осознание: если уж дала ему понять, что очень ценю его стихи, то должна была понять и что такое «Зирин»…

– И что такое «Зирин», Надежда Давыдовна?

– А это я узнала потом, много позже, когда снеслась со специалистом его творчества. Александр Парнис, исследователь хлебниковской поэзии, объяснил мне, что слово это означает старинный клич: «К звездам!» (Из книги Велимира Хлебникова «О простых именах языка»: <…> зиры (звезды). Древнее восклицание: зирин, может быть, значило «к звездам». – И.Т.).

А досаду свою Хлебников подавил, не высказал. Разговор о другом пошел. И вдруг, сам себя перебив, Велимир воскликнул:

– Сирин – это ведь печаль, Вы, конечно же, знаете! Третьяковка, Васнецов… Две птицы, Алконост и Сирин – радость и печаль. Но у Вас печаль з-з-звонкая и глаза у вас з-з-зеленые! Вот потому и не «Сирин», а «Зирин»!

Так он на ходу переиначил смысл своего сочиненного слова.

Я ответила:

– Мне думается, мои стихи слишком «правые», чтобы выдержать такое название – вычурное и неожиданное. Но, конечно, соблазн озаглавить книгу так – велик. Хотя стихи мои вряд ли оправдают столь красивое имя. Даже по форме покажутся старомодными, а «самовитое» название только подчеркнет их «классичность».

Сказала, а сама в душе каюсь: тогда что ж ты просила отца русского футуризма придумать для книги название?!

Когда я уходила, Велимир, поднявшись и уже заведя с кем-то разговор, вдруг обернулся, посмотрел через плечо и бросил мне на прощание: «Книгу все-таки назовите «ЗИРИН».

Владимир Маяковский: «Последней любовишки кроха»

– Знаю, что с Маяковским Вы общались, недолго, но…

– Общались. Но не домами. Мы встречались в «Кафе поэтов», разговаривали мало, а трех разговоров хватило: у меня есть посвященные поэту три очерка. Маяковского чтила лет с пятнадцати. Знала наизусть много его стихотворений. И все написанные к тому времени поэмы, включая «Войну и мир». Кстати, в заглавии поэмы слово «мир» писалось через i, то есть, вселенная. Сейчас это пропало. Только в комментариях можно увидеть: это не тот «мир».

Стихи он читал бесподобным, могучим голосом.

Впервые я увидела его на одной художественной выставке. Вот он идет мне навстречу – поэт Владимир Маяковский, огромный и при этом юношески легкий. Трагическое лицо. Безмерная боль в черных огненных глазах. Боль не своя, подумалось мне тогда, боль за всех живущих. С ним рядом – плотный, невысокий, квадратный и самоуверенный Давид Бурлюк. Я решила: со всем, что написал Маяковский, должна познакомиться обязательно.

Первый раз слушала его на вечере в Политехническом музее, где вслед за Давидом Бурлюком («Камень, камень ты умней, / Всех задумчивых людей») и Василием Каменским («Сарынь на кичку, Ядреный лапоть…») он читал своего только что отпечатанного «Человека». К его чтению с интересом отнеслась от силы десятая часть аудитории.

А потом я попала на первый вечер Маяковского – не «с участием Маяковского», а его личный вечер в кафе «Красный Петух». Здесь уже слушали дружески и с явным знанием его поэзии все собравшиеся. Маяковский – сияющий, радостный, со счастливым лицом. В «Красном Петухе» он начал выступление с «Войны и мира» (напомню: «мир» через i – еще в силе была старая орфография).

Хорошо вам.

Мертвые сраму не имут.

Злобу

к умершим убийцам туши.

Очистительнейшей влагой вымыт

грех отлетевшей души.

Хорошо вам!

А мне

сквозь строй,

сквозь грохот

как пронести любовь к живому?

Оступлюсь —

и последней любовишки кроха

навеки канет в дымный омут.

И еще:

Милостивые государи!

Понимаете вы?

Боль берешь,

растишь и растишь ее:

всеми пиками истыканная грудь,

всеми газами свороченное лицо,

всеми артиллериями громимая цитадель головы —

каждое мое четверостишие…

Мы слушали и верили поэту, верили: он берет на себя вину за все зло, творимое в мире.

Убиты —

и все равно мне, —

я или он их

Убил.

Дальше как вихрь закручивалось:

И тверди,

и воды,

и воздух взрыт.

Куда направлю опромети шаг?

Уже обезумевшая,

уже навзрыд,

вырываясь, молит душа:

«Война!

Довольно!

Уйми ты их!

Уже на земле голо».

Метнулись гонимые разбегом убитые,

и еще

минуту

бегут без голов.

А над всем этим

дьявол

зарево зевот дымит.

Когда Маяковский от нас «ушел» навсегда, я вновь и вновь перечитывала:

Сегодня

заревом в земную плешь она,

кровавя толп ропот,

в небо

люстрой подвешена

целая зажженная Европа.

Пришли,

расселись в земных долинах гости

в страшном наряде.

Мрачно поигрывают на шеях длинных

ожерелья ядер…

Когда Маяковский «ушел», в Ленинграде был объявлен вечер памяти поэта. Вход свободный. На Фонтанке собралась громадная толпа. У входа в бывшие княжеские апартаменты, где пристроился среди мрамора и позолоты двухэтажный домик, ленинградский Союз писателей, дежурила конная милиция и подсаживала с тротуара на балкон второго этажа членов правления Союза и тех, кто должен выступать. Стражи порядка осаживали стекавшуюся сюда густую толпу, не пускали внутрь, публика возмущалась, мол, вход свободный, а в помещение даже войти нельзя. Я тоже пыталась подобраться, и рослый, не знаю, студент или рабочий крикнул мне: «Девчушка, держись меня, а то задавят!» Девчушке тридцать лет уже…

И повиниться перед толпой на балкон вышел Борис Лавренев: «Да, мы, конечно, виноваты. Мы не учли популярности поэта».

Тут раздался зычный голос того самого детины, который меня опекал: «Болван, это у тебя популярность! У Маяковского – слава!»

Борис Пастернак: «Тишина, ты лучшее из всего, что слышал!»

– В самом начале нашей встречи Вы начали было рассказывать о Пастернаке. Но потом мы отвлеклись. Вы рассказывали, как он Вас провожал…

– Да, это было весной 1920-го. Наша молодежная группа «Зеленая мастерская» при Союзе поэтов только образовалась – осенью 1919-го. Яков Полонский созвал нас, сказал, что придет Пильняк, а главное, Борис Пастернак. И Пастернак будет читать стихи из новой, еще не опубликованной книги.

– Я прочту всю книгу, – сразу предупредил нас Пастернак, – она вылилась у меня в одно лето, вся, и читать ее нужно вот так же, всю сразу.

Впоследствии я узнала: то было лето 1917 года. Он читал и читал нам «Сестра моя – жизнь», подряд. Море стихов, казавшихся мне необычными, читал без давно узаконенных паузных перебоев. Были неожиданные метонимические образы. Был поток чудесной, полузаумной поэзии, подхватывал, закручивал, уносил…

Тишина, ты – лучшее

Из всего, что слышал.

Некоторых мучает,

Что летают мыши.

Это я запомнила с голоса. И еще, когда уже забрезжил конец, из стихотворения «Душная ночь»:

…У плетня

Меж мокрых веток с ветром бледным

Шел спор. Я замер. Про меня!

Борис Леонидович вызвался меня проводить – нам было по дороге. Самой памятной и оказалась для меня беседа по пути.

– Вы говорите, Маяковский очень большой поэт? Может быть, гений? А что Вы у него любите больше всего? Конечно же, «Флейту»? Или – «Человека»?

И я с удивлением услышала: «Вот зачем он написал «Человека», я просто не понимаю…» И, услышав это, страстно кинулась на защиту любимой «вещи». Сказала, что в других поэмах Маяковского стих точно «скорчен болью», кровоточит и ритм как бы один и тот же – можно переставлять строфы из одной в другую. А вот в «Человеке» стих расправил грудь, дышит глубоко и, заметьте, не боится даже красивости…

– И он Вас услышал?

– Можете себе представить, с каким же удовлетворением, спустя годы, когда жила в Ленинграде, прочла, кажется, в «Охранной грамоте», новую пастернаковскую оценку «Человека»!

Однажды рассказала о том разговоре с Пастернаком в нашем Доме творчества. Рядом сидела Рита Райт. И она заявила:

– Этого не могло быть!..

– Чего не могло быть? – спрашиваю. – Не могло быть, что Пастернак пошел меня провожать?

– Я, – говорит Рита Райт, – изучала его переписку (какую-то) и, уверена, этого быть не могло.

Если бы она сказала, что, мол, по датам что-то там не сходится, я бы еще поняла. Но утверждать, что не могло быть такого нашего с ним разговора… Ну да, конечно, у нее забыли спросить разрешения!

– Вы говорите о переводчице Рите Райт-Ковалевой?

– Да, она же автор мемуаров о Маяковском. Дружила с Маяковским и его семьей. С семейной парой…

В тот раз я дала Пастернаку цикл моих стихов, которые потом никогда, нигде, ни в каких подборках не публиковала. Ему очень понравилось одно стихотворение, вот только оборот речи «По ногам пылившимся дороги…» он подчеркнул, как языковую неправильность.

– У вас была только одна эта встреча?

– Нет, не одна… Наши с Пастернаком отношения вполне сложились. Он приглашал меня к себе в гости, сам ко мне не приходил. И все обещал: «Я Вас познакомлю с сестрой!» Очевидно, очень ее любил, с большим уважением, тепло о ней отзывался. Младшая сестра. Я помню, как с Веней Кавериным (тогда он еще звался Веня Зильбер) мы пришли в гости к Пастернаку. Веня очень успешно начинал, а потом вдруг сорвался и уехал в Петербург. Если в Москве в то время уже было голодно, то в Питере голод был отчаянный. Вы, должно быть, знаете книгу Сергея Семенова «Голод», описывающий голод 1919 года? Она была опубликована в 1922 году. Так вот, мы, друзья Вени по «Зеленой мастерской», твердили ему: «Ну, куда ж ты едешь, здесь голодаешь, а там и вовсе…» А он: «У меня там родственник». Это был муж его сестры, они на сестрах друг друга были женаты.

– Юрий Тынянов.

– Да, Тынянов, но мы этого имени тогда еще не знали. Веня сказал: «Он из меня сделает писателя (или поэта – не помню)!» То есть полагал, он его как литератора «поставит на ноги». Вот так девятнадцатилетний мальчишка (он моложе меня был) решил.

– И ведь Тынянов поставил!

– Да. Поставил!

– Надежда Давыдовна, Каверин мне рассказывал, что в свое время, когда он принес свои стихи на суд Мандельштаму, тот отрезал: «От таких, как Вы, надо защищать русскую поэзию»…

– Мы все ему это говорили: «Ты, безусловно, литератор, но ищи себя в других областях». Потому что стихи, хоть и были грамотные, хоть размер и был соблюден, но они холодные и, главное, ему не нужные. Это сразу чувствовалось.

– Каверин уверял, что после разбора Мандельштама стихов больше никогда не писал.

– Мандельштам был стро-о-жайший критик. Строжайший.

Так вот, однажды мы пришли к Пастернаку вдвоем, я и Каверин.

– А куда пришли?

– На Волхонку. За музеем, который строил Цветаев, были боковые флигели… Пастернак там жил долго.

Сестра его нас принимает, разговаривает с нами и как-то… жмется. А сюда же в комнату, куда нас пригласила, выходит еще одна дверь, как оказалось, из кабинета поэта. Она говорит: «Сейчас он беседует с одним товарищем…» Потом оказалось, это был Евгений Куминг, старший друг Каверина. Сидит наш же товарищ по «Зеленой мастерской» в кабинете Пастернака и стесняется выйти, так как услышал, кто пришел и очень не хотел (почему-то), чтобы мы знали, что он решил показать свои стихи Борису Леонидовичу. Странно и глупо. Задерживал Пастернака, задерживал нас…

– И все-таки они вышли из кабинета?

– Все-таки вышли…

– А на даче в Переделкино Вы у него бывали?

– Бывала. Однажды приехала, а там сидит кто-то из грузинских поэтов, говорящий свободно по-русски, хотя и не без акцента. И со мной, и с Борисом Леонидовичем он заговорил почему-то о Ваське Есенине.

– О Ваське? Есенине?

– Да. Впрочем, никакой это был не Есенин. Просто детдомовец, решивший выдать себя за сына Есенина.

– «Сын лейтенанта Шмидта»?

– Да. Из той породы. Писал плохонькие стишки и выдавал себя за сына Есенина. Некоторые даже утверждали, что был очень на него похож.

– И похож?

– Ну, если по расцветке только. Голубые глаза и золотистые волосы. Но лицо – продолговатое, у Есенина оно было, скорее, круглое. Красивее, чем Есенин, с обывательской точки зрения. И хромой. Что его спасло от военной службы.

– А куда потом исчез?

– Его «исчезли». Выслали из Москвы. Я уже с ним до этого встречалась, в Ашхабаде, в эвакуации, где он тогда только-только появился. А было так. Прихожу в тамошний Союз поэтов. Мне говорят:

– Хорошо, что пришли, хотели уже за Вами посылать… Тут вот сын Есенина…

Я спрашиваю:

– Костя?

– Нет, – отвечают, – он себя называет Васей…

С первого разговора стало ясно: самозванец, придумал себе папу, но вот маму выдумать и объяснить не сумел. Фантазии и образования не хватило.

– Сколько ему лет было?

– Получалось, что между ним и моим сыном два-три месяца разницы. И я тут же подсчитала, что зачатие, если и могло произойти, то только за границей. Словом, он сам себя немедленно и запутал.

Его спрашивают туркменские товарищи: «А почему Вы к нам обратились?» Он: «Ну… меня обокрали… все документы вытащили… Я рассчитывал на какое-нибудь… вспомоществование…» Ему объяснили: «Мы помогаем только матерям-одиночкам, женам фронтовиков, у которых больше двух детей. О Вас же, кроме Ваших устных рассказов, ничего не знаем. Так что обращайтесь за документами в милицию».

А потом он как-то подобрался к Пастернаку… И, представьте, Пастернак ему поверил. Когда я было заикнулась: «Он и не похож вовсе» – слушать не захотел. Рюрик Ивнев, к которому «Васька» прибился в Москве, тоже опекать его пытался. Но даже Ивнев видел, что индивидуального сходства никакого, типовое если только…

– Надежда Давыдовна, Вы сказали, что недавно закончили воспоминания о пяти поэтах и перечислили – Мандельштам, Хлебников, Маяковский, Пастернак… А пятый?

Борис Лапин: «Всё поют насчет клубнички Эльмовы огни…»

– А пятый – Борис Лапин. Он погиб во время войны. Очень подло с ним поступили… Рассказать?

– Конечно, рассказать (Я уже убедилась, что память у Надежды Давыдовны, несмотря на почтенный возраст, удивительная, просто фотографическая, и потому предвкушаю, что будет еще один необычный сюжет).

– Тогда, возьмите, – кивает головой Вольпин и протягивает мне небольшую стопку отпечатанных на машинке желтоватых листочков, – возможно, пригодятся, когда начнете работать над интервью, а с диктофонной записью что-то не заладится. Это – копии моих записок. Если я что-то забуду, а у Вас возникнут вопросы, то легко будет уточнить мой устный рассказ. Если понравятся записки, можно и в газете опубликовать. (Таких машинописных листочков, разрозненные главы из будущей книги воспоминаний, Надежда Давыдовна мне выдала маленькую стопку). А теперь по порядку. В конце 1920-го (или это уже был январь 1921 года?) вместе с младшим братом Мишей мы были в СОПО. После какой-то очередной программы, поужинав, направились было к выходу, но в опустевшем зрительном зале под эстрадой заметили кучку поэтов – не слишком молодых, не слишком даровитых… Они слушали, как читал стихи поэт-новичок, невысокий шестнадцатилетний мальчик. Одет опрятно, гладкие волосы, брови вразлет. В очках. Смелый, уверенный, держится с достоинством. А его слушатели – рослые дяди-поэты с издевкой слушают и хохочут. Из нашей «Зеленой мастерской» (молодежная группа при Союзе поэтов, созданная в 1919 году. – И.Т.) там не было никого. Но некоторых окруживших чтеца я узнала – Николай Берендгоф, Николай Земенков, Максим Нетропов, Сергей Буданцев…

– Дурацкие стихи, – смеются они, – в Союз тебя, точно, не примут! А ну, прочти еще…

Он читал, а я с голоса запомнила:

Всё поют насчет клубнички

Эльмовы огни.

Меньше нас на перекличке

в море мы одни.

– Ха-ха! – гогочут – Клубничка! Небось, и не пробовал! Валяй-ка еще…

Мальчик читает все новое и новое – упрямо и просто:

И отрезали нам пятки

И не стали мы кричать,

И велели, как на святки

Одеваться и не спать…

Гогот старших все громче. А голос мальчика крепнет, глаза почти черны от гнева. Но стихи его – самобытные, очень неожиданные – длятся и длятся. Свои, понимаете, свои стихи!

Брат Миша шепчет: «Чего они смеются? Мальчик – настоящий поэт, покрепче любого из них».

– Этот мальчик и был Борис Лапин?

– Да. И правление СОПО отнеслось к нему справедливо: его сразу оформили членом Союза. А те, услышанные под эстрадой стихи, через год выйдут тоненькой книжечкой – «Молниянин».

– Вы с ним, конечно, подружились.

– Мы сделались с ним если не друзьями, то хорошими товарищами. Вплоть до моего отъезда в Ленинград я буду постоянно встречать его: то в доме у поэта Бориса Земенкова и его гостеприимной жены поэтессы Галины Владычиной (к ней Лапин по-мальчишески неравнодушен), то в свите моей подруги-красавицы Сусанны Мар…

– Насколько я помню, Борис Лапин потом стал больше известен как прозаик. Тот же его легендарный «Тихоокеанский дневник».

– Он был блистательный прозаик, стилист – великолепный, и… он был очень маленький, немного выше меня ростом, но все-таки выше. Гинзбург, есть такой переводчик с немецкого, он еще меньше меня. И совсем-совсем маленький был Эрлих…

Вся жизнь Бориса Лапина потом пойдет как творимая легенда.

Однажды слышу: Боря приехал в Правление СОПО, просит выдать ему аванс на поездку – десять рублей. Он, видите ли, собрался подняться на Крышу мира.

– Однако! Десять рублей! Не маловато?

– Вот и там посмеялись: «Что ж так мало просишь?» Отвечает: «А мне только бы добраться. Дальше выкручусь сам».

– Выдали только десятку?

– Да, пожалели мальчика, выдали десятку. И через год мы прочитали его первую прозу – «Повесть о стране Памир», где в конце есть прекрасный опыт поэтического перевода: газелла Рудаки. А «Тихоокеанский дневник», о котором Вы упомянули, будет позже. И не менее фантастическая поездка на наш суровый, еще толком не освоенный дальний северо-восток. И рядом с поэтом – не говорящая по-русски подруга. Ойротка, кажется, с Алтая.

– А дружба с Захаром Хацревиным? Хацревин, на мой взгляд, был очень талантливым поэтом. Но сегодня совершенно забытый.

– Захар Хацревин! Понимаете, Ирина, он слишком был скромен, всегда в тени – еще со дней нашей «Зеленой мастерской». Они с Борисом Лапиным вместе переводили устную поэзию таджиков. Книжка называлась «Стихи на индийской границе». Маленькая такая. Их общая. Да, они были неразлучны.

Из Бориса Лапина вырос удивительный прозаик. Каждый шаг его в прозе – это сперва сумасшедшее, отважное путешествие, что ни день – жизнь на карте. А как изящно его проза прошита поэзией! Вот его повесть «Подвиг»:

Солдат, учись свой труп носить,

Учись дышать в петле,

Учись свой кофе кипятить

На узком фитиле…

«Дышать в петле»! Этому Лапин учился и сам.

Легендарной стала его гибель на войне. Борис в годы войны был сотрудником редакции армейской газеты. Ходил в разведку вместе с Захаром Хацревиным, друзья ведь вместе и на войну ушли. И вот они возвращаются из разведки – Хацревин ранен, а Лапину сбило очки. Как без очков двигаться? У него были очень большие трудности со зрением. А там уже готов к отъезду, к отступлению грузовик с сотрудниками газеты. Немцы на подходе. Из перегруженного грузовика кричат: «Мест нет. Ты, Лапин, маленький, тебя возьмем, как-нибудь втиснем. А Хацревин длинный, да еще и раненый, ну, куда тут его устраивать?» Понимаете, Ира, им устраивать его было некуда! Каким же мерзавцем они должны были считать Лапина, предлагая такое! Вот так вот взять и оставить умирать своих товарищей!.. Ну выбросьте ящик какой-нибудь, но человека заберите, пусть и раненого.

…Лапин без Хацревина сесть в машину отказался. Грузовик отъехал, а вдалеке появился отряд немцев. И потом легенда добавит: из машины услышали, как Лапин крикнул: «Так вот она, смерть!»

– Легенда?

– Моя подруга Сусанна Мар, всегда дружески любившая Лапина, сказала: «Нелепый рассказ, а я все-таки верю. Это так похоже на Борю. Узнаю стиль».

– Из женщин-поэтесс Вы чаще всего вспоминаете Сусанну Мар.

– Сусанна была моей близкой подругой. А еще я вспоминаю Аделину Адалис. Это была очень талантливая поэтесса. Интересная поэтесса! Вы книжку читали мою?

– Читала.

– Помните такой эпизод: мы сидели с Есениным вдвоем в кафе, а Адалис все бродит вокруг нас, все поглядывает… Когда Есенин отошел – спустился вниз, чтобы записать расход (он пай какой-то имел в кафе «Стойло Пегаса»), – Адалис ко мне тут же подошла: «Надя, я не в первый раз замечаю, как удивительно меняется лицо Сергея, когда он с тобой!»

И дальше так торжественно декламирует: «Лицо блудного сына, вернувшегося к отцу!» Надежда Давыдовна фыркает, глядит на меня своими яркими глазами и вдруг… хихикает. Смущенно так: «Я представила рембрандтовскую картину «Возвращение блудного сына». Помните ступни ног, которые выразительнее любого лица?»

– А Есенин Вас не ревновал к братьям-поэтам?

– Нет, он знал слишком хорошо, что… Лишь однажды. Сидел у него издатель, Есенин куда-то отлучился, мы остались вдвоем: тот издатель и я. Вот он и спрашивает, печатаюсь ли я уже? Я ему отвечаю: «Пока нет. Книжка принята, но не знаю, выйдет ли. К идеологии цепляются, что, мол, мало идеологически интересна».

Он очень вежливо со мной разговаривает, потом интересуется, где я живу, и предлагает подвезти. Когда поднялись, собрались уходить, Есенин меня остановил: «Имейте в виду, это очень плохой человек».

Сколько раз меня провожал вовсе не он, а кто-то из поэтов, и ничего, никаких таких слов не произносилось…

– Вы с мамой часто говорили об отце? – спросила я в 1996 году Александра Сергеевича Есенина-Вольпина, сына Есенина и Надежды Вольпин.

– Да, – сказал он. – Говорили. Но она не любила острых тем в этом вопросе, часто не знала, что ответить. И мне трудно судить: не расстанься они с Есениным, была бы она ему хорошей подругой или нет? Мама ведь, прямо скажем, никогда бунтаркой не была.

– Но ведь очень его любила?

– Конечно, любила. Но меня любила больше.

Даниил Данин. Профессия – кентаврист

В апреле 1998 года я позвонила Даниилу Данину, чтобы договориться об интервью. «О чем мы будем говорить?» – спросил он. «О Пастернаке. – ответила я, – о Вашей «книге без жанра» – «Бремя стыда»… «Вы знаете, – сказал Данин, – я ее сегодня снова перечитываю…»

Начатая в 1980 году, эта вещь писалась долго, неспешно и изначально «в стол». Но к моменту завершения, в 1987-м, время «переломилось», и непечатаемое стало печатным. Книга выдержала два издания подряд, а ее автор все не мог расстаться с «конструированием прошлого в воспоминаниях» и неотвязно спрашивал себя: «Выразился или не выразился с желанной честностью и полнотой?» И сам же давал в конце книги ответ: «Разумеется, не выразился…»

Наконец мы встретились и… весь вечер проговорили совсем на другие темы, хотя многие мои вопросы и были спровоцированы именно этой книгой.

«Чем старше становишься, тем смешней самообольщения – в духе пастернаковского: «Как он даст звезде превысить досяганье?..» Но зато нам дан в обладанье нестираемый след чужой содержательности – память о живых прикосновениях к ней».

– На старости лет я стал выстраивать новую науку – кентавристику. Поверьте, это увлекательнейшая вещь. Вот уже не первый год преподаю ее в РГГУ. Даже издан весьма солидный первый номер «Вестника РГГУ» под названием «Кентавристика – опыт сочетания несочетаемого».

– И в чем же суть кентавристики?

– Тридцать лет назад в «Искусстве кино» уже был, как ни странно, напечатан мой ответ на этот тогда еще вовсе не звучавший вопрос. Эссе называлось «Сколько искусства науке надо?». Там была фраза: «Можно напророчить, хотя бы шутки ради, что когда-нибудь возникнет целая наука – кентавристика. Ее предметом будет тонкая структура оксюморонов, парадоксов, антитез…» И подразумевалось – вообще соединение несоединимого. О ту пору научно-художественную литературу и научно-художественное кино критики, как правило, не признавали за нечто, имеющее законное право существовать. Научный менталитет и менталитет художника по природе своей различны, и сочетание их в одном произведении казалось логически бессмысленным. А я доказывал, что такой кентавр реально существует. Его родословную можно начинать с поэмы римлянина Лукреция Кара «О природе вещей» (I век до нашей эры). А можно – с первобытного синкретизма… Я написал слова «шутки ради», ибо сочетание несочетаемого – это не синоним диалектического единства борьбы противоположностей. В этой борьбе одно из начал может побеждать другое. Ищет победы, ну как в классовой борьбе. А кентавр – это когда всадник не погоняет коня, а конь не норовит сбросить всадника. В научно-художественной литературе научность не борется с художественностью. Они дополняют друг друга. Вот это и есть кентавристика.

«Ни к самой нашей эпохе, ни к человеческой жизни, волей случая с ней совпадающей […] не подобрать одного эпитета. Тут нужны […] все одухотворяющие эпитеты и все обесчеловечивающие эпитеты. Нужно сочетание несовместимостей. Таких, как жизнелюбие и уничтожение, преданность и предательство, человечность и скотство, счастливость и бедственность. Словом, тут нужен Принцип Дополнительности Нильса Бора».

– Даниил Семенович, здесь как нельзя больше подходит именно эта цитата, не так ли?

– Действительно, Принцип Дополнительности Нильса Бора и есть философия кентавристики. В 1947 году Бор был награжден датским орденом Слона. Этот орден давали только членам королевских фамилий и главам иностранных государств. Бору нужно было по статусу иметь герб. И он придумал его. Надпись над щитом гласила: Contraria sunt complementa – «Противоположности суть дополнительности». В классической диалектике они суть противники, и если достигается их единство, то ценой враждебного сосуществования. А кентавр – это метафора консенсуса, компромисса, комплиментарности, конвергенции… (Простите нагромождение латыни). Когда генерал Лебедь был секретарем Совета безопасности, ему нужно было остановить войну в Чечне. И он придумал кентаврические комендатуры – наполовину чеченские, наполовину русские, и… война закончилась. А по имиджу своему Александр Лебедь менее всего миротворец.

– То есть он занялся не теорией кентавристики, а уже непосредственно практикой? Иначе говоря, Вы считаете, что кентавристика – это наука о гармонии?

– Несомненно. Хотя говорю это неохотно. «Гармония» – это слишком красиво. И уж очень много претендентов на ее руку (включая все религии).

– А с точки зрения кентавристики чем можно помочь нашей сегодняшней жизни?

– Кентавристика еще младенец. Рано требовать от нее зрелой мудрости. Но, скажем, решение всех национальных конфликтов возможно только на кентаврической основе. Ни на какой другой. И на Кавказе, и на Ближнем Востоке, и в Ирландии, и в Косово… Иных путей нет.

– Очень давно Вы пытались это осуществить как бы на деле, записавшись на Международной пионерской конференции в Кремле полинезийцем, ибо сочли несправедливым, что не все народы земли будут явлены в дворцовом зале… И ликовали, «убедившись, что безвестный полинезиец угодил в газетный репортаж».

– Мило, что Вы это вспомнили. Спасибо. Я тогда был мальчиком, пионером и просто жаждал всечеловеческого единения. Знаете, в 1915 году Альберт Эйнштейн написал Ромену Роллану, что весь прогресс европейской истории за три столетия только в том и заключается, что религиозное безумие сменилось националистическим. Но, скажем, исламский фундаментализм сегодня – это, конечно же, по-прежнему безумие религиозное. Почему непримиримы Израиль и арабские государства? Почему Аллах и Иегова несовместимы? Я был неделю в Иерусалиме и вдруг понял: вот жизнеспособный, поразительный кентавр. Здесь на одной земле веками существовали бок о бок три монотеистические религии: иудаизм, христианство, мусульманство.

Там, в Иерусалиме есть гробница Авессалома, третьего сына царя Давида. Ну, Вы помните библейскую историю: Авессалом дурно поступил с отцом, и это плохо для него кончилось. Дважды плохо – только в 1925 году археологи смогли раскопать его гробницу. На протяжении веков иудеи, христиане, а начиная с VII века и мусульмане, проходя мимо могилы Авессалома, забрасывали ее камнями. И восклицали: «Вот как воздастся сыну, поднявшему руку на отца!» Оказалось, все три религии были тут этически едины! Яркий пример кентавризма. Некий механизм толерантности – примирения казалось бы несочетаемых верований.

– Можно ведь говорить и о людях-кентаврах…

– У нас на кафедре истории науки раз в месяц проходят «Встречи с кентаврами». Последней по времени была встреча с Юлием Крелиным. Он хороший хирург и хороший писатель. Говорили о презумпции несочетаемости. Почему – кентавр? Спорили о психологической несочетаемости менталитетов хирурга и писателя.

– Ну а как же Чехов и Булгаков?

– Нет, они, в сущности, не были кентаврами. Чехов сначала был врачом, затем стал писателем. И Булгаков, написав «Записки юного врача», на этом закончил свою врачебную деятельность. А суть кентавризма в том, чтобы всадник и конь не расставались. Оба великих писателя оставались, нынче принято щеголять ученостью, виртуальными кентаврами.

– Ну а если писатель одновременно и художник?

– Кентавра нет, ибо тут одна и та же ментальность.

– Конечно, если бы Эйнштейн писал как Гете, он был бы воплощенным кентавром, а как быть с его скрипкой?

– У Эйнштейна скрипка была хобби. Петр Капица вспоминал совет, кажется Уэллса: «Если хотите сделать приятное Эйнштейну, не говорите, что он великий физик. Скажите, что он прекрасный скрипач. Это его искренне обрадует». Но тут не кентавризм, а просто увлечение на досуге. Однако с Эйнштейном приключилась одна действительно кентаврическая история. В двадцатых годах, уже всесветно знаменитым, он сказал в одной беседе: «Достоевский дает мне больше, чем любой научный мыслитель, больше, чем Гаусс…» Это прозвучало как сочетание супернесочетаемого! Гаус почитался «королем математиков», а Достоевский и точное знание мнились полярно несхожими. И даже серьезнейшие биографы Эйнштейна – Кларк и Пайс – предпочли «не заметить» этого эпизода. Отмолчались.

А один известный филолог (из пиетета не назову его имени) отважился назвать «глупостью» признание Эйнштейна. Только Борис Кузнецов поискал толкование этой замечательной неожиданности. Но и он не отдал должного самотолкованию Эйнштейна. А великий физик ведь объяснил: «Братья Карамазовы» дают ему «блаженство этического возвышения». И еще – «этическое удовлетворение»… Тут уж Гаусс действительно ничего дать ему не мог!.. Вот тема для диплома по кентавристике! Такое исследование обогатило бы историю культуры в двух ее ипостасях, не правда ли? Равно как и диплом о странном «Фаустовском дневнике» академика Сергея Вавилова… Или – о внезапно благотворном увлечении позднего Осипа Мандельштама биологией и его совсем уж странном уверении, будто ключ к «Дантову аду» лежит в «теории квант».

– А Набоков, страстно собиравший бабочек, был кентавром?

– Не думаю. Менталитет тонкого коллекционера отличал его – это правда. Но есть ли в собирательстве творчество?.. В человеке-кентавре дважды заключено творческое начало. Как в Леонардо да Винчи или Ломоносове, химике и композиторе Бородине или математике и поэте Омаре Хайяме. Но, заметьте, каждый человек – потенциальный кентавр этого рода!

Левое и правое полушария нашего мозга заведуют разными вещами: одно, говоря схематически, формулами, другое – образами. Когда изучался мозг Сергея Эйзенштейна, открылось:

левое и правое полушария развились у него по-разному! Левое оказалось маленьким, а правое – образное – огромным! Прелюбопытнейший факт. В каждом из нас может развиться кентаврическое сочетание научного и художественного начал… Не оттого ли культура едина?!

– А какова цель курса кентавристики, который Вы читаете в РГГУ?

– Я всегда начинаю с преамбулы: «Ребята, вам предстоит прослушать совершенно бесполезный курс. Ибо профессии «кентаврист» не существует. Пока!»

– То есть в мире пока один кентаврист – Вы?

– Во всяком случае, один наверняка есть… В преамбуле я всегда настаиваю на скромной ноте: нужно называть кентавристику, перефразируя Цветаеву, «попыткой науки». Когда нашу изданную в РГГУ программу читает человек непосвященный, он испытывает невольное смущение: тут причудливо соседствуют физика, музыка, математика, поэзия, скульптура, биология, живопись, история… И на вопрос «зачем кентавристика?» я отвечаю – прежде всего для развития ассоциативного мышления!

«Все поколения – белки в колесе исторических предвзятостей и догм… Свобода допускаемого самопроявления человека измеряется диаметром выпавшего ему для кружения колеса. А на лесную волю выскакивают единицы. Они-то и перекликаются через поколенья. Пастернак был из числа выскочивших. (Или как-бы выскочивших!) Еще и потому справлялся он у детей – какое на дворе у нас тысячелетье?»

– Даниил Семенович, Пастернак, конечно, из числа «выскочивших». Но ведь не кентавр? Отчего же именно о нем Вы написали книгу?

– Я вовсе не писал книгу о Пастернаке. Это «книга без жанра»…

– В которой Вы говорите: «Опыт жизни стал постепенно совпадать с опытом истории. Нынче хочется каяться в кулачных доблестях, даже мальчишески оправданных». Именно так живется сегодня российскому интеллигенту, с отрочества полюбившему Маяковского вместе с Пастернаком?

– Знаете, в последнее время стало особенно модным озвучивать вечные сомнения российской интеллигенции в своем предназначении. Так вот, у меня возникла настолько оригинальная идея предназначения интеллигенции, что я даже боюсь ее высказать. Предназначение интеллигенции – сеять разумное, доброе, вечное! Такая вот неслыханная новость! Господи, в нашей молодости принято было издеваться над этой возвышенной, странной, народнической, чуть ли не дурацкой фразой. Делом надо заниматься, а не сеять беспартийно доброе и что-то там вечное… Но, оказывается, ныне и есть достойное дело – сеять РДВ: да-да, разумное, доброе, вечное! В этом призвание интеллигенции. Разнообразить тут можно только в одном: вместо разумного сеять прекрасное, доброе, вечное… Тоже неплохо. Но минуя религиозность и не покоряясь политике.

– Это, конечно, соотносится с Вашими словами: «Люди вовсе не должны жить политикой, они должны просто жить». Но думаю, что к нашей жизни сие вряд ли применимо: сегодня именно политика определяет наше бытие и сознание.

– Я вовсе не против политики. Сам опутан ею с головы до ног. Как, впрочем, и прежде. Но прежде мы жили мнимым – бессловесным – участием в ней.

– А сейчас, значит, отыгрываемся?

– Если угодно… Когда я сегодня слышу, что где-то выбирают мэра из семнадцати претендентов, мне хочется аплодировать – н а коне ц – т о!

– Эпиграфом к книге «Бремя стыда» Вы взяли строку Пастернака: «О стыд, ты в тягость мне!» Ваше поколение – ровесников революции – несло свое бремя стыда. А поколение ровесников распада советской империи понесет свое?

– Возможно. Мы несли бремя стыда потому, что нами слишком часто правил страх. Это уже общепризнано и повторяется всеми. А завтра нынешние «дети свободы» будут стыдиться непротивления какому-нибудь Кондратенко, каковой накануне ХХI века произносит фашистские речи. Вульгарные. Антисемитские. Будут стыдиться и сам Кондратенко, и сам Шафаревич, и все, кто с ними, – те, кто «поперек эпохи». Будут стыдиться не трусости своей, а бесшабашной смелости. Ибо кроме недостатка человечности, нужен избыток отваги, чтобы высказывать подобное в стране, четыре года страдавшей от кровавой интервенции чужеземного фашизма.

– Довольно необычно ожидать, чтобы наши нацисты и нацистики стыдились своих «высказываний от смелости».

– На мой взгляд, историей их дикость уже осуждена. И они сознают это. Оттого и бесятся. Им еще предстоит почувствовать себя в дураках. А чувствовать, что ты одурачен, стыдновато. И обидно.

– Боюсь, Вас ждет разочарование…

– Нет, именно так и будет. Как скоро – посмотрим. В скобках: «Сказал слепой». Кстати, о слепоте: мне мнится глобальное оправдание нашим бедам. Была первая Великая Отечественная война – с Наполеоном. Была вторая Великая Отечественная война – с гитлеризмом. Теперь начиная с горбачевской перестройки мы провели третью Отечественную войну. Тоже великую и тоже с тоталитаризмом. Тоже – с государственным. На сей раз – собственным. На такие победы всегда уходят колоссальные силы – экономические, политические, интеллектуальные… За все надо платить.

– И чем же мы должны расплачиваться за победу в этой «третьей Отечественной войне»?

– А всем тем, чем и расплачиваемся! Сегодняшние наши беды общеизвестны, включая красные и черно-коричневые.

– Но произошло и нечто другое. Гоголь уверял, что стоит в России сказать что-нибудь эдакое об одном коллежском асессоре, как все коллежские асессоры от Петербурга до Камчатки принимают реченое на свой счет. Нынче же можно говорить что угодно, но уже никто ничего дурного на свой счет не принимает.

– А по-моему, это совсем неплохо. Отделять зерна от плевел все-таки удается, ибо есть право на это отделение! Раньше мы были вынуждены повторять, что плевелы – это и есть наш любимый белый хлеб. А теперь происходит медленное избавление от духовного рабства. В каждой попытке ниспровержения догм есть своя правда. Это как бы исполнение самой демократической заповеди: не сотворять себе кумира.

Олег Волков. Погружение во тьму

С писателем Олегом Волковым я беседовала дважды: летом 1988 года и осенью того же года, после его поездки на Соловки, по местам, где он отбывал два первых срока заключения, начиная с 1928 года. Потом были другие сроки, другие лагеря в местах столь же отдаленных, а всего – двадцать семь (27!) лет заключения – срок зрелой человеческой жизни…

Часть этих бесед напечатана в «Литературной газете» в том же 1988 году. Оставшееся в моем архиве привела в «божеский вид» недавно.

Олег Волков – ровесник ХХ века. Родился в Санкт-Петербурге, в интеллигентной семье, не утратившей связей с деревней – отцу принадлежало небольшое имение в Тверской губернии, куда переезжали на все лето. По материнской линии – потомок семьи Лазаревых, давшей России семь адмиралов, среди которых Михаил Петрович Лазарев, открыватель Антарктиды. Окончил бывшее тогда в моде и пользовавшееся либеральной репутацией Тенишевское училище, где, кстати, не только обучали наукам, но преподавали и ручной труд – ученики столярничали и слесарили, что впоследствии немало помогло писателю в трудных обстоятельствах.

Высокий, стройный, подтянутый, легкий на подъем, с красивым тонким лицом и светлыми добрыми глазами, переживший катастрофические, чудовищные дни, он выглядел, однако, значительно моложе своих лет и даже моложе многих младших писателей-современников. Активно работал, писал прозу, статьи и очерки, особенно привлекал его «жанр боевой публицистики». Вкусы в литературе по тем временам «самые крамольные»: не любит Горького, равнодушен к Маяковскому, сдержанно относится к Есенину. Авторы почитаемые – Тютчев, Тургенев, Толстой. Из современных произведений высоко оценивал роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», который прочитал еще в рукописи. Словом, не самый простой, но очень интересный собеседник.

«Корабль вплыл в тень каменных громад монастыря. Этап, сбиваемый кулаками, оглушаемый святотатственной бранью, сошел на берег. И еще сильнее, чем на палубе, я ощутил, что здесь святыня длинной чреды поколений моих предков: точно незримо реяли вокруг их душевные устремления, их смиренные помыслы». Это строки из книги Олега Волкова «Погружение во тьму», вышедшей в 1987 году в парижском издательстве Atheneum. Уже само название подсказывает ее тему. Она – о пережитом, о том, что видел, слышал, осмысливал, о том, как недоумевал и негодовал, бедовал, страдал, радовался. Это – книга жизни. О «Погружении во тьму» в писательской среде заговорили сразу же. Кто-то из друзей привез из заграничной поездки экземпляр и автору.

Волков рассказал мне: «Что касается парижского издания, то я сам узнал о нем лишь после публикации. Не скрою, обрадовался: первый раз издали, слово в слово, без редакторского надзора! Да еще на отличной бумаге! Обрадоваться-то обрадовался, но сердце сжалось, ожидая привычных репрессий. Конечно, я хотел, чтобы мои соотечественники узнали правду. Это для них, таясь и опасаясь соглядатаев, я писал о своем погружении в лагерную тьму и очень благодарен человеку, передавшему рукопись в западное издательство. Кто знает, не будь французского издания, возможно ли было бы появление книги здесь, в России? А я очень хотел, чтобы мой народ узнал правду и о том тягостном времени, и обо мне. Написана была вещь давно, в начале шестидесятых, и в первом варианте называлась «Под конем». Во время «оттепели» отдал рукопись в «Новый мир» Твардовскому. Он прочитал и сказал: «Будем печатать, но давайте немного подождем… Иначе меня обвинят в направлении…» Это было как раз после публикации в журнале «Одного дня Ивана Денисовича». «Оттепель» не затянулась, и Твардовский спустя какое-то время вернул мне папку с рукописью, написав на обложке: «До востребования». Востребования, однако, тогда не случилось.

И только сейчас, годы и годы спустя, издательство «Советский писатель» рукопись все же «востребовало» и предложило мне заключить договор на публикацию книги в России. Вот только… с определенными купюрами».

Когда я приехала к Волкову в первый раз, он уже заканчивал считку этих, как он выразился «тактичных купюр», предложенных издательством. Посетовал: «Досадно, но лучше так, чем если совсем не напечатают».

– Что за купюры, чего они касаются? – спросила я.

– Моего отношения к Ленину. Главным образом.

– ?

– Видите ли, Ирина, – сказал задумчиво, – исходя из собственного опыта, я знаю, что Сталин-государственник ничего нового не придумывал, хотя сегодня козлом отпущения делают именно его, все на него валят. На самом деле, Сталин всего лишь значительно расширил то, что уже было заложено в 1917 – 1918 годах его предшественником. И я полагаю, что если уж говорить о «восстановлениях и реконструкциях», то надо признать: произвол начался именно тогда.

– Вы имеете в виду «красный террор» и конец правового государства?

– Да, именно. Тогда оно и закончилось, правовое государство. Начался произвол, разнообразные меры устрашения вплоть до карательных экспедиций, расстрелы заложников… А если уж начали разжигать классовую ненависть и отмели всякие там «нравственные категории», то попробуйте-ка потом вновь научить людей разбираться, что есть добро, что есть зло, честь, совесть… Ничего уже не выйдет. Когда стали изничтожать все, связанное с религией, стало ясно: дозволяется все. И конечно, «вседозволенность» эта отнюдь не 1937-м годом датирована. Следует вспомнить и 1922-й, и 1923-й, уж не говоря о 1928-м годе.

– Вы ведь именно тогда, в 1928-м, впервые попали на Соловки?

– Да, именно в том году я впервые попал на Соловки и начал свои лагерные «хождения». А вот первый арест случился раньше, в 1918-м. После покушения на Ленина на заводе Михельсона меня взяли заложником прямо в нашем имении, оно тогда еще было наше.

– Как это связано? И почему именно Вас? Вам ведь тогда было сколько? Восемнадцать лет всего было, «юноша бледный со взором горящим…»

– Это было жуткое время, Ира. Хватали без разбору. Всех и вся. И меня схватили в нашем уездном городе. Кого-то тогда расстреливали на месте, кто-то чудом спасался. Со мной тогда обошлось, родные смогли меня освободить.

– А в 1928-м уже не смогли?

– Я работал в Москве в посольстве Греции переводчиком. У меня незаконченное высшее образование, окончил только Тенишевское училище в Петербурге, единственный мой багаж – языки, три европейских языка. Меня забрали на Лубянку, дали три года лагерей.

– А статья?

– Статья 58-я, агитация против власти. Тогда еще делали вид, что придерживаются каких-то правил, проводят следствие… Но я не помню, чтобы даже анекдот какой-нибудь кому-нибудь рассказал…

Когда я попал на Соловки, там уже четко действовал отлаженный лагерный механизм, который имел свои традиции и свои приемы. Все было устоявшееся, потом лишь расширялось и принимало массовый характер. А сами принципы были заложены в Смольном институте, в тот самый момент, когда Ленин с Дзержинским разрабатывали положение о Чрезвычайной комиссии. Именно тогда страна сошла с рельсов правового государства и управлять народом стали методами устрашения, преследования и чудовищных расправ. Я бы посмотрел на человека, который в 20-е годы произнес бы слово «милосердие». Что? Милосердие? Доверие к соседу? Кругом – враги, всех надо – подозревать. Был даже лозунг: «Сосед? Приглядывай за ним и доноси!» Тогда не говорили: «Люби ближнего, помоги слабому». Это отметалось напрочь. У нас ведь не сердце было, а «пламенный мотор», соответственно этому строилось и общество.

– Но сейчас-то мы с Вами говорим об этом… О милосердии, помощи друг другу, сочувствии…

– Поздновато… Семьдесят лет прошло… И поздно сетовать: «Ах, бяка-Сталин, все это он придумал, он извратил…» Безусловно, Сталин – преступник, умный, хитрый, ловкий злодей мирового масштаба, умевший стравливать и людей, и народы, и страны. Но основу нашего соскальзывания в пучину зла заложил именно почтеннейший Владимир Ильич.

Первый срок я не досидел, после хлопот брата меня вызволил с Соловков Калинин.

– Вы ему написали письмо?

– Нет, хлопотал мой брат. Наша семья была с Михаилом Ивановичем знакома, и он, пока мог, помогал мне выжить. Это по его протекции мне заменили лагерь ссылкой. Я списался с Александрой Львовной Толстой, поехал к ней в Ясную Поляну, жил там около года. С Тульского завода мне давали переводить техническую литературу. Но вскоре вновь арест и обвинение в том, что приехал в Тулу шпионить за тульским оружейным заводом. Около года продержали под следствием… До 1937 года еще было далеко и страшную статью удалось отмести. Я протестовал, объявлял голодовку и… дали мне снова мою 58-ю: пять лет лагерей. Те же самые Соловки. Опять хлопоты брата, опять досрочное освобождение и ссылка, на сей раз в Архангельск. Там я устроился преподавать языки в институте. Уже подходил мой срок к окончанию… Снова арест, снова обвинение в шпионаже, грозящее расстрелом (с трудом, но его тоже удалось отвести). Пять лет просидел в Ухтинских лагерях, а когда освободился, поскорее уехал из зоны, устроился вольнонаемным в геологическом отряде, податься подальше денег не было. Тут началась война, таких как я, бывших заключенных, за пределы Коми АССР уже не выпускали, наоборот, усердно отлавливали. Нырнул в геологическую экспедицию в тайгу – и там разыскали. Судили за все ту же «агитацию», дали пять лет. В лагере на этот раз было особенно тяжко – голод, голодные отеки, дистрофия, порог смерти… Спас меня английский министр иностранных дел Мартин Иден, который, приезжая в те годы в Москву, говорил Сталину, что английская общественность, мол, взволнована тем, что у вас в стране в лагерях сидят невинные люди, даже священники… И на какой-то короткий промежуток времени это подействовало: духовенство выпустили из лагерей. В отношении меня прекратили следствие, но в лагере держать продолжали, решая, что бы такое мне еще приписать. Приписали все то же. Опять три года…

– А когда Вы полностью освободились и вернулись домой?

– В 1955 году.

– Знаете, я читала и другие Ваши книги, не только «Погружение во тьму», в них ведь и следа нет того, о чем повествует «Погружение…».

– Человеку, настеганному как я, пережившему пять следствий и 27 лет заключения в лагере, хоть я и не сдавался, конечно, приходилось бояться многого… Всего! Я и с этой книгой был очень осторожен, она писалась с опаской, с оглядками, все время чувствовал, что за мной следят, что не свободен… Поэтому и занят сейчас делами, скажем так, легальными, что ли. Не участвовал в движении диссидентов – не только потому, что многое там казалось мне несерьезным, а из осторожности. Прежде всего, хотелось дописать свои воспоминания, донести их до читателя. Для меня, признаюсь, чудо, что я дописал, дожил: книга опубликована, пусть пока на Западе.

– Вот видите, чудо все-таки произошло.

– Знаете, Ирина, еще три года назад я и представить не мог, что мы с Вами вот так свободно, под диктофонную запись, будем беседовать на темы, еще недавно немыслимые для публичного обсуждения, запретные. (Вздыхает. – И.Т.) Все-таки 70 лет тяжелейшего пресса… Моток развязался именно теперь.

Я рассказываю о том, свидетелем чему был сам. Мне навсегда врезались в память улицы и набережные Архангельска, наводненные толпами раскулаченных землепашцев. Чекисты не справлялись с потоком, поступавшим с поездов и барж, не хватало транспорта, чтобы рассредоточить ссыльных по области. Голодные, больные, намерзшиеся, с укутанными в тряпье детьми, дряхлыми стариками, они умирали на улицах, в толкучке осаждавших барак на берегу Северной Двины, где помещалась комендатура и иногда выдавали паек – соленую рыбу и граммы невесть из чего испеченного хлеба… Мне, устроившемуся преподавать языки педагогам местных вузов, имевшему крышу над головой, было совестно за свое хрупкое благополучие перед лицом всенародной трагедии… Я вспоминаю о тех, кого высаживали на пустынных берегах таежных рек: выживут – так выживут, а и умрут – ладно!

– Слава Богу, что у нас такого уже не может быть!

– Сейчас?

– Да.

– Ну-у-у, кто знает…

– Нелегко, наверное, было решиться снова на поездку на Соловки?

– Через год после моего окончательного возвращения, помню, знакомые из Дома ученых предложили организовать поездку на Соловецкие острова с тем, чтобы я поводил их, рассказал, что и как было. Но тогда еще слишком свежи были воспоминания о жизни в неволе, и я боялся, что нервы не выдержат. Были и другие предложения. Не знаю, правильно ли я поступил, но согласился только сейчас, только сейчас решил, что могу. Поехали мы на Соловки со съемочной группой Центрального телевидения. Порой вспоминая все гнусные подробности того подневольного житья, у меня комок подступает к горлу и не могу говорить. Вроде не пристало в моем возрасте быть таким чувствительным, но, очевидно, многие из тех, кто побывал в той же роли, испытывают схожие чувства.

– Вспоминали, как начали об этом писать?

– Писать я начал в 1955 году, еще в ссылке в Красноярском крае. Но пока не о лагерной жизни. Тогда я написал несколько таежно-охотничьих рассказов, и под псевдонимом их напечатали в «Огоньке». Когда же меня полностью реабилитировали, даже дали компенсацию в виде двух тысяч рублей, по теперешним деньгам это двести рублей, от которых я, конечно, отказался, жить разрешили где угодно, и я вернулся в Москву.

Первое время по возвращении налег на переводы, писал рассказы и очерки в охотничьи журналы. Приняли меня в Союз писателей в 1957 году по рекомендации известной переводчицы Н.И. Немчиновой, С.В. Михалкова, за которым я знаю много добрых и отнюдь не «рекламных» дел, и охотничьего писателя В.В. Архангельского, которому я навсегда признателен. Еще в бытность мою в Ярцеве он, подвергая себя серьезному риску, опубликовал написанную мной под псевдонимом книгу и позаботился перевести в ссылку гонорар. На такое в то время могли отважиться немногие.

– В повести «В конце тропы», которая вошла в Ваше «Избранное», есть упоминание о том, что в одном классе с Вами в Тенишевском училище был Владимир Набоков, «англизированный до пробора и обутых в броги ног юноша, легко писавший эпиграммы и непристойные стишата». Нельзя сказать, что воспоминания о знаменитом будущем писателе у Вас теплые. Они именно таковы?

– Таковы, таковы. Нет, я нисколько не оспариваю его литературный талант, как и само его литературное мастерство. Они бесспорны. Набоков – виртуоз, его эпитеты удивительно точны. И, конечно, как писатель он заслужил то признание, которое пришлось на его долю. Но прочтите от начала до конца любую его вещь – и почувствуете абсолютную сухость этого человека. У него нет сочувствия ни к кому. Набоков был на диво эгоистичен и себялюбив. Я помню, еще в школе он считал, что на свете есть только два достойных его внимания человека: он сам и его отец. К товарищам по классу относился свысока. И что уж совсем поражало одноклассников – приезжал в школу в огромном закрытом лимузине. Высокая, значительно выше, чем в гимназии и ведомственных учебных заведениях, плата за обучение предопределила некий имущественный ценз поступавших в училище. Но до Набокова с его необыкновенным апломбом нам всем было далеко. Да, блестящ, остроумен, виртуозно играл в шахматы… Отталкивал его снобизм, потому что он был дурного тона. Безнравственно хвастать происхождением, к тому же в данном случае оно ничего особенного не представляло. Что бы ни писал он в мемуарах, Набоковы – служилое дворянство. Отец его, петербургский чиновник, был одним из лидеров кадетов, другом Милюкова. Мать, Охотникова, из семьи сибирских купцов-миллионеров, владела большим состоянием. Жили они в особняке на Морской, одной из самых фешенебельных улиц в Петербурге. Так что об аристократизме говорить не приходится.

– Олег Васильевич, вот мы говорили с Вами об «оттепели», когда Твардовский дал обещание напечатать Вашу книгу и не смог его сдержать. Вы обмолвились, что та первая «оттепель» была очень короткая. Сегодня ожидания у Вас иные?

– Ту «оттепель» успели приоткрыть – теплый свет только-только должен был хлынуть – и сразу захлопнули! Нынешний светоносный поток, похоже, так легко перекрыть не получится. Время изменилось. И все же, все же: возможность того, что могу заблуждаться, держу в уме. Я и сегодня живу очень неспокойно. Неспокойно потому, что договор на издание книги с «Советским писателем» подписан, но я все время ловлю себя на мысли: успеют напечатать или нет?

– Все-таки не верите, что это надолго?

– Трудно, безмерно трудно, оглядываясь на длинную череду прожитых лет, быть оптимистом, верить, что восторжествуют разумные, добрые начала, что им будут даны «права гражданства»… Но очень надеюсь, что сегодня уже не может произойти история, подобная услышанной мной в архангельской пересыльной тюрьме. Там мне встретился инженер, приговоренный к трехлетнему лагерному сроку за то, что на своих именинах в кругу гостей обмолвился, что язык Горького ему не нравится. Кто-то побежал – донес. В результате осуждение с формулировкой: «за дискредитацию великого пролетарского писателя». Ведь деморализация и падение нравственности общества – прямое следствие подавления живой мысли и честного побуждения, «вышколенности» граждан, твердо усвоивших, что голосовать надо всегда «за», никогда не поднимать руку «против» и неблагоразумно привлекать к себе внимание, объявившись «воздержавшимся». Вот почему сейчас так важно разобраться в нашем прошлом, начиная с первых послеоктябрьских лет, и проследить по этапам, как формировалась всеобщая холопская психология. Сказать правду о вчерашнем дне, трагически неблагоприятно отразившемся на моральных устоях нашего народа. Правда, А.К. Толстой предостерегал: «Ходить бывает склизко / По камешкам иным, / Итак, о том, что близко, / Мы лучше умолчим» – и сам довел свою «Историю государства Российского от Гостомысла до Тимашева» лишь до царствования Александра I. Но все же всего нужнее нам сегодня и сейчас честно и до конца вытащить ленинско-сталинскую занозу из тела наций, занозу, продолжающую отравлять наше сознание.

Татьяна Карпова. Репетиции за занавеской

На премьеру спектакля «Королева-мать» – экзистенциально-психологическую драму по пьесе Манлио Сантанелли, написанную в 80-е годы ХХ века и сыгранную в филиале Театра Маяковского на Сретенке, – меня привел Юрий Данилин, в то время заместитель главного редактора «Литературной газеты», мой непосредственный босс и очень верный друг. Сказал: «Познакомлю тебя с актрисой, которую воспитала Бабанова!!!»

А через несколько дней отправил прямиком домой к исполнительнице главной роли – Татьяне Карповой, народной артистке СССР, той самой ученице великой актрисы, – за воспоминаниями… о великой и несравненной Марии Бабановой, которую она не просто любила – боготворила, и это чувство пронесла через всю свою долгую и совсем непростую жизнь. Ну и, конечно, поговорить о самой Карповой, о ее переполненной удивительными событиями жизни, о ролях, о премьере блестящего спектакля, который мы с Юрием Валерьевичем посмотрели чуть ли не одними из первых в Москве… Словом, обо всем, о чем «поговорится».

Тот год, 2000-й, когда происходили излагаемые мной события, был годом 100-летия со дня рождения Марии Бабановой, и колонка с воспоминаниями Карповой (я спешно расшифровала кусок разговора) вышла в газете в положенное время. А в архиве осталась ждать своего часа магнитофонная запись: несколько часов эмоциональных бесед с Татьяной Михайловной.

– Знаете, – заявила она сразу же, как только я задала первый вопрос о Бабановой, – я тоже никогда не стояла лицом к зрительному залу, если партнер произносит монолог. Всегда старалась, как и она, повернуться к залу спиной. Но ее спина, ее руки, ее голова – все свидетельствовало о том, что у нее внутри происходит. Тот монолог, который происходил в ней, на самом деле и был диалогом с партнером.

– Татьяна Михайловна, от Вашей Королевы-матери тоже глаз не отвести было: напряженно, волнующе, на едином нерве шел весь спектакль. И только два актера – мать и сын… Что-то еще играете в этом сезоне?

– Нет, не играю по очень простой причине: в одном спектакле, где была занята, – «Кошка на раскаленной крыше» – ушел из театра актер, Армен Джигарханян. Затем ушла от нас (умерла) Аллочка Балтер. Третий спектакль отменили, потому что одна из актрис уехала за рубеж… В общем, три спектакля у меня «полетели». Осталась только «Королева-мать». Но в перспективе работа есть. Такая же, как «Королева-мать», любопытнейшая переводная пьеса.

– Как называется?

– Не важно, как ее название. Важно, что там я должна сыграть столетнюю старуху. Моей будущей героине – 100 лет. Ее дочери – 71 год, внучке – 47 лет, а правнучке – 23 года. Четыре поколения одной женской истории. Отмечают вековой юбилей главной героини. Смешная, трепетная и одновременно сложная, жесткая пьеса.

– Что-то мне кажется здесь знакомым…

– Вы, наверняка, читали эту пьесу.

– «Мой век» Мишель Лоранс?

– Ну, я же говорю: знаете.

– Она хороший драматург. А кто ставить будет?

– Сергей Яшин. Это само по себе – счастье. Потому что очень хороший режиссер. Я его люблю, мне с ним приходилось не раз встречаться. Сейчас он пока занят, готовит у себя в Театре Гоголя премьеру. Нам даже предложили обратиться к другому режиссеру. Но нет, подождем, пока Яшин освободится. И если Бог мне даст силы… Нет, не так: если Бог не отберет у меня память, то я еще поиграю. Потому что, как бы я себя ни чувствовала в жизни, на сцене я чувствую всегда хорошо.

– Уверена, обязательно сыграете…

– Кто знает?! (Смеется. – И.Т.) Вдруг – трах-бах и «ку-ку, Маруся»!

– Собираетесь режиссерские навыки «от Бабановой» и в этом спектакле применить?

– А-а-а…Так Вы наслышаны? Признаюсь: Сережу Петрова, моего партнера в «Королеве-матери», я таки доконала. На каждой репетиции требовала: делай так, делай то…

– Копировали манеру работы Бабановой с партнером?

– (Смеется.) Наверное, Вы правы. Сережа кричит: «Мне надоело! Почему Вы все время диктуете? Почему должен я?..»

– Потому что умная – я! – отвечаю. (Снова смеется.) – Его оскорбляю, режиссера оскорбляю, себя оскорбляю…

А после каждого спектакля прошу:

– Сережа, не надо, не кричи. Ты – со мной, понимаешь, со мной! Есть какие-то незыблемые вещи: здесь незыблемая вещь – действие. Какое у тебя действие в нашей долгой экзистенциальной дуэли? А какое действие у меня? У тебя, «сына», действие – написать книгу, пока я, «мать», еще не умерла. Книгу о моей жизни и… смерти. А у меня действие – узнать, почему ты, мой 50-летний (!) «сын», ни с того ни с сего вдруг приехал, вернулся в отчий дом? И я распутываю ситуацию. Распутываю, как детектив. А ты изворачиваешься, говоришь то, говоришь это…

Он принимается возражать…

– Ну, подумай, – твержу, – ты делаешь несколько звонков в дверь, а тебе никто не открывает. Что ты решил? «У-мер-ла!!!»

Раз я умерла, – значит, твоей книге не бывать? Ты ведь должен еще дописать, как я умираю! А книги не будет, значит, у тебя дела плохи, тебя выгонят из редакции… И это для тебя – удар. Настоящий удар: «Вдруг? Умерла?.. Отчего?..» У тебя вспотели руки, у тебя задрожали колени. Паника: «Не успел?» – «Не дай Бог!» Для тебя главное – успеть написать книгу. И тогда неудавшаяся жизнь, возможно, поправится…

– Я, – говорит, – несколько иначе вижу…

– …и когда тебе открывают, и ты входишь, – настаиваю, – должен обязательно сделать выдох. Долгий: «На-ко-нец-то!» и «Слава Богу, не умерла!»

– Какой еще выдох?

– В самом начале. И только потом уже: «Сла-ва Бо-гу, не умерла!»

– Ты невыносима, – говорит.

– Я – невыносима. А ты – больной! Ты больной и тайком таблетки пьешь… А книгу еще написать надо. Понимаешь, какими глазами следует смотреть тебе, больному человеку?! Книгу на-пи-сать! И тогда тебя не выгонят из редакции…

– И у Петрова еще оставались силы сопротивляться Вашему напору? – подначиваю я.

– Еще как оставались! Помните такое место во втором акте, где «сын» уже понял, что «мать» все знает, что уже прочла книгу? Я говорю Сергею:

– Вот, смотри, кресло. Ты должен как куренок залезть на кресло, скрестить свои ножки и… Понимаешь, – объясняю, – когда в конце этой сцены умираешь, кричишь, кричишь… И вдруг – жестким голосом: «Я – больной!» Так вот, ты – не больной. Ты – не видишься больным в этом куске! Ради Бога, ну, приди ты на репетицию, когда тебе плохо! И вот когда тебе действительно плохо, получится хорошо.

– И пришел? И – получилось?

Татьяна Михайловна смеется:

– Великолепно играет. Добила. Хорошо, не обижался. Роль блестящая получилась. Задевает за живое.

– Это у Вас точно – от Бабановой…

– Да. Она как вцепится, бывало, в партнера, так с него и не слезет до тех пор, пока тот не сделает хорошо, то есть так, как она это «хорошо» понимает. В нашем с Петровым случае все шло на пользу. Я, когда репетировали, даже в ущерб себе что-то делала. Потому что очень люблю, когда актер, мой партнер, играет хорошо. Я тогда подпитку получаю. А если он играет плохо, во мне, кроме ноты раздражения, не звучит ничего.

– Как вас, будущих актеров учила Бабанова?

– Своеобразно. Покажет какой-то свой отрывок, и у нас «полный отпад». Потому что это неправдоподобно. То, что она делала, было не-прав-до-по-доб-но. Так актрисы не показывают, так не играют. Я чувствовала: явление, посланное Богом. Чтобы я это узнала, чтобы увидела, чтобы была рядом.

Как-то мы отрабатывали с партнером эпизод на тему «свидание хоть и состоялось, но…» И была в той сцене занавесочка, доходившая мне до колен. Бабанова сказала: «Не выходи, стой за занавеской. Тебя должны угадать. Я хочу видеть, как реагируют твои ноги на то, что тебе говорят…» То есть должны были играть ноги. А когда сцена была сыграна, она объявила: «Вот теперь мне ясно, кто ты и что ты, и что там между вами произошло». Ей не были важны лицо, глаза, было важно то таинственное нечто, что происходило за занавеской. Вот это она нам и преподавала, и это же использовала, когда играла сама.

И сама по себе была потрясающей школой. Когда играла Джульетту, а мы, студенты, бегали там же на сцене в массовке и, глядя, как она умирает, обливались слезами, как бы нам и вправду ее не потерять. Нам говорила: не выпендривайся в жизни, ты на сцене выпендривайся. То есть не важно, как выглядишь в жизни, но выходя на сцену, должен быть неотразим – любим или ненавидим.

Передать, Ирочка, это почти невозможно, это нужно было видеть. Необыкновенные, лучезарные, огромные голубые глаза, откуда-то – неизвестно – появившиеся. Ну, нет таких глаз у нормальных людей, живущих на нашей грешной земле. И вот ей, пришелице, здесь было неуютно. Думаю, потому и «уходила в природу», к животным, к лесу. Все свободное время, которое у нее случалось, проводила там. Нашу суету не признавала, не тратила время впустую на то, что мы с вами называем «тусовкой».

Мы верили ей свято. Она была чудом, которое и сейчас помогает жить. Что-то сыграв хорошо, ловлю себя на мысли: «Видела бы Мариванна…» Не хватает мне ее! Все кажется, сейчас позвоню, скажу:

– Мариванна, я…

– Ну, ты что, дура совсем, не понимаешь этого?.. – сразу спустит на землю. И все станет ясно, все станет понятно.

– Татьяна Михайловна, Вам удалось сыграть все роли, которые хотели играть?

– Ну, как Вам сказать… У меня произошло некое раздвоение. Но, может быть, это и не зря. Когда в театр главным режиссером пришел Охлопков, он ко мне очень хорошо отнесся. Любил меня. Он вообще очень любил Актера. Однажды пришла телеграмма:

мол, такой-то режиссер хочет снимать меня в кино. Я согласилась. Охлопков отрезал: «Как только станешь сниматься в кино, как актриса ты закончишься». И втайне от меня отправил ответную телеграмму: «С таким режиссером, как вы, Татьяна Карпова сниматься не собирается».

Спустя время мы встретились с тем режиссером на светском приеме.

– Вы обещали… – с обидой начал он, – а Охлопков прислал телеграмму… Это Вы его попросили?..

Я бегом к Охлопкову:

– Николай Павлович, как Вам не стыдно? Вы обидели человека! Вы лишили меня возможности!..

– Сниматься ты не будешь! Не будешь!..

– За следующий год в театре я сыграла много интересных ролей. Но не в кино. Поэтому я не популярная. Но – наигралась! И сейчас играю. Знаю: в гробу лежать буду и – играть. (Смеется). Роль покойника играть буду. До такой степени актерство во мне сидит.

– По прошествии стольких лет все еще полагаете, что выходка Охлопкова стоила того?

– Да. Потому что игра в кино отнимала бы возможность становиться актрисой. Охлопков так считал и давал мне лучшие роли, центральные роли.

– Единолично решил, что этого Вам достаточно…

– Не только достаточно. Он был уверен, что должна полностью посвятить себя «творческому искусству». Все остальное, в том числе киноэкран – ерунда, мишура.

– А сам снимался.

– А сам снимался. Но вот, смотрите, что получилось со спектаклем «Молодая гвардия» по Фадееву в 1947 году. Роль Любки (Любови Шевцовой) репетировала Бабанова. Охлопков велел: «Будешь сидеть в зрительном зале и смотреть!» «Почему, – спрашиваю, – в зрительном зале?» – «Потому что у Бабановой, случается, перед премьерой пропадает голос». Я тогда еще подумала, что такого потрясающего голоса, который у Бабановой мог считаться «безголосьем», мне в жизни не обрести…

Короче, Охлопков усадил меня в зрительном зале и зорко следил, чтобы никуда не отлучалась. И пока шла репетиция, поймала себя на том, что смотрю на сцену и прикидываю: нет, это надо не так, я бы это не так сделала… Хотя, конечно же, Бабанова играла великолепно. Но меня уже понесло, у меня уже случилось свое видение рисунка роли и мне уже очень хотелось сыграть Любку Шевцову. Очень. Не выдерживала, выскальзывала в фойе порепетировать с самой собой. Охлопков выбегал и за шиворот втаскивал обратно…

На премьеру «Молодой гвардии» были приглашены все члены Политбюро. Утром в день спектакля труппа собралась на прогон. Мариванна позвонила Охлопкову: у нее пропал голос… Охлопков: «Все, кроме Карповой и актеров, занятых в сценах с Любкой, до вечера свободны!»

Я: «А-а-х-х!..»

Он репетировал со мной с полудня до шести вечера. И репетировал по системе Станиславского. Но, Ирочка, – не просто по «Системе», виртуозно сочетал ее с приемами Мейерхольда, смешивал уникальный коктейль и получал блистательный результат.

А еще деталь, я потом об этом вспомнила: накануне премьеры шла из театра домой, я жила на Якиманке, и почему-то вслух разучивала песенку, которую пела в спектакле героиня Бабановой.

Словом, роль Любки я сыграла. А меня взяли и… представили к награде – Сталинской премии первой степени. Такая медаль была, золотая. Оказалось, сверху в театр спустили распоряжение: «Там у вас э-э-э… молодая актриса, как ее? Карпова? Она, Карпова, и должна стать лауреатом…»

Наутро после спектакля позвонил завтруппой и заверещал:

– Таня, ты и завтра играешь Любку! Тебя будут «смотреть». И – тебе «светит» премия!..

Я пришла в ужас:

– Меня уже смотрели! А второй спектакль играет Бабанова…

Спектакль сыграть пришлось мне, и премию получила тоже я.

Думала, от горя умру! Ведь репетировала Мария Ивановна Бабанова, мой педагог, мое божество! И вдруг такую ей подлянку подкладываю! За что? За что? Это был кошмар…

– Вы не получили никакого удовлетворения от своей игры?

– Я не получила никакого удовлетворения! Я была очень-очень огорчена. А Вы представляете, каково было Мариванне: эта, извините за выражение, говнюха несчастная, ее ученица, получила премию… Репетировала она, а награду вручили мне!

– Она очень переживала?

– Конечно, переживала. Потом, где-то на десятом спектакле все-таки сыграла сама. Всего пару раз. И ушла. Совсем из этого спектакля ушла. Но в других играла еще долго.

– Она ушла из-за этой истории?

– Нет, хочу верить, что не из-за этого, да и попытка ухода из театра случилась где-то восемь лет спустя. Там просто много всего намешано. А меня в спектакле она посмотрела, и она поняла.

– Что поняла?

– Поняла: мне и играть-то не нужно. Я была такая…

– Какая такая?

– Я была Любка. Я дышала, как Любка. Я была – девчонка из Харькова!

– А Бабанова? Хотите сказать, что Мария Ивановна…

– Она… – Татьяна Михайловна мнется, смотрит на меня нерешительно и вдруг бросается в кощунство, как в омут, – Она… была в этой роли белой вороной. Если Вам понятно, что я сейчас пытаюсь объяснить, – роль была для нее «бытовая», что ли…

– Приземленная? Хотите сказать, Бабанова была над-мирная?

– Да, над-мирная. И Бабанова поняла… – (Смотрит мне в глаза и чеканит. – И.Т.) – ЧТО-ЕЙ-ЭТО-ВСЕ-НЕ-НА-ДО!

Нет, зла Мариванна не помнила, даже хвалила потом за какие-то спектакли, за какие-то роли.

– То, что ей пришлось принять решение уйти из театра, еще одна трагедия после истории с Театром Мейерхольда?

– Конечно. Если меня, бывало, звали на работу в какой-то другой театр, я сразу отрезала: «Здесь родилась, здесь и умру». У Мариванны остаться в Театре Маяковского не получалось совсем по иной причине нежели та, что была в Театре Мейерхольда.

– У Мейерхольда причина ее ухода звалась Зинаидой Райх. А в письме к Борису Львову-Анохину Бабанова написала: «Жизнь моя загублена наполовину Мейерхольдом, наполовину Охлопковым – и она прошла».

– Знаете, в чем здесь дело? Решение расстаться с Театром Маяковского Бабанова принимала сама. А Мейерхольд и его театр были «чересчур ее жизнь, из которой безжалостно выкинули». Ушла она не по собственной воле… Вы правы, по воле Райх.

Представьте: Мария Бабанова и Зинаида Райх выходят на сцену, они – рядом: ведущая актриса и любимая актриса режиссера. Мейерхольд жену любил. Безумно любил. А Бабанова, видимо, раздражала… Потому что в профессии превосходила любимую женщину многократно. Все остальное – за занавесом. И Мейерхольд предложил Бабановой уйти… Говорят, по требованию Райх.

– Да… человеческое не чуждо было даже Мейерхольду…

– Почему «даже»? Райх он обожествлял, готов был все для нее сделать. А Бабанова… Великий режиссер был умнейшим человеком, он понял: с Бабановой не справиться, никто ее не затмит, никто не закроет. Как только выпускает на сцену, там – только она, Бабанова, ни декорации, ни мизансцены уже не имеют значения. А ему нужно было, чтобы значение имела Райх.

Скажу откровенно: моя тоска по Бабановой сидит во мне глубоко-глубоко. Я как та собака на цепи лаю, не дай бог, кто-то скажет не то, не так о Мариванне.

– Как-то сурово Вы обошлись с классиком. Тоже ведь по первости чуть было не попали в его театр.

– Я тогда только приехала из Харькова в Москву, вернее, мы с подругой Зинкой (актриса Зинаида Либерчук. – И.Т.) практически сбежали оттуда. Поначалу, действительно, оказались на прослушивании в Театре Мейерхольда. Меня взяли. Спрашиваю: «А Зинку?» – «А Зинку – нет». Мы с ней решили пробоваться дальше. В Вахтанговском, во МХАТе. В результате, стали вольнослушательницами МХАТ-2. Когда же его закрыли, посчастливилось поступить на курс к Бабановой в театральное училище при Московском театре Революции.

– Потом он стал именоваться Театром Маяковского…

– Да, с 1954 года, по-моему. Но, когда я стала актрисой этого театра, название было еще прежнее.

…Возвращаясь к училищу: оказалось, год назад Бабанова набрала курс и на том курсе случился недобор. Я решилась сдать экзамен. Читала что-то, какой-то отрывок. Бабанова хохотала.

Акцент у меня, и правда, был жутким. Думала, точно не возьмет. Но она взяла.

– Вы всегда говорите о своем учителе в превосходных степенях…

– Я говорю о Бабановой в превосходных степенях: какая это была великолепная актриса, какой у нее был дар… Но даже превосходные степени здесь не значат ничего. Не у нее был дар – она была даром! Как-то Виталий Вульф в «Серебряном шаре» похвалил одну актрису: «Это – повторение Бабановой…» Ну, да, хорошая актриса, даже замечательная. Но – она сама по себе. Я – Вульфу: «Вы с ума сошли? Друг Бабановой, как Вы могли? Как может, кто может, с какой стороны может повторить Бабанову? Бабанова – это нечто, что в актерской оболочке повторению не подлежит. Это неповторимо, как неповторимо падение звезды. Звезда упала и погасла. Снова возродить ее не получится…»

Обозлилась, решила: не отдам Бабанову никому! Мою Бабанову, которую я тоже не знаю! Знаю одно: она – пришелец из другого мира, и счастье, что явилась на нашу грешную землю…

Прошу Татьяну Михайловну: «Расскажите эпизод в поезде, как ехали в эвакуацию!»

– Мы уехали 16 октября 1941 года в Ташкент. На электричке… Дорога долгая, холодная. Буржуйку где-то достали, готовили по очереди, по расписанию.

Иду утром по проходу, смотрю, Бабанова проснулась, поднялась с сиденья и ерзает, подпрыгивает даже на жесткой деревянной скамье: неудобно на этих лавках спать, видно, все тело и затекло. Да и Алиса Коонен, сидящая напротив, ноги свои так странно, неловко так пытается вытянуть. В книге Коонен «Страницы жизни» этот эпизод с электричкой есть, и моя фамилия фигурирует…

– Татьяна Михайловна, я знаю и даже нашла его, – протягиваю свой блокнот с вопросами, – смотрите, выписала пару абзацев. Зачитываю: «Шел октябрь месяц. Московские театры готовились к эвакуации. Собирался к отъезду и наш театр. <…> Заперев квартиру, мы направились в театр и оттуда всей нашей отъезжающей группой <…> на вокзал. Транспорта не было, шли пешком. Погода была ужасная, падал мокрый снег. Народу на улицах было мало.

Добрались до вокзала. Отыскали эшелон. <…> В вагоне мы, к нашему большому удовольствию, оказались вместе с группой актеров Театра Революции. Тут были М.И. Бабанова, Т.М. Карпова, А.А. Хапов и несколько других актеров. Все мы старались не обращать внимания на лишения и трудности в пути, на холод, который, чем дальше отъезжали от Москвы, становился все более свирепым. Жили в вагоне дружно, каждый старался, чем мог, помочь другому…»

– Только это не эшелон был, Ира, не поезд, а, как я сказала, электричка.

– Да, удивительно, что электричка. Я, когда готовилась к нашей встрече, нашла подтверждение и в интервью Федора Федоровича Кнорре: «На вокзале было столпотворение. При нас уезжали дипломаты, грузили в поезд узлы. Кто-то из начальства предложил Марии Ивановне место в международном вагоне. «Одна – не могу, – сказала она, – я с театром». Наконец пришла электричка».

– Да, так и было, электричка… И вот смотрю я на Коонен, на Бабанову: «Ну, как так можно спать? Снимите с пояса ремень, завяжите на ручку сиденья, получится петля и просуньте ноги туда. Все: можете вытянуться во весь рост. Ноги будут свободно покачиваться, вы – спокойно отдохнете». Беру ремень у Коонен и сама все проделываю. Мое рацпредложение им подошло, обе взяли на вооружение…

– Вы были вхожи в дом Марии Ивановны?

– Да, она такая смешная была, непрактичная. Очень любила старину. Как-то позвонила: «Таня, если где-то увидишь угольник (знаешь, такая полочка для икон), скажи. Хочу приобрести». Я отвечаю: «Поздновато, Мариванна, у меня был похожий угловой шкафчик, отдала тот киот на реставрацию, а его кто-то спер…»

– И это Вы сейчас говорите о непрактичности Бабановой?

– (Смеется.) У меня тоже была в доме старина, вещи эпохи Александра I. В Ленинград ездила, в антикварных комиссионных меня хорошо знали. А потом все поменялось. Пришла новая жизнь, а с ней стиль модерн. Я погналась за этим новым, а все, что десять лет собирала – р-раз! – и продала. Опомнилась, гляжу: надо мной висят унитазы! Это люстра такая была с пластмассовыми штуками, очень похожими на упомянутый предмет. Кричу: «Уберите эти унитазы, не могу их видеть!»

– У Бабановой были наследники?

– Нет. За ней ухаживала одна дама, редкая гадина. Она-то все и получила. У Мариванны был рак, тяжело умирала, та тетка заставила подписать бумаги. А наследство, по сути, должен был получить совсем другой человек – актриса и близкая подруга Нина Тер-Осипян. Она всю жизнь была рядом.

– Татьяна Михайловна, а сейчас режиссеры Вас не приглашают сниматься в кино? Или на телевидение? Эту страницу уже окончательно перелистнули?

– Ну, почему? – саркастически улыбается, – дважды, нет, трижды приглашали на телевидение, сниматься… в рекламе.

– И что от Вас требовалось рекламировать? Сюжет какой-то был?

– Был. Семья, бабушка… Я им: «Никогда бабушкой не была – и не буду!» Как Бабанова. Никогда она бабушкой не была. Да, оболочка старится. Но Бабанова и «классических» старух никогда на играла. Другое дело – «старуха характерная». Там можно найти и образ, и мысли, и детали…

– Как у Вашей Королевы-матери…

– Она, Ира, все равно – женщина молодая. Она и в сто лет будет самая молодая! А играть добропорядочную бабушку? Ни в жизни! Моим внукам (внукам брата, то есть) сказала: «Никаких бабушек! Я – тетя Таня!»

– За рекламу на телевидении хорошо платят…

– Говорю же: в этом деле – не участвую. Еду однажды в троллейбусе и слышу голос Джигарханяна объявляет остановки. Он и в рекламах работает, и остановки озвучивает – лишь бы деньги платили.

– А Вы – только актриса.

– А я – актриса. И никаких реклам, которые бог знает кто озвучивает.

– Принципиально против, чтобы актеры работали в рекламе?

– Я против того, чтобы Хорошие Актеры работали в рекламе. Этим они себя затаскивают.

– Считаете, там невозможно сыграть ничего?

– Предлагаете играть, рекламируя памперсы? Если только на себе их показывать. На протяжении длинного вечера тот актер несчастный не только зрителям, самому себе осточертеет: «А-а-а, это я, тот самый, тот, который в памперсах…»

– А спектакль, играемый многократно, – другое?

– Это живое дело, из души. Споткнулся на сцене, и тут уже совсем иначе обыграешь данный момент, партнера заставишь по-другому все увидеть и отреагировать. Сделаю еще одно признание: я очень часто в спектаклях падала. Однажды даже сломала ногу. И что: нашла какую-то тапку, разрезала ее, всунула ногу туда…

– И – доиграла?

– И так играла. Просто обыграла ситуацию лучше, чем было.

В «Королеве-матери» меня выводят на сцену в темноте. Однажды вывели не туда… Оказалась перед деревянной перегородкой. И к-а-а-к треснулась головой о деревяшку! Думаю, все, конец мне, ни одного слова не вспомню, не произнесу. Очнулась – уже играю, иначе, но – играю! И не болит ничего, на сцене – не болит. Заболит, но это – после.

– Много таких «после» случалось?

– Ох, много. Однажды вообще провалилась под сцену во время спектакля. Обходила в темноте задник и улетела в люк, куда декорации опускают, почему-то он был открыт. Меня ищут: Карпова, Карпова! А Карповой нет. Как провалилась, так и лежу, хриплю: «Хрр – р -р – р… здесь я…» Выволокли, протащили, скинули на сцену… Собрала себя в кучку, доиграла, все нормально, ничего не болит. Когда везли на машине в больницу, выяснилось: сломаны ребра…

И ноги ломала, и руки ломала, и чего только не ломала. Вся переломанная. Ну и ладно, у меня всегда есть лучик, который внутри, который помогает, освещает, и которому имя – Бабанова. И-роч-ка, Вы себе не можете представить, какое это огромное счастье было – видеть Бабанову, слышать Бабанову, смотреть спектакли с участием Бабановой. А еще – быть под крылом у Бабановой в театральной школе! Как такое могло случиться в моей жизни: из какого-то Харькова… в Москву…

В Харькове на первом курсе музыкально-театрального училища режиссер, который с нами занимался, сказал мне: «Есть такая актриса, Бабанова. Тебе нужно учиться у нее». Это было провидение.

На уроке техники речи знаменитая Сарычева, услышав меня, схватилась за голову: «Боже мой, какой же дурак Вас принял?» Я в ответ: «Та шо вы ховорите! Какой дурак? Разве ж Бабанова дура, что ли? А если вам не нравится, как я разховариваю, так и учите меня! И тогда я буду разховаривать, как вам надо. Хоть мне то, как я разховариваю, нравится, и Бабановой тоже понравилось, раз она меня взяла…»

А потом – трах-бах! – стала играть ее роли.

– Вы что, сыграли все роли Бабановой?

– Она не возражала. Во-первых, какие-то сама мне дарила, те, которые не хотела играть. Мехменэ Бану, например, в «Легенде о любви» Назыма Хикмета. Потом еще были роли, очень хорошие. Говорила: «Пусть играет Карпова». Ну что же, мы ведь дети ее были. Держала нас, правда, в строгости, но в справедливости.

– А от какой роли, как думаете, Бабанова сегодня ни за что бы не отказалась?

– Сегодня? – Моему вопросу Карпова несказанно удивилась. – Боже мой! – воскликнула. – Она родилась рановато! Ей бы чуть позже родиться, не страдала бы так и сейчас все-все, что захотела бы, то бы и играла! Впрочем, кто знает, стала бы она такой великой, такой… не сравнимой ни с кем, если бы не страдала от непонимания! Актер через большие страдания формируется…

Дочь одних моих знакомых решила, что хочет стать актрисой, и если с ней позанимаюсь я, то легко поступит в театральный вуз. Спрашиваю: «Анечка, но ведь ты же собиралась в академию на экономику поступать?» Она: «Театр – это один из вариантов». Но театр – это не один из вариантов. Театр – это… Короче: не стала я с ней заниматься. Когда я приехала в Москву учиться…

– Вам сколько лет было?

– Шестнадцать лет. Родственников и знакомых в Москве не было, и первое время приходилось ночевать на Курском вокзале с бродягами. Дед там один меня оберегал. Потом бабка сдала в своей квартире кусок коридора за занавеской. Потом дали общежитие. Я была счастлива.

В общежитии меня и ограбили. Мама платье прислала – красивое, крепдешиновое. Я его погладила, разложила на кровати и ушла в театр на репетицию. Пришла – ничего нет, все мои вещи унесли. Вообще меня часто обманывают, обворовывают… Но, честно скажу: я не страдаю.

В последний раз нас с мужем обворовали подчистую: я должна была приехать с дачи в субботу, потом решила, что поеду в воскресенье. Приехала, а в доме все кувырком, вынесли и антиквариат, и украшения, и шубу мою… Ордена мои вытащили, но не взяли, бросили кучкой. Я думаю: «Слава Богу, откупилась, не зарезали. Если бы вчера…»

Когда с дачи вернулся муж, мы с ним обсудили ситуацию и постановили: «У нас все было, мы попользовались – и хватит». Я вычистила дом после варваров, привела в порядок: жить можно. А вот когда нет здоровья, тут уже хана! Зубы у меня недавно полетели – вот это хана. Но я к стоматологу в хорошие руки попала.

Она мне говорит: «Так все сделаем, будете как королева!»

Я отвечаю: «А я и играю Королеву!» (Смеется.)

– На этом, Ира, думаю, пора ставить точку.

Елена Чуковская. Дом, который съел Бармалей

В 1982 году в Музей Чуковского в Переделкине приехали на экскурсию шахтеры из Донецка. Увидев, что дом нуждается в ремонте, они решили обратиться за помощью… Ну куда обращался в те годы за помощью советский человек? Конечно же, в газету, и этой газетой была «ЛГ». Спустя какое-то время обескураженные шахтеры передали в музей ответ: «Как нам известно, дома-музея Корнея Ивановича Чуковского в поселке Переделкино не существует. Видимо, вы ошиблись. Там есть детская библиотека имени Корнея Ивановича…»

Елена Чуковская, внучка писателя, окантовала эту бумагу и положила на круглый стол рядом с книгой отзывов и большой хрустальной вазой – подарком Корнею Ивановичу от Сергея Михалкова и Агнии Барто, сопроводивших свой презент таким посвящением:

Наш Чуковский, наш Корней,

Мы от твоих пошли корней.

Сей предмет для умыванья —

Наш хрустальный знак вниманья.

Отныне завершающим штрихом к экскурсиям, которые она проводила, была эта записка. Елена Цезаревна, прощаясь с посетителями, торжественно и мстительно заявляла: «Итак, вы побывали в музее, которого нет…»

Она убрала это письмо через несколько месяцев после того, как одна из экскурсантов потрясенно спросила: «Значит, «Литературная газета» может писать неправду?» «Я поняла, – сказала Чуковская, – что в этой изнурительной многолетней битве за музей мы иногда теряем чувство реальности, сами не знаем, что творим».

То письмо газете она так и не простила и объяснений не приняла. Да и как объяснить: редакция, мол, оказалась всего лишь посредником в передаче официального непризнания музея властями? Однако деловые отношения вскоре возобновились, в «ЛГ» печатались материалы из архива писателя, статьи о его творчестве, публикации в защиту музея, двадцать лет находящегося в состоянии войны с властями предержащими. Впрочем, статус переделкинского дома так до конца и не был тогда прояснен, а борьба за существование дома-музея не окончена.

Бури и ураганы, пронесшиеся над дачей Чуковского, казалось бы, постепенно улеглись; Союз писателей и Литфонд, пытавшиеся выселить ее обитателей, а сам дом снести, отступились, дело в суде было прекращено, музей передан в аренду Фонду культуры и взят под охрану государства. Был даже начат его капитальный ремонт. Но, как оказалось, это были временные победы, и с уходом Дмитрия Сергеевича Лихачева с поста председателя правления Фонда культуры, много занимавшегося проблемами музея, настала новая эпоха – затишья и забвения.

Когда в январе 1994 года я в первый раз пришла в квартиру на Тверской поговорить о музее, Елена Цезаревна, Люша, как ее звала Лидия Корнеевна, запальчиво сказала мне:

– Я убедилась: добро и зло всегда конкретны, их совершают конкретные люди. И перипетии конфликта вокруг Музея Чуковского – тому яркий пример. Этот музей никто официально не создавал, не организовывал. Просто Лидия Корнеевна Чуковская, моя мать и дочь Корнея Ивановича, как-то истово относилась к памяти отца, к тому, чтобы после его смерти в комнатах все сохранилось так, как было при нем, чтобы мы ничего не трогали. Поначалу домочадцам это было непривычно. Корней Иванович, наоборот, разрешал все… Очень скоро начали приходить люди, то один, то другой, просили показать кабинет, где работал Корней Иванович.

Посетителей вскоре стало так много, что как-то сам собой возник и музей. И мы, живущие в доме, как-то естественно стали экскурсоводами. У нас было много добровольных помощников и среди посетителей, и среди музейных работников. Блоковский музей, например, прислал нам музейные тапочки, помогал и помогает Литературный музей. А вот те, кто должен был бы помочь по должности, всегда мешали. В ЦК – С.В. Потемкин, в Союзе писателей – Ю.Н. Верченко, в Министерстве культуры – Ю.С. Мелентьев.

Александр Зиновьевич Крейн, замечательный музейщик, говорил, что это был самый богатый музей страны, потому что все в нем было подлинным и все было в сохранности – от реликвий некрасовской эпохи до «Страны Муравии» Твардовского с вписанными рукой автора строфами, которые цензура выкинула из книги; библиотека в пять с половиной тысяч томов, многие книги с автографами и пометками писателей; рисунки В. Маяковского, Ю. Анненкова, И. Репина, Б. Григорьева, редкие игрушки со всех концов мира и редкие фотографии, последнее письмо Льва Толстого из Оптиной пустыни, адресованное Чуковскому… А параллельно шла травля Лидии Корнеевны в Союзе писателей СССР.

14 ноября 1973 года шеф КГБ Андропов направил в ЦК КПСС записку, посвященную прегрешениям Лидии Чуковской. Речь шла о том, что Чуковская «изготовила и передала на Запад ряд клеветнических документов, в том числе так называемые «Письмо к Шолохову», «Не казнь, не мысль, но слово», «В редакцию газеты «Известия», в которых выражала поддержку лицам, осужденным за антисоветскую деятельность». О том, что помогала Солженицыну в его антисоветской деятельности. «Из оперативных источников известно, – писал главный чекист, – что Чуковская… использует дачу Литературного фонда Союза писателей СССР в поселке Переделкино, выделенную в свое время К.И. Чуковскому. Для закрепления права пользования дачей за собой на будущее Чуковская добивается превращения ее в литературный музей отца, рассчитывая стать его директором. В последние дни получены данные о том, что Чуковская предложила проживать на даче в зимний период Солженицыну, который дал на это предварительное согласие».

Андропов считал, что Союз писателей должен «отказать Чуковской в создании музея в поселке Переделкино».

Писательская организация пошла еще дальше. Решением секретариата правления не только был запрещен музей, но и сама Лидия Корнеевна исключена из членов СП СССР «за грубые нарушения Устава СП СССР». Не желая отбрасывать свою тогдашнюю неблагонадежную тень на музей, в дни, когда туда пускали посетителей, она уезжала из Переделкина в Москву. Началась череда судов. Союз писателей решил во что бы то ни стало всех обитателей дачи выселить, а сам дом снести… Видновский районный суд иск СП СССР отклонил, областной суд отменил решение районного… И покатилось…

В год, когда Сергея Владимировича Михалкова избрали председателем юбилейной комиссии по празднованию 100-летия со дня рождения Чуковского, над музеем нависла самая серьезная угроза. Елена Чуковская отправила на имя Михалкова телеграмму: «Дорогой Сергей Владимирович! Ставлю вас в известность, что начато дело по уничтожению музея Чуковского в Переделкине, где находятся и ваши подарки, книги с вашими автографами. Надеюсь, что вы…»

Писала она на скверной бумаге телеграфного бланка, скверной перьевой ручкой, эту бумагу царапающей и разбрызгивающей чернила. Когда протянула телеграмму в окошко, женщина, ее принявшая, глянула в листок и застонала: «Это невозможно…» Издерганная, измученная происходящими событиями, Елена Цезаревна как тигрица изготовилась к прыжку, к скандалу: мол, это у вас такие ручки безобразные, это от них в телеграмме грязь и кляксы!.. А женщина вдруг говорит: «Неужели замахнулись на нашу святыню? Но вы не волнуйтесь, Сергей Владимирович все сделает как надо…»

Он не сделал ничего. Когда Чуковскую упрекали, почему не обратилась еще и еще раз к Михалкову, не добилась от него ответа, она отвечала: «А как я должна обращаться? Караулить у подъезда и бросаться под колеса его автомобиля?»

– Елена Цезаревна, я знаю, что суд был прекращен в 1989 году с помощью Дмитрия Сергеевича Лихачева. Фонд культуры добился, чтобы дом Чуковского был передан под охрану государства и даже отпустил деньги на капитальный ремонт.

– Да, укрепили фундамент, починили крышу и отопление. Много души вложила в заботу о музее сотрудница фонда Т.И. Андронова. А в мае 1993 года Лихачев ушел из Фонда культуры, и на его место заступил Никита Сергеевич Михалков. Я все думала: зачем ему, такому талантливому актеру и режиссеру, человеку занятому, постоянно находящемуся то на съемках, то в дальних и ближних поездках, зачем ему весь этот кошмар нашей разваливающейся культуры? Неужели бросит свое дело, свое призвание и займется только той огромной работой, которую потребует от него руководство Фондом культуры?..

Сегодня, спустя восемь месяцев, уже ясно, что приход Михалкова-младшего был концом того Фонда культуры, который создал Дмитрий Сергеевич. Что же касается непосредственно Музея Чуковского, то он оказался и вовсе исключен из сферы внимания нового председателя. Все прошлые программы по спасению музея ликвидированы, сотрудники, которые занимались нашим музеем, уволены, письма мои остались без ответа. Ремонт дома остановлен, договор, заключенный со строителями, не выполнен. Сами строители в один прекрасный день ушли, разгромив все в доме. Теперь там вскрытые полы, выломанные рамы, искореженные ворота и перерытый двор.

– А почему, рассказывая о музее, Вы говорите «был самый богатый», «в нем все было подлинным»? Что случилось с экспонатами? Где все эти вещи, книги?

– В трех местах. Часть вещей в Доме-музее Пастернака в Переделкине (там нашлась свободная терраса), какие-то экспонаты приютил музей Цветаевой в Борисоглебском переулке, остальное – в Литературном музее.

– Что же получается? Статус музея до сих пор как бы не определен. Фонд культуры от него как бы отказался. Союз писателей и Литфонд его тоже как бы не признают. Фонды музея как бы расползлись по новым квартирам. А сам дом, где они ранее располагались, в полуразрушенном состоянии. И тогда может возникнуть вопрос: а зачем нам его заново создавать и строить? Вы не боитесь такого поворота событий?

– Очень боюсь. И сейчас вопрос в том, насколько реальными окажутся усилия Министерства культуры и Литературного музея, которые предложили свою помощь. Если музей Чуковского станет государственным…

– Вы отказались от своей идеи создать «первый частный музей»?

– В свое время Корней Иванович подарил государству детскую библиотеку, и мы стали свидетелями того, что с ней делалось, как она оказенивалась и меняла свой облик. Такой судьбы для литературного музея я, конечно, не хочу. Но двадцать лет я занималась только тем, что доставала деньги, искала сторонников, ругалась с противниками, судилась, писала письма, статьи. Результат Вы видите.

И потом, дом все равно не наша собственность и, вероятно, никогда ею не будет. Значит, и музей уже никакой не частный. Значит, пусть он будет хотя бы государственным, лишь бы не заразился государственной отчетностью и казенщиной, всем тем, что есть смерть для любого дела. Выход я вижу в том, чтобы создать фонд музея, где будут накапливаться средства от изданий Чуковского и от спонсоров, если таковые найдутся… Я всегда считала и считаю, что наш музей должен быть бесплатным, что люди сюда должны приходить как в гости. Это очень многое определяло в наших отношениях с посетителями. У нас не было никакой охраны, но у нас никогда ничего и не воровали. А если все сделать платным и поставить на поток, отношения станут другими.

– Не думаете ли Вы, что сегодня, когда все в нашей стране кардинально изменилось, когда интерес к литературе не то чтобы пропал, а как бы сместился, стал несколько утилитарным, внимание к Музею Чуковского не будет таким живым, как в 70-е годы?

– Я буду рада, если этот вопрос, о котором я тоже постоянно думаю, прозвучит со страниц вашей газеты. Возможно, мы получим ответ. Я же считаю, что Музей Чуковского мог бы устоять среди нынешних бурь и был бы людям интересен. К Корнею Ивановичу (возможно, это мне только кажется) и сегодня народ очень хорошо относится, его детские книги постоянно переиздаются. Конечно, он почти неизвестен как критик, конечно, его дневники вышли маленьким тиражом, в сокращении…

– Но отчего дневники Корнея Ивановича оказались «подстрижены»? Простите, но я знаю, что многие писатели, критики именно Вам предъявляют по этому поводу претензии. Почему нужны были купюры?

– Вы, конечно, имеете в виду в первую очередь выступление Бориса Хазанова по радио «Свобода»? Я его слышала. Ну что же, поговорим о дневниках. Они занимают 100 печатных листов. Там фигурируют такие имена, как Гумилев, Ходасевич, Замятин… И всюду упоминается Лидия Корнеевна. Хочу напомнить, что это сейчас можно все, а до 1988 года подобные имена были просто неупоминаемы. Потому и вопроса о печатании дневников передо мной не стояло – чтобы не исказить, не сдвинуть картину. Тогда допускались лишь публикации типа: Чуковский о Блоке, Чуковский о Пастернаке.

В 1986 году по инициативе издательства «Советский писатель» со мной был заключен договор на книгу «Чуковский о литературе», которая должна была быть составлена по дневнику и письмам. И когда я ее подготовила (объем в 35 печатных листов был жестко оговорен), произошли известные события, сняли запреты с имен, и я поняла, что можно начать само печатание дневника. Никаких предложений об издании дневника в полном объеме у меня не было и до сих пор нет. Но я убеждена, печатать его полностью не следует. Не потому, что нужно что-то скрыть, просто в дневниках есть много таких бытовых подробностей, которые читателям неинтересно знать. И я взяла на себя смелость выбрать ту часть дневника, которую сочла общезначимой.

– То есть хотите сказать, что никакой цензуры в подготовленном вами материале не было?

– Там была огромная самоцензура. Масса страниц вырвана (целые годы отсутствуют) самим Корнеем Ивановичем. Я же выбирала, повторяю, то, что сочла общезначимым. Старалась, чтобы не было никакой ретуши, чтобы не были выброшены такие куски, где, скажем, Чуковский с Пастернаком, захлебываясь от восторга, аплодируют Сталину. И многое другое. Но у меня есть свое представление о динамике книги. То, что пишется «в стол», и то, что выходит к читателю, – это разные вещи. И я не согласна с утверждением, что дневник пишется для других, что писатель рассчитывает на то, что дневник его будут читать. Для Чуковского записи в дневнике были способом запомнить, сохранить достоверность своего свидетельства, чтобы потом в своей работе воспользоваться этим.

Мне очень хотелось, чтобы первая часть дневника, которую я подготовила для «Советского писателя», заканчивалась смертью Кирова. Мне кажется, 1934 годом замыкается целая эпоха. Но объем этого не позволил, и она оборвалась 1929 годом. Пришлось изъять из рукописи пять последних листов… Я не говорю, что надо было делать только так, как это сделала я. Возможно, какие-то абзацы, которые я не включила в книгу в 1988 году (а вышла она в 1991-м), в 1992-м сохранились бы. Потому что сегодня я и сама стала другим человеком, и время стало другим. А тогда моей целью было показать, что есть такой дневник, и посмотреть, интересно ли это потомкам, нужен ли им этот дневник, нужен ли им вообще Чуковский.

– Мне это кажется безусловным.

– Нужен? Я этого не вижу. Где же те издатели, которым он нужен? Вторая книга лежит готовая, но опубликовать я ее не могу. А если кто-то сочтет возможным печатать дневники Чуковского полностью, пожалуйста, создавайте любые редколлегии. Все сохранено, перепечатано, сверено с оригиналом.

Борис Хазанов, упрекая наследников, говорил, что «пора им понять: каждая фраза классика – национальное достояние». Но я вам покажу свою заявку в «Литературное наследство», где пишу, какие письма находятся в архиве Чуковского. Только перечень имен занимает страницу. Заявка не принята, письма не опубликованы. Посмотрите, в нашей квартире есть три полки неопубликованных «фраз классика». И никто это «национальное достояние» не востребовал.

– Возможно, это просто реалии нашей сегодняшней жизни.

– А Вы знаете, что было, когда в свет вышла «Чукоккала»? Тоже реалии жизни. Б.И. Стукалин кричал, что это диверсия, у издательства были большие неприятности.

– Однако и «Чукоккала», и дневник Корнея Ивановича, не успев выйти из печати, разошлись моментально и имели успех.

– Что значит «имели успех»? Тираж дневника – 30 тысяч экземпляров. Печаталось все в Минске. До Москвы доехала лишь незначительная часть тиража. Но пресса, Вы правы, была порядочная – вполне достаточно и добрых слов, и «шпилек». Все как полагается.

– Вы говорили, что не удалось в полной мере представить Чуковского как критика. У Вас остались его неопубликованные статьи?

– В конце шестидесятых, когда снова стали сгущаться тучи (у Корнея Ивановича об этом времени много записей в дневниках, частично они опубликованы в «Знамени»), вышло собрание сочинений Чуковского в шести томах. Издание совершенно искореженное. И он сам составил седьмой том, куда включил те свои статьи, которые любил: о Некрасове, о Гумилеве, об Ахматовой… Я все эти годы хранила 7-й том и сейчас его храню. Недавно в приложении к «Огоньку» вышел двухтомник Чуковского, один том – критические статьи. Тираж – 1 миллион 700 тысяч экземпляров. И что? И ничего. Полное молчание. Критика Чуковского как не было, так и нет.

– Но надежда… Вы ведь не теряете надежду на то, что и дом в Переделкине будет спасен, и рукописи, пока невостребованные, найдут своего издателя и своего читателя?

– Не знаю, не знаю. Я уже теряю надежду на себя. Двадцать лет борьбы, согласитесь, много… Владимир Леонов, пытавшийся помочь музею Чуковского написал в 1984 году письмо М.С. Горбачеву, где были такие строки: «На Патриарших прудах сидит бородатый Крылов в окружении героев своих басен. Придет время, и где-нибудь в Переделкине возле дома, где Чуковский прожил 30 лет и сейчас висит табличка, охраняющая дом как памятник истории и культуры, благодарные потомки соорудят нечто подобное».

Знаете, в бытность мою экскурсоводом мне было значительно интереснее общаться с нашими людьми, чем с иностранцами. Потому что в первом случае все понимали с полуслова. А иностранцам наши реалии не всегда понятны и интересны. Они нечасто вникали в то, что, скажем, этот рисунок сделан Маяковским, а это написано Репиным – окурком вместо кисти и кто такой Брюсов… Нечто подобное происходит сегодня с нашими согражданами. Они усвоили, что Чуковский – детский писатель. А Корней Иванович в первую очередь прозаик, критик, литературовед, историк литературы, переводчик…

И если бы это осознали, было бы легче спасти и сам дом в Переделкине, и его экспонаты.

P.S. Дом-музей Чуковского этим двум замечательным женщинам спасти и сохранить удалось. Ценой огромных усилий и продолжительной борьбы. И отреставрировать в конце концов тоже удалось. Он и сегодня имеет тот же необычный для Переделкина желтый цвет: так его красили еще при жизни Корнея Ивановича. И экспонаты сохранены, и библиотека. И экскурсии замечательные. Вот только экскурсоводы уже другие. Лидия Корнеевна Чуковская умерла в феврале 1996 года. Елена Цезаревна – в январе 2015-го.

Георгий Галин. От английской королевы… до китайских эмигрантов

Что за сообщество такое – потомки Пушкина? Каждый раз, когда собираются вместе потомки гения, будь это Толстой или Пушкин, возникает неописуемый ажиотаж: фото – и телекамеры преследуют буквально каждый шаг этих людей, мы, сторонние наблюдатели и журналисты, пытаемся уловить в лицах, родственно приближенных к гению, знакомые черты, ну хоть линию носа, наклон головы, выражение глаз… И если кажется, что это удается, счастливо шепчем: «Господи, до чего похож!..» А потом, когда случится поговорить с кем-либо из них, с горечью и разочарованием (чаще всего это касается молодых потомков из-за рубежа) констатируем: разговор оказался пустой, любой школьник в России знает о Пушкине или Толстом больше, чем данный родственник. По крови великий предок им, конечно, родня, а вот по духу… Еще бабушка надвое сказала, кто кому по-настоящему родственная душа. И заходят простоволосые зарубежные дворянки в церковь, где венчались Пушкин с Гончаровой, озираются по сторонам, восторженно хлопая глазами, удивляясь и улыбаясь, довольные производимым на обывателей впечатлением, но мало что смысля в происходящем… Отчего же, несмотря ни на что, так привлекательны для нас встречи с родственниками Пушкина?

Об этом был наш разговор в январе 1999 года с праправнуком поэта, историком по образованию Георгием Александровичем Галиным, автором книги о потомках Пушкина. Галин обозначает свой труд – «Дети и внуки Пушкина» – как некий гибрид фотоальбома и биографического словаря. Первый вопрос, конечно, о родословной…

– Что ж, – отвечает Георгий Александрович, – давайте разбираться. У Пушкина было четверо детей. Второй по счету и старший из двух сыновей – Александр Александрович Пушкин. Одной из тринадцати детей Александра Александровича была моя бабушка Мария Александровна. У бабушки, в свою очередь, было уже девять детей, в их числе – моя мама. Я у мамы был один, но у меня уже вновь по восходящей – двое сыновей.

– Следовательно, Вы – праправнук, внук внучки. А по отцовской линии?

– Ну там ничего особенного. Дед одно время был политическим ссыльным, потом неожиданно перед революцией стал в городе Ош (это в Киргизии) вице-губернатором. Он был единственным грамотным в городе, так что пришлось сделать карьеру. Отец окончил Кременчугский металлургический институт, был инженером по горячей обработке металла, работал на Ростсельмаше, потом перевелся в Москву. Я получил диплом исторического факультета МГУ, был главным библиографом Исторической библиотеки, работал в НИИ культуры (ныне Институт культурологии).

– В 1937 году в Москве грандиозно отмечалась 100-летняя годовщина со дня гибели Пушкина. Как раз в тот год, когда ваша семья переехала в Москву. Вы тоже принимали в этом участие?

– Конечно. Всех потомков чуть ли не от имени самого Сталина пригласили на торжественный вечер в Большой театр. Там же находился и Иосиф Виссарионович.

– Значит, ваша семья никакого страха в те жуткие годы не испытывала, дворянское происхождение в данном случае, наоборот, служило защитой?

– Нет, отчего же, страх, как и у всех, был. Помню такой случай: мы снимали комнату в доме у Белорусского вокзала в Электрическом переулке. Как правило, каждую ночь одна-две черные машины подъезжали к дому. Однажды и к нам в комнату «товарищ» в голубой фуражке постучался. Сами понимаете, пока разобрались что к чему, страшно перепугались. А «голубая фуражка», оказывается, просто разыскивал дворника, чтобы тот указал нужную комнату очередной жертвы.

– С детства вы знали о своем гениальном прапрадеде, о том, что вы – довольно близкие родственники. Что ощущали?

– Ничего особенного. Просто то, что Пушкин – член нашего семейства.

– Вы так прозаически относитесь к тому, что Ваш предок – Пушкин?

– (Смеется.) А как еще можно относиться? Поэтически?

– Можно как угодно, по-всякому, если хотите, даже цинично…

– Нет, цинизма в отношении нашей семьи к Пушкину нет. Но я понимаю, о чем Вы говорите. Как-то «Новости культуры» напечатали интервью с потомками Александра Сергеевича. Там действительно есть весьма циничные вещи. А одна «потомица», выступая, так и сказала: он (Пушкин) был картежник, пьяница и атеист. Мне это было слушать крайне неприятно. Ведь я с детства воспринимал его именно как члена семьи. Но отношусь к нашему родству – да, прозаично, скажем так: как историк литературы.

– А Ваши дети?

– Они заняты своими студенческими и аспирантскими делами, специально в «пушкинском духе» мы их не воспитываем…

– Вам нравится Ваш предок – как поэт и как человек?

– Очень нравится. Как человека я его ощущаю ежедневно и ежечасно. Наши вкусы во всем совпадают. Единственное различие – я не люблю осень.

– Какие-то реликвии, вещи Александра Сергеевича в семье сохранялись?

– Сохранялись, но в 20-е годы все они «ушли» в Полтавский краеведческий музей. Моя бабушка, Мария Александровна, их туда передала. Просто в Полтаве в гражданскую войну много раз менялась власть, и было опасно оставлять их в доме. При обысках отбирали все наиболее ценное, что под руку попадалось.

– А было что отбирать?

– Например, бабушке принадлежали часы Пушкина, как известно, остановленные Жуковским в момент смерти поэта. Кое-какие деловые бумаги Александра Сергеевича.

– А как попали часы к вашей бабушке?

– Ей они достались от Гоголя, с которым мы тоже в родстве. Родной племянник Гоголя, сын его сестры Елизаветы Васильевны, был адъютантом Александра Александровича Пушкина, сына поэта, который в это время командовал полком. Потом он стал генералом от кавалерии (высший чин, соответствующий нынешнему генерал-полковнику). И в 1881 году, когда закончилась война, трое офицеров этого полка, в их числе и вышеупомянутый адъютант, женились на старших дочерях полкового командира. С тех пор более 60 потомков Пушкина одновременно и родственники Гоголя. У Гоголя своих детей, как известно, не было, но…

– А часы?

– Часы поначалу, как я сказал, находились на хранении в Полтавском краеведческом музее, еще целый ряд вещей, имеющих отношение и к Пушкину, и к Гоголю, были сданы в этот музей позже. Например, портрет Натальи Николаевны, авторизованная копия макаровского портрета, написанная ее невесткой Софьей Александровной Ланской… Сейчас часы находятся в музее на Мойке.

– А кроме вещей, какие-то устные семейные предания сохранялись в семье?

– Нет, ничего такого уж особенного не было. Дети Пушкина, когда он погиб, были слишком малы. Старшей дочери не исполнилось тогда еще и шести лет, но все-таки мой прадед, Александр Александрович, помнил, что за какую-то провинность отец его выдрал за ухо.

– Ваши научные интересы лежат, конечно же, в промежутке между 1799 и 1837 годами?

– В основном, да. Начинал я после университета с того, что работал у такой известной московской пушкинистки, как Татьяна Григорьевна Цявловская. Работал, конечно, громко сказано. Вернее – был на побегушках. И кое-чему у нее научился, хотя, конечно, не всему, чему она могла научить. Но был постоянно в курсе всех научных исследований, всех пушкинских находок. В частности, ее книгу «Рисунки Пушкина» мы отвозили в издательство вместе с историком Натаном Эйдельманом, поскольку сама Цявловская из дома уже не выбиралась.

– Сколько сейчас потомков поэта живут в России и сколько за рубежом?

– Всего сейчас в мире 225 потомков Пушкина. В нашей стране, если считать вместе с Украиной, ровно 90 человек (данные 1999 года. – И.Т.). Только в Москве их – 40. За рубежом, как видите, значительно больше.

– Вы их всех знаете наперечет? Так что никакому «сыну лейтенанта Шмидта» в ваши ряды не пробраться?

– Вы правы, пробираться пытаются, и еще как! Одна дама, к примеру, на какой-то встрече встала и заявила: «А я тоже – по семейным преданиям – потомок Пушкина…» Были и еще самозванцы. Даже один вице-адмирал…

– А на мой взгляд, в наши дни уже нет никакого, скажем так, материального резона бороться с лжепотомками Пушкина. Каких-то особых нематериальных лавров родство тоже не приносит. Так в чем же смысл очищения своих рядов от самозванцев?

– Просто борьба за правду. Из принципа.

– Страсти среди потомков кипят?

– Еще как кипят! Некоторые удочерить, усыновить, увнучить за доллары готовы. А уж как на меня сердятся, если я пытаюсь помешать. Года два назад была у меня «прелестная» беседа. «Как ты относишься к Дворянскому собранию?» – спросила меня одна дама. «Никак, – ответил я. – И вообще, мой отец не дворянин». Моя собеседница напряглась и вскрикнула: «Тогда убирайся из потомков Пушкина!..»

– Существует градация: этот потомок по мужской линии, поэтому он важнее, а этот – по женской, значит, менее важен?

– Есть, конечно. Но по мужской линии у нас остался только один Александр Александрович Пушкин в Брюсселе (тоже праправнук. – И.Т.), причем детей у него нет. Недавно в Москве скончался правнук поэта Григорий Григорьевич Пушкин.

– А в чем для Вас смысл объединения пушкинских потомков? Ведь не в занятиях же пушкиноведением, которое, как правило, больше удается профессиональным пушкинистам?

– Ну, хотя бы в помощи народному пушкиноведению, в тех встречах, которые мы организуем с простыми людьми, почитателями поэта, пенсионерами. Смотрите, сейчас еще жива 94-летняя правнучка Пушкина Наталья Сергеевна Шепелева (вскоре после нашей беседы с Галиным она скончалась. – И.Т.), которая помнит сына Пушкина, и моя мать его хорошо помнила… Вот такая прямая связь. Не каждому ведь доступны для чтения научные труды. И потом, объединение всегда к чему-то полезному может привести.

– А есть ли в пушкинской тематике нечто, что поразило, восхитило или удивило даже Вас?

– Предвижу, ответ огорчит своей трафаретностью – пушкинские стихи! И еще такой факт: в центре Тихого океана, на Гавайских островах, проживают восемь потомков Александра Сергеевича, дед и отец которых были этнические китайцы, дети – китайцы наполовину, внуки, соответственно на четверть. Так что у нынешних потомков Пушкина социальный диапазон чрезвычайно широк: от родства с английской королевой до потомков китайских эмигрантов.

Биографическая справка: в середине XX века, в 1958 году в Париже 17-летняя Елизавета Дурново, прапраправнучка поэта, вышла замуж за молодого офицера американских ВВС, китайца по происхождению, Родни Лиу. Супруги поселились на Гавайях, близ Гонолулу. Там родились пятеро их детей – два сына и три дочери: Екатерина, Даниэль, Рэчел, Надежда и Александр. Дочери вышли замуж, сыновья женились, и уже в новых семьях родились дети – далекие потомки русского поэта.

Галина Уланова. Обыкновенная богиня

Сразу же скажу: мне невероятно, фантастически повезло, что я больше двух лет прожила в Японии, написала об этой стране множество текстов (в том числе о японском искусстве), которые были напечатаны в «Литературной газете», где я работала. Но главное «повезло» заключено в том, что, едва вернувшись на родину, я практически сразу же получила задание написать материал об еще не открывшемся, но уже готовом распахнуть свои двери мемориальном музее-квартире Галины Улановой, где эта потрясающая балерина и совершенно невероятная женщина прожила все последние годы своей жизни.

Статью заметили и, видимо, оценили. Потому что в результате я стала обладателем двух японских кимоно, принадлежавших Улановой. Одно – сценическое, короткое с маркировкой «Большой театр СССР» и второе – шелковое, подлиннее, голубовато-воздушное, невесомо-летящее, поясок от которого сначала куда-то затерялся, но потом благополучно нашелся, прилетел ко мне в Сан-Франциско и теперь бережно хранится вместе с кимоно в специальной коробке, выстланной белым атласом.

В память о Галине Сергеевне я придумала к этим кимоно ожерелья, прототипом которых стали японские винтажные веера – оги. Получился «взгляд из нашего времени на работы мастеров середины прошлого века». «Я давно привыкла к тому, что я человек другого века», – говорила Галина Сергеевна. Готовые работы я назвала так же, как называли Уланову: «Обыкновенная богиня»!

Галина Сергеевна Уланова не оставила официального завещания (она считала неудобным просить о создании в своей квартире музея), но люди ей близкие знали, что этот вопрос беспокоил балерину, и потому все, что было последовательно организовано в течение пяти лет после ее смерти: и благотворительные вечера, и Фонд Улановой, который возглавил Владимир Васильев, и музей-квартира на Котельнической набережной – все было сделано людьми, любящими ее и бережно хранящими память о ней. Заведовать музеем была назначена театровед и близкий друг Улановой Татьяна Сергеевна Касаткина.

В те дни, когда я приходила в музей и беседовала с Татьяной Сергеевной, он только готовился к открытию, все еще шла кропотливая подготовительная работа. В квартире было чисто и тихо. Экспонаты описаны, пересчитаны, в библиотеке за стеклами шкафов расставлены книги, в гардеробах развешана одежда Улановой, элегантная, изысканная, а на длинной нижней полке – туфельки тридцать шестого размера, в тон платьям.

Уже была успешно отбита атака неожиданно возникших неких «дальних родственников» Улановой, которые, не будучи даже знакомы с ней при жизни, попытку отсудить после ее смерти наследство все же предприняли.

По решению суда наследником окончательно было признано государство, а квартиру было решено передать в оперативное управление Большому театру (она становилась как бы филиалом Музея ГАБТа). Но… в театре на тот момент случилась смена руководства и буквально за несколько дней до окончания срока оформления свидетельства о праве на наследование из Большого театра в Министерство культуры поступило письмо-отказ: «Учитывая специфику ГАБТ России как ведущего театра страны и стоящие перед ним огромные задачи по реконструкции и художественному развитию, руководство театра не считает целесообразным передавать квартиру Г.С. Улановой с находящимся в ней имуществом, имеющим общегосударственное значение, в оперативное управление Большому театру».

Так возникла угроза, что все наследство Улановой будет, что называется, продано с молотка. Друзья Улановой «взбаламутили» все доступные им средства массовой информации, выступили на «Эхе Москвы». И тогда правительство вынесло новое решение – сделать квартиру (со всеми имеющимися в ней культурными ценностями из наследства Улановой) филиалом Бахрушинского театрального музея.

Некоторыми из дорогих ей вещей Галина Сергеевна успела распорядиться еще при жизни и передала их конкретным людям. Так, например, кольцо работы Рене Лалика (оно было создано художником-ювелиром в 1910 году под впечатлением от танца Анны Павловой), которое подарил Улановой Морис Бежар, досталось Владимиру Васильеву. Санкт-Петербургский театральный музей получил почти все ее сценические костюмы.

Но и в собственности московского музея осталось много совершенно потрясающих вещей, подаренных Улановой художниками, артистами, почитателями ее таланта. Удивительной красоты шкатулки, изящные веера, статуэтки, ранее принадлежавшие выдающимся людям, а потом подаренные великой балерине. Портсигар из карельской березы с дарственной надписью Ф.И. Шаляпина другу, предметы, принадлежавшие Анне Павловой, Тамаре Карсавиной, Ольге Спесивцевой, Михаилу Фокину… Подарки Эвелин Курнанд, американской танцовщицы, беззаветно любившей балет, а в балете – танец Улановой. Курнанд хотела преподнести в дар Галине Сергеевне и немаленькое собрание произведений русского искусства ХХ века – Гончарова, Ларионов, Бенуа, Бакст… Уланова этот дар принять не могла и переадресовала коллекцию государству. Часть коллекции отправилась в Третьяковку, часть – в Бахрушинский музей, что-то в Петербург… В дарственной Эвелин написала: «Я дарю это стране, давшей миру великую балерину».

А потом неожиданно умерла журналист Татьяна Агафонова, секретарь Улановой, ее младшая подруга, взявшая на себя все заботы о доме, и Галина Сергеевна оказалась беспомощной перед, скажем так, вседозволенностью современной жизни и натиском беспардонных журналистов. В результате после ее смерти в свет вышли сразу несколько интервью, которых она фактически не давала. На предупреждения близких, мол, разговоры записывают, удивлялась: «Как же могут записывать, ведь они не спрашивали у меня разрешения!..» Вот такой была она, обыкновенная богиня. Кто-то считал – слишком наивная, кто-то – слишком порядочная…

Я спросила Татьяну Сергеевну Касаткину:

– Вы столько лет ее знали! А что-то Вас в ней раздражало?

Касаткина пришла в замешательство:

– Этот вопрос настолько неожиданный. Я пытаюсь представить себе, что могло у меня вызвать подобное чувство. Не знаю. Она была редким человеком. В ней было какое-то внутреннее благородство, чувство такта, наверное, связанное и с определенным воспитанием, и с культурой, что сейчас встретить трудно. Она, скажем, не терпела, чтобы в ее присутствии о ком-то плохо говорили. А еще была чрезвычайно щепетильна. Очень трудно принимала помощь…

– Уланова ощущала, что она – великая балерина?

– И да, и нет. Однозначно на этот вопрос ответить трудно. Некоторых людей, с ней сталкивающихся, поражала ее невзыскательность, нетребовательность в быту. Она была очень скромным человеком, считала, что знаменитой ее сделали обстоятельства, люди, которыми ее одарила судьба. Но гениальность в ней была от природы. Это все-таки дар божий и еще многое, многое… Обратите внимание, она была уже старым человеком, а к ней тянулись, ее любили очень современные художники. Тот же Бежар, Джон Ноймайер, который так боялся, что его спектакль «Ромео и Джульетта» ей не понравится. А Уланова восхищалась и постановками Бежара, и с удовольствием работала с артистами труппы Ноймайера. Ее ум и восприятие были свободны от предрассудков…

P.S. Возвращаясь к разговору о кимоно Улановой, добавлю следующее. Первое кимоно мне передала Елена Сергеевна Брускова, одна из душеприказчиков Улановой, ее близкий друг, замечательный журналист, основательница российских Детских Деревень SOS и одновременно мама моей подруги Наташи Брусковой, из своей коллекции вещей, в свою очередь подаренных ей Галиной Улановой. Ошарашенная невероятным подарком, я попросила Елену Сергеевну: «Напишите, что кимоно действительно принадлежало Улановой. Ведь расскажу кому – не поверят, будут думать, что сочиняю!»

Елена Сергеевна засмеялась и уверила, мол, «справку» такую непременно выдаст. Но не сложилось. Постепенно забылось, отошло куда-то в глубь этой истории. Потом Елена Сергеевна умерла, а Наташа Брускова отдала мне второе, «летящее» кимоно, из подарков Улановой ее маме.

В прошлом году я эту историю вспомнила и пристала уже к подруге Наташе: «Напиши, ты же во всем этом участвовала…» На что Наташа, подумала-подумала и предложила: «Ты сама напиши, а я подтвержу!»

Я написала. Наташа свою часть договора тоже выполнила.

Елена Ржевская. «Недолюбив, не докурив последней папиросы…»

ВМоскве мы жили с ней по соседству, я – на улице Правды, Елена Моисеевна – за углом налево, на Ленинградском проспекте, в доме, что располагался прямо за детской поликлиникой. На втором этаже. Из этого дома ушел на фронт и не вернулся ее юный муж, поэт Павел Коган, написавший песню «Бригантина поднимает паруса» (1937 год).

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса…

А еще не менее знаменитые строки стихотворения 1936 года:

И снова тишь.

И снова мир.

Как равнодушье, как овал.

Я с детства не любил овал.

Я с детства угол рисовал.

Они тоже принадлежат ему. Лейтенант Павел Коган погиб 23 сентября 1942 года на сопке Сахарная Голова под Новороссийском. Похоронен в братской могиле на южном склоне горы Безымянной, у самого моря.

Шел 1989 год. Я приходила к Елене Моисеевне – разговаривать. Обо всем – о бурлящей в те дни на экранах ТВ политике, о литературе, о ее книгах, о любви, о войне… Пили чай, Ржевская показывала книги из роскошной обширной домашней библиотеки, старые фотографии, маленькую комнату, где в былые времена собиралась веселая компания молодых поэтов – их с Павлом друзей… А в старом доме с толстыми каменными стенами все шел и шел ремонт: меняли трубы, плиты, ванны, красили подъезд… Дом ремонтировали изнутри, наружная его сторона осталась почти такой же, как сорок восемь лет назад – в ту пору, когда на троллейбусах двенадцатого маршрута перевозили от Волоколамского шоссе, куда их доставляли с фронта (так близко был он), раненых бойцов. А в обратную сторону к Волоколамке, один за другим шли отряды народного ополчения.

Из этого дома осенью 1941-го Елена Ржевская тоже ушла на войну, сюда вернулась после Победы – писать о пережитом…

Ее книги – как полностью построенная на документах «Берлин, май 1945», так и рассказы, и повести «От дома до фронта», «Февраль – кривые дороги», «Ближние подступы» и «Ворошённый жар», где по определению писательницы главный герой – месиво войны, воссоздают то горькое и яростное время с его живыми приметами, хранят память о трагических страданиях всех, подпавших под жернова бойни, когда черта между датой жизни и смерти, эта «цезура между началом и концом», была словно краткий выдох.

– Елена Моисеевна, к кому-то потребность писать приходит сама по себе и рано. Другим, и это не редкость, нужен толчок, импульс. Им может быть прикосновение к значительным событиям, волнующая память о детстве, сотрясение любовью, горем. О чем бы писатель ни говорил, в явном или преображенном виде в его книгах присутствуют пласты его собственной жизни…

– Для меня, хотя я писала раньше и пишу сейчас о жизни без войны, таким основным пластом остается война, которую я пережила в рядах действующей армии в качестве военного переводчика.

В далеком 1941-м была я студенткой ИФЛИ, но началась война. Попасть на фронт, не имея никакой военной специальности, было непросто. В конце сентября 1941 года сдала экзамены на курсы военных переводчиков, созданные Генштабом. Наша армия очень нуждалась в переводчиках.

– Это были особенно тяжелые дни для столицы…

– Да, очень тяжелые. С большинства московских вокзалов уже не уходили в глубь страны поезда, доезжали лишь до подмосковных дачных платформ, над городом – аэростаты воздушного заграждения, на улицах – баррикады. И когда курсантов привезли на сборный пункт, мы были уверены: пошлют защищать город. Но нас посадили на теплоход «Карл Либкнехт» – символично, не правда ли – теплоход поплыл по Волге и причалил к маленькому городку Ставрополю, что в ста километрах от Куйбышева. Сейчас этот городок ушел под воду Куйбышевского моря, а сохранившийся его кусочек поглощен возникшим городом Тольятти.

Здесь в ненастную первую осень войны московские студенты обучались одной из самых древних военных профессий – военного толмача. Отсюда ушли на фронт. И многие не вернулись.

По главной улице Ставрополя, мимо окон дома, где разместились курсы военных переводчиков, шла на переформирование разбитая в боях дивизия. Еще в пилотках (а зима ранняя, свирепая), в обгоревших шинелях. И можно представить, как изнурена, как вытрепана была она в боях, что отводили ее в такой глубокий тыл.

– А вы учили немецкий язык.

– А мы, курсанты зубрили немецкий язык, изучали трофейные документы, которые везли из Куйбышева по санному пути, по Волге; заучивали термины, устав немецкой пехоты, книгу генерала Гудериана – одного из идеологов блицкрига, с ее ликующим названием «Внимание – танки!», чтобы овладевать военной терминологией противника. Те из курсантов, кто получил потом назначение на подмосковный фронт, увидели эти танки Гудериана, прошедшие без единого поражения по Европе, впервые остановленными, разбитыми под Москвой.

– А что-то особенное, необычное для Вас изучали?

– Я Вам еще не рассказывала историю о «ругательном разговорнике»?

– Нет, не рассказывали.

– Приближалось время окончания курсов. Нас всех уже успели снабдить военным русско-немецким разговорником. И вдруг спохватились: а что, если командиру понадобится выругать фрица, а переводчик не знает как. Срочно поручили одному преподавателю, эмигранту-немцу, составить такой «ругательный разговорник». Русским языком наш преподаватель владел значительно слабее родного, потому то и дело консультировался с нами, курсантами, насколько слово «дылда» – ругательство и какие к нему есть синонимы. Этот уникальный разговорник досылали переводчикам на фронт. Я не получила. Хотя и не понадобился, но сберегла бы как раритет.

– Военный переводчик, что это за фигура на поле войны?

– Я сказала бы так: это своеобразная позиция в лавине войны. Ведь он по роду службы повседневно и тщательно вникает в дела, намерения и настроения противника.

Читаешь вражеские документы, письма. Сверх непременных военных данных, которые должен извлечь из разговора с пленным, ты еще испытываешь потребность понять, что он такое – этот олицетворяющий насилие, разорение твой враг. Это не банальные психологические соприкосновения с врагом. Для людей, которым суждено было потом писать или размышлять о пережитом, они важны. В пленном ты начинаешь различать человеческое: ему холодно, страшно. Ты единственная соединительная ткань между ним и всеми остальными. К тебе обращен его вопрос: что с ним будет? Все другие отделены от него барьером языка. И странно, даже болезненно, что вот он, похожий на обыкновенного человека (хрестоматийные нацисты встречались очень редко), принадлежал только что злодейской общности и силе.

Но я помню и такое: первая военная весна на отбитой под Москвой, разоренной оккупацией земле, и женщины, оставшиеся без мужчин, без тракторов, без лошадей, сами впрягались по десять человек в плуг вместо тягловой силы. Пронзительно больно было видеть это. Так вот, появившийся здесь, в расположении наших войск, немецкий самолет покружил над полем, снизился и стал обстреливать этих женщин. По нему дало залп замаскированное оружие, самолет загорелся, летчик погиб, а стрелок-радист сбросился на парашюте прямо на поле.

На мой вопрос, видел ли он, что это мирные крестьянки работают на поле, он ответил утвердительно. Зачем же стрелял по ним? – «Ich habe meinen Spass daran» («Это доставляет мне удовольствие»). Я даже вздрогнула. Записала тогда: пройдут годы, люди будут знать о фашизме понаслышке, изучать по книгам, а я вот сейчас – лицом к лицу – вижу его…

Елена Ржевская, как и многие наши солдаты, прошла дорогами войны до самого ее конца – победный салют застал ее в Берлине. Молодая переводчица оказалась свидетелем и участником многих событий, о которых рассказала потом в своих книгах: о поколении двадцатилетних, вступивших в войну, как в судьбу, «недолюбив, не докурив последней папиросы», о том, как неуклонно продвигался фронт на запад, о том, как менялась «душа войны»…

– Чтобы писать, чтобы настойчиво пробудился долг к этому подвижническому труду, нередко надо выломиться из обычной повседневной жизни, очутиться в ином, непривычном ее измерении. На фронте не было естественного проживания жизни, а было обостренное существование в каждом часе и дне, на грани жизни и смерти, великое всенародное самоотверженное сражение с вторгшимся врагом. Война пробудила потребность выговориться о ней и вовлекла в суровый труд писательства новичков, завладела опытными мастерами.

Материал, привезенный Ржевской с войны – и наспех сделанные заметки, и рассказы очевидцев, и разные документы тех лет, а главное – память, – все это было опорой в работе писателя.

– Мои книги о войне написаны от первого лица. Когда я работала над повестью «От дома до фронта», даже не задумывалась, что рассказчица – это я сама. Но в какой-то момент поняла: пишу от своего собственного «я», не придуманного, без маски, – хорошо это или нет.

Я – тоже частица народной трагедии войны, которую в меру своих возможностей старалась передать, чувствуя долг и потребность. И война меня заслоняла, избавляя и даже оберегая от исповедальности – ни склонности, ни навыков у меня к ней нет, да и читатель не духовник.

Но сейчас, работая над повестью о возвращении с войны, я не только с собой, с читателем один на один, и мое «я» ничем больше не заслонено, не поддержано.

– Вам о войне легко пишется?

– О войне писать и легче, и труднее, чем о жизни в дни мира. Легче с сюжетом. Потому что сама война – сюжет, точнее, жизнь на войне в многообразии ее драматических сцеплений. Труднее хотя бы потому, что война однообразна, есть общий, присущий ей колорит. Ее пейзажи с сожженными деревнями, одежда воинов, траншеи, блиндажи, еда и отсутствие ее – во всем этом много общего, одинакового. И все, что происходило на войне, что нами пережито, и то, как пережито, не переводимо на язык понятий мирного времени и не соотносится с его психологическими и иными мерками. Если же отзвук читательский доходит до тебя и ты чувствуешь, что с тобой разделили пережитое, это поддержка. Тем более что мы живем в новую эпоху, когда многовековое традиционное представление о неизбежности войн сменяется осознанием неизбежности мира. И чтобы осознание это крепло, надо помнить, что такое война.

Томас Айгнер. Русская любовь Иоганна Штрауса

Своим инструментом – скрипкой «король вальса» и «император оперетты» Иоганн Штраус – младший владел так же виртуозно, как и руководил оркестром. Он открыл концертной музыке концертные залы и стал первым композитором в мире, сочиняющим шлягеры.

Он совершал турне по миру, давал концерты в Венгрии, Германии, Голландии, Бельгии, получил ангажемент в Павловске под Санкт-Петербургом. С триумфом выступал в Париже и Лондоне. В Америке Штраус позволял чествовать себя, как чествуют сегодня звезд поп-музыки, и делал на этом большие деньги. В Бостоне дирижировал оркестром в 1 000 человек перед 50 000 слушателей, выступал в Музыкальной Академии Нью-Йорка, предшественнице Метрополитен-оперы… Сегодня, спустя 123 года после смерти композитора, его бессмертные мелодии не сходят с венских подмостков.

В апреле 1999 года, в один из своих приездов в Вену, я познакомилась с доктором Томасом Айгнером из Венской консерватории – исследователем и знатоком «российского периода» в жизни великого австрийского композитора и музыканта. Господину Айгнеру удалось найти и изучить документальные материалы о многолетних гастролях Штрауса в России. Темой этой на удивление мало кто по-настоящему интересовался: лежали себе и пылились бесценные документы, ноты, фотографии в российских государственных архивах и частных собраниях. Материалов, касающихся Штрауса, оказалось так много, что ученому из Австрии понадобилась не одна поездка в Санкт-Петербург, чтобы все это освоить, классифицировать и обдумать. Результатом исследований стала книга Томаса Айгнера «Ольга Смирнитская», вышедшая в свет на немецком языке в июне 1998 года в Вене. Именно о ней мы с господином Айгнером и беседовали.

…Иоганна Штрауса, впервые приехавшего в Россию на гастроли летом 1856 года, русская публика легко и весьма непринужденно сразу же переименовала в Ивана Страуса. В афишах, расклеенных по всему городу, так прямо и сообщалось, мол, в «Павловском воксалъ в субботу, 1-го августа, данъ будетъ въ пользу капельмейстера Ивана Страуса большой музыкальный и увеселительный праздникъ съ иллюминациею и блистательнымъ фейерверкомъ». В те годы вокзал в Павловске, как и в любом другом городе, служил одновременно и увеселительным заведением для господ отъезжающих и просто отдыхающих. Музыка здесь призвана была сопровождать обеды, ужины и прочие развлечения почтенной публики. Но Иоганну Штраусу удалось возвести даже эти вокзальные концерты, что называется, в первый ранг. Он был здесь высоко ценим и так же высоко оплачиваем.

Местные масс-медиа наперегонки печатали и хвалебные статьи, и карикатуры, где, в частности, было изображено, как восхищенные зрители подбрасывают маэстро в воздух вместе с его скрипкой и охапками цветов. Подпись гласила: «Публика в неистовомъ вocтopге отъ своего любимца». Но более всего изящным и талантливым молодым австрийцем увлечены и очарованы были дамы… Интерес, конечно же, оказался взаимным. На газетных страницах мелькали карикатурные изображения музыканта в окружении многочисленных пассий. А уж романтические истории, с ним приключавшиеся на российской земле, легко укладывались в любовно-приключенческий роман.

Первую попытку связать себя законными узами брака с россиянкой маэстро предпринял уже во время гастрольной поездки 1856 года. И… оказался в роли небезызвестного гоголевского героя Подколесина, удравшего в последний момент от невесты через окно.

Невеста композитора Мария Френкель была дочерью богатого купца из Тулы, и предложение руки и сердца Штраус был вынужден сделать потому (так полагает Томас Айгнер), что его избранница уже ждала ребенка. Однако, будучи католиком, Штраус мог вступить в данный брак только испросив официальное разрешение царя. Что, собственно, и сделал. Прошение было составлено отцом невесты или, возможно, кем-то из его служащих, поскольку арсенал русских слов, которыми владел заграничный жених, ограничивался одним-двумя десятками, они были выписаны на листочке и хранились в кармане сюртука. Но автограф под документом принадлежит несомненно самому композитору.

Положительный ответ государя вскоре был получен, и долгожданный день свадьбы определен. И вот тут-то по дороге к церкви, где должно было происходить венчание, новобрачного арестовывают полицейские и препровождают в австрийское посольство, откуда, как было заявлено, он должен быть выслан на родину. Никому тогда и в голову не пришло, что происшествие сие инсценировано самим «счастливым влюбленным», что он, передумав жениться, с помощью приятеля – сотрудника австрийского консульства – разыграл душераздирающую сцену ареста. О дальнейшей судьбе купеческой дочки документы, увы, умалчивают. Но в 1858 году Иоганн Штраус вновь приезжает на гастроли в Россию и в Царском Селе знакомится с Ольгой Васильевной Смирнитской.

Новая «поэтическая любовь» композитора была красива, образованна, талантлива. Сочиняла неплохие романсы на слова Пушкина, Лермонтова, Кольцова (всего их было одиннадцать), великолепно играла на рояле. Поначалу интерес их друг к другу был чисто профессиональным: Штраус, сам изумительный мелодист, даже переложил для оркестра два романса, написанные Смирнитской, сделал аранжировку и исполнял их в Павловске во время концертов, а это уже о многом говорит. Но очень скоро отношения молодых людей (Ольге тогда было 22 года, Штраусу – 34) переросли в настоящую любовь.

О том, чтобы пожениться, не могло быть и речи. Родителям девушки представлялось невообразимым, чтобы их дочь, высокородная и богатая дворянка, вышла замуж за капельмейстера-чужестранца, положение которого в свете казалось не сопоставимым с положением их благородного семейства. Но и сам Штраус на сей раз отнюдь не торопился делать официальное предложение. За два года, что длился роман, так и не решился поговорить с Василием Николаевичем Смирнитским, имел объяснение лишь с матерью Ольги, и объяснение, видимо, крайне неудачное. О том, что взаимоотношения Штрауса и Ольги были серьезны, хотя и не выходили за рамки дозволенной морали, свидетельствуют сохранившиеся письма. Но родители девушки этого не знали, переписка была тайной. И тогда влюбленные решаются устроить романтическую свадьбу с побегом из родительского дома и тайным венчанием.

В последний момент Ольга Смирнитская отказалась от задуманного плана, не смогла нанести родителям такого удара… Новая попытка Штрауса вступить в брак на российской земле вновь заканчивается неудачно, но теперь уже в роли Подколесина выступает сама потенциальная невеста.

Завершив гастрольную поездку, потрясенный Штраус уезжает пароходом из Санкт-Петербурга в Германию. Шторм, который внезапно налетел во время этого путешествия, весьма созвучный его тогдашнему настроению, становится музыкой знаменитого вальса «Reiseаbenteuer» («Дорожное приключение») и фактически иллюстрирует историю любви. И грозовые звуки трубы – «нет», которое прозвучало из уст родителей Ольги, и нежность влюбленной девушки, и горечь от несбыточности мечты. Все эти мажорные и минорные ноты отражают душевное состояние композитора. Музыку в те дни он писал непрерывно, сердечная мука требовала выхода.

В результате возникло целое ожерелье из вальсов.

Итак, в 1860-м роман закончился, но переписка продолжалась. «Liebes Kind (дорогое дитя) Olga» – так обычно начинал свои письма Штраус. Он писал ей печальные и нежные послания, неистово ревновал ее к Рубинштейну, с которым Ольга познакомилась… На сегодняшний день известно 100 писем композитора к возлюбленной. Но все это копии. Оригиналы так до сих пор и не обнаружены. Писем самой Ольги тоже не сохранилось, по требованию родителей девушки композитор возвратил их Смирнитским. Вся обширная переписка до революции хранилась у петербургской подруги Ольги Васильевны – Паулины Сверчковой, жены известного в те годы художника Николая Сверчкова. Именно она является автором сохранившихся копий переписки.

После смерти Штрауса Паулина, сама оставшаяся вдовой почти без средств к существованию, приехала в Вену и передала супруге покойного композитора Джейн Адель эти письма. Очевидно, надеялась, что госпожа Иоганн Штраус (так называла себя Джейн Адель) ей что-нибудь заплатит.

Вдова композитора, надо отдать ей должное, весьма умело распорядилась художественным наследием и материальным наследством супруга. В 1926 году первые несколько писем под контролем и в редакции госпожи Штраус были напечатаны. Кое-что приукрашено, кое-что убрано. В 1930 году вдова умерла, и письма перешли к ее дочери от первого брака Алис Мейснер-Штраус. В годы оккупации Австрии письма гитлеровцами были конфискованы как собственность еврейской семьи и переданы в венскую городскую библиотеку. После войны они, естественно, были возвращены Штраусам. А спустя какое-то время большую часть писем приобрел город и вновь передал в городскую библиотеку, где их и обнаружил Томас Айгнер. Однако часть материалов все-таки пропала, как бы рассеялась по ветру. Те же, что остались, оказались прилично отредактированными и приукрашенными.

По мнению семейства Штраус, правка должна была сохранить реноме гения. В переписке он нередко позволял себе различные фривольности, что называется, не для детского восприятия. Любовные письма к Ольге также были полны подобных вольностей. Поэтому какие-то письма Адель Штраус правила, другие уничтожала собственноручно. Так что можно себе представить потенциального исследователя, который встанет в тупик перед подобным фантомом…

В 1862 году Ольга Смирнитская, будучи уже невестой военного юриста Александра Лозинского, в одном из летних обществ Павловска вновь встретилась со Штраусом. Композитор к тому времени был женат на оперной певице Генриетте (Этти) Треффц, но в Россию приехал один и выглядел больным. О чем они говорили и говорили ли вообще – неизвестно. Да и сам факт встречи стал известен только благодаря записи в дневнике племянника Пушкина Львa Николаевича Павлищева, хранящемся в Пушкинском Доме.

Последний приезд короля вальсов в Россию пришелся на 1886 год. Штраус давал благотворительные концерты в пользу Красного Креста и один-единственный раз дирижировал своей знаменитой опереттой «Цыганский барон» в Михайловском театре в Петербурге. Неизвестно, виделись ли бывшие влюбленные на этот раз, но одно несомненно: хотя бы раз Смирнитская должна была посетить благотворительный концерт в Конногвардейском манеже. К тому времени у нее уже было трое сыновей и скучный брак с военным юристом.

Ольга Смирнитская умерла в 1920 году, через восемь дней после смерти мужа, с которым прожила около 60 лет. Причину смерти называют по-разному: одни говорят, что простудилась на похоронах мужа, другие утверждают, что не перенесла потери. Но все эти годы, ясно сознавая, что переписка с великим композитором, хоть и надежно спрятанная в доме подруги, постоянно является угрозой ее браку, лишиться этих писем так и не смогла. То ли воспоминания о яркой и сильной любви были слишком сильны, то ли понимала, что уничтожить такую переписку было бы кощунством.

Хойо Курино. Куртуазные истории морской раковины

Жил-был художник один. Домик имел – традиционный японский дом, выстроенный более ста лет тому назад, – с изогнутой крышей и высоким коньком над ней, с причудливым японским садом, где традиционно изысканно выгнулись японские деревца, с бумажными раздвижными перегородками вместо дверей и специальной комнатой для чайной церемонии. А вместо холстов в доме художника жили большие и красивые морские раковины, на внутренней стороне которых он писал немеркнущими красками свои фантазии.

Много лет назад, на последней большой войне, художник – а тогда молодой летчик военно-воздушных сил Японии – вылетел на разведку. Под крылом его самолета вместо снарядов, как обычно, была закреплена специальная кинокамера… В тот день ему не повезло: в воздухе завязался настоящий бой, и американцы его сбили. В строй он уже не вернулся. А когда выписался из госпиталя, вместо пары рук, с помощью которых он до войны писал акварели, осталась всего одна. К счастью, правая…

Хойо Курино не любил говорить о минувшей войне и никогда о ней не писал ни картин-воспоминаний, ни картин-предупреждений. Он с тех пор вообще не писал больших полотен. Только миниатюры – на створках прекрасных раковин. На нижней створке – сюжет, взятый из японской истории, на верхней – посвященная ему танка. Работы выразительны и внутренне экспрессивны, хотя поначалу вполне могут показаться лишь элегантно-безмятежными. Но элегантность и изысканность – вообще две основные составляющие его жизни и творчества. И сами отливающие жемчужным блеском раковины, и непременные золотые волны по верхнему и нижнему краю каждой работы, и утонченные лица, и силуэты героев, и солнечные блики в листве дерева, выписанные тончайшей кистью, – все это дышит. «Гэндзи-моногатари», по мотивам которой Курино-сан создавал свои картины, общепризнанный в Японии литературный памятник. Временем его создания называют XI век. «Моногатари» в переводе с японского означает «повесть», хотя на самом деле «Гэндзи-моногатари» – это композиционно сложная, многослойная, длинная, но живая и увлекательная история любовных конфликтов двух поколений мужчин из знаменитой аристократической семьи Гэндзи.

В книге немало элементов народных преданий и сказок, от которых ведут свое происхождение более ранние японские моногатари. Но в отличие от них нет изображения чего-то сверхъестественного и необычного. Просто и доступно, в реалистической манере скрупулезно описывается повседневный быт японской аристократии того времени. Современниками «Гэндзи-моногатари» рассматривалась всего лишь как развлекательное чтиво для женщин и детей, нынешними японцами – как образец национальной классической литературы. И сегодня книга эта, несмотря на ряд претензий, предъявляемых ей литературной критикой, обладает такой притягательной силой, что захватывает сердца и женщин, и детей, и художников.

На персональных выставках Хойо Курино его раковины располагались на высоких подставках, чтобы посетители могли и любоваться миниатюрой, и читать танка. Работы его стоят дорого, но в богатой и благополучной Японии высокая цена – не помеха, успеху она только сопутствует. А еще больше раковин уплывает за океан, в частные коллекции. На выставке в 2000-м году, одной из последних, которую я застала, было продано сразу четыреста раковин. Уложенные в коробочки из светлого дерева, укутанные в желтую мягкую ткань, они предназначаются тем, кто любит и ценит Красоту в Искусстве. Каждая проходит долгий – два года! – период подготовки, слой за слоем грунтуется, лакируется, прежде чем мастер коснется ее кистью. А впереди ждет еще более долгая (господин Курино утверждал: как минимум 300 лет) жизнь на радость людям.

Искусство, которым так замечательно владел художник, исконно японское и достаточно древнее, первые расписанные с помощью красок и лака раковины представлены в музее знаменитого сёгуна Токугавы в Нагое и датируются Х веком. Но сегодня в Стране восходящего солнца этим профессионально занимаются лишь четверо художников. И как говорят сведущие люди, Курино-сан – лучший из них. А вот среди дилетантов роспись раковин весьма и весьма популярна. Япония – удивительная страна еще и потому, что здесь и каждый взрослый, и каждый ребенок непременно имеют какое-нибудь хобби. Один из первых вопросов, который тебе обязательно зададут при знакомстве, будет звучать именно так: «А какое у тебя хобби?» Здесь – я просто уверена в этом – самое большое количество на душу населения всевозможных кружков, секций, обществ… Не входить по крайней мере хотя бы в одно из них – как минимум неприлично. Люди танцуют, поют, создают композиции из цветов и керамики, обучаются искусству оригами, изучают иностранные языки, играют на старинных национальных инструментах, расписывают раковины… И восхищаются работами больших мастеров, таких как художник Хойо Курино.

После торжественной чайной церемонии в старом доме, куда мы с мужем были приглашены, вдоволь напившись густой зеленой пены, вдоволь насидевшись на коленках, вдоволь насмотревшись на прекрасные творения, уже не чувствуя онемевших ног, я все же делаю попытку встать. Попытка не удается, и художник, которому, видно, стоит больших усилий не расхохотаться, поднимает с татами одну из уже рассмотренных нами деревянных коробочек с драгоценным содержимым, завернутым в мягкую ткань, и протягивает мне. «Время от времени будешь в нее заглядывать, – говорит он, – а потом также аккуратно заворачивать и укладывать в футляр». «Почему время от времени? – машинально удивляюсь я, слишком занятая мыслью, что принять такой подарок – неловко. «Потому что моими работами лучше любоваться время от времени, – серьезно ответил художник. – Тогда каждый раз можно рассчитывать на небольшие открытия».

Восьмидесятилетие Хойо Курино праздновали радостно и сдержанно. В отличие от России, где целый сонм представителей художественной элиты, полагающих себя всенародными любимцами, уже привыкли лихо отмечать круглые и не слишком круглые даты в кругу одних и тех же друзей-шоуменов, но с непременным присутствием многомиллионной аудитории телезрителей, в Японии эта достойная традиция неизвестна. А посему, не столь продвинутое японское ТВ отличилось демонстрацией документального фильма о художнике и его уникальных творениях – прекрасных морских раковинах на сюжеты «Гэндзи-моногатари». На ту же тему и росписи Курино-сан по фарфору.

Для традиционной японской живописи всегда было характерно большое разнообразие художественных форм. Это могли быть все те же морские раковины, бумажные картины в обрамлении шелка, разворачивающиеся свитки, расписные веера различного предназначения, декоративные ширмы…

Впервые иллюстрировать «Повесть о Гэндзи» здесь начали в XII веке: многометровые живописные свитки (эмакимоно) очень подробно рассказывали историю похождений блистательного принца Гэндзи. С тех пор менялись времена, стили, художественные школы, на смену одним живописцам приходили другие, стиль ямато-э сменился монохромной живописью тушью в дзэнской манере, суми-э, тот в свою очередь уступил место укиё-э, популярнейшему стилю японского изобразительного искусства периода Эдо, но пристрастие японских живописцев к «Гэндзи-моногатари» так и осталось непреходящим.

Кстати, считается, что эстетика укиё-э в свою очередь оказала огромное влияние на становление европейского импрессионизма. В самой Японии укиё-э долгое время считался жанром «низким», поскольку изображал повседневную жизнь такой, какая она есть – непостоянным миром наслаждений и чувственных удовольствий, проплывающих мимо. Укиё-э дословно переводится как «картинки плывущего мира». Большая часть этих «картинок», которым местные жители не придавали особого значения, утеряна, другая перешла к зарубежным коллекционерам, как правило, американским, закупавшим их в огромных количествах и беспрепятственно вывозившим из страны. Японцы, конечно, опомнились, спохватились, но было уже поздно. Теперь старинные японские картины и гравюры в стиле укиё-э с работами величайших японских художников, таких как Хисикава Моронобу, Тории Киёнобу, Судзуки Харунобу, Китагава Утамаро, Утагава Хиросигэ, время от времени «гостят» в Японии в качестве экспонатов той или иной выставки и, поверьте, на вернисажах яблоку негде бывает упасть.

В дни, предшествующие юбилею господина Курино, родственники, друзья и знакомые прислали множество поздравительных открыток, писем и телеграмм. Почитатели быстренько раскупили экспонаты выставки-продажи, устроенной в честь дня рождения Мастера. Многие работы Курино-сан давно принадлежат музеям или служат украшением богатых частных коллекций. Цена их растет год от года, принося автору (а теперь, после его смерти, его родственникам) не только почет и уважение, но и основательный доход. И потому юбиляр созвал своих гостей на праздник в самый лучший ресторан города.

Здесь следует сделать крошечное отступление и объяснить, что вследствие возникшей в последнее время в России моды на все японское (Европа и Америка этим увлечены уже давно), некоторые люди искренне полагают, что ужин в каком-нибудь дорогом японском ресторане в Москве аналогичен такому же времяпрепровождению в Японии. Не верьте! Кроме запредельных цен у них больше нет ничего общего. Да и «сабису» (то есть сервис) существенно отличается. Из сказанного, однако, совсем не следует делать вывод, что московский или парижский японские рестораны плохи. Нет, они просто другие, адаптированные к местным вкусам, условиям и менталитету. Так же как адаптированы к европейскому вкусу почти все китайские рестораны.

Так уж получилось, что узнавать своего ближайшего соседа, Японию, современные россияне начали лишь недавно. Причин тому много. Одна из них – двухвековая самоизоляция Японии. Вторая причина – почти семидесятилетнее вынужденное затворничество самой Страны Советов, надежно укрытой от соседей собственным железным занавесом. А между этими событиями – Русско-японская война, Первая мировая война, Вторая мировая…

После начавшейся в нашей стране перестройки и открытия границ, точек соприкосновения у двух стран, двух культур, стало значительно больше. Но для многих россиян своеобразие Японии, как правило, сводится всего лишь к плакатной экзотике, где высшим достижением японской кулинарии объявлено суши, самой красивой горой – Фуджи-сан, самым рекламным деревом – сакура, не говоря уж о гейшах, кимоно и самураях. Все это, конечно, в жизни японцев присутствует. И разнообразные способы изготовления суши (кстати, еда эта для японцев вполне обыденна, как для нас бутерброды, борщ или котлеты), и привычный ежегодный обряд любования цветущей вишней, и Фудзияма, и подогретая саке, и кимоно, и театр Но, и театр Кабуки, и танка, и хайку, и иероглифы… Вот только гейш стало мало, их все больше заменяют откровенные «ночные бабочки» (впрочем, полным-полно и «дневных»), да самураи ушли в далекое прошлое, но продолжают жить в картинах художника Хойо Курино и его собратьев по искусству. И нужно четко понимать: все, о чем говорилось выше, вовсе не экзотика, а часть обычной, повседневной жизни, куда более обычной, чем для россиянина сегодня матрешки, блины с икрой или воспеваемые в пошловатой песенке «водка, баня, гармонь и лосось». Здесь даже сочинением стихов по классическим канонам увлекаются тысячи жителей страны, а ежедневные газеты регулярно их публикуют на своих страницах.

Съезд гостей Курино-сан начался ближе к семи вечера. Дамы в разноцветных праздничных кимоно, с широкими поясами, причудливо завязанными на спине в красивый бант, мужчины в строгих европейских костюмах, при галстуках, парковали свои автомобили на стоянке у небольшого двухэтажного домика. Они проходили в банкетный зал (абсолютно пустой, если не считать расстеленных на полу татами, украшенных причудливой резьбой деревянных стенных панелей и решетчатых бумажных экранов с типично японским цветочным орнаментом, прикрывающих окна вместо занавесок) и рассаживались на квадратных подушках по периметру помещения, лицом к токонома. Токонома – это ниша, где обычно висит главное украшение комнаты. В данном случае в нишу поместили старинный манускрипт из семейных реликвий художника, а перед ней расположился сам виновник торжества.

Поначалу все приглашенные сидели так, как обычно японцы сидят во время официальных и церемониальных обедов, в позе сэйдза: на пятках, выпрямив корпус и сложив на коленях ладони. Не шелохнулись даже тогда, когда официантки внесли и поставили перед каждым гостем маленькие черные столики, покрытые лаком. Пару минут спустя, когда на столиках появились первые подносы с едой, стало понятно, что представшая стороннему взгляду картина, очень напоминает средневековые сюжеты из миниатюр Мастера. Видимо, так и было задумано изначально: оживший сюжет из «Гэндзи-моногатари» в старинном интерьере. Нет, интерьер был все-таки не совсем старинный, картину, как всегда, портили мужчины, не пожелавшие соответствовать задуманному моменту, поступиться удобствами и нарядиться в традиционный наряд средневековых самураев – хакама и хаори с нанесенными на спину, рукава и грудь родовыми гербами.

Но вот уже позади официальные поздравления и здравицы, произнесено заветное слово «кампай» (традиционное пожелание здоровья и благополучия), съеден первый комочек риса (именно с него начинается любое японское застолье), и мужчины позволяют себе расслабиться в позе агура, усаживаются поудобнее, скрестив ноги. Женщины в позе агура не сидят, им дозволен лишь несколько облегченный вариант сэйдза.

Выдерживаю такую «облегченную» позу ровно пять минут и начинаю вертеться, перекидывая собственный вес справа налево, слева направо, но все без толку: спина ноет, конечности одна за другой отмирают. Мои соседки сидят ровнехонько, непринужденно выпрямив спины, то и дело изящно подливают саке своим спутникам в крошечные чашечки, провоцируя тех на ответное действие. Японец или японка никогда не наполнят за столом собственную рюмку, такой жест здесь просто немыслим, и потому любителям выпить, а таковых в Японии большинство, приходится во время праздничной трапезы изрядно потрудиться, наполняя бокалы ближних и дальних соседей, вынужденных, даже если им этого совершенно не хочется, ответить тем же. Любовь к горячительным напиткам здесь отнюдь не считается пороком, и осуждения ни у кого не вызывают ни почтенный преподаватель вуза, крепящий взаимопонимание со своими студентами после рабочего дня в ресторане, ни элегантная бизнесвумен, лихо закладывающая за воротник во время дружеской корпоративной вечеринки. Уже много веков в синтоистских храмах священнослужители подносят саке богам и даже утверждают, что сварена она была впервые специально для жертвоприношений именно семи японским божествам. А во время свадебной церемонии главный служитель культа наливает освященную саке жениху и невесте, и те поочередно три раза осушают крохотные фарфоровые чашечки и обязательно каждый раз тремя глотками. Это главные минуты свадебного обряда, после чего жених и невеста признаются мужем и женой.

Подносы с красиво сервированной едой, где в каждой пиале, на каждой тарелочке или блюдечке возлежали явные шедевры японского кулинарного искусства, сменили друг друга ровно десять раз. Крошечные, казалось бы, порции, укладываясь в желудке слой за слоем и доставив массу удовольствия вкусовым рецепторам, так и остались в большинстве своем неопознанными: по старинной ли рецептуре приготовлены, по современной ли? Но один деликатес я все-таки опознала, его уже довелось попробовать во время поездки на остров Кюсю. Называется это чрезвычайно нежное и дорогое блюдо «кобэ-биф». Для его приготовления используют мясо телят, предварительно откормленных остатками продуктов пивоварения. Еще одно условие для того, чтобы получилось именно такое нежное кушанье: животных полагается ежедневно массировать под музыку Моцарта и тогда, утверждают знатоки, жир равномерно распределяется между мышечными волокнами и мясо становится похожим на нежно-розовый с белыми полосками мрамор.

Моцарт тоже явно не укладывался в средневековые рамки, а уж когда появился последний поднос с чашечками кофе и крохотными пирожными, вопрос о пользе и вреде эклектики отпал сам собой.

На следующий день торжества продолжились чайной церемонией, но уже не в ресторане, а в доме самого художника. Приглашенных на сей раз насчитывалось не более десяти человек. Откушав по всем правилам этикета душистого чая, взбитого с помощью специальной кисточки в светло-зеленую пену, проговорив все полагающиеся в таких случаях речи, гости приступили к смакованию главного «блюда» дня: осмотру самых-самых последних работ художника и особо ценных предметов из собранной им коллекции японского антиквариата. Перламутровые шедевры Курино-сан были любовно завернуты в кусочки мягкой ткани и разложены в специальные деревянные шкатулки с печатью Мастера. Раковины полагалось осторожно извлекать из коробок, разворачивать и любоваться работами, не поднимая их (в целях безопасности) над полом выше 30 сантиметров. Обойдя круг сложенных в почтительном восхищении рук, раковины одна за другой уплывали обратно в мастерскую, а на смену им помощники Курино-сан выносили другие. Затем настал черед антикварных вещиц из коллекции художника. На появившиеся чаши и сосуды из лака гости боялись даже дышать и почти не решались оторвать их от мягких татами выше 15 сантиметров. Но для того чтобы по-настоящему оценить эти вещи – неброские, сдержанных темных расцветок, нужно либо родиться японцем, либо быть очень тонким ценителем и знатоком японской старины. Увы, мы таковыми не являлись и потому мой супруг, исследователь по натуре и по профессии, получив в руки очередную крохотную чайную коробочку, любопытствуя, энергично щелкнул ногтями по лакированной поверхности. Я увидела, как замер и побледнел хозяин дома. Повернувшись к нашему другу-японцу, благодаря которому мы и были удостоены этого приглашения, он тихо и терпеливо попросил: «Скажи своему гайдзину (чужестранцу), что это очень старая чайница из настоящего лака, стоит она 300 тысяч долларов, столько же, сколько весь мой дом. Пожалуйста, пусть он с ней обращается достойно».

Часть вторая

«Вот так идти бы снова

В распахнутых пальто…»

Георгий Семенов. Лепнина на подмостках литературы

Не уверена, что готова сегодня с мельчайшей достоверностью вспомнить те детали, из-за которых этот разговор с замечательным писателем Георгием Семеновым (1931–1992 гг.) так и остался неопубликованным и пролежал в моем личном архиве годы, прежде чем я о нем вспомнила (тут, конечно, чуточку лукавлю, но большего не открою, пусть эта «чуточка» останется во мне). Как бы там ни было, папку с распечатками беседы я обнаружила на чердаке нашей подмосковной дачи и, перечитав текст, поняла, что, хотя разговор и состоялся в 1991 году, он совсем не из прошлого-прошлого. Как ни удивительно, он – из дня сегодняшнего.

Было время, когда Георгия Витальевича Семенова совсем не нужно было представлять читателям. У него он был свой, буквально набрасывающийся на каждую его свежую вещь, смакующий каждую фразу, им сочиненную. Особенно нашумели тогда два романа – «Городской пейзаж» и «Ум лисицы». А уж какой был Семенов-рассказчик! Анатолий Курчаткин в своем очерке «Поцелованные Богом» писал о нем так: «Поцелуй, которым отметил Господь Георгия Семенова, был любящ и крепок, но без огня, клеймящего художника чудовищной печатью на весь срок его жизни. Поэтому и жить рядом с ним, дружить было одно удовольствие. Он был очень земным человеком. Любил всякие разнообразные человеческие радости, умел наслаждаться ими, умел наслаждаться вообще жизнью. Будь то охота, рыбная ловля, вождение автомобиля, даже и обычные бытовые хлопоты».

Когда-то Семенов мечтал стать художником, окончил Строгановское училище и о писательской карьере даже не думал. Но стал не живописцем. Стал писателем, у которого дома все стены увешаны собственноручно написанными пейзажами. Он говорил, что хорошо понимает Чехова, заметившего как-то, что если можно было писать одни пейзажи, он бы так и был – пейзажистом в литературе. Георгий Семенов писал даже не саму природу, он писал ее подробности. Они, эти подробности, его особенно волновали. Вот, скажем, то, как скворцы кормят своих птенцов: принесут им червячка на обед, а после из скворечника выносят в клюве помет и выбрасывают. То есть в переводе на человеческие понятия – горшки выносят. Или – идет он жарким майским днем по полю и видит бабочек, белую самку и желтого самца. Сидят на цветке и усиками шевелят, свой разговор ведут. А вот еще один летит желтый самец. Глянул на парочку – и к ним. Первый с цветка слетает, соперника гонит… А потом победно возвращается и снова усаживается на цветок.

Для тех, кто с книгами Георгия Семенова не знаком, поясню отдельно: описанные выше сценки не означают, что сфера интересов писателя охватывала одну лишь природу. Его, как и всякого художника, жизнь волновала в любых ее проявлениях. И когда при первой встрече я спросила Георгия Витальевича, с чего начнем разговор, с какой «неожиданной затравки», он засмеялся и предложил:

– А давайте, с названий улиц! Будем с вами говорить о русских городах, которые всегда были сцеплены между собой названиями улиц. Как будто протягивали друг другу руки! Вот смотрите: Тверская улица в Москве вела на Тверь, а в Твери ее уже ждала Московская. Из Рязани на Рязанское шоссе в Москве тоже вела улица Московская… Родился, скажем, человек в каком-нибудь московском Колпачном переулке, или Хлебном переулке, или Скатертном (это само уже подспудно было для него началом нравственного воспитания), становился постарше, выходил на улицу Калужскую, которая вела на Калугу, где он никогда не был… А по другой можно было отправиться в Тверь, а по еще другой – на Малоярославец, где он тоже не был, но обязательно побывает… И вот такая сцепка, мне кажется, очень для человека важна. Ибо ощущая себя в окружении других городов, мы испытываем душевный покой…

– Хм… Действительно, «неожиданная затравка». Вот прямо – таки душевный покой?

– Именно. И, кстати, само понятие «душевный покой» я ставлю очень высоко. Это хорошее понятие. Душевный покой всегда рождал некое торжественное отношение к жизни.

– А говорят, жить следует беспокойно… Даже песня такая была популярная – «Беспокойная юность моя»…

– Лично мне для работы душевный покой просто необходим.

– А как быть с периодами бурных катаклизмов, революций, гражданских войн, когда рождались и творческие порывы, и великие творения. Вы полагаете, их создатели обладали способностью окружать себя некоей особой аурой, их защищающей, и испытывали душевный покой «в разворочённом бурей быте»?

– Не совсем так. Я думаю, что все сочинения, рожденные в такие времена, в той или иной степени всегда нервные сочинения. Они раз-дра-жи-те-ли. А я говорю о творениях, которые бы приводили человека в душевное равновесие, в состояние душевного покоя. Понимаю, что моя формулировка не так чтобы очень. Для меня «состояние душевного покоя» – это состояние гармонии с окружающим миром, с людьми. А войти в такое состояние в «минуты роковые», конечно, тяжело. Могу лишь добавить, что сам я сегодня никак не могу достичь этого особого состояния «душевного покоя».

– Он настолько Вам необходим?

– Чтобы работать, чтобы писать – да! Мне необходимо праздное состояние души (не праздничное, в том смысле, чтобы бездельничать), состояние, когда хочется работать. Это, должен сказать, очень странное состояние. Толстой в письме Фету признавался: «Страшная вещь наша работа. Кроме нас, никто этого не знает. Для того, чтобы работать, нужно, чтобы выросли под ногами подмостки. И эти подмостки зависят не от тебя. Если станешь работать без подмосток, только потратишь матерьял и завалишь без толку такие стены, которых и продолжать нельзя. Особенно это чувствуется, когда работа начата. Все кажется: отчего и не продолжать? Хвать-похвать, недостают руки и сидишь дожидаешься. Так и сидел я. Теперь, кажется, подросли подмостки и засучиваю рукава».

И я не думаю, что Толстой имел в виду сцену. Он говорил про приподнятость души, про возвышенность над действительностью. Только имея «подмостки», можешь писать, вот тут и начинается «лицедейство».

Знаете, Ирина, порой, мы совершенно не учитываем классические законы творчества, законы литературы, законы искусства, забываем, что есть правда жизни и есть правда искусства. Смотрите, кровь в жизни вызывает ужас, в обморок человек может упасть. А кровь на полотне талантливого живописца, наоборот, может привести в состояние восторга. А если правда жизни есть, а правда искусства куда-то исчезла, про нее как бы забыли, то не случается ни искусства, ни подлинной литературы – высшего его проявления.

– Мне следует сделать вывод, что с душевным покоем у Вас сейчас не очень?

– Вам следует сделать вывод, что мне бывает тяжело войти в «состояние», а когда пишется, когда иллюзии в концентрации, – уже легко. Потом, правда, тяжело бывает выходить из «состояния иллюзий». Есть такое выражение: «…он работал над словом очень тщательно». Наоборот, когда пишется, слова тебя ищут сами. И если взберешься на те самые толстовские «подмостки» (смею думать, иногда мне это удается), ох как нелегко потом с них спускаться. Когда пишешь, скажем, повесть, создаешь «иллюзию жизни», спускаться с подмостков, то есть переходить опять к действительности и жить по ее законам, тяжеловато.

У меня был случай, фантасмагорический. Здоровается со мной как-то один молодой прозаик и говорит, мол, прочитал мой рассказ и тут же начинает пересказывать его содержание. Я слушаю его и думаю: «О, Боже! Он меня с кем-то перепутал, у меня такого рассказа точно нет». Торопливо с ним прощаюсь, ну, чтобы не смущать человека, не объяснять ему его ошибку (он ведь даже стал на меня странно так поглядывать), а дома пересказываю эту коллизию жене. Жена глянула на меня – тоже странно и удивленно: «Слушай, но ведь это твой рассказ!» Вот и говорю: иногда собственную работу не вспомнишь, потому что писал ее в каком-то странном состоянии. Признаюсь Вам (смеется), я очень многие свои рассказы не помню…

– Предпочитаете отпускать их в свободное парение, пусть как хотят, так и живут?

– Это уже – как следствие. А причина в том, я считаю, странном состоянии, в котором их сочинял.

– У каждого человека есть свои воспоминания: детства, юности… Для Вас это старая, относительно, конечно, старая Москва, Большая Калужская улица, ныне Ленинский проспект, дед-краснодеревщик, фамильный дом, уже снесенный, но в сердце живущий, чистые леса, водоемы, охота, рыбалка, о которых Вы вспоминаете в своих книгах. Облупленные узоры в стиле ампир, выполненные на фронтонах московских зданий Вашими руками (знаю, что Вы были лепщиком). Но приходят новые поколения, следовательно, рождается новая память детства, юности. Что останется у них? Страх перед овощами и фруктами – столько в них химии, что уже еле различим вкус? Реки и озера, где не рекомендуется купание? Я еще со школы помню поразившие меня тогда стихи из пьесы Ануя: «О, где ты, Спаситель, где, Господи?» – «Я – в тебе, искуситель, отвергший меня». Как же будущий писатель, после Вас, опишет свою охоту или рыбную ловлю, свой поход в лес… за радиоактивными грибами? Видимо, Содом и Гоморра ничто по сравнению с тем, что происходит сегодня на наших глазах?

– Вопрос очень точный. Это, действительно, страшно. Думаю, сегодня многие испытывают боль за гибнущую красоту мира, за гибнущую красоту России и ищут пути спасения, и зовут своего Спасителя, и вновь и вновь поддаются искушениям. Но в то же время давайте смотреть: что есть писатель? Сам по себе – это тиран. Особенно писатель талантливый, тем паче – гениальный. Он тиранит своими сочинениями общество, ему необходимо поклонение. И я выскажу, возможно, кощунственную мысль, но порой мне кажется, что некоторым российским писателям, нашим современникам, нужна именно нищая, кровавая, вздыбленная, несчастная Россия. Потому что так легче находить какие-то трагические сцепки, ситуации, коллизии. Ему, этому писателю, важно с помощью своего творчества ощутить и подтвердить свою власть над несчастным народом.

Нет, конечно же, он испытывает к нему и любовь и сострадание, ощущает и боль, и тоску по каким-то высоким идеалам…

– Хотите сказать, что каждый писатель свою власть над людьми измеряет тем, как они, эти люди, относятся к его мнению? И начинает с неприязнью относиться к тем, кто не поддается его влиянию? Ибо для человеческой гордыни нет обиды жесточе.

– Ирина, ему поклонение нужно. Он не понимает людей, которые не понимают его. Я, конечно, не хочу делать обобщений, тем более что сам весьма спокойно отношусь к тому, что найдется немало таких читателей, которым мои сочинения не нравятся…

– И Вы к ним, значит, лояльны. Что, и вправду спокойно относитесь?

– Ну вот, смотрите! Если говорить утрированно и принижая: допустим, я сделал табуретку. А человек сел на нее и заявляет: «Нет, табуретка очень низка. Или – высока. Неудобная табуретка…» У каждого писателя есть читатель, своего я просто не ищу, более того, побаиваюсь. А вот знать, что есть некто, кому мои творения небезразличны, мне, конечно же, необходимо. Достаточно одного лестного отзыва, и я успокаиваюсь: если есть один, то, значит, появятся и другие, кому мои мысли, моя боль будут близки и понятны…

– И что же остается будущему писателю?

– Вот то и остается: опять писать о боли, о трагическом состоянии человечества, и опять быть тираном.

– О чем тогда сегодня боль Ваша, что для Вас самое тяжелое?

– Сегодня мне тяжелее всего испытывать тоску по гибнущей красоте мира и, в частности, Москвы и Подмосковья. Когда мне было двенадцать – четырнадцать лет, я ходил по Москве босиком. Вместе с друзьями мы неслись босиком с Большой Калужской на Воробьевку – купаться. Даже на трамвае ездили босиком. Не потому, что нечего было надеть… Спустя годы, будучи в Хельсинки, я узнал, что коренной житель там называется «босоногий». Я сначала не понял, но мне объяснили: это означает, что данный человек родился здесь, в городе Хельсинки, то есть он босиком ходил в детстве по этой земле. Вот и я ходил по Москве босиком. Я тоже «босоногий москвич».

Я любил Москву безумно! Сейчас… я ее просто боюсь. Странное чувство страха. Перед этими улицами, каналами, спиленными деревьями, парками, возведенными из стекла и бетона башнями… Мне повезло, мы переехали сначала в Черемушки, потом на Малую Грузинскую, где еще была старинная Москва, вся в зелени…

– А что Вы, писатель, находите для себя радостного, обнадеживающего?

– Когда началась перестройка, я стал людьми любоваться. Особенно молодежью – умной, резкой, громкой. Я им даже где-то завидую и боюсь, как бы их не зажали, не задушили…

– Но активным борцом себя никогда не ощущали?

– Активным борцом я себя ощущаю за бумагой.

– А письмо в защиту Солженицына в свое время подписали, хотя знали, что чревато…

– Подписал. Знал, конечно, что это грозит очень большими неприятностями… Белла Ахмадулина однажды заметила, что даже писать просто хорошим русским литературным языком в то время – уже было вызовом системе. И я, и многие мои друзья – Василий Шукшин, Виктор Конецкий, Юрий Казаков – и печатались-то «вопреки». Мы были близки, находили друг друга по какой-то «закодированности» прозы, что ли. И вот, скажем, Юрий Казаков, он ведь тоже, казалось бы, ничего политически резкого не писал, никаких политических выпадов в его рассказах не было. Но даже просто его прекрасный русский язык уже был аномалией, вызовом. Потому его и долбили, его талант, его творения, его замыслы вызывали у чиновников от литературы какую-то необъяснимую, неконтролируемую злость…

– Вы недавно вспоминали Дидро, который считал, что главное качество талантливой картины – неисчерпаемость ее замысла, так как произведение искусства постоянно должно давать повод для воображения…

– Он говорил о массовом признании. А вот Тургенев, кажется, говорил, что нет неизвестных мастеров. Мастера всегда знают! В том смысле, что он обязательно известен узкому кругу. И Казаков узкому кругу известен.

Я помню, когда только-только готовился к печати «Один день Ивана Денисовича», Солженицын, будучи еще неизвестным, уже был известен. Узкому кругу. Я, например, ждал это его сочинение с трепетом, с подготовленностью какой-то, что ли. И читал уже как великое сочинение. Рекламы не было никакой, вещь шла трудно, но тем не менее людей, к ней подготовленных, было немало. Подготовленных к тому, что появился очень талантливый писатель. Как это происходит? Одному Богу известно. Такая странная, необъяснимая, никому не понятная реклама.

Или тот же Юрий Казаков. Я ему никогда не подражал – да ему и подражать невозможно! Но он меня натолкнул… на что-то. Как, видимо, его на что-то натолкнул Бунин. Казаков своим письмом заставил меня задуматься: можно, видимо, и так писать! Это сейчас я, что называется, по брюхо увяз в литературе, а ведь начинал без корней. У меня не было ни литературного детства, ни литературной юности. Я все узнавал случайно и того же Бунина прочитал уже после того, как написал немало рассказов. Ну, не было у нас Бунина! Не было массы других писателей! Я знал только классиков и тех, кого классиками провозгласили и преподавали их в советской школе. Так бы и осталось, если бы не встреча с мастерами. А Казакова я считаю мастером. И когда мне говорят: период застоя… Господи! Сколько было прекрасных, гениальных писателей, которые оставались самими собой в любых ситуациях. Ни сталинизм, ни застой им не были помехой. Паустовский, Платонов, Булгаков… И все находили друг друга по «закодированности».

– На них, может, и не повлияло, а вот на их судьбы…

– Это само собой. Я имею в виду, как на художников. И Виктор Некрасов, и Искандер, и Шукшин, и Распутин…

– А разве нынешняя политизация на них влияния не оказала? На того же Распутина?

– Как на художника, думаю, нет. Для меня вообще есть один критерий – литературное произведение. Политические высказывания того или иного писателя могут раздражать, могу с ними спорить, но чтобы я не подал руки человеку, который, будучи мастером своего дела, мыслит не по-моему… Абсурд! Я к нему отношусь с огромным уважением. У каждого своя Россия, и каждый думает о ней по-своему. В сочинениях это тоже отражается. Или не отражается. Очень люблю Евгения Носова, великолепный художник. А о нем сейчас молчат, потому что политикой не увлекается, ни в какие литературно-политические свары и драчки не лезет.

– Удивительно наблюдать, как в писательской среде на первый план выходят политические амбиции. А литературные критики, дабы избежать разборок, литературно-политических распрей, занялись в основном писателями-эмигрантами. Благо поле деятельности открылось широкое.

– Это очень хорошая постановка вопроса, должен признаться, что об этом думаю, но ответа у меня пока нет. Если бы ответ был, я бы его обязательно обнародовал. Типа: давайте, братцы, дружить. Но и позиция «чтобы объединиться, надо размежеваться», на мой взгляд, для писателя – не позиция. Здесь в очередной раз проявились тираны. Мы ведь с Вами с того и начали разговор: художник – по-своему тиран. Кстати, и Гитлер, и Сталин – это неудавшийся рисовальщик и неудавшийся стихотворец. Так что, как видите, давать художникам в руки реальную власть нельзя, они должны ее завоевывать своими сочинениями.

– То есть извечная тема «гений и злодейство».

– Да, так. Будь моя воля, ни одного бы не выбрал во властные структуры, более того, запретил бы их избирать. Позиция художника – в его творениях.

– А как быть с обвинениями: «раньше ты писал и утверждал одно, теперь – прямо противоположное»?

– А я это очень хорошо понимаю. Когда человек, проживший какую-то часть своей жизни обманутым, вдруг осознает, что был обманут. И мне эти сомнения близки. Мы жили в королевстве кривых зеркал и считали, что зеркала правильные.

– Думаю, это касается именно той темы, о которой мы говорили – грех и покаяние.

– Нет, не грех и покаяние. Я говорил вот о чем: эти грех и наказание извечно существовали. Смотрю на экран телевизора. Там молоденькая девушка рассказывает о том, что все испытала: и наркотики, и алкоголь… а теперь, мол, все это ненавидит. Собеседники начинают обсуждать, мол, такая вот социальная беда! И вот она пришла к самонаказанию. А я думаю, Господи, ведь все это исстари так и было, человеку грешить хотелось. А грех наказуем всегда. Так было с библейских времен, так будет и далее, возмездие обязательно наступает, а тайное становится явным. Это не бытийного плана событие, а именно что – душевного.

– Получается, 70 лет грешили одни, а расплачиваться тому поколению, что приходит им на смену, и именно на них падет неотвратимость расплаты.

– Получается так. Человечество – это единый организм. То есть грешили отцы – расплачиваются дети. И сами – грешат…

– Словом, лучше книги, чем Библия, человечеству и не придумать…

– Если уж мыслить категориями поколений, то на вопрос, а во все ли времена были настоящие писатели, ответ окажется: были. Именно их сочинения и остались. Среди них мало счастливых по жизни людей. А самое большое несчастье любого писателя – не увидеть напечатанным то, что им написано. Это наказание страшное. А вот сам по себе процесс написания – великое счастье. Поэтому нельзя говорить: обижен судьбой. Талантливый писатель судьбой уже не обижен, у него была возможность купить бумагу, чернила…

– …и печататься за рубежом. Тот же Венедикт Ерофеев, который так и умер, не опубликовав ни одной книги в стране, в которой родился и жил (я не считаю два альманаха «Весть» и «Зеркало», где его вещи были напечатаны в последний год его жизни). И от того, что время переменилось, его судьба перемениться не успела. За чьи грехи расплатился он? За грехи соцреализма?

– Соцреализм здесь ни при чем. Может быть, я выскажу мысль ретроградную, но у меня всегда было ощущение, что существуют, как я называю их для себя, «литература амнистирующая» и «литература наказующая», или «проповедническая».

– И кто же выдает индульгенции?

– Скажем, тот же Ерофеев, насколько я знаком с его «Петушками». Или Есенин прощает все грехи: мол, ничего, друг, не грусти… я такой же, как ты. Литература, которая прощает, популярна всегда, народу очень хочется, чтобы его прощали. Казалось бы, и Шукшин такой же. Но смотрите, что говорит Шукшин: братцы, что же мы делаем-то?

– А пример «проповеднической»?

– Тот же Пушкин. Он амнистий не выдает, своими творениями заставляет человека становиться лучше.

– Решительно не соглашусь. Всегда считала, что литературу, я имею в виду настоящую литературу, употреблять в роли священнослужителя, дающего или не дающего отпущение грехов, невозможно. Наоборот, работа литературы – задавать вопросы больные, прямые, кривые, косые, вечные, суетные, ответы на которые и ей самой не всегда удается найти.

– Ирина, я и сам люблю Есенина и Высоцкого, который тоже, можно сказать, отпускает грехи. Дело в другом. В том, что такое ощущение литературы, о котором я Вам сказал, есть у меня. И никуда от этого ощущения мне не уйти. Я, кстати, не сторонник ни той, ни другой.

– А для Вас важно…

– Для меня важнее всего просто понять русский характер.

– Он меняется?

– Он не то чтобы меняется. Его, грубо говоря, приходится отыскивать. Я даже уже не пытаюсь проследить русский характер в развитии. Дай Бог, просто найти и еще раз найти, и еще… И написать. Удачно, неудачно – другой вопрос. А он – просто исчезает.

В одном из своих последних сочинений я написал: «А есть ли еще русский народ?» В какой-то момент у меня появилось такое ощущение, что осталась только русская земля, а народ весь разбросан, затоптан, разъединен духовно и распределен по каким-то ведомствам, управлениям, профессиональным объединениям.

– Уверена, есть и другая тема, которая мучает.

– Конечно, есть. Я не считаю возвращение к одной и той же теме просто ее повторением. Наоборот, это более глубокое рассмотрение, исследование, поиск. И Вы правы, мне не дает покоя уже давно одна тема. После окончания Строгановского училища меня распределили на работу в город Ангарск, лепщиком. Шел 1951 год, Ангарск только-только строился, и, как тогда водилось, строили его заключенные. Там была огромная зона.

Мне было тогда 19 лет, и был я, что называется, круглым дураком и как порядочный романтически настроенный юноша отправился в путь. Я как-то с Юрием Домбровским об этом периоде моей жизни разговорился. «А! – сказал он, – значит, ты – вольняшка!»

Первое время я ничего не понимал. Даже то, что мой непосредственный начальник, который выписывал мне наряды, был, как и многие другие вокруг меня, политзаключенным, узнал случайно. Работал в лепной мастерской, куда меня определили.

– И что же Вы там лепили?

– Я успел сделать лепнину на фронтоне техникума жидкого топлива. В стиле ампир. Еще там был Дворец культуры. Мой однокурсник Коля Цветков (он приехал раньше меня) украсил его лепниной в стиле ампир. Собственно, до Цветкова Коли там о технике лепки, тем более об ампире, даже не подозревали. И только благодаря ему этот стиль в Ангарске восторжествовал. Это уже потом Коля от увиденных ужасов сойдет с ума и отправится в сумасшедший дом. Я же исхитрюсь отказаться от должности десятника, на которую меня прочили, и через три месяца поступлю на истфак Иркутского университета. К тому времени я тоже уже был на грани сумасшествия и понимал, что долго не выдержу. С большими трудностями, но уехал из Ангарска. Знали бы Вы, Ирина, как мне хотелось уйти оттуда, уйти, уйти, исчезнуть. А куда? А как?

И вот это состояние, которое до сих пор со мной, хочется написать. И странно об этом писать. К тому же, характер у меня такой. Приехал я как-то в Петрозаводск, мне говорят: «Обязательно нужно увидеть Кижи». Один сказал, другой, третий… Я пошел на пристань, встал в очередь за билетом, а сзади спрашивают: «Вы в Кижи?» Я повернулся и ушел.

Так и в этом случае. Думаю: буду уж третичным. И еще: как, какими мазками об этом обо всем написать?!

– Сейчас, вспоминая те годы, Вам кажется, что настоящая жизнь прошла мимо, что жили в каком-то своем, придуманном мире?

– Я просто был обманутым. Покойный Казаков говорил, что, уже зная обо всем и все понимая, хотел написать рассказ о том, как он любил Сталина, как мечтал отдать за него жизнь… Но… не написал.

И знаете еще что? Как ни удивительно, но самым большим радикалом в политике, как правило, становится человек обманутый. Возьмите Ельцина. Он жил по законам компартии, партийной дисциплины, партийной идеи. И вдруг понял, что все то время жил по законам обмана. Потому из него и вышел самый круторадикальный деятель, он вырвался на арену политической борьбы с ревом.

Однажды на Калужской площади я увидел, и очень близко, Сталина. Мы шли с девушкой в парк Горького. А тогда через площадь ходили напрямик, не было никаких подземных переходов. Идем мы, веселые, разговариваем, не замечая, что на тротуаре скопился народ и милиция на мостовую не пускает. Мы каким-то образом ухитрились сойти с тротуара, к нам кинулся милиционер и запихнул нас обратно. Тут появился черный ЗИС, и оттого что милиционер, перебегая дорогу, помешал машине, она притормозила. Из-за зеленой занавесочки качнулось вперед недовольное лицо Сталина. Кругом закричали: «Сталин, Сталин!» И мы тоже закричали: «Сталин, Сталин!» А меня поразило его лицо. Под огромной фуражкой генералиссимуса маленькое, сморщенное личико с обвисшими усами и толстой, видимо, от рябинок, кожей. Он мне показался очень некрасивым.

Но я быстро стер в сознании эту некрасивость. Все равно он был для меня самым прекрасным. И осталось: проехал совершенно прекрасный Сталин.

Алла Покровская. Игра без игры

Это было в 2001 году. В ту нашу первую встречу едва я упомянула, что хочу поговорить о знаменитой столичной театральной династии, Алла Борисовна меня прервала: «Какая театральная династия, о чем Вы говорите? Родители мои, папа – оперный режиссер, мама – режиссер детского театра, давно разошлись, мы с Олегом Николаевичем Ефремовым тоже в конце концов развелись…

Когда мы только поженились, Олегу очень нравилось, что в театре образовались молодые семейные пары: Табаков – Крылова, Ефремов – Покровская, Евстигнеев – Волчек и еще, и еще. Он считал, что это сплачивает, что такая семейственность нужна, и в «Современнике» ее развивал – недолго. А в одном из последних интервью сказал, что, уходя во МХАТ главным режиссером, не позвал меня с собой, ибо полагал: будут думать, что я пытаюсь влиять…»

Своим именем Алла Покровская была недовольна всегда. Несмотря на то, что назвали ее в честь знаменитой Аллы Константиновны Тарасовой. В то время родители Аллы – Борис Александрович Покровский и Анна Алексеевна Некрасова, студенты режиссерского факультета ГИТИСа, были чрезвычайно увлечены Станиславским, Тарасовой и МХАТом. Однако следует отдать им должное, ничуть не задумывались о том, чтобы маленькая тезка великолепной актрисы повторила ее еще и в профессии. А впоследствии этому даже активно воспротивились.

Окончив институт, они получили распределение в театры Нижнего Новгорода: Борис Александрович – в оперный театр, Анна Алексеевна – в детский. Здесь, в Нижнем, жили родители Анны, вернее, ее отец, Алексей Дмитриевич Некрасов, профессор биологии, чей переход из Московского университета в провинциальный был прямым следствием несогласия с теориями академика Лысенко. Жену его, маму Анны, Лидию Ивановну, к тому времени уже арестовали и заключили в ГУЛАГ как предателя Родины. Предательство заключалось в том, что, будучи первоклассной переводчицей, она назвала точную сумму своей зарплаты некоему иностранцу, с которым работала. Вместо того чтобы свято хранить сию важную государственную тайну.

Лидия Ивановна Некрасова, дочь знаменитого просветителя Ивана Яковлевича Яковлева, создавшего чувашскую письменность и организовавшего в Чувашии школы, умерла в ГУЛАГе. От голода. Началась война, и заключенных в женском лагере просто перестали кормить. После реабилитации семье выдали справку, что смерть Лидии Ивановны наступила в результате острой сердечной недостаточности. Ее внучке, Алле Борисовне Покровской, народной артистке и профессору, удалось ознакомиться со следственным делом своей бабушки в КГБ. Удалось потому, что Лидия Некрасова проходила по этому делу одна. Если бы не данное обстоятельство, считала Покровская, вряд ли бы она узнала о том, какую важную государственную тайну не сумела сохранить ее бабушка.

Так вот. В Нижнем Новгороде была трехкомнатная квартира. Одну комнату профессор отдал дочери с зятем, другую делил с шестилетней внучкой, которой упорно, вечер за вечером, читал «Илиаду» или «Мертвые души». А в третьей комнате нашел приют великий ученый-генетик Сергей Сергеевич Четвериков, выгнанный отовсюду вейсманист-морганист. В этой третьей комнате стояли шкафы с бабочками – огромнейшая, собранная им коллекция. Такие вот у Аллочки Покровской были в ту пору развлечения: с одной стороны – Гомер и Гоголь, с другой – насаженные на иголки бабочки.

В 1944 году, когда у Покровских родился младший сын, Бориса Александровича перевели в Москву, в Большой театр. Семья поселилась в коммунальной квартире недалеко от Пречистенки. Молодые режиссеры работали до изнеможения, а воспитание детей оставили бесконечным нянькам. Вот ведь интересное явление: няни в коммунальных квартирах. Сейчас и в отдельную-то квартиру не всегда сыщется охочая до работы нянька, а тут – коммунальная. И ничего – шли.

Беседуя с Аллой Покровской, я невольно отмечала, что рассказчик она почти такой же хороший, как и ее отец. Но только почти. Борис Александрович в этом деле был неистощим и недостижим, особенно если дело касалось его возлюбленной Оперы. Об этом знали все стремящиеся его интервьюировать журналисты.

– Мои родители, – улыбается Алла Борисовна, – всегда были трудоголиками. Очевидно, тоталитарный режим особенно благоприятствует возможности погружаться в работу с утра до ночи. Но даже сейчас, когда маме 87 лет, а папе 88, самое большое для них несчастье – это то, что не могут работать, как раньше, – до упора. Но до сих пор работают оба. Папа, после того как многие годы был главным режиссером Большого театра, теперь возглавляет созданный им Московский Камерный музыкальный театр. А мама по-прежнему режиссер в Молодежном театре, это бывший Центральный детский театр. Новых спектаклей она, правда, не ставит, но свои старые ведет непременно. А еще она профессор ГИТИСа. Надевает туфли на каблуках – она бывшая балетная, окончила Московское хореографическое училище вместе с Лепешинской, была даже чемпионкой Москвы по прыжкам в воду – и сама едет на метро в институт. В машине ездить не любит, пробки ее раздражают. Очень живая и энергичная, во время войны она постоянно ездила с фронтовыми актерскими бригадами, которые возглавляла, на передовую.

Надо сказать, что мама в молодости была очень красивая, статная, с прекрасной фигурой. И, конечно, на курсе, где они вместе с папой учились, на нее заглядывались. Из того курса в живых сейчас остались только мои родители, остальные умерли. Отец очень дружил с Товстоноговым, и эта дружба-спор продолжалась всю жизнь. У них была бездна совместных воспоминаний…

Решение поступать в театральное училище крайне удивило родителей Аллочки. Борис Александрович подвел ее к зеркалу:

«Посмотри на себя. Какие у тебя данные, чтобы быть артисткой? Ноги короткие, нос длинный» – это не то, то не так… И велел совершенно очаровательной и, как потом выяснилось, талантливой дочке поступать… в педагогический институт. Как-никак, а ее дед, Александр Александрович Покровский, был школьным учителем.

Однако прежде чем последовать родительскому наставлению, она все-таки пошла в Школу-студию МХАТ и возле самых дверей увидела двух немыслимой красоты юношей. Одним был Михаил Козаков. Она, конечно, ахнула и развернулась прямиком в педагогический. Но потом мама посоветовала ей все же записаться в кружок самодеятельности в Доме учителя. Кружком руководил молодой педагог Школы-студии МХАТ Владимир Богомолов. Студентку педагогического туда приняли легко. Удачно вышло: Богомолов не только ставил спектакли, но и усердно готовил своих кружковцев к поступлению в вуз. Кроме Покровской в самодеятельности участвовали Владимир Высоцкий и Александр Сабинин.

На следующий год картинка, открывшаяся студентке-абитуриентке Покровской за дверями Школы-студии МХАТ, была иная: в вестибюле она наткнулась на старушку-гардеробщицу Софью Ароновну, перед которой на руках прохаживался смешной мальчик Олег Табаков и при этом что-то очень смешное рассказывал. Пугаться было некого, и она поступила.

– Я не знала, как об этом сказать папе, – вспоминает Покровская. – Ему, главному режиссеру Большого театра, приходило много писем от девушек, мечтающих стать певицами. Я иногда их читала. Почти все письма были одинакового содержания: «В первых строках спешу сообщить, что я живу в деревне такой-то. И у меня голос. Я хочу быть певицей Большого театра, а родители не хотят этого. Подскажите, что мне делать и куда явиться, когда я приеду в воскресенье, чтобы поступить артисткой в Большой театр?»

Я написала отцу такое же послание: «Спешу сообщить, что я учусь в Москве… Хочу быть актрисой, но родители против… Подскажите, что мне делать?» И подписалась: «Ваша дочь». Послала по почте и в ужасе ждала расправы. Получив письмо, папа зашел в кабинет и закрыл дверь. Скоро оттуда раздалось хмыканье, потом крик: «Аня!» Они с мамой долго шушукались, хохотали, но смилостивились, хотя и не преминули заметить: «Вообще-то, лучше б не позорила фамилию…»

Окончив учебу, Алла Покровская сразу вошла в мир молодого «Современника» и переиграла в нем множество ролей – от незначительных и бессловесных до главных, таких как Маша в «Эшелоне» или Шура в «Восточной трибуне», в «Виндзорских насмешницах», «Аккомпаниаторе», «Крутом маршруте»… Но когда ей стало чуть за тридцать, когда она думала, что как раз теперь-то и начнутся ее самые главные роли, Ефремов сказал: «Иди в институт – преподавать!»

Так посчитал Олег Николаевич, и она, всегда предельно самокритично к себе относящаяся, послушалась и стала преподавателем кафедры актерского мастерства Школы-студии МХАТ. Так что Борис Александрович Покровский оказался дальновидным: дочь стала театральным, но педагогом. Однако играть в театре, конечно же, продолжила. Правда, ролей с каждым годом становилось все меньше и меньше.

– Алла Борисовна, я видела Вас во «Вкусе черешни» с Олегом Табаковым. У Вас был большой успех, на Вас ходили.

– Это ходили на Табакова. Знаете, я любила, когда родители смотрели мои работы. Потому что их замечания были самые дельные. В основном у папы. И он очень четко формулировал, что выходит, что нет. Когда посмотрел «Вкус черешни», сказал: «А что ты там делаешь?» Я: «Как что? Пою». – «Ну, поешь – это можно и не слушать. А почему ты какая-то зажатая? Все делает Табаков, а тебя вроде бы и нет. Ты ему только реплики подаешь». И я поняла, что из-за моего зажима, из-за моего стеснения, Олег Павлович, у которого актерское дарование – природное, сразу невольно начинает работать с залом, а меня куда-то «заталкивает». И вот я стала вылезать сама. То мизансцену чуть изменю, то придумаю какие-то новые «ходы» к своему партнеру. Табаков заинтересовался, отвернулся от зала и занялся мной.

Однажды мы поехали играть «Вкус черешни» в Загорск. А там на двери клуба висит афиша: «В главных ролях – Олег Табаков и др.» Табаков закатил скандал.

– После развода взаимоотношения с Олегом Николаевичем Ефремовым у вас остались хорошие?

– Да, хорошие. Я ведь преподавала у него на курсе, и он считал, что у меня особое к этому дарование, что из студентов я делаю очень живых актеров. Смотрел все экзамены. А когда набрал курс, где были Александр Феклистов, Роман Козак и Дмитрий Брусникин, то мне особенно легко с ними работалось. На этом курсе мы преподавали вместе с Андреем Мягковым. Но я считаю, что Ефремов и сам природно был потрясающим педагогом, он так мгновенно выхватывал индивидуальность и так понимал, что со всем этим делать…

Неслучайно, что многие из первого поколения актеров «Современника» оказались столь знамениты – они были его учениками. Ефремова нет уже полгода, и у меня ощущение, что некому довериться, некому сказать: «Посмотри, пожалуйста». Для меня он был как последняя инстанция…

– А как складывалась потом Ваша личная жизнь?

– По-разному складывалась. Но все романы, которые у меня все-таки были, к актерской среде не имели отношения и не складывались никак в семью. Потому что Олег Николаевич слишком уж мощный был человек, слишком много занимал места у меня в мозгу… Не скажу, что в сердце, но в мозгу – точно. Слишком сильно было его влияние, чтобы я могла еще на кого-то опереться.

– Ваш сын Михаил тяжело пережил смерть отца?

– Он не пережил. Еще не пережил. Но недавно у них с женой, тоже актрисой, Ксенией Качалиной (супруги прожили вместе четыре года. – И.Т.), родилась дочка. Наша с Олегом Николаевичем внучка. И вот дочка Мишу с горем несколько смирила. Смешно, но они назвали ее Анна-Мария! Я-то все считала: шутят. Но нет, так и записали: Анна-Мария. Анна – потому что это имя обеих прабабушек: моей мамы и мамы Олега Николаевича. А у Ксении с двух сторон – Марии. И вот шутка шуткой, а у нас появилась Анна-Мария. Ну просто мексиканский сериал какой-то. Представьте себе, перезваниваемся: «Как там Анна-Мария, взяла ли грудь? Да как спала?..» Сын заявляет: «Дома будем ее звать Машенькой, а если плохо себя поведет, будем говорить: «Анна». Видите: театр на дому.

Мне только жалко, что в настоящем театре Миша сейчас мало играет. Александр Митта пригласил его в свой новый многосерийный телефильм «Граница». Галина Борисовна Волчек рассчитывает на то, что он поставит «Голого короля». Леонид Филатов уже закончил пьесу. И Галина Борисовна, и Миша очень довольны…

– А Вы сами какую хотели бы получить роль? Ну, скажем, в том же «Современнике»?

– Я хотела бы, конечно. Но ее нет. Не потому, что мне ее не дают. Просто так складывается репертуар театра. И вообще: актрисам моего возраста довольно трудно найти что-то подходящее, а я все ищу и ищу.

– Вам нравится играть на сцене с молодыми актерами?

– Мне в «Табакерке» понравилось играть. Как странно, в «Современнике» я не хотела бы получить какой-нибудь паршивенький эпизод, а в «Табакерке», среди молодых, сыграю даже самую маленькую роль. Любую, какую бы ни дали. И мне не будет неловко. Давно мечтаю сыграть со своими учениками, и даже мои американские студенты (я преподаю не только в Школе-студии МХАТ, но и в Летней школе Станиславского в Америке) бесконечно приносят мне пьесы и советуют роли из американских и английских репертуаров. Одну такую очень любопытную пьесу с подходящей ролью я, кажется, нашла.

– Считается, что Вы придерживаетесь принципа: игра без игры.

– Я не обладаю тем талантом, чтобы «игра была с игрой». Я играю роли и простые, и характерные и хочу довести «игру» до того, чтобы ее не было видно. Насколько позволяют талант и моя природа, которую все-таки как режиссер и как учитель сделал Ефремов. Это и есть то, что я умею, чего не стыжусь. Но отчаянно завидую Табакову или Гафту, которые могут быть как угодно разнообразны, которые могут как угодно выдрючиваться, а все – талантливо и убедительно. Потому что ничего на сцене не боятся. А я боюсь…

Грант Матевосян. «Не пленяйся бранной славой»

К аждый раз, прилетая в Ереван в командировку или просто погостить у родных, я, испытывая (всегда) сложные чувства, приходила в этот дом. Еще в лифте твердо решала: «Посижу! Два! Часа! И уйду. Скоро улетать, и дел – прорва». Поднимала неуверенно руку к звонку, понимала: никуда я через два часа не уйду, и решительно нажимала на кнопку. А потом в «своем кресле» напротив окна прихлебывала чай с чабрецом, который то и дело подливала в «мою» большую чашку жена Гранта Вержине, смотрела, как ходит по комнате худой, немного сутулый, немного нервный и о-о-очень сложный человек с большими темными глазами и слушала, слушала, и записывала все это на диктофонную пленку…

Сплетать и расплетать монологи-диалоги начну потом и постепенно, но даже много-много лет спустя скажу откровенно: так и не расплела их полностью. Но работаю над этим.

Однажды, шел 1989 год, Грант после посиделок пошел провожать меня и на оживленной даже в поздний час улице Абовяна посадил в такси. Пока я располагалась на сиденье, таксист внимательно разглядывал моего спутника (видимо, что-то необычное увидел в его облике). Когда отъехали, тревожно спросил: «Кто это?» Я ответила: «Лучший армянский писатель Грант Матевосян». «Да, я слышал это имя, – задумчиво сказал шофер. – Вот только читать не читал. Ребята говорят, о деревне пишет… Трудный, говорят, писатель…»

А я тут же вспомнила диалог из книги Юрия Карабчиевского «Тоска по Армении», читанной прямо накануне нынешней поездки в Армению.

«Однажды мне позвонила приятельница из Киева и, минуя вопрос о здоровье детей, с ходу сказала так:

– Я должна тебе сообщить, что в нашей стране, в наше время живет великий писатель, и ты наверняка о нем даже не знаешь.

– Знаю, – ответил я, почти не задумываясь, и назвал ей имя.

Она разочарованно подтвердила. И хотя я тоже узнал недавно, а прочел и вовсе месяца два назад, но добавил с важностью: – Как же, как же не знать! – и повторил окончательно и с удовольствием: – Знаю – Грант Матевосян!»

– Грант, я обратила внимание, что в Ваших произведениях нет никаких прямых упоминаний пережитой армянским народом трагедии. Трагедии, давшей ему психологию народа-беженца, вызвавшей нескончаемый поток пульсирующей миграции. И все же эта тема подспудно звучит в каждой из Ваших книг…

– Этот нескончаемый «железный» поток в жизни нашего народа был, и в годы геноцида происходил достаточно широко, и нынче имеет место быть. Армения, то есть я и ты, и все или почти все знакомые тебе и мне армяне – нас всех принесло этими караванами. Вся армянская диаспора, от Австралии до Америки – спасенные этими караванами. Народ выбирал себе предводителя, зачастую какого-нибудь сельского священника, а то и кого-нибудь из своих же, «Веди», – говорил, и сам ручейком тек следом к спасительным берегам – к тавризскому ханству, к сирийской пустыне, к морю, где обязательно должен был стоять на якоре какой-нибудь военный корабль какой-нибудь законопослушной добропорядочной страны, к русской империи, в магометанство «всем народом». Так было написано в святой книге, и так оно и происходило, и происходит. Среди этого народа каждый и все могли быть ворами, могли явить несправедливость – в дороге, в долгих скитаниях не поровну, скажем, могли поделить хлеб между своим ребенком и ребенком брата, могли тайком и в открытую блудить, тайно родить и тайно схоронить – у них, у предводителей этого права не было, они были призваны олицетворять то светлое и жизнестойкое, которое живо в последнем грешнике и отверженном.

– И Вы говорите сейчас о полководце…

– Да, об Андранике. Сказанное об Андранике – просто-напросто историческая реальность, имевшая место. Все более и более разрастаясь, хотя многих удержал тиф, хотя армянские селения на пути давали некоторым убежище, народ вышел из туманяновского Дсеха и потек через Дилижанское ущелье, через севанские горы к Нахичевани и Тавризу, понадеявшись, что прорвется через Турцию и выйдет к средиземноморскому побережью, где все еще держится большое скопление армян. Трудной слякотной весной 1918 года все тропинки из всех сел и из всех хлевов приводили всех сирот и всех вдов к Андранику, а он и сам уже не знал, где выход из положения, однако же не мог бросить и предать свой народ – на белом скакуне он предстал перед людьми как воплощение надежды и победы, а сам на одного только Бога и надеялся.

Я рассказываю это тебе вовсе не для того, чтобы похваляться перед миром «повадкой отцов». Я этих беженцев, эти караваны и этих предводителей вспомнил исключительно по той причине, что эти беженцы – также и сегодняшнее явление, наше, тутошнее и, боюсь, что в еще большей степени – завтрашнее.

– А помните, Грант, Ваши же слова: «Прошли времена, когда человеку было привольно и легко на своей малой родине, а на чужбине одиноко и тоскливо»?

– А я, давай, напомню тебе, что родину сегодня покидает тот самый народ, который сразу же после Второй мировой войны вошел в гигантский 500-тысячный список репатриантов, двинувшихся в Армению, хочу сказать, что, направляясь в Армению, они ехали на родину… но прибыла к нам лишь ничтожно малая часть: у нас здесь не было места и не было средств. И полумиллионная эта масса, изгнанная из так называемой турецкой Западной Армении, прежде осела и воскресла в 1915 – 1922 годах в странах Ближнего Востока, но эти страны, несмотря на истинно братское отношение арабского и персидского народов, не стали им родиной. От нас уходят вот эти самые люди и их потомки. Нет, на далеких берегах они не лучше нашего живут. И все-таки они уезжают. Можно попросить, мол, уезжая, лишаете нас себя, можно осмеять, можно помешать, можно прельстить степенями и должностями, все равно они отдаляются, даже не уезжая, – родина как таковая для них не состоялась.

– Что ж, в Афинах или Лос-Анджелесе они будут чувствовать себя хозяевами и сделают эти страны своей родиной…

– Никогда. Самый незначительный социально-политический переворот, один лишь косой взгляд местных жителей, и они со всех ног кинутся к своим всегда готовым в дорогу чемоданам.

– Но сегодняшние большие народы произошли из малых народов, эти местные – всего лишь вчерашние пришельцы, так что сегодняшние пришельцы в более или менее мирной стране назавтра станут коренными жителями.

– Может быть, и так. И все же – не совсем так. Но даже если это так, я скажу, что это довольно неопределенное будущее таким образом пытается влиять на вполне определенную культуру вполне определенных людей. Называй это мирным нападением или агрессией, все равно. Перед человечеством сейчас неподъемной тяжестью встали проблемы, которые, возможно, очень дорого будут стоить Планете, они накопились в результате маленьких осечек вчерашних людей, выросли из крошечных несправедливостей и незначительных их ошибок. Если бы мы наши сегодняшние проблемы решали по совести – перед завтрашним поколением встали бы только ошибки дедов. Мы бы избавили их хотя бы от наших ошибок. Помнишь, у Рэя Брэдбери есть славный такой рассказ «И грянул гром», где охотник по неосторожности раздавил бабочку в прошлом, а в настоящем, на выборах президента, победил представитель реакционной бешеной партии.

Сегодня тоже что-то растаптывается, и мне стыдно, моя суть – моя душа, мое тело армянского писателя – несказанно болит. Позорно быть сыном того дома, откуда вынужденно бегут твои братья, которые столетиями слагали песни тоски и возвращения и чей путь столетиями – через самые разные страны – вел к дому. Хочется крикнуть: «На помощь!» Но я не верю в чью-либо спасительную помощь и молчу, и даже начинаю предполагать, что судьбой, пожалуй, именно так и запланировано-задумано, чтобы из своей удушливой саднящей оболочки мое «национальное» тело стремилось к анациональной безболезненной свободе…

Когда Грант прилетал в Москву по делам, как правило, литературным, мы с ним гуляли по центру, он его неплохо знал и любил: шли по набережным, по Бульварному кольцу и разговаривали – на этакой смеси армянского с русским (по-русски Грант говорил плохо, и я, признаюсь, знала армянский… не виртуозно). Идем однажды мимо Литературного института, он останавливается, зависает…

– Хочешь, – спрашивает, – расскажу, как много лет назад мы с писателем Зорайром Халафяном приехали в Москву поступать в Литературный институт, на Высшие сценарные курсы?

– Хочу, – соглашаюсь, – давайте, рассказывайте.

– Русский язык я в то время знал очень плохо. На экзамены мы опоздали, приехали прямо из аэропорта, голодные, замерзшие, города не знаем, где будем ночевать – не ясно. Но экзаменатор, добрая женщина, привела нас в пустую аудиторию, посадила порознь, чтобы не списывали друг у друга, дала три темы. Помню из них только две: «Месть» и «Неожиданная встреча». Ну, что такое неожиданная встреча, я понял – «Толстый и тонкий». А вот слово «месть» очень понравилось.

– Зорик, – спрашиваю, – что такое месть?

Он объяснил. У меня на эту тему недавно был написан рассказ. Я устроился поудобнее и стал его переписывать. Красиво так пишу, без помарок, каждую буковку вывожу. А Зорайр то что-то лихорадочно строчит, то тихонько переговаривается с преподавателем. Чтобы я не слышал. Стесняется своих несовершенных знаний русского языка. А я что, я и вовсе мало что понимаю.

Преподавательница наша совсем уж было почувствовала себя учителем в школе, ходит между рядов, скрестив руки, наблюдает, чтобы мы не переговаривались. Подошла ко мне, заглянула через плечо и удивилась:

– Что Вы делаете?

– Пишу рассказ, – говорю. И так мне уже хорошо, не холодно совсем, преподавательница молодая, симпатичная…

– На каком языке пишете?

– Какой-какой, свой, армянски. Какой тема, понял, а писать русски не могу.

– Ну, ладно, – махнула она рукой, – пишите, переведем к а к – н и б у д ь…

Смотрю, Зорик насмешливо так бровь приподнял, мол, вот деревенщина… И строчит резво так, уже полстраницы написал. Но вскоре я заметил, что товарищ мой заерзал. Оглянулся на меня и жалуется:

– Полстраницы написал, а дальше не идет, что делать?

Я обрадовался и кричу преподавателю:

– Видили, и он русски рассказы писат не можит.

– Ладно, – согласилась она, – пишите оба на армянском. На сценарном отделении есть ребята из Армении, попросим их перевести.

Написал мой друг пару строк на армянском и за голову схватился:

– Не идет никак, что за чертовщина? Теперь уже все перепуталось! Не могу с русского на армянский перейти.

Наш экзаменатор оглядела нас с непередаваемым выражением глаз и говорит:

– Идите, устраивайтесь в общежитие… Соберетесь с мыслями, напишете…

На следующий день мы с мужем, нашим десятилетним сыном Суреном и дорогим гостем, писателем Грантом Матевосяном, отправились на дачу к друзьям в Подмосковье. На шашлыки. Сын Сурен к тому времени успел меня порадовать нацарапанными собственноручно несколькими повестями и рассказами. Один из рассказов назывался «Собака», был коротким, философски осмысленным и очень мне, сумасшедшей мамаше, нравился. И, конечно, я подсунула его Гранту…

Грант долго мялся, мялся, а потом, буравя взглядом нашего отпрыска, отрубил: «Знаешь, Ирина, он у тебя такой безупречный, что… из него ничего не получится!..»

Я много лет потом разгадывала ребус Грантовых слов, сказанных им на этот раз почему-то по-русски. Пришло время, и все те слова сами расставились по смыслу. Грант был абсолютно прав. Из нашего сына, которого он тогда обозвал «безупречным», получился… основатель нескольких успешных интернет-компаний. Просто, оказалось, интересы его лежали, как бы точнее выразиться, совсем в другой, не литературной плоскости, а русский язык армянского писателя, который пытался меня вразумить, был, скажем так… не совсем безупречным.

Помню, я тогда на волне разговора спросила:

– Грант, а как Вы стали писателем? С чего все начиналось?

– Было бы точнее сказать так: «Я изначально был им». Мне всегда нравились буквы, нравилось, как блестят под керосиновой лампой фиолетовые самодельные чернила, нравились деревянные ручки, которые мы мастерили с ребятами. Это была любовь. И я склонен думать, что не существует абсолютно глухих к красоте, к искусству людей. Просто люди, которые кажутся нам «глухими», иначе воспринимают эту красоту. Вот ты замечала, что редкий человек в разговоре не старается прибегнуть к образности, блеснуть словцом? И я – один из них, из тех людей, которые стремятся к красоте. Не скажу, что я один был такой в классе. Всем хотелось красоты. Необязательно для этого становиться художником. Можно обрести красоту в материнстве, в том чувстве, которое ты вкладываешь в свое дитя, в свои надежды, с ним связанные…

– В мой огород камешек?

– Да Бог с тобой! Заметь, каждый человек мечтает увидеть своего ребенка художником, артистом, писателем, словом, непременно творцом. Человек отвечает на красоту улыбкой, и эта улыбка – символ искусства. Улыбка – это виолончель и резец скульптора, это Лев Толстой и Арам Хачатурян, светлое чело Моцарта и озарения философской мысли Гегеля… Улыбка – это все формы проявления нашего бытия, нашей радости. И если какая-то из них до сих пор нами не обнаружена, ее обнаружат наши дети. В этом я вижу высокий смысл и цель человеческой жизни.

И я стремился выразить свою радость. Возможно, будь у меня в то время недоступный красный карандаш, лист белой бумаги, свое ликование я бы выразил красным карандашом на белой бумаге. Какой ребенок не рисует? Но шла война, у меня не было бумаги и карандашей, не было белых листов. Тогда мать пошла к нашей школьной учительнице, и та подарила ей лист серой оберточной бумаги. Чернила, ты уже знаешь, я делал сам. Перо царапало бумагу…

Чистый лист. Сколько времени я проводил наедине с ним. В моей голове роились такие сюжеты, такие характеры, связи… Только литературные памятники выдерживали с ними соперничество. Поэтому литература второго, скажем так, сорта, которой я в свое время тоже зачитывался, скоро перестала меня устраивать. Если бы я и не стал писателем, все равно был бы благодарен судьбе, что она даровала мне понимание великих умов, понимание даже того, что ими не сделано, понимание их «потолка».

У меня была чудесная учительница литературы, была бумага, было перо, и был Ованес Туманян – мой Пушкин, мой Толстой, мой Экзюпери… В его стихах, сказках, поэмах не было ни единого слова, незнакомого мне. Для меня не существовало проблемы его понимания. А еще были рассказы моей матери. Сейчас я фактически пишу то, что рассказывала мне она. И если удается ухватить ритм ее повествования, знаю, вещь получилась.

– Вы только к ней одной прислушивались? Или это – образно говоря?..

– Я был глух, слишком занят собой и потому запомнил мало чужих историй. Свои суждения о том или ином человеке выносил не из собственного понимания, а из того отношения, которое существовало к нему в нашей деревне. Жил человек в достатке – его недолюбливали, и эта нелюбовь передавалась мне. Только теперь, спустя много лет, вспоминая, я понимаю, насколько интереснее, полнокровнее, что ли, была личность, которую я видел глазами других. Сейчас я уже не так расточителен, истории, которые мне кажутся интересными, я так часто пересказываю сам себе, что в конце концов даже перестаю понимать, где мной прочувствованное и где рассказанное другими.

– Ну вот, некто берется за перо, принимает (почему-то) вдруг позу мыслителя, воображает себя причастным к литературе и…

– Начинает лукавить? Ты это имела в виду? Сама ведь понимаешь, печать искаженности ложится на написанный материал, и он уже безнадежно испорчен, навевает лишь тоску и скуку. Очень люблю исповеди без прилагательных, сухие беспристрастные рассказы, без оценок, без ярлыков.

Я знаю точную формулу литературы: если то, что написано, – обо мне, тогда это истинная литература. Если же я думаю, что это не обо мне, а о Грикоре, Ованесе, Анаит – литература не истинная. Лев Толстой пишет только обо мне. Я – Анна Каренина, хотя я не женщина, не принадлежу к светскому обществу.

Потому что роман этот – о моих чувствах и переживаниях. Какой мерой точности надо обладать, чтобы ты, читающий, ощутил себя женщиной, собакой Карай, Наташей Ростовой, Пьером Безуховым… Толстой как вездесущий бог существует в каждом из них – дышит, гневается, улыбается. Если литература истинна, она понятна человеку любой национальности. Нельзя, к примеру, говорить о непонятности китайской символики, которая понятна китайцу, но в силу своей специфичности не понятна европейцу. Символика одинакова для всех. Все мы – бедные, богатые, красивые, некрасивые, счастливые, несчастные – одинаковы в своей сути, очень похожи друг на друга. Вот почему Грант Матевосян становится, например, Хаджи-Муратом.

– Наверное, именно в том и заключается сила настоящего писателя, что мысли свои он доносит через образную систему, избегая голого философствования, но так, чтобы сам этот образ вызывал философские мысли у читателя.

– Тургенев говорил: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины…» Это великая истина: наверное, не столько кровь и нация определяют нашу принадлежность, сколько язык. Язык существует как объективная реальность.

Уильям Сароян писал на английском языке армян-эмигрантов, бежавших из Муша, Битлиса. Издателям казалось это варварством в отношении изысканного, рафинированного английского языка. Сей дикий, необузданный язык их отпугивал. Но Сароян был, как выходец из Муша, толстокож, и в конце концов издателям пришлось уступить, признать, что и на таком шершавом, грубом, по их мнению, языке можно создавать литературу, и неплохую литературу.

Все зависит от того, подчиняется ли писатель материалу или подчиняет материал себе. Истинно гениален тот писатель, который, видя, что объективный мир проявляет себя наперекор его желанию, не противится, дает материалу волю, и тогда Анна Каренина попадает под поезд.

– Грант, а сегодня какой сюжет Вы «пересказываете сами себе», и даете ли этому сюжету шанс вылиться в прозу?

– Он достался мне в наследство от Уильяма Сарояна. Не сам сюжет, конечно, а человек по имени Азат, поведавший историю своей матери, повстанки-фидаи Айастан и ее мужа Арпиара (армянское слово фидаи происходит от арабского фидаин, жертвующий. – И.Т.)

А дело было так. Осенью 1978 года Сароян приехал в Армению. До этого успел посетить Битлис, город на востоке Турции, откуда родом его родители. Побывал в отчем доме, и местный ашуг-курд сложил в его честь песню. Вышеупомянутый Азат был земляком родителей Сарояна по Битлису и потому рассчитывал на внимание и помощь писателя. В Ереване сопровождать великого американца выпало мне, и Сароян накануне своего возвращения в Америку передоверил честь выслушать историю Азата тоже мне.

– С Сарояном Вы были знакомы до этой встречи?

– Нет. А знаешь, что первым делом он задал мне практически тот же вопрос, что и ты в начале нашего разговора?

– Тоже желал понять, как Вы докатились до писательства?

– Вопрос Сарояна звучал так: «С каким намерением ты стал писать?»

Запас армянских слов у него оказался невелик, пожалуй, слов триста, но все сущее, вся жизнь с ее блеском и тлением находила свое самое верное воплощение в его речи. О своем же собственном истоке Сароян, чуть посмеиваясь над собой, молодым языческим богом тех дней, и дивясь мрачной своей серьезности, заметил: «Я, когда начинал, был уверен, что поверну ход жизни». И затем, не желая все же оказаться одиноким в этой тщетной попытке: «Очень уважаю усилие Толстого изменить мир. Вместо мира изменился Толстой. Люблю, когда писатель меняется».

– И подбросил Вам, как в топку, историю повстанцев-фидаи… Будете писать роман?

– Посмотрим. Многое в этой бесхитростной летописи жизни напутано, искажено, много субъективного. Но есть свой взгляд. Это, собственно, история многих армян, спасшихся от турецкой резни. А канва такая.

…Придержав в чужом селе лошадь за уздцы, а на лошади той сидел отец Айастан – девушка она была ладная и смуглая, а значит, по старинным понятиям красивая, – рослый, дерзкий, сильный юноша Арпиар преградил ему путь и спросил:

«Почему, когда здоровался со всеми, со мной отдельно не поздоровался?» Тот ответил: «Не дождешься ты от меня ни отдельного привета, ни моей дочери – не для повстанца я ее растил…» Тем не менее дочь он за повстанца выдал, и красавица Айо успела еще изведать счастливые дни, пока не предстал перед армянским народом 1915 год. Перед бунтарями и консерваторами, грегорианцами и католиками, перед старыми и малыми, богатыми и бедными, перед теми, кто кичился своей национальной принадлежностью и теми, кто понятия о своей нации не имел, – перед всеми.

Арпиар, по всей видимости, был фигурой значительной в повстанческом движении и представлял серьезную угрозу для турков. Поэтому вражеские лазутчики пробрались в село, где жила его семья, чтобы похитить, увести в качестве заложников молодую жену и детей, а самого Арпиара вынудить сдаться. В тот момент, когда турки ворвались в дом, Айастан пекла хлеб для повстанцев. В общем переполохе Левоник, младший сын Айо и Арпиара упал в горячий тонир, Айо свалилась в беспамятстве, а подруга, подсоблявшая ей, бросилась за подмогой… Лазутчики похитили старшего сына, Азата. Но и Азат погиб, упал с лошади по дороге – то ли случайно, то ли сбросили его намеренно…

Потом была резня, бегство в Восточную Армению. В этой мировой суматохе супруги потеряли друг друга. Айастан вступила в женский повстанческий отряд полководца Андраника, воевала, была ранена. И у меня перед глазами явственно стоит картина, как она с группой женщин подходит к русскому генералу Николаеву, армия которого помогала армянам Вана, а отступая забрала тех, кто мог уйти… Но что может сказать женщина, не знающая ни одного русского слова? Падает перед генералом на колени и голосит, и вместе с ней плачут навзрыд женщины-воины, держащие в руках оружие, видевшие смерть, насилие…

Беженцы шли по дорогам войны, туда, в Восточную Армению, а жизнь брала свое: люди умирали, рождались, теряли друг друга, оседали – кто в Дсехе, кто в Мартуни, обретая новый приют, новый край. На одной из этих дорог полководец Андраник распрощался с женским повстанческим отрядом, в котором воевала Айастан. Раненая, истерзанная, искусанная в кровь бродячими псами, она пришла к какому-то дому, нанялась в работницы…

Потом Айастан вновь родит Левоника – от тщедушного, жалкого и стеснительного Мушега, сына ашуга Годжи Тумаса, прозванного битлисскими армянами и курдами Великим Тумасом, но и этому Левонику не суждено будет долго жить. Народится у Айастан и Азат, и вот этот-то Азат и поведает мне в 1981 году историю своей матери и Арпиара.

…Миновали годы, в деревнях вновь запахло хлебом, вечера вновь наполнились блеянием ягнят. И однажды Айро, армянин-христианин, повстречав в поле пастуха Мушега из соседней деревни, берет его за руку и приводит к Айастан, ставит рядом тщедушного, пугливого, нищего беженца Мушега и беженку Айо: будете, мол, друг другу подмогой…

И вновь миновали годы, у народа цвет на лице появился, одежда появилась, из уст в уста истории разные слагают, а дочери прославившегося, затем ослепленного и затерявшегося на дорогах бегства битлисского ашуга Тумаса, Мушеговы сестры, на старые мелодии своего отца поют новые песни – о том, как пала из-за предателей Карская крепость, о том, как отчаялся армянский полководец, о погибших удальцах, о своей несчастной невестушке-повстанке Айастан, о ее муже Арпиаре… Полетела песня, перевалила через гору Арагац, приземлилась в долине. Сидели вокруг костра люди, кто пел, а кто слушал, молча вышел один из круга, крест-накрест перепоясался старым патронташем, повесил на бок маузер, накинул на плечи бурку…

Весь день Мушег с телятами, день-деньской на выпасе, и вдруг видит – из-за горы появляется тот самый Арпиар, о котором сестры слагают песни, о котором жена истории рассказывает, он сразу его по тем рассказам узнал. Уходит Мушег с его тропы, спускается в яр. Пришелец за ним. Окликает: «Чего прячешься, выбирайся наверх! Есть в твоем селе молодуха по имени Айастан, верной ли дорогой иду?»

Ввечеру возвращаются телята домой, каждый теленок находит свою калитку, а пастуха Мушега нет. Айо и Арпиар сидят рядком на тахте, расспрашивают друг друга и плачут, все село собралось и на них глядит. «Замужем, значит, а это дети твои», – говорит он. «Мои дети, да, – отвечает она, – это вот Азат, это Левоник, это Шогер…» «Собирайся, – говорит Арпиар, – увожу тебя». И вдруг видят – стоит в дверях Мушег, голову повесил, в собственный дом зайти не решается, вверил всех – и детей, и жену, и себя – Арпиаровой воле. А молодец тот встает и объявляет всему селу, мол, за своей Айастан пришел. И тут Мушег видит, как меркнет сияние глаз Айастан, как скорбно она разводит руками: «А детей я куда дену?» «Заберем их с собой», – торопит Арпиар. «А его на кого брошу?» – повела глазами Айастан в сторону Мушега…

– Грант, – взмолилась я, – об этом обязательно следует написать!

– Видишь ли, – ответил он, – сын Айастан исписал немало бумаги, чтобы изложить историю своего рода, я здесь пересказал лишь ничтожную ее часть. Возможно, в ком-то из моих будущих героев проявятся черты Айастан, Арпиара, Мушега. Возможно, мне самому придется извести не один лист, но истинная ее трагичность останется все равно там, в жизни. Сын Айастан записал рассказ своей матери неграмотно, да и рассказчик из него никакой. Но меня поразила невыдуманность трагедии, ее жизненная основа. Достоверность материала, документальность фактов для меня ценнее литературной недосказанности или вымысла. Порой ловлю себя на том, что оказываюсь беспомощен перед величием и мощью действительности: жизнь постоянно вторгается в литературу, в мою работу. Как вторгся и этот сюжет в то, что мной пока не написано. И как он во мне преломится, я пока не знаю.

«Скажите, граф…» Ответы Льва Толстого на вопросы журналистов, или интервью про интервью

В 1986 году в издательстве «Современник» вышла книга Владимира Лакшина «Интервью и беседы с Львом Толстым». В ней были собраны и прокомментированы «погребенные в подшивках пожелтевших газет и не отмеченные даже тщательными библиографами» толстовские интервью, которые брали у писателя российские журналисты. В апреле 1993 года я упросила Владимира Яковлевича дать мне «интервью про интервью». Я тогда даже не подозревала, что моего замечательного собеседника, совсем еще не старого человека неполных шестидесяти лет, вскоре не станет. Четыре месяца спустя. В июле. Сказали: «Инфаркт…»

Сегодня решила: напечатаю наше с Лакшиным интервью полностью. Оно большое, и для кого-то, непривычного к чтению, может показаться утомительным. А по мне – перечитывать его и сегодня увлекательнейшее занятие.

– Владимир Яковлевич, в книге «Интервью и беседы с Львом Толстым» Вы собрали и прокомментировали только те интервью, которые брали у Толстого российские журналисты. Это было началом большой работы, продолжающейся и сегодня. Но как случилось, что вы стали разыскивать и систематизировать «погребенные в подшивках пожелтевших газет и не отмеченные даже тщательными библиографами» толстовские интервью, то есть заниматься, говоря вашими же словами, «прикладной филологией»?

– Небольшое уточнение: начало работы было лет тридцать тому назад, четверть века понадобилось, чтобы исподволь, не торопясь, собрать книгу. Натолкнулся я на эту тему и стал ею интересоваться почти случайно. Как-то прочитал в суворинской газете «Новое время» интервью с Толстым журналиста А. Молчанова, опубликованное в июне 1890 года. Меня поразило: высказывания писателя, зафиксированные в беседе, совершенно не вошли в обиход нашего толстоведения, не были известны даже Н.Н. Гусеву, составившему подробное жизнеописание Толстого, другим биографам писателя. А между тем Молчанову Толстой рассказал сюжет романа «Подмененный ребенок». Роман так и не был написан (следы его остались в «Воскресении», в истории ребенка Нехлюдова и Катюши), но к мысли о нем Толстой не раз возвращался в своих дневниках. Еще комментаторы 90-томного издания сочинений, не имеющего себе равных по полноте текстов и основательности комментария, терялись в догадках: что это за сюжет «Подмененный ребенок»? И вот, пожалуйста, в газетной беседе подробнейшим образом все изложено. Тогда я подумал, что следует поискать еще какие-то интервью. Мне казалось, найду пять-шесть материалов такого рода, ну, десяток, если повезет… Их оказалось около двухсот.

– Что ж, это понятно. Жанр, хотя и не всеми любимый, зато весьма эффектный. Вряд ли журналисты того времени могли пройти мимо Льва Николаевича Толстого.

– В том-то и дело, что в России газетное интервью стало повседневностью лишь с 80-90-х годов XIX века. Конечно, газеты существовали и при Пушкине, Гоголе, Лермонтове, но никто бы не вздумал брать у них интервью. Не давали газетам интервью и Достоевский, Тургенев, Некрасов. Сама эта форма еще не прижилась и не казалась законной или общеинтересной. Первым из интервьюируемых русских писателей стал Лев Толстой. Потом журналисты стали изредка являться к Чехову. А интервью Бунина были настолько интересны, что уже в наше время включены в его собрание сочинений.

Возможно, в случае с Толстым это не всегда интервью в том смысле, в каком мы сейчас его понимаем, то есть «вопрос – ответ». Иногда это просто живой рассказ о писателе, о его окружении, о том, что журналист или посетитель Толстого застал в этот момент в Ясной Поляне или в Хамовниках, что он сказал Толстому и что тот ему ответил.

Из интервью К. Велеминскому, журнал «Час» (Чехия), 1908 г.

… Поезд должен был с минуты на минуту тронуться, как вдруг в соседнем купе какая-то дама обнаружила, что забыла в зале ожидания ключик от чемодана. На перроне – никого, только старый крестьянин в кожухе. «Голубчик, будь так любезен, сбегай-ка в зал ожидания, там на столе я оставила ключик…» «Голубчик Толстой» бежит и успевает вовремя принести даме ее ключик. Дама достает кошелек и подает ему гривенник. Толстой спокойно принимает его и снова подходит к знакомой графине, которая, смеясь, громко говорит ему: «Так сколько Вы заработали, граф?» Дама внимательно осматривает подозрительного крестьянина, покрывается краской и просит Толстого вернуть ей гривенник. «Нет уж, не верну, я его честно заработал», – весело говорит Толстой и покидает перрон.

Юмор не оставил его и в старости. Однажды он рассказал, как ему было хорошо на прогулке. «Когда я выехал на коне, мне было 79 лет, когда подъехал к лесу, я почувствовал, что мне 70, потом появились лес, солнце, пруды, тишина – и мне вдруг стало 40 лет. Благодарение Богу, я воротился тридцатилетним». Старость, казалось, не угнетала его. «Как хорошо быть восьмидесятилетним, – сказал он однажды за столом. – Человек не строит планов, что, мол, сделает то-то и то-то, он просто живет. Нынче какая-то эпидемия – упорядочивать жизнь других, а самому жить плохо».

Натолкнувшись на эти материалы, я стал размышлять: а в какой мере можно доверять основательности и точности газетных и журнальных публикаций? Конечно, интервью и беседы, появляющиеся на газетной полосе «по горячему следу», обладают в сравнении с мемуарами, сочиняемыми через много лет, своими достоинствами. Трудно возлагать надежды на столь капризный, субъективный и избирательный инструмент, как человеческая память с заметными подмесями воображения. Лишь в тех случаях, когда в основу воспоминаний кладутся дневниковые записи, непосредственно приближенные к памятной встрече, можно рассчитывать на их достоверность. Интервью же – прежде всего фотографический портрет, мгновенный снимок с натуры. Интервьюер, как правило, точно фиксирует и то, как выглядел Толстой, и выражение его глаз, его одежду, обстановку, тысячу других, казалось бы, летучих, исчезающих мелочей. Вооружившись карандашом и блокнотом, корреспондент обыкновенно ведет живую запись или на худой конец запечатлевает беседу через день-два, «по свежему следу».

– Из двухсот разысканных интервью в книгу, однако, включено чуть больше половины – 106. Вы их просеивали по принципу достоверности?

– Несомненно. И с учетом того, опровергались ли они Толстым или его окружением. А такие случаи бывали. Кроме того, немало печаталось интервью, скажем так, легковесного характера, этим почему-то особенно грешили одесские репортеры. Удалось установить, что Толстой иногда правил текст своих бесед по гранкам. Целый ряд журналистов, например, С.П. Спиро из «Русского слова», Ю.Д. Беляев из «Нового времени», Н. Чудов из «Орловского вестника», прежде чем напечатать, присылали текст Толстому. Я даже нашел одну гранку (она, кстати, не учтена в полном собрании сочинений) того интервью, где Толстой, отвечая Беляеву, рассуждает о театре, о Горьком и его пьесе «На дне». На полях этой гранки множество собственноручных вставок, вычерков Толстого, то есть можно сказать, что это авторизованный текст.

– Вслед за российскими вы принялись за иностранных интервьюеров, и я подозреваю, что эта задача была еще сложнее первой.

– Разумеется. С русской-то печатью не всегда можно разобраться: даже в лучших наших библиотеках комплекты газет и журналов неполные, и ездить за ними приходилось в разные города… С иностранной периодикой вообще задача. Я завел картотеку на журналистов, литераторов, а иногда и просто путешественников, что бывали у Толстого и, стало быть, это посещение могло оставить след в печати. Как раздобыть эти тексты, даже если ты знаешь, что где – то там в Daily Telegraph или Morning Post в начале века было напечатано что – то, касающееся Толстого? С помощью добровольных сотрудников и коллег в западных странах кое – что удалось разыскать.

А два года назад я провел месяц в Оксфорде, регулярно там посещал Бодлианскую библиотеку. Эта старейшая библиотека Англии, поверьте, сама по себе заслуживает отдельного разговора уже хотя бы тем, что каждый, переступающий ее порог, обязательно приносит присягу аккуратного и добропорядочного читателя. С помощью известного библиографа профессора Симмонса и библиотекаря Николая Матвеева мною были разысканы многие из тех интервью, что затерялись в американских и английских газетах прошлого (XIX. – И.Т.) и начала нынешнего (ХХ. – И.Т.) веков. Профессор Гуни Абэ из Японии прислал несколько неизвестных у нас публикаций. С Болгарией мне помог журналист Кирилл Момчилов. В свое время благодаря любезности парижской Национальной библиотеки удалось напечатать в одном из томов «Литературного наследства» серию репортажей Андре Бонье из Temps.

Из интервью Д. Ризову, журнал «Мисъл» (Болгария), 1900 г.

…Я кинул мостик, заговорив о диспуте г. Туган – Барановского, и воспользовался этим диспутом, чтобы спросить Толстого, как он смотрит на марксистское течение в России.

– Как я смотрю на это течение? – вопросительно глянул на меня Толстой. – Я считаю его просто общественной эпидемией. Именно эпидемией. И мыслю, что, как любая эпидемия, оно обречено на верное и скорое исчезновение. Потому и не борюсь против него. Было бы прискорбно допустить, – взволнованно продолжал Толстой, – чтобы даже часть нашей интеллигенции могла длительное время быть введена в заблуждение столь очевидной нелепостью, каковой является марксистское течение у нас. Только самый большой враг русского селянина может желать его обезземеливания и превращения его в заводского рабочего. Человеческое достоинство у простого народа базируется главным образом на чувстве собственности; лишаясь своей земли, народ превращается в беспомощного раба. И действительно, рабство процветает свободно там, где народ лишен собственности. Долговременному лишению собственности обязан более всего и рабский дух у нашей народной массы, которая еще не может прийти в себя.

Если марксизм пустил у нас известные корни, то причину тому следует искать в той сектантской общественной атмосфере, которую наш государственный строй создал и поддерживает. Эта сектантская атмосфера и есть наше слабое место…

Один неглупый немец по имени Карл Маркс написал одну неглупую книгу под названием «Капитал». Следует ли из того, что эту книгу нужно провозглашать Евангелием и что мы должны носиться с ней, как с писаной торбой?..

– О чем Толстой охотнее всего рассуждал в своих интервью?

– Он поддерживал свободную беседу, отвечал на любые вопросы, иной раз даже на те, которые ему казались пустяковыми. Но любил, когда ему задавали вопросы о самых главных для него вещах, связанных с его миросозерцанием, с его представлением о людях, вере, цели жизни, о душе. И такие вот религиозно-философские монологи Толстого запечатлены во многих интервью. Когда читаешь эти материалы подряд, возникает ощущение, что ты наблюдаешь живого Толстого, видишь, как он одет, как двигается, как разговаривает, кто рядом с ним в данный момент, даже что лежит на столе… Ты слышишь его голос, узнаешь, что он думает по тому или иному поводу. Тех, кто мало знаком с полным противоречий, парадоксальным и ярким способом мысли Толстого, многое способно ошеломить и, может быть, более всего – отсутствие почтения к авторитетам.

Из интервью Уго Арлотта, газета «Джорнале д’Италиа» (Италия), 1907 г.

– Какие писатели нравятся вам среди французских и итальянских авторов?

– Среди французов – Анатоль Франс и Мопассан.

От Мопассана он буквально в восторге, и когда я спрашиваю, как же он, столь строгий моралист, отказавшийся во имя нравственности от прошлых своих творений, может восторгаться Мопассаном, он отвечает мне буквально следующее:

– Un vrais talent est toujours moral malgre’ lui. – Истинный талант всегда нравствен вопреки себе (фр.).

Я думаю про себя, что, к счастью, моралист не окончательно убил в Толстом художника. Из итальянцев он с воодушевлением отзывается о Мадзини. Это все. Я называю имя Кардуччи, но остается впечатление, что он знает его лишь понаслышке.

– Что вы думаете, граф Толстой, о Данте, этом поэте человечества?

Он смотрит на меня, как будто колеблясь, затем, набравшись решимости, говорит:

– Итальянцы, наверное, станут мне врагами, но я должен сказать то, что думаю и чувствую. Я не понял этого произведения Данте. Более того, читая «Божественную комедию», я не мог преодолеть страшную скуку. Скажите мне откровенно, вы в ней понимаете что-нибудь? Что вы находите в ней прекрасного?

Эти слова, оскорбившие во мне самые высокие и святые чувства, звучат в моих ушах богохульством, и я не могу скрыть от Толстого впечатления, которое они произвели на меня.

– Сколько на сегодня разыскано зарубежных интервью?

– Около сорока. Двадцать шесть из них подготовлены основательно. Остальные ждут своего часа. Это сложная работа.

– Есть ли у вас ощущение, что они чем-то отличаются от интервью, данных отечественным журналистам?

– Просто зарубежные журналисты были более профессиональны, этот жанр сложился на Западе еще в середине XIX века, а у нас, повторюсь, только к 80-м годам. Именно в это время начинается настоящее паломничество к Толстому из-за рубежа. Особенно часто приезжали американцы. Толстой, кстати, очень интересовался американской философией освободительного периода, он говорил, что есть нечто общее в процессах, происходящих в Америке и в России. Затем хлынули французы, англичане, японцы, норвежцы, чехи, словаки, болгары… На Востоке Толстой был также очень известен. Но до сих пор мне не удалось найти ни одного индийского материала, хотя я не сомневаюсь, что визитеры-журналисты из Индии у него были. Но зацепок нет.

– Судя по всему, из сорока зарубежных интервью Вы пока не отбраковали ни одного, как это случилось, скажем, с некоторыми одесскими газетами. Принцип возможной недостоверности здесь не актуален?

– Кое-что будет отбраковано. В любом случае, если возникнет сомнение, лучше воздержаться от публикации.

– Говорил ли Толстой соотечественникам – одно, иностранцам – другое? Отличал ли как-нибудь своих и чужих?

– Он не делал различия даже с точки зрения того, пришел ли к нему представитель солидной газеты или это случайный паломник с Востока. С итальянцем он говорил на интересующие того темы – и об итальянской культуре, и об итальянской политике. Англичанину отвечал на вопросы, связанные с злободневными британскими проблемами, и здесь тоже можно найти много неожиданного материала. Но свою позицию, свою точку зрения по проблемам общечеловеческим он высказывал в равной мере убежденно и русскому, и иностранному журналисту.

Из интервью У.Б. Стивенсу, журнал «Корнхилл мэгэзин» (США), 1892 г.

…Граф перевел разговор на общие вопросы о положении и обязанностях редакторов органов печати. Редактор, вообще журналист должен, по его мнению, уметь противиться тем искушениям, которым он подвергается по роду своей профессии, и, следовательно, должен обладать чрезвычайно сильным характером.

– Представьте себе, например, – сказал он, – положение издателя газеты, которая находится на грани банкротства. Спасти свою газету он сможет только в том случае, если раздует какую-нибудь сенсацию, благодаря которой газета пойдёт нарасхват. Предположим, что как раз в этот момент поссорились из-за чего-то две страны, и вот уже запахло порохом. У нашего издателя появляется удобная возможность обогатиться: стоит только начать будоражить людей и распространять сенсационные сообщения. Человек, занимающий подобное положение, должен владеть поистине огромной властью над собой, чтобы не поддаться этому соблазну.

– Раскрывал ли Толстой иностранцам свои творческие планы, как это было, скажем, в интервью Молчанову?

– Некоторые рассказы о его замыслах есть как в российских, так и в зарубежных беседах. Но зарубежные интервьюеры меньше всего интересовались литературной кухней Толстого. Для них он был скорее учителем жизни. Вопросов типа «над чем Вы сейчас работаете?» почти не задавали. Больше формулировали так: «Что интересного в русской литературе?» Его ответы были неожиданны: иногда он хвалил писателей, которых мы благополучно забыли, и недооценивал некоторых замечательных художников.

– Хотите сказать, он был пристрастен…

– Это говорит о том, что ничто человеческое ему было не чуждо.

Из интервью Арпаду Пастору, газета «Эшт» (Венгрия), 1910 г.

– Вы хотите посмотреть, как живут в Америке эмигранты? И Вы будете писать о них?

– Да.

– Сложное, очень сложное дело. А как вы думаете о них написать?

– Или сухо изложу факты, которые соберу, или переработаю их в художественной форме.

– В художественной форме?

И снова на его губах заиграла насмешливая улыбка, даже похожий на покашливание смешок вырвался из-под лохматых седых усов…

– Видите ли, – сказал он, – я терпеть не могу литературу. Зачем люди пишут? Это привилегия исключительно большого художника – писать в художественной форме. Ведь есть и другая цель. Рассказать правду. Где правда, какая она? Каждый человек видит по-своему, и у каждого своя правда. В этом мире все полтора миллиарда людей могли бы быть писателями. Искусство?.. Его нет. Это все из-за денег и тщеславия. Только ради денег и тщеславия пишут писатели, работают художники. Деньги убивают литературу, все пишут только ради денег, отрекаются от себя, идут на сделку с совестью. Вот почему мне не нужны Андреевы.

– Но те, кто начинает… Ведь молодые писатели не могут претендовать ни на деньги, ни на какое-либо признание…

– Перестаньте… Я знаю по себе. Я ведь тоже начал из-за тщеславия и уже много раз раскаивался в этом. Только сейчас я приблизился к истине, это – не литература. Во всем нужно искать религиозное чувство…

– Владимир Яковлевич, а не было случаев, когда Толстой сам вызывал кого-нибудь из журналистов, чтобы сделать заявление для прессы?

– Такие случаи были, но они редки. Обычно он писал текст своей рукой, потом передавал его кому-нибудь из тех журналистов, которым доверял. Спиро, например. В некоторые зарубежные газеты тоже писал специально, есть его письма. Но это не интервью, это заявления для печати.

– Ощущал необходимость высказаться публично?

– Понимаете, какое-то время во всем мире люди жили с ощущением, что рядом великий человек, мнение которого по любому поводу им крайне интересно и важно. То есть многие ждали, что скажет Толстой, даже ошибочное его мнение казалось важнее обкатанного профессорского или газетного трюизма. Оттого даже у самых духовно независимых и сильных современников, каковы, к примеру, Чехов или Блок, одна мысль о возможной смерти Толстого вызывала сознание огромного духовного сиротства.

«– Вот умрет Толстой – все к черту пойдет! – говорил Бунину Чехов.

– Литература?

– И литература».

Из интервью Д. Ризову, журнал «Мисъл» (Болгария), 1900 г.

<…> Толстой <…> накинулся на политику, и я впервые услышал, чтобы столь малым количеством слов была определена самая слабая и самая несимпатичная сторона политики. Судите сами:

– Вообще говоря, я не люблю политики, – промолвил Толстой, – часто она объединяет людей, между которыми нет никакой внутренней связи, но которые идут вместе под знаменем общей ненависти. Существует ли союз более жалкий? Необходимым элементом всякого союза должна быть любовь, а не ненависть. Лишь любовь может сцементировать людей и дать им истинную силу и значение…

И по известной ассоциации со своей идеей Толстой добавил:

– Не люблю я и газет. Бывая в Москве, я время от времени просматриваю «Русские ведомости», но и их регулярно не читаю. А знаете почему? Не терплю я начальственного тона газет. Берешь, к примеру, какую – нибудь газету и встречаешь в ней статью, которая излагает известные взгляды по известному вопросу, но с такой уверенностью в собственной непогрешимости, словно только эти взгляды самые правильные. По тому же вопросу в другой газете видишь статью, высказывающую совершенно противоположные взгляды, но абсолютно с той же самоуверенностью. Берешь третью газету, там встречаешь третьи взгляды и т. д. Хотя, в сущности, лишь одна из газет права, а может быть, и ни одна не права, а прав некий господин, который ещё не высказал в печати своего мнения по этому вопросу. Зачем же тогда этот начальственный тон, который только сеет ненависть между людьми?..

Меня разобрал смех при этой «головомойке» газетчикам, и я поспешил признаться, что хотя я сейчас и чиновник, но постоянная моя профессия – журналистика. Толстой очень мило засмеялся и сказал:

– Тогда помните, когда приметесь за журналистику, что не следует говорить с папской непогрешимостью по вопросам социальным и политическим. Один Бог знает, кто когда – нибудь будет прав по этим вопросам. Незачем, следовательно, «копья ломать»… Разумеется, вы должны писать и говорить то, в чём вы искренне убеждены, но никогда не доказывайте свою правоту начальственным тоном. А главное, старайтесь вносить сколь можно больше любви и справедливости в отношениях между людьми. Только в этом отношении не бойтесь, что ошибетесь, даже если переборщите со своим тоном…

– Владимир Яковлевич, будете продолжать поиск интервью? Или работа для Вас завершена?

– На нынешнем этапе – да, завершена. Но я всегда о ней помню. Потому что наверняка до дна не дошёл, а собрал 50 процентов, может, 70 процентов того, что существует. Однако сегодня нужна совершенно новая методика обследования газет и журналов, методика компьютерного века. К счастью, уже почти разобраны папки с вырезками из иностранных газет, хранящиеся в Государственном музее Л.Н. Толстого. Эти вырезки собирали ещё при жизни Толстого его секретари и Софья Андреевна. Я хочу с помощью этих материалов кое – что проверить, может быть, и найти какие – то зацепки для дальнейшей работы.

– Значит, книгу пока не собираетесь издавать?

– Отчего же? Вторая книга – о зарубежных интервью – уже почти готова. В первой было тридцать листов, во второй – около пятнадцати. Когда я найду издателя, который бы так же горел этой идеей, как я, с его помощью либо соединю их вместе, либо опубликую отдельный сборник «Толстой разговаривает с миром». Пока это кажется утопией, впрочем, как и многие проекты в области филологии. У меня такое ощущение, что, держа до востребования эти зарубежные интервью, я, что называется, сижу на золоте. И, признаюсь, потому и согласился на наше с Вами, Ирина, интервью, что не хочу неким Кощеем Бессмертным скаредно скрывать от мира эти драгоценности.

Юрий Соломин: «В театре нужно играть долго»

В дни, когда в Малом театре идет поставленная Сергеем Женовачем в ноябре 2000 года пьеса Грибоедова «Горе от ума», – сплошные аншлаги.

Прекрасный актерский ансамбль, открытие новых звезд, нестандартное прочтение классической комедии, оригинальная работа художника А.Д. Боровского – этого ли недостаточно, чтобы объявить постановку хитом сезона? И, как следствие, привлечь к театру новых зрителей? И, тоже как следствие, представить в 2002 году кандидатуру исполнителя одной из главных ролей Юрия Соломина на Государственную премию России, а сам спектакль и все того же Соломина номинировать на театральную премию «Золотая маска»? Так получилось, что, несмотря на интересные работы молодых актеров, занятых в «Горе от ума», все-таки именно роль Фамусова (Соломина) оказалась тогда самой свежей, самой неординарной, самой яркой. И, как ни странно, самой центральной.

Чтобы подтвердить это свое впечатление, через год я еще раз пошла на ту же постановку. Все осталось на своих местах: так же переполнен был зал, так же хорош спектакль и интересны трактовки образов… Хотя кое-что в спектакле (живой ведь организм) изменилось: непостижимым образом за короткий срок он приобрел легкий, но все же налет академичности. А может, тому причина – сами стены академического театра? Больше свои ощущения я проверкам не подвергала, но достаточно сказать, что спектакль игрался на той же сцене и в 2019 году: он все так же пользовался успехом у публики и каждый раз на сцену выходил неизменный Фамусов-Соломин.

Тогда, в 2002 году, вышагивая вслед за провожатым по длинным-предлинным и для непосвященного человека запутанным коридорам Малого театра на встречу с Соломиным, я автоматически отмечала царящий везде порядок и чистоту. А войдя в кабинет художественного руководителя театра, и вовсе восхитилась интерьером, старинными часами, лепниной…

– Юрий Мефодьевич, – говорю, – у вас здесь такое великолепие, такие длинные коридоры, такое огромное хозяйство! Как театр в нынешних условиях выживает?

– Вот так и выживает!

– ?

– За счет традиций. В нашем доме, а это наш дом, традиционно берегут все, что было сюда принесено или подарено, или куплено 200 лет назад. Вы могли убедиться, как мы это все сохраняем.

– Только за счет того, чтобы сохранять, можно ли в сегодняшнее время выжить?

– Если речь о том, что мы и поныне сохраняем творческие традиции Малого театра и стараемся играть классику без неоправданных, хотя и эффектных трюков и новомодных приемов, то это действительно так и есть. Кто-то ведь должен заниматься сохранением традиций! И даже если пьеса классическая, но на актуальную сегодня тему и напоминает наши сегодняшние будни, мы играем ее тоже по школе Малого театра. Так, как если бы она ставилась тогда. Никогда не держим кукиш в кармане. Тот, кто хочет понять, обязательно поймет.

А если Вы спрашиваете, можно ли существовать на те дотации, которые театр получает… я считаю, что все было бы возможно, если бы дотации давались вовремя и если бы те люди, от которых это зависит, относились к своей работе ответственно. И тогда мы могли бы свои расходы планировать. А сейчас у нас 2002 год и третий месяц задержка с финансированием. Нам говорят: «Понимаете, мы стали работать по-новому…» Но мы-то работаем по-старому. Если мы так долго будем репетировать каждый очередной спектакль, то вылетим в трубу.

– В вашем театре актеры, как правило, играют долго. Вспомнить хотя бы Яблочкину, Гоголеву, Анненкова… Они играли, играли и все никак не наигрывались. Я разговаривала с Николаем Александровичем Анненковым накануне его 100-летия. Когда договаривалась о встрече по телефону, голос у него был такой потухший, что я подумала: все это грустный обман, ни в каких спектаклях он уже играть не может. А когда пришла к нему домой, он передо мной разыграл такие сцены, голос его так рокотал, такую обрел звучность! Интонации, модуляции, тембровые оттенки – все опять стало очень знакомым и… характерным для романтической актерской школы. Он пел мне арии, читал стихи, проигрывал сценки. Словом, я поняла: ему ничего не нужно, только играть. Неужели актер никогда не устает от своей работы?

– О какой можно говорить усталости в работе творческой?! В театре нужно играть долго. А Вы знаете, насколько артист раним, насколько он наивен, насколько он по-детски доверчив во взаимоотношениях с другими людьми? Да, в нашем театре актеры играют долго, и это замечательно. Вот Анненков 100 лет отметил на сцене. Шестого апреля будем отмечать 90-летие Евгения Валериановича Самойлова (годы жизни 1912–2006. – И.Т.)

– Известно, что именно Самойлову будет вручена премия «Золотая маска» в номинации «За честь и достоинство».

– Слава Богу, что догадались. Анненков, к сожалению, не получил. А Татьяна Александровна Еремеева, а Татьяна Петровна Панкова и еще, и еще… Они никогда не говорят: «Ой, я себя плохо чувствую, ой, я сегодня играть не могу!» В театр приходят всегда в форме. И только потом, когда они уходят, мы понимаем, что человек болен был.

– Это как бы в русской театральной традиции…

– Да. И это хорошо.

– По Станиславскому, в актерском искусстве наиболее сложными становятся сотый, трехсотый и пятисотый спектакли. Вы успели на себе это испытать?

– Ну, до сотого нужно дожить. Мне самому об этом трудно судить. Но у нас очень много долгожителей, именно у них, а не у меня нужно искать ответ на этот вопрос. У нас в театре почти тридцать лет идет «Царь Федор», двадцать лет идет «Вишневый сад», «Недоросль», детские спектакли. Актеры меняются. Спектакли остаются. Иногда мы сто спектаклей играем три сезона, ведь у нас более двадцати названий в репертуаре. Поэтому так называемый репертуарный театр не дает того износа, как на Западе, где, скажем, актеры заключают контракт на три месяца и все дни, за исключением выходного, играют один и тот же спектакль, одну и ту же роль. Мне кажется, что это совершенно не во благо актерской профессии. Происходит выхолащивание смысла, актер все-таки человек, у него есть нервная система, сердечная боль, радости, неприятности. Мы играем один и тот же спектакль десятки лет, но мы его играем два-три раза в месяц. Посчитайте: десять месяцев – это тридцать раз всего.

Как-то давно, когда я сыграл роль царя Федора, меня пригласили на ту же роль в чешском спектакле. Я приехал в Прагу, а мне говорят: «У Вас спектакли 3, 4, 5, 6, 7-го… Я отвечаю: «Стоп, стоп, а мне отдохнуть надо». – «Как?!» «Ну, – говорю, – два спектакля сыграю и дайте день передохнуть». «Как?! Это же деньги!..» – «Я понимаю, что деньги, но я не могу».

– Каковы, на Ваш взгляд, должны быть взаимоотношения актера и режиссера? Когда вы еще не взялись за режиссуру, у Вас была знаменательная встреча с Акирой Куросавой и была роль в его фильме «Дерсу Узала». Остались какие-то особые воспоминания?

– Особые воспоминания такие: это был потрясающий человек, он был велик как художник и он был велик как человек. Почти тридцать лет мы с ним дружили. Каким образом? Мы не могли переговариваться по телефону: он знал лишь несколько слов по-русски, а я – по-японски. И ежегодно к Новому году от него приходила поздравительная открытка, сделанная по его рисунку. Он ведь был замечательным художником. Куросава писал по-русски: «Соломин-сан – Куросава-сан!» И я понимал, что Соломина поздравляет Куросава. А когда я приезжал в Японию, что случалось довольно часто, мы обязательно встречались. Дважды театр гастролировал в Японии, в первые наши гастроли был выпущен буклет со вступительным словом Акиры Куросавы, потому что он знал Малый театр и меня знал как артиста этого театра. Это уже потом, после съемок в его картине, я получил свой нынешний пост.

– А режиссером как стали?

– Исключительно благодаря Куросаве. Еще в 1979 году, когда мы были с театром в Болгарии, меня вдруг режиссер и актеры одного театра из города Толбухина принялись уговаривать поставить у них спектакль. Я говорю: «Ну что вы, я никогда и не думал ставить спектакли! Откуда вы это взяли?» «Как, – говорят, – откуда? Из интервью Куросавы».

Оказывается, Куросава заявил, что ему кажется, что «у Соломин-сан есть способности заниматься режиссурой». Я, правда, в то время уже преподавал в театральном училище, но никакого «захвата власти» в качестве режиссера и в мыслях не имел. А потом все же поставил в Болгарии спектакль «Лес», и он там пользовался успехом.

– Судьбоносное, словом, было интервью…

– Совершенно верно. Для меня Куросава, считайте, сэнсэй, что по-японски означает учитель. Я с ним около двух лет работал и много лет дружил. Когда он снимал свою последнюю картину, мы вместе с директором нашего театра поехали в Японию договариваться по поводу предстоящих гастролей. Знакомый режиссер, помощник Куросавы, сказал, что сэнсэй хочет со мной встретиться, но, к сожалению, снимает фильм в Киото. Мы поехали в Киото. И во время ужина я спросил: «Куросава-сан, а что если Вы поставите спектакль в Малом театре?» Была пауза. Режиссер уже тогда был болен и чувствовал себя сложно. Но я увидел, как глаза у него загорелись: «Я никогда не ставил в театре!» – «Ну, когда-то же надо попробовать!» Вдруг слышу: «Идиот» Достоевского. У меня не получился фильм. Я бы хотел это исправить…»

– Ну что ж, теперь, как Вы когда-то Куросаву, я спрошу Вас: «А фильмы ставить не хочется?»

– Знаете, я свои фильмы уже снял. После той памятной работы с Куросавой меня пригласили на Свердловскую киностудию. Там меня хорошо знали. Я снял фильм по пьесе Пристли. Недавно видел его снова. Нормально. Потом была трехсерийная лента «Берег его жизни» про Миклухо-Маклая. Я считаю этот телефильм наиболее удачным. А третий мой фильм как бы неудачен. Это было в 1992 году. Называлась лента «В начале было Слово». Мы были на съемках в Костроме как раз в то смутное время, когда менялись деньги. На съемку выехали, а вот обратно не было возможности уехать. Но все же фильм сняли за 20 дней благодаря тем людям, которые нам в Костроме помогали. После этого я дал себе слово никогда больше режиссурой в кино не заниматься. Репетируя с Куросавой, я кое-что понял. Съемки фильма – это очень серьезно, и для этого нужно очень много времени.

– А в театре разве по-другому?

– В театре по-другому. В театре я живу, и потому для меня здесь совершенно иные обстоятельства.

– У Вас в планах новые собственные постановки?

– Да, есть.

– Секрет?

– Знаете, стоит мне только сейчас сказать что-нибудь, как обязательно найдется критик, который заявит: «Вот! Соломин берется ставить то-то и то-то, в то время как он занимается актерской режиссурой…» А какая еще должна быть? Режиссура и должна быть актерской. И режиссер должен очень хорошо знать профессию актера. Он должен быть практически педагогом артиста. Придумать, конечно, можно все. Если сам не можешь придумать, художника пригласи. Он тебе все придумает кверху ногами, а ты играй нормально – и получится современно.

– Вот так вот просто. А скажите, Юрий Мефодьевич, какой вопрос из профессиональной сферы мог бы вас вывести из себя?

– Меня сейчас уже нельзя вывести из себя. Профессионально. Потому что я-то ведь понимаю, для чего это человек говорит или пишет. Ну зачем вступать в разговор, если мы не на равных. Я на сцену выхожу каждый день, но не пишу. А тот, кто пишет, ни разу не выходил на сцену. О чем говорить?

– Когда-то после ухода из театра Смоктуновского Вы спешно вводились на роль царя Федора. И один режиссер сказал: «Меня смущало его великое артистическое нахальство». Вам присуще нахальство?

– Хватка! Можно назвать это нахальством. Без актерской хватки артиста не может быть. Если ввестись за два дня на какую-то центральную роль, надо в себе выработать такое качество. Вот на Олимпиаду спортсмены отправляются, чтобы выиграть золото. Это нахальство или что?

– Это называется спортивным характером.

– Ну а это актерский характер. Самое примитивное, что могу сказать: плох тот солдат, который не хочет быть генералом! Весь организм мобилизуется на старте. После подобного экстренного ввода на центральную роль (такие случаи бывали не только со мной) ты проговариваешь текст, а утром просыпаешься и ни одного слова не помнишь. Вот что это такое?

– А что это такое?

– Это величайшее нервное напряжение. Потом, когда успокаиваешься, твой компьютер постепенно все возвращает. Я не выдумываю. Ни один творческий человек, прочитав наш с Вами, Ирина, разговор, не скажет: «Он врет!»

– Не скажет. Мне Николай Александрович Анненков во время нашей встречи рассказал похожую историю, с ним случившуюся. Вот такую: «Однажды летом в дощатом театре в парке Горького актеры Малого театра играли спектакль. Он уже давно забыт. У меня была эпизодическая роль. Всего несколько слов. И вот я гримируюсь перед выходом, слышу, за стенкой какая-то суета началась. Оказалось, не явился исполнитель главной роли. Прибежал ко мне администратор: «Коля, сыграй!» Я в ужасе кричу: «Нет! Я роли не знаю!» – «Ну, выручи, мы уже деньги получили, нельзя спектакль останавливать. Позор будет для Малого театра!» Что ж делать?! «Несите, – говорю, – костюм…» Как потом домой пришел, не помню. Только очнулся на следующее утро: лежу на кровати в пальто, в калошах… Было мне тогда около тридцати лет. Но и через семьдесят лет помню. До сих пор мурашки по телу».

– О чем и речь.

– Юрий Мефодьевич, а давайте вернемся к Вашим словам «Я на сцену выхожу каждый день, но не пишу». Это ведь Ваша книга «От адъютанта до его превосходительства» вышла в свет три года назад. А говорите: «Не пишу». Пресса была разная, конечно, но по большей части доброжелательная. Вы тогда сказали все, что хотели? Нет ли желания написать новую книгу или что-то изменить в уже написанной?

– Ту книгу я не писал, а наговаривал, потому что писать книги не умею. И, мне кажется, мой соавтор меня хорошо понял. Я бы ее только назвал по-другому. Но тогда дал себя уговорить, мол, именно такое нужно название – броское, узнаваемое.

А сказать еще хотелось бы многое. Но если затевать что-то новое, мне бы интереснее было поговорить об актерском творчестве как таковом. Я преподаю в театральном училище, и мне хотелось бы в книге поразмышлять что это за профессия такая, что это за работа такая – актер. Разница между теми годами, когда я сам учился, и сегодняшними моими студентами очень большая. Да, мы стали жить в другом обществе, но театральное искусство как требовало, так по-прежнему и требует большой искренности, даже какой-то детской эмоциональности. А сегодняшние ребята поставлены в более сложные условия…

– Идеализма стало меньше?

– Рационализма стало больше. А рациональность и театр – два разных полюса.

Булат Окуджава:

«Инч пити асем?

Инч пити анем?»

К огда в июне 1997 года умер Булат Шалвович Окуджава, я жила в Японии. Тогда и в помине не было ни социальных сетей, ни нынешней легкости телефонных переговоров с любым краем света. Только электронная почта, с помощью которой я отправляла свои тексты в газету. А тут – Известие. Пришло и обухом ударило по голове. Дома сидеть было невыносимо, помню, вышла на улицу, а кругом…

Одним словом, этим горем – да, для меня огромным горем – поделиться было не с кем. Я просто шла по узеньким улицам города Оказаки, сжимая в руках пухлый зеленый томик стихов Окуджавы «Чаепитие на Арбате» (его перед отъездом в Японию мне подарил замечательный критик и друг Окуджавы Станислав Рассадин), а по щекам, как оказалось, струились слезы, которых я не замечала. Знаю, то еще было зрелище для сдержанного японского глаза: рыдающая иностранка…

Я шла и шла и почему-то совсем некстати вспомнила, как Булат Шалвович однажды похвалил меня, сказал, что сациви у меня получается такое же вкусное, как у его мамы Ашхен Степановны (время от времени в нашем отделе «Литературной жизни» случались посиделки, на которых бывал и Окуджава). И еще пуще зарыдала.

Ко мне подошла женщина, маленькая, изящная, поклонилась, взяла за руку (надо еще знать, что для японцев тактильный контакт сложен, а с чужим человеком вообще невыносим) и повела за собой. И привела в храм. Буддийский храм. Потому что синтоистский храм в Японии предназначен только для радостных событий. С горем туда – ни ногой! А у меня было горе. А с этим – только к буддистам. Там я и помянула погибшего Поэта. И каждый год в день памяти жертв армянского геноцида, 24 апреля, читаю его стихи, написанные в память о погибших – его и моих соотечественниках.

Полночь над Босфором. Время тишины.

Но в стамбульском мраке, что велик и нем,

Крики моих предков преданных слышны…

Инч пити асем? Инч пити анем?[1]

Если б можно было, как заведено,

Вытравить из сердца, позабыть совсем!

Но на древних плитах – черное пятно…

Инч пити анем? Инч пити асем?

Это ль не отрава? Это ли не яд?

Полночь быстротечна. Времени в обрез.

Если я не знаю, ты, мой дальний брат,

Инч пити асес? Инч пити анес?[2]

Владимир Корнилов: «Зачем мне сафьян и бархат?»

Уже у первых двух сборников любимого мной поэта Владимира Корнилова судьба была драматическая: оба были рассыпаны в верстке. В 1957 году экзекуции подвергся сборник «Повестка из военкомата», затем та же участь постигла вторую книгу – «Начала». Две других вышли, как выразился Корнилов, в «ощипанном виде». А потом из верстки «Нового мира» выкинули его повесть «Девочки и дамочки». А потом… А потом…

Больше попыток Владимир Николаевич не делал. Принял решение и, начиная с 1974 года, стал печататься на Западе, а на родине – протестовать «против ареста инакомыслящих», выступать в поддержку Юлия Даниэля и Андрея Синявского, в 1977 году подписал письмо «главам государств и правительств» в защиту академика Сахарова – и «получил по заслугам»: его исключили из Союза советских писателей и так далее, и тому подобное. Что перечислять, все мы хорошо знаем виртуозный и беспощадный набор розог тех лет. Когда в сентябре 2001 года я пришла к Владимиру Николаевичу в гости разговаривать «о жизни и обо всем», он глянул мне в глаза со своей мягкой, смущенно-нерешительной, фирменной, как я для себя определила, полуулыбкой («Говорлив, поэтичен и нежен… Впечатление подлинности каждого слова», – вспомнила я запись в дневнике Чуковского о поэте), и решительно задал тему разговора, мол, «самое для него сегодня приятное в этой жизни – если написал книгу, можно ее издать».

Анна Ахматова о Владимире Корнилове написала так: «Не только книга стихов «Пристань», но упорная и живая работа при сильном и своеобразном даровании – я имею в виду яркий и гибкий стих, талант точной и выразительной обрисовки современных характеров, а также настойчивые и плодотворные поиски путей поэтического освоения современной разговорной речи (это – одна из первостепенных задач русского стиха) – дает право В. Н. Корнилову встать в ряды членов Союза советских писателей. Своя интонация и свой путь в поэзии – явления совсем не такие уж частые».

– Знаете, где-то в 1992–1993 годах, – сказал Корнилов, потянулся, достал с полки тоненькую брошюру и зажал в ладони, – владелец букинистического магазина и предприниматель Сергей Ниточкин придумал книжную серию «Раритет» – очень дорогие издания, красивые. Напечатал Евгения Рейна, Александра Еременко, Геннадия Айги и хотел выпустить мою книгу тоже. Но я сказал: «Нет, моим книгам красная цена – 40 копеек, зачем мне издаваться в сафьяне и бархате?» – И Корнилов протянул мне тоненькую, небольшого формата книжицу, ту самую, которую во время этой речи вертел и поглаживал – из серии «Библиотека «Огонька»: – Они должны быть такими, я хочу, чтобы меня читали бедные…

– Помилуйте, – говорю, – Владимир Николаевич, почему бедные? Почему именно бедные?

– Потому что у людей, которые любят и читают стихи, как правило, нет денег.

– Хотите сказать, что вот эта, вышедшая в 1988 году, Вам ближе других, даже тех, что в твердых обложках?

– Ближе всего, наверное, всегда последняя книга. У меня скоро должен выйти однотомник, что-то вроде избранного, в одном крупном издательстве. Я даже боюсь пока называть, в каком, не сглазить бы. Видимо, эта книга и будет ближе всего.

– Недавно появился Ваш сборник «Перемены» (издательство «Дом-музей Марины Цветаевой»). Тоже очень просто и строго, как и все ваши книги оформленный…

– Этот сборник увидел свет за мой собственный счет.

– Неужели сегодня известному поэту приходится платить деньги, чтобы напечатать книгу, такие вот строки: «Жизнь безобразнее стихов, / Грехи прекрасней добродетели, / Низы опаснее верхов, / Несчастней киллеров свидетели. / Всего огромнее – чуть-чуть, / Всего свободнее в империи… / Особый у России путь / И полное в него неверие».

– Понимаете, я вот собрал написанное в последние годы и увидел: книга – получилась, а кто издаст ее – непонятно. И просить никого не хотел. Все стихи, включенные в сборник, были уже напечатаны в журналах, и я для себя решил: закончен определенный период, пора издавать.

– Нескромный вопрос, а большие пришлось выложить деньги, чтобы напечатать книгу «Перемены»?

– 11 тысяч 600 рублей. Тираж – 1000 экземпляров.

– А распространение издатели взяли на себя?

– Что вы, Ира, я эту книжку дарю, она не для продажи.

Владимир Николаевич открыл сборник, написал несколько слов и протянул мне:

– Вот, держите, у меня уже совсем мало осталось… Но знаете, я думаю, что любителей поэзии во все времена примерно одинаковое количество. Даже в пушкинское время их было столько же.

– А как же переполненный зал Политехнического, как другие огромные залы?

– Просто поэзия занимала тогда не свое место. Да и сейчас издательства стали печатать поэтов пятитысячными тиражами. С одной стороны, я этому радуюсь. А с другой – есть страх: не возвратится ли то время, когда поэзия занимала место публицистики? Потому что она умеет говорить эзоповым языком, который не столь легко доступен прозе и публицистике.

– То есть тиражи поэтических книг не заслуживают увеличения?

– Я просто считаю, что если поэтические сборники издавать без всяких излишеств и делать их недорогими, то и раскупались бы они лучше.

– Но ведь самая большая мечта поэта – напечататься в твердой обложке, на хорошей бумаге, с красивым оформлением… Неужели для вас оформление вообще не играет роли?

– Не уверен, что оформление поэтического сборника способствует лучшему его распространению. Я ведь воспитан на самиздате и тамиздате…

– А можно ли сегодня поэту жить литературным трудом?

– Поэту никогда невозможно было этим трудом жить. Раньше мы жили в основном переводами с «узбекского на сберкнижку». А сегодня переводы вообще, похоже, никому не нужны. Да и за поэтические книги если кто-то и платит, то очень-очень мало.

– Вы как-то вспомнили, что Маяковский, если ему в бухгалтериях не платили гонорара, палкой разбивал окна.

– Но там же я написал, что «напор и лозунги были всего лишь щитом и забралом», а сохранилось только «печальное, поэтически не защищенное».

– Встречаясь сегодня с издателями, Вы ощущаете какую-то перемену в сравнении с тем, что было раньше?

– Я, как правило, не хожу в издательства и к издателям. Только если они меня приглашают сами. Вот мне недавно позвонили и предложили издать книгу. Я собрал ее и отнес. Мне объявили: «Обязательно нужны фотографии – чем больше, тем лучше». А кроме фотографий – все положительные рецензии на мои стихи: от Ахматовой, Чуковского до самых последних. Издателям нужно, чтобы книга хорошо продавалась, а потому эти рецензии они включат, как иллюстративный материал.

– Но, Владимир Николаевич, это не самый ведь худший «иллюстративный материал». Например, сегодня «хорошо пойдет» на обложке «рекомендация», которой Вас одарила Ахматова: «яркий и гибкий стих, талант точной и выразительной обрисовки современных характеров», «настойчивые и плодотворные поиски путей поэтического освоения современной разговорной речи…»

Своя интонация и свой путь в поэзии – явления совсем не такие уж частые.

– Ахматова сама долгие годы провела в западне, советские издательства ее не публиковали, скорее всего потому, что стихи ее были слишком провидческие. «Когда погребают эпоху / Надгробный псалом не звучит, / Крапиве, чертополоху / Украсить ее предстоит. / И только могильщики лихо / Работают. Дело не ждет! / И тихо, так, Господи, тихо, / Что слышно, как время идет. / А после она выплывает, / Как труп на весенней реке, / Но матери сын не узнает / И внук отвернется в тоске…»

– Вы согласились на «иллюстрации»?

– Что делать, пришлось подчиниться, хотя такой альбомный стиль мне и не близок. Не о такой книге я мечтал. Но, конечно, отсутствие цензуры сегодня перевешивает все существующие недостатки и полиграфии, и книжного распространения. И замечательно, что существует рынок. Но у этого рынка, к сожалению, часто нет вкуса: очень уж востребованы «литературные киркоровы». В другом издательстве – тоже сами издатели – предложили мне договор на книгу, но выставили условие: передать им на пять лет все права. Я пока не соглашаюсь.

– Многие сегодня жалуются, что издатели их надувают. С вами такое случалось?

– Со мной – нет, но вот у моей жены, Ларисы Беспаловой, она переводчик, случилась история любопытная. Она узнала, что издательство, с которым сотрудничала, опять переиздало одну из переведенных ею книг Агаты Кристи. Жена позвонила туда, спросила, почему не был с ней заключен договор? Ей с удовольствием ответили, что книга издана в новом переводе, поскольку на тот, прежний, у них не было прав. Открыв новое издание, она убедилась, что перевод все тот же, лишь слегка переделанный. Знакомый издатель, которому поведали случившуюся историю, рассмеялся: «У меня был тот "переводчик". Он в месяц переводит по два романа. Просто, видимо, загоняет в компьютер готовые чужие переводы, чуть-чуть видоизменяет, переставляет некоторые слова – и готово. Издательству это обходится очень дешево». Одним словом, гонорары переводчикам платят копеечные, а правами на их работу хотят пользоваться неограниченно.

– Для Вас существует такая проблема: вот в том-то или том-то издательстве я никогда не стал бы печататься?

– Думаю, такого четкого выбора нет, он возможен лишь исходя из профессиональной репутации издательства, не политической. В определенных журналах или газетах, я, конечно, печататься не стану. А когда у меня уже издана книга, думаю не о том, как снова что-то и где-то издавать, а как писать. Думать о том, как одновременно и печататься, и писать я не могу. Это, видимо, разные профессии. И учиться этому мне поздно. Другие люди, молодые, наверное, к этому лучше подготовлены. Но я не уверен, что из них многие будут заниматься стихами.

– Почему не уверены?

– Для этого нужна какая-то ущербность. Ведь кого ни возьмешь, кроме разве что Пастернака и Есенина, все были в каком-то смысле ущербны. Ахматова говорила: «Любо мне, городской сумасшедшей / По предсмертным бродить площадям». Прозаики как-то прочнее на ногах стоят. Но потом проходит лет 50–60, и оказывается, что эти «городские сумасшедшие» в таком читательском фаворе, в каком никогда не были даже самые удачливые мастаки.

Агаси Айвазян. Вывески Тифлиса

Широкому читателю за пределами Армении, думаю, он известен не так чтобы очень. Впрочем, как и другой столь же горячо любимый мной армянский писатель Грант Матевосян. И перья у обоих – великолепные, и переводы на русский язык – достойные. Но, возможно, всесоюзная литературная критика была недостаточно внимательна к ним, а может, просто так распорядилось время, жестко проведшее суверенные линии суверенных границ в новом миропорядке…

Айвазян – прозаик, сценарист, режиссер, художник, автор романа «Американский аджабсандал», повестей «Арминус», «Приключения сеньора Мартироса», «Солёный граф», «Треугольник» (и знаменитого одноименного фильма), созвездия удивительно тонких, одухотворенных, исполненных искрящегося юмора рассказов, сценариев, фильмов…

Говорить с Агаси Семеновичем – о его творчестве, героях его книг – было и легко, и сложно. Потому что это всегда значило – говорить о нем самом, потому что многие ответы на предполагаемые вопросы есть и в его книгах, бери любую и цитируй.

Для Агаси Айвазяна, как и для многих его героев, населяющих большой, разноцветный мир его произведений, «скрывать свою сущность – боль, радость, порывы, мысли, страхи – значит скрыть себя, убить себя и взамен создать другого человека. Но это уже видимость, а не человек, иллюзия, маска». И для него, как для художника Григора из рассказа «Вывески Тифлиса», единственным доказательством его существования являлась «необходимость внутренней правды». «Откровенность Григора распространялась по всему Тифлису, он расписал вывески на дверях кабачков, на витринах парикмахерских, над духанами…» и его сущность вся без остатка изливалась в этих надписях… Откровенность писателя распространялась на все его творчество (в жизни, я много раз имела возможность в этом убедиться, он был скромен и сдержан).

– Знаете, Ирина, в детстве для меня существовали одни лишь восклицательные знаки, затем они, как в мультипликации, неожиданно выгнулись и превратились в вопросы… А с годами все это слилось в один огромный вопросительный знак, и я – лишь точка под ним.

Не люблю, когда произносят громкие фразы: мое творчество, я создал… Мне кажется, писать легче, чем жить. И я живу, мучительно пытаясь ответить на тот или иной вопрос.

Был со мной много лет назад случай: написал одну книгу – неудачную, сентиментальную, – а потом стало стыдно, бегал по книжным магазинам, скупал тираж и сжигал его. С тех пор я сам для себя самый суровый редактор, оставляю только необходимое, а бывает, ничего не оставляю. Уверен: писать – гораздо опаснее, чем не писать.

– Вас часто называют выдумщиком…

– А я ничего не выдумываю, и если, допустим, утверждаю: «Он умел летать», значит, это факт. Потому что для меня важно выразить состояние. Когда пишу рассказ или повесть, всегда иду от себя, от своего чувства. И рассказывая, скажем, о средневековом путешественнике Мартиросе Ерзнкаци («Приключения синьора Мартироса». – И.Т.), в конечном счете рассказываю о себе.

– Агаси Семенович, на протяжении многих лет Вы пишете Тифлис, город Вашего детства, юности. Рассказы «тифлисского цикла», как правило, коротки – всего несколько страничек, но столько в каждом событий, столько людских судеб, что воспринимаются они как маленькие романы. Вот, скажем, сборник, название которого говорит само за себя – «Вывески Тифлиса»…

– Дело в том, что я совсем не тяготею к роману и вообще по природе нетерпелив, не могу писать длинно. Вот говорю, наоборот, много, так что на бумаге использую возможность остановить себя. Я сам не очень люблю читать большие вещи, зачем же заставлять других читать еще и мои? А если серьезно, все, что мне хочется сказать, я укладываю и в несколько страниц.

Тифлис… И сам уже не хочу о нем писать, но он не дает мне покоя, преследует постоянно. Часто езжу в Тбилиси, ищу в нем тот удивительный город парадоксов и противоречий, о котором писал и пишу, и не нахожу его.

Дома в старом Тбилиси реставрировали, и получился очень красивый и красочный город, праздничный город. Но порой мне становится отчего-то грустно, может быть, оттого что для меня те дома были живые – дышали, потели по утрам и даже, случалось, плакали. А теперь вместе с облупившейся краской соскребли со стен радости, смерти, страдания моих героев так же, как когда-то ненароком соскребли со стен кабачка «Симпатия» фрески Григора (Карапета Григорянца), друга Пиросмани, художника-примитивиста, написавшего Шекспира, Коперника, Раффи, царицу Тамару и Пушкина, ставших хорошими знакомыми тбилисцев.

И все-таки чаще мой Тифлис – это не конкретный город, это условность, декорация, сцена, подмостки, с которых я могу сказать все, что хочу сказать. И бывает, события специально перевожу на «тифлисский фон», ибо для меня это особый строй мышления, даже фактурный, пластический строй, и он мне очень подходит.

Но есть и такие рассказы, которые родом действительно из Тбилиси. «Вывески Тифлиса» – это вывески, которые я видел, факты, которые потом обыграл. И «Симпатия» – действительно существовавший кабачок, он есть до сих пор, но в несколько ином качестве, и люди, о которых написал, тоже не выдуманы.

– Сборник включает только рассказы?

– Нет, это и четыре повести. Их художественный строй, фактура, «декорации», эстетическая среда резко отличны друг от друга («Арминус» – повествование о крестовом походе ХI века, «Солёный граф» – ХVIII век, «Пугачевская Русь», «Хлебная площадь» – ХХ век, Кавказ), а идея та же – человеческое страдание, муки совести, тот огромный загадочный вопрос бытия, который ставит перед нами жизнь. Много веков люди стараются приблизиться к его решению. Человек хочет остаться Человеком. Это главное и единственное. И слава тем, кто участвует в процессе создания Человека, ибо отступление от духовного губительно. К пониманию этой истины – хоть и поздно, и горько – приходят герои повестей: и нищий бродяга Арминус, неожиданно возведенный ромейским князем Торосом в ранг «гегемона медицины» и вынужденный «обезвреживать» врагов князя с помощью различных ядов, и влиятельный при дворе Екатерины II солепромышленник Исай Макаров, сын которого присоединился к отряду Пугачева, и просто Тата, обыкновенная женщина из Тифлиса.

– Герои Ваших книг порой напоминают чаплинского «маленького человека»: мягкие, даже незащищенные, пусть лукавые, но и наивные, любящие и ненавидящие, праведные и грешные, они также проходят через муки, страдания, сохраняя возвышенные порывы и способность сострадать. И все они пытаются познать самую сложную и простую истину – как быть счастливым?

– Я люблю людей, которые, потеряв руку, работают другой рукой, лишившись всего – не теряют надежды. В этом есть великая истина. У меня был родственник – прообраз Мисака из повести «Отец семейства». Я настолько хорошо его знал, что даже не потребовалась литературная фантазия, чтобы его изобразить. И страдания, которые выпали на долю Мисака, тоже не выдуманы, но он был счастлив.

Есть люди, глядя на которых замечаешь: у него душа «отца семейства», он призван собирать, сплачивать вокруг себя людей. И горе тому народу, у которого не будет «отцов семейств», то есть тех, кто ради семьи, ради страны, ради своего народа пойдет на смерть, на муку, выдержит любую боль…

«Люди бегут друг от друга, потом убегают от самих себя. Нет во всем том ни на грош ума. Но приходят отцы семейств и собирают, сплачивают вокруг себя людей. На них, на отцах семейств, держится мир…» Это очень много – быть «отцом семейства».

И пусть мои герои порой робки, непрактичны, испытания, выпавшие на их долю, они выдерживают. Потому что живут ощущением своей необходимости этому миру и от сознания этого становятся сильны и свободны. Для меня свобода – это истина, это любовь. Наши взаимоотношения, если они искренни, – свободны.

– Мы говорили о Вашем литературном творчестве. Но наша беседа не будет полной, если мы не коснемся Вашей работы в кинематографе, Вашей второй профессии.

– Я не делю свою работу по профессиям. Просто вот так живу. Был и токарем, и слесарем, и чертежником, и художником-мультипликатором, да кем только не работал! И во всех этих занятиях искал мужское начало, бежал сам от себя, от своего художественного типа (так, кажется, классифицируется один из человеческих типов по Павлову), даже собирался поступать в мореходное училище и Эчмиадзинскую духовную семинарию изучать латынь и грабар (древнеармянский язык. – И.Т.). Но в мореходное училище передумал сам, а в семинарию не приняли, видимо, узрели во мне безбожника. До сих пор сожалею о нереализованной возможности изучить латынь.

С пяти лет я рисовал, в семь – уже создавал фильмы (и порой мне кажется, что делал это лучше, чем сейчас). Они существовали лишь в моем воображении, но это были настоящие картины – я видел жизнь кадрами, в монтажном стыке. Этому невозможно научить, это или есть в тебе, или нет.

– А как все случилось? От кино Вы пошли к литературе, или от литературы – к кино?

– Ни то ни другое. Кино есть в каждом из нас, это – жизнь. И если говорить о кино, значит, говорить о жизни вообще. Кино – это и человеческие отношения, это и быт ХХ века, это еще и игра. Но, позвольте, разве литература – хоть малую толику – тоже не игра?

– А без него – я имею в виду Ваш духовный мир – Вам не обойтись в этой жизни?

– У меня есть два святых. Один – Хачатур Абовян, другой – Леонардо да Винчи. И самое удивительное, я открыл для себя этого художника лишь в сорок лет. Однажды в Эрмитаже стоял перед его картиной, и вдруг что-то снизошло на меня, такое было чувство, будто мастер сейчас, сию минуту подошел и прикоснулся к холсту. А ко мне подошла смотрительница зала, пожилая женщина, и спросила: «Товарищ, чего Вы хотите?»

Я удивился: «Ничего не хочу, стою себе и смотрю». – «А Вы знаете, сколько здесь стоите?.. Два часа!»

Один мой друг говорит: «Не открывай шлагбаум внутренней стыдливости, что ты – надо не надо – распахиваешь душу. Это даже неприятно». А я иначе и жить не могу. По-моему, великая правда таится под спудом внутренней стыдливости. Достоевскому, как никому другому, удалось преодолеть стыдливость, выскрести, выскоблить до дна истину, добраться до сути вещей. Есть ли от этого польза? Не знаю. Может быть, так человеку бывает даже хуже. «Кандид» Вольтера – попытка ответить на этот вопрос. Тем не менее человек жаждет до конца вызнать правду, истинное положение вещей…

К тому же правда и добро взаимосвязаны. Мы слишком часто склоняем слово «добро», и оно пообносилось, утеряло свое первоначальное значение. Речь, разумеется, о слове, о понятии, а не об избытке его в человеке. Как же приблизить девальвированное слово к его изначальному назначению? Вот одна из мук писательства… Именно с этой точки зрения мне очень близок и понятен Гоголь с его широчайшим, неохватным диапазоном творчества, с его великим страданием и состраданием.

Я ничего не стóю без моего окружения и становлюсь сильнее, если рядом находятся такие писатели, как Грант Матевосян. Испытываю большую симпатию к поэту Евгению Евтушенко… Человек может быть счастлив только ощущением присутствия своего современника. Современник – это плазма живого времени. И когда умер Виктор Шкловский, я почувствовал, что для меня ушла какая-то частица России…

Мы ехали по горной дороге в сторону Бюракана, туда, где в селении Ахц (ныне село Дзорал) археологи обнаружили некрополь армянских князей из династии Аршакидов, относящийся к IV веку. Он чудом сохранился – до последнего камешка, – и Агаси Айвазяну, страстному поклоннику армянской архитектуры, не терпелось увидеть наши удивленные и восторженные лица. Он сидел за рулем новенького автомобиля, четверо его шумных пассажиров – юная дочь Агаси Айвазяна, приехавшая повидаться с отцом откуда-то из Средней Азии, моя подруга и тоже журналист Роза Егиазарян, чудесный и к тому времени уже знаменитый композитор Тигран Мансурян и я. Когда проезжали одно из селений, Айвазян вдруг сказал:

– Знаете, что есть главное богатство армянина? Солнце, камни и хлеб. У нас, приглашая к столу, чаще говорят не «давайте обедать», а «отведайте хлеба». И вот этот самый хлеб, эти, по образному определению Мандельштама, «лавашные влажные шкурки» недавно причислили к предметам нетрудового дохода и запретили крестьянам выпекать его на продажу. Борьба с нетрудовыми доходами – это нужное дело. Но с лаваша ли его начинать? Раньше, проезжая по селу, ты видел у дома вывешенную «шкурку» лаваша и знал: в этом доме сегодня пекут хлеб, заходи, кто хочет, и получай прямо из горячего тонира. А теперь хозяйкам сказали: неэстетичный, мол, вид приобретает улица, когда вывешивают перед домами лаваш, и начали бороться с нарушителями.

И добавил запальчиво: «Подобное администрирование претит мне и в литературе, и в искусстве, и в кино, где его тоже хоть отбавляй…»

Лилли Промет. Примавера

Встреча с Лилли Промет началась неожиданно. Я приехала в Таллин на поезде поздним летом 1986 года. Город был красив, элегантен, исполнен старинного достоинства и задумчивого очарования, спокоен, ухожен, напевно нетороплив. Двумя последними словами я бы охарактеризовала супружескую пару эстонских литераторов: Лилли Промет, с которой, собственно, и предполагалось интервью, и ее мужа поэта Ральфа Парве. Они встретили меня прямо у вагонной двери и с места в карьер сымпровизировали увертюру знакомства: «Ирина, а давайте вначале поедем на наше Лесное кладбище», – предложила Лилли, и я, признаться, удивилась – какое отношение к предстоящему разговору о литературе, о творчестве самой Промет имеет кладбище? И как хорошо, что не отказалась от поездки, увидела лесной мир, где среди сосен и густой зеленой травы вдавлены в землю небольшие гранитные плиты – имя, фамилия, даты рождения и смерти. Красиво, дышится глубоко и совершенно нет тягостного ощущения: литературный пантеон, рядом – художники, артисты. Одинаковые скромные надгробия: Лидия Койдула, Антон Тамсааре, Юхан Смуул, Георг Отс…

Лилли и Ральф приходят сюда часто и к каждому памятнику кладут цветок. «Важно не оборвать нить, связующую прошлое с настоящим, – говорит негромко Промет, – важно сохранить связь народа с истоками ее культуры, с ее традициями…»

А в доме, в замечательно уютном доме Лилли Промет и Ральфа Парве в Нымме, уютно устроившись в кресле перед письменным столом, знаменитая писательница, автор популярных рассказов, повестей, трех романов, самым нашумевшим из которых – «Примавера» – в те дни зачитывались все вокруг, с места в карьер берет и заявляет:

– Меня смущает название вашей рубрики – «Беседа за рабочим столом»…

– Это всего лишь название… – удивляюсь я и спокойно пожимаю плечом, – что в ней особенного?

– Конечно, вопрос не суть принципиальный и рубрику можно считать условной. В отношении меня она не точна, – объясняет Лилли. – Ведь за рабочий стол, мне думается, писатель обычно садится тогда, когда полностью уже созрело решение, когда ясна концепция произведения.

– И?..

– Однажды я целый день не выходила из кабинета, «вымучивала» роман. А к вечеру разболелась голова, и муж предложил пойти погулять.

– Почему ты так грустна?

– Недовольна сделанным за день.

– Тебе ведь хорошо работалось…

– Но это не то, не то… – ответила я и почувствовала, как зазвучала во мне фраза. – Скорее вернемся, – попросила, – боюсь потерять мелодию.

И дома на одном дыхании написала стихотворение: «Во дворце королевском сижу я теперь. / Только это не то, не то. / Голубые в нем окна, из золота дверь. / Только это не то, не то…»

В чем было дело? Просто стихотворение оказалось созвучно моему ощущению того, что не то пишу, я просто физически ощущала, что это не то, не то, не то… совпало с произведением, над которым работала и даже физически ощущала, что это не то, не то, не то… Извечное стремление писателя к поиску, известное ощущение неполной отдачи.

– А есть другие примеры?

– Есть. Многие годы на моем рабочем столе, – смотрит на меня и улыбается, – стоял в рамочке портрет Константина Симонова. Я очень ценила этого большого писателя и большого человека. Навсегда запал в память случай на писательском съезде в Минске. После закрытия съезда перед банкетом Симонов собрался уехать в Москву. Его уговаривали отложить отъезд, мол, уедете утром, какая разница. Он объяснил просто: «Нет, утром я должен обязательно сесть за свой рабочий стол, я так привык».

Меня и удивила, и восхитила подобная самодисциплина и высокая ответственность перед самим собой. Для меня это было поучительно. Я тогда поняла, как преступно терять время. Это не означает, что, приучив себя к систематическому труду, он садился за стол и писал готовыми фразами. Я уверена, что Константин Михайлович работал тщательно, кропотливо. Но основная концепция формировалась до того, как писатель брал в руки перо.

У меня тоже на поиски своей темы, своей концепции уходит много времени. И разрыв между произведениями велик. Не потому, что долго пишу, а потому что долго во мне зреют…

Читатели часто спрашивают, сколько страниц в день я пишу – десять, двадцать или больше? Для меня удачен день, когда могу занести в свой актив одну, самое большее – две машинописных страницы. Конечно, не слишком продуктивно, но так ли уж нужна писателю продуктивность? Пусть я напишу за день пять строк, но я буду довольна, если в них не найдется ни одной щелочки, сквозь которую зияла бы пустота. А кроме того, я помню слова Флобера о том, что перо, если оно вспотеет от стремительного писания, может заболеть воспалением легких.

Основную тему творчества Промет можно обозначить просто и незатейливо: художник и общество. Или по Пастернаку: «Не спи, не спи, художник, / Не предавайся сну. / Ты – вечности заложник / У времени в плену…» К этой теме она возвращается постоянно, и почти всегда вехи на пути ее героев – война, фашизм. Писатель никогда не повторяется в своих работах ни по стилю, ни по подходу к теме, ни, как формулирует сама, «по художественному ландшафту».

Ей нравится переключаться из одной постановки в другую: из одного «фона» в другой. Таковы и две ее пьесы, с успехом шедшие на сценах эстонских театров. Одна – «Капричос», нет, не о Гойе, но о страшном времени испанской инквизиции, в которое жил и творил великий испанский художник. Вторая – «Эльза, принц Фиванский» – посвящена замечательной немецкой поэтессе Эльзе Ласкер-Шюлер, стихи которой – рифмованные, но настолько своеобразные, что не всегда переводчик мог найти адекватный рифмованный перевод (они печатались в свое время в поэтической антологии рядом со стихами Гете). Эта пьеса – рассказ о трагической судьбе поэтессы, вынужденной после прихода Гитлера к власти покинуть родину. Промет собирала материал для пьесы четыре года, четыре года мысленно жила жизнью своей героини… А написала за месяц.

Обе пьесы, как и многие повести и три романа – «Деревня без мужчин», «Примавера» и «Девушки с неба» – созвучны главной драматической струне ее творчества – антифашистской направленности ее произведений.

– Первый мой роман – «Деревня без мужчин» – написан в эвакуации, в Татарии, на, скажем так, «татарском фоне». «Примавера» – на фоне туристической поездки по Италии. Это антифашистский роман о моем поколении, очень грустный роман о поколении, которое до сих пор преследуют тени войны, об извечно важных социально-нравственных проблемах войны и мира, о гуманистических ценностях бытия. Я писала о трагической любви актрисы Саскии и Мяртэна, человека, пережившего ужасы концентрационного лагеря, чудом оставшегося в живых, но так и не сумевшего избавиться от мысли, что «не сможет теми же самыми руками, которые убирали трупы, ласкать женщину».

– А третий роман, «Девушки с неба»?

– Эстония. Последние месяцы фашистской оккупации. Поскольку не была очевидцем событий, происходивших на моей родине, «Девушки…» самая трудная работа. Я знала: важны малейшие детали и если что-то выдумаю, хлеба ли отвешу на грамм больше или меньше, читатель мне уже в целом не поверит. Я ездила в Тартуский район, по деревням, записывала рассказы очевидцев, узнавала из местной печати того времени, какая тогда стояла погода, какие были цены на рынках, сколько молока, яиц должны были сдавать крестьяне в тот или иной месяц (немецкая педантичность ведь общеизвестна), и если крестьянин не зарегистрировал в волостном правлении лишний домашний скот и об этом становилось известно оккупантам, полагалось наказание вплоть до расстрела.

В Эстонии гитлеровцы вели себя иначе, чем, скажем, в Белоруссии или на Украине. Не было массовых гласных расстрелов, людей уничтожали тайно, и мало кто из эстонцев знал, к примеру, о существовании концентрационного лагеря Клоога, где штабелями складывали трупы на бревна, бревна на трупы… Истинная картина зверств открылась только после освобождения.

Я уверена, к теме прошедшей войны писатели будут возвращаться еще не раз. Потому что правда о ней должна быть собрана как мозаика – по камушку, чтобы получилась полная картина. И, возможно, лучшие книги еще впереди.

Промет начинала как художник-керамист, училась в Таллине, в Государственной школе прикладного искусства, а в 36 лет дебютировала сразу двумя книгами: «Только от чистой любви» и «Приверженцы святого искусства». С тех пор критика постоянно пишет о лирической интонации, столь много значащей в творчестве писателя, об образной атмосфере ее произведений, где из маленьких и, казалось бы, разрозненных, разноцветных историй вдруг возникает красивый узор, определенно нацеленный и строго сориентированный. С чем только не сравнивали критики ее прозу: и с акварелью, и с сочной масляной живописью, и с графикой, говорили о поэтике ее «прозы настроений»…

– Знаете, больше всего (если уж говорить об изначальной профессии) мне близка глина, я чувствую глину, люблю ее. Для меня до сих пор искусство керамики – источник вдохновения. Что касается живописности, акварельности, трудно судить, когда работаю, не думаю об этом, книги сами диктуют свои условия, как диктуют свою волю, строят свою судьбу помимо твоего писательского хотения сами герои.

И еще несколько слов об акварельности. Мне грех жаловаться на свою литературную судьбу: книги издаются и в республиках СССР, и за рубежом. Но есть одна деталь, смешная, конечно, но и досадная. Почему-то большинство сборников, переводимых в республиках, называются «Акварели одного лета» – по названию рассказа. Состав включаемых туда произведений меняется, а название неизменно.

– Красиво звучит потому что?

– Смешно, конечно. На иностранных языках тоже дружные «Акварели…». Как близнецы-братья. Я пыталась протестовать: нельзя ли другое название придумать? Ну, хотя бы опять по названию одного из произведений – «Кто распространяет анекдоты» или «Лежащий тигр». Но издатели округляют глаза: «Что Вы, что Вы, разве можно так называть книги?»

– А как назовете новый роман, над которым работа идет сейчас? О чем он?

– Обычно, когда я не совсем четко представляю еще композицию будущего произведения, мне на помощь приходит музыка.

– Ваш новый роман тоже о любви?

– Все романы о любви. Я не могу более подробно пересказывать содержание еще не написанного произведения. Эта попытка получилась бы примитивной. Ведь речь идет не об увлекательном жанре, а о серьезном психологическом романе, где фабула не имеет первостепенного значения. «Изабель» – роман о любви, и любовь, как и доброта, и гуманность, многогранна и проявляется у людей по-разному. Правда, роман сейчас застопорился, никак не могу решить один важный вопрос. И потому пока даже не подхожу к «рабочему столу»…

Роман «Изабель», скажу для справки, – увидел свет в 1992 году, а прототипом героини Промет в этом произведении стала ее русская мама – Ольга. А тогда, не зная всего этого и еще не прочитав книгу, я спросила:

– Видимо, вопрос из числа «острых»?

И получила ответ:

– Сейчас стало модно рассуждать о творчестве того или иного писателя, дескать, создал произведение, где в полный рост поставлены острые, актуальные вопросы… Я убеждена, писатель, который душой болеет за свое время, за свой народ и вкладывает это в свои творения, даже если голос его негромок, – всегда писатель острый и современный. И его книги волнуют, будят глубокие, ранее неизведанные чувства и мысли, обогащают наш внутренний мир. Потому что даже самую острую проблему можно выразить больнее своими собственными, одним тобой найденными художественными средствами.

Полагаю, что мы ничего не потеряли бы, если бы художественная форма рождалась каждый раз заново вместе с замыслом.

Чтобы каждому произведению, как и каждому новорожденному дитяте человеческому, было дано только ему принадлежащее лицо. Можно ли представить себе более великую путаницу на земле, чем та, которая возникла бы, окажись люди с различными душевными качествами все на одно лицо?

Русскую прозу иногда называют «наболевшей» прозой. Об эстонской принято говорить как об иронической. Но я считаю, что ироническая проза тоже очень острая проза. В Эстонии немало интересных писателей, они все разные, их ни с кем не сравнишь, у каждого свой почерк, своя манера письма, свое видение проблемы. В этом, я думаю, и заключается смысл слов «интересная литература».

– Кого-то в этом ключе отмечаете особо?

– У меня есть счастливое свойство характера: я не испытываю зависти к коллегам, наоборот, радуюсь, если кто-то из моих товарищей напишет хорошую книгу. И каким же подарком стал для меня роман Вийви Луйк «Седьмая мирная весна»! Вийви – поэтесса, и это ясно ощущаешь в книге, настолько богато и образно ее слово. На мой взгляд, роман – значительное явление в эстонской литературе, и я была бы горда, напиши такую книгу.

И еще: высоко ценю Яана Кросса – писателя, несомненно щедро одаренного, оригинально мыслящего. Конечно, неподготовленный и не слишком эрудированный читатель, может, и не придет в восторг от его исторических романов, но для таких читателей есть другие книги, более доступные и простые.

Думаю, это хорошо, что каждый может выбрать интересную для него литературу. Потому что, если он не сможет «осилить» Кросса или, скажем, Андрея Битова, то хорошо, если прочитает другую книгу, которая тоже, несомненно, что-то даст ему. Невозможно требовать от литературы одних только шедевров. Так никогда не было и не будет. Среди карликовых деревьев обязательно вырастают высокие деревца, это закономерно. А если не будет середняков, исполина не заметишь.

– Готовится к изданию Ваш стихотворный сборник «Шиповник». Поэзия – это серьезно или просто хотите отдать дань и этому виду письма?

– Стихи начала писать еще в юности. В последнее время к поэзии вернулась. Пишу в основном белые стихи, они – своеобразное продолжение моей прозы и даже драматургии. Остается много неиспользованного материала, который требует выхода в форме белого стиха – со своими образами, философскими подтекстами. Не потому, что стремлюсь спрятать свои мысли, просто не нравятся слишком обнаженные варианты, которые порой опрощают искусство.

– А рифма?

– Я не тяготею к рифме. По мне она не многого стоит, если сковывает мысль, если искусственна. Но читаешь, к примеру, Ахматову и радуешься: как все это естественно, чувствуешь, что рифма здесь потому, что она из поэта выплескивается, и это прекрасно.

У слова есть своя магия, и если оно с другим словом не уживается, если не происходит внутреннего «сцепления», как, скажем, в музыкальной фразе, в сочетании красок, узоров, – поэзии не случится. Из десяти одинаковых слов один поэт может составить фразу, которая потрясет, другой же – такую незначительную, что и не заметишь ее.

– Сейчас многие пишут белые стихи…

– Им кажется, это самый легкий путь. На деле часто получаются просто вирши, по поводу которых так и хочется спросить: почему это называют поэзией? Так можно превратить в стихи все.

Для эстонской литературы белый стих – не мода, а традиция, белым стихом в Эстонии писали уже в начале XIX века. У русского читателя тоже очень сильны свои поэтические традиции. Я, как поэт, в эти традиции не вхожу и потому не рассчитываю на легкое понимание моей новой книги стихов «Шиповник». Не рассчитываю. Но надеюсь.

P.S. Лилли Линда Промет, прекрасный писатель и чудесный человек, умерла 16 февраля 2007 года, ровно в день своего 85-летия. Похоронена на кладбище Метсакальмисту. Четыре года спустя там же завершил свой жизненный путь ее супруг, эстонский поэт Ральф Парве. На Лесном кладбище, где мы гуляли втроем, когда я приехала в Таллин.

Нодар Думбадзе. Чистый песок

С Нодаром Владимировичем созванивались много-много раз. Встреча, на которую он поначалу дал согласие, откладывалась и откладывалась… Писатель болел. Редакция требовала материал. Я судорожно согласовывала с родственниками свой приезд в Тбилиси… Это длилось около полугода. Когда уже отчаялась и решила, что звоню в последний раз, вдруг в июле 1984 года дали добро.

В отделе кадров редакции «ЛГ» моментально оформили командировку, заказали гостиницу на улице Руставели… Прилетела. Звоню. А меня, оказывается, никто не ждет. Оказывается, Думбадзе снова болен, на сей раз – воспаление легких. Звоните, через пару-тройку дней, говорят. На третий день сжалились: приезжайте.

Он лежал в постели: немолодой господин с потухшим взглядом. Женщина в черном (степень родства так и осталась неизвестной) усадила меня на стул рядом с кроватью и тихо вышла из комнаты. На мое приветствие Думбадзе отреагировал вяло, поздоровался тихо. Я что-то спросила. Он что-то ответил. Снова – мой громкий вопрос. Снова – его тихий, шелестящий ответ… И я осознала: если сию же секунду не смогу его заинтересовать, командировка полетит коту прямо под хвост. И тогда – сгруппировалась и… заговорила. Красноречием Бог не обидел. Что уж там плела, не очень помню. Но вопросами сыпала как из рога изобилия. Тема нашего разговора, кстати, была оговорена с писателем заранее, на основании тем, которые он затрагивал в своих книгах, выходивших в свет огромными тиражами – Думбадзе был невероятно популярен. Звучала тема простенько и в то же время высокопарно: «Что такое совесть человека»…

И вдруг после очередного моего словесного кульбита больной встрепенулся и с кровати практически взлетел (оказалось, он и лежал-то в домашнем спортивном костюме, укрывшись пледом), а в глазах точно лампочку включили… Выпрямился, кликнул супругу. Та тут же появилась в черном платье. Откуда-то возникла скатерть-самобранка, кофе-чай-булочки. И уже Нодар Владимирович, бодро наматывая по комнате круги, энергично отвечает на мои вопросы, с шутками-прибаутками, глаза веселые, сияющие. Очарователен!

Что это было? Что за чудесная метаморфоза – и сегодня не нахожу ответа. Когда, уже отправляясь восвояси, шепотом задала этот вопрос его супруге, та пожала плечами: «Он любит симпатичных журналистов». Так я получила опосредованный комплимент своей безудержной болтовне, спасшей меня от гнева редакционного начальства. Беседу нашу на газетной полосе оформила как монолог писателя, такое требование было к формату заказанного редакцией материала. На самом деле у нас с Думбадзе состоялся быстрый и темпераментный диалог. Сегодня свои вопросы возвращаю, да и текст публикую таким, каким он был изначально. Благо все записи сохранились.

– Нодар Владимирович, мы часто говорим: «бессовестный поступок», «угрызения совести», «совесть спит», «делай так, как тебе подсказывает совесть», «совесть – мера нравственности»… Почему мы говорим о совести, как о явлении мира материального, считаем, что это нечто находится (или отсутствует) внутри нас? И когда совершаем поступки, то обязательно даем им ту или иную оценку.

– Вот слушайте. Однажды во дворе нашего дома произошла ссора. Подрались молодые люди, один из которых был моим соседом по подъезду. Старший брат его, как и я, выглянувший на крики с балкона, не раздумывая ни секунды кинулся бежать по лестницам вниз, на помощь… Через некоторое время драчунов растащили. Оба брата, не остывшие еще от свалки, от криков, медленно поднимались домой. И тогда я сказал старшему: «Слушай, ты бы хоть выяснил сначала, в чем дело, кто прав, кто виноват…» «Не было времени, – говорит, – когда брат в беде, не разговаривать, а помогать надо».

– Своеобразный, конечно, пример.

– Но и в этом чувстве родственности, по-моему, внутренняя совесть человека. И проявляется она порой вот в таких неожиданных, непредсказуемо разных формах.

– Совесть, честь… А что для Вас эти понятия означают?

– Говорят, у животных совести нет. А по-моему: как ей не быть? У всяк живущего есть совесть. У грузин даже поговорка такая существует: «Порядочная собака на женщину не залает».

И все-таки, рискуя войти в противоречие с самим собой, скажу: совесть в человеке воспитывается. Вот внук мой, например, может быть похож на меня лицом, похож в каких-то движениях, эмоциях. Но в поступках своих он не будет похож на меня, если я его не воспитаю или, что в сущности одно и то же, не оставлю ему о себе память.

– Если Вы говорите о возможности «воспитания совести» и передаче ее потомкам, то, значит, нравственность тоже можно включить в ряд воспитуемых явлений и тоже передавать по наследству?

– Наверное, во имя воспитания души мы и говорим сегодня о нравственном, духовном наследстве, полученном от отцов, хотим передать его детям, потомкам. Сердце человека, его душа – самое совершенное творение природы.

– Герой Вашего романа «Закон вечности» Бачана Рамишвили утверждает: «Душа человека во сто крат тяжелее его тела. Она настолько тяжела, что один человек не в силах нести ее. И потому мы, люди, пока живы, должны стараться помочь друг другу, стараться обессмертить души друг друга: вы – мою, я – другого, другой – третьего, и так далее до бесконечности… Дабы смерть человека не обрекла нас на одиночество в жизни…»

– Знаете, от природы в человеке силен инстинкт самосохранения. И порой, оказываясь в ситуации морального выбора, он поступает согласно этому инстинкту. Задумайтесь, как часто мы пытаемся оправдать те свои поступки, которые ни за что не простили бы другим. Как часто прячемся за спасительную путаницу полуправды, в то время как другого немедля обвинили бы во лжи…

– А истина жизни, стало быть, заключается в том, чтобы, не прощая себе, уметь прощать ближнего, научиться любить человека?..

– И живя среди людей, жить для людей. Как бы мне хотелось, чтобы все доброе, прекрасное не пропало, не ушло из человеческой памяти, словно в песок вода! Ибо оно необходимо для воспитания будущего хорошего человека. И насколько, к примеру, богаче стал бы мой народ, если бы знал авторов таких величайших творений грузинской архитектуры, как Никорцминда, Джвари! Кто может ответить, почему мастера, создавшие их, не оставили нам свои имена?

– Может, потому что считали: совесть – не щедрость, чтобы напоказ ее выставлять?

– И почему на произведениях той же эпохи, но не столь талантливых они есть? Добрый поступок, совершаемый человеком, – порыв его души. Тут он не ищет выгоды, а если все-таки ищет, значит, лицемерит – перед собой, перед людьми. Возьмите талантливого актера и талантливого писателя. Они, думаю, любят аплодисменты, успех, радуются, когда их творчество ценится окружающими. Но «выкладываются», конечно, не только ради этого успеха, просто совесть им не позволяет играть хуже, писать хуже. И наша задача – воздать им должное, сохранить память.

– Вы рассматриваете совесть как проявление героизма? И что такое героизм сам по себе?

– Герой для меня не тот, кто ничего не боится и бравирует этим. Помните, еще Маяковский говорил, что тот, кто постоянно ясен, просто глуп. Героизмом я считаю сознательное преодоление страха ради выполнения необходимого и тебе, и твоему народу дела. И пусть это трудно и тебе лично не несет никаких выгод, но совесть подсказывает поступить именно так, а не иначе.

– Опять «совесть подсказывает»? Порученное дело, это как бы норма нашей жизни, следует выполнять со всей ответственностью. А если из-за чьей-то безответственности не собран вовремя урожай, не построен жилой дом, не проложена в срок магистраль…

– То речь здесь следует вести не об отсутствии кирпича, но об отсутствии совести. Которая и есть изначальная тема нашего диалога. Существуют определенные нормы общественного жития, которым каждый из нас следует. Но, кроме того, в каждом из нас должна быть и своя внутренняя дисциплина, постоянно руководящая нашими поступками. Вот эта внутренняя дисциплина, я считаю, и есть совесть. И, воспитывая молодое поколение, мы именно на это обязаны обращать основное внимание.

Поколения сменяют одно другое, но пока мы живем, обязательно должны воспитывать внутреннюю дисциплину в человеке. Иначе само это понятие может стать для молодежи аморфным. И тогда молодые могут потерять русло, выйдут из берегов. Согласен, когда реки поднимаются, с вертолета это смотрится красиво. Но на земле – трагедия, потоки воды срывают и уносят деревья, жилища, гибнут люди…

– Иметь свое русло – это значит осмысленно гореть для людей, во имя людей? Это значит, постоянно бороться за свои идеалы?

– Жизнь полна сложностей. И сколько бы мы ни убеждали себя, что можно ко всему относиться легче, проще, – не получится. Слишком много проблем выдвигает время, слишком многим мы рискуем, пытаясь отвернуться от вопросов, которые оно нам задает. И я не могу представить себе моего современника недобрым, равнодушным. И потому в каждом своем герое прежде всего вижу ту самую искру божию неравнодушия – к боли, несправедливости, неправде. Меня волнует процесс становления, воспитания личности, и все мои герои, как правило, находятся еще в той поре, когда на одном плече у человека сидит ангел, на другом – дьявол.

– Вопрос в том, кто победит, кому он поверит?

– Много лет назад я принес рукопись повести «Я вижу солнце» в редакцию журнала «Дружба народов». В повести есть эпизод: мальчик и девочка, Сосойя и Хатиа, идут в соседнюю деревню менять одежду родителей на хлеб. Были трудные голодные военные годы, в каждом доме нужда. И крестьянин Бабило, оставивший детей на ночлег, утром бесплатно отдает им мешок зерна. Женщина-редактор, прочитав рукопись, сказала мне: «Нодар Владимирович, кто Вам поверит, что этот крестьянин вот так просто взял и отдал хлеб?» Помню, вопрос меня смутил, такой проблемы для меня не возникало, я знал, что по человеческой совести Бабило должен был поделиться с детьми, наконец я хотел, чтобы он поделился, и потому написал этот эпизод. Редактору я ответил: «Не знаю, может, и не поверят… Но если хотя бы один человек поверит, это будет чудесно».

– Такой человек, конечно, нашелся.

– Повесть была напечатана, и я получил много писем. И ни одного, где мне не верили.

– Вы говорили, что в письмах читатели жалуются: в трудную минуту от них отворачиваются друзья, близкие. Что они разуверились в людях…

– Мне эти ситуации понятны. От меня в жизни тоже многие отворачивались, даже родственники. Были такие годы. Потом те люди, правда, опомнились. Но были и другие – знакомые и незнакомые, – которые помогли. Я в вечном долгу перед ними. Не потому, что они делились со мной куском хлеба и, образно говоря, не дали умереть с голоду, а потому, что не позволили извериться в людской доброте, честности, бескорыстии. Представьте, если бы каждый из них считал и записывал: мол, я дал Нодару Думбадзе столько-то хлеба, столько-то соли… Я бы не вырос, наверное.

И сегодня я живу среди людей, с людьми, люблю их, и все, что есть во мне, человеке и гражданине, – от них, моих соотечественников.

– Для кого-то быть совестливым – некомфортно, напрягает… Такую позицию принять можете?

– Они просто не различают таких категорий, как совесть, честь и комфорт. Признаться, я отношусь к жизни по-своему, не люблю комфорт, не нуждаюсь в нем – и речь не только о совести. Мне не особенно важны и материальные блага, живу просто и приучил к простоте свою семью. Но в то же время, сказанное совсем не означает, что я не принимаю и презираю людей, для которых вещи очень важны. Главное, чтобы не были важнее их совести. Я знаю много прекрасных людей, которых любовь к вещам не делает менее талантливыми, менее добрыми, менее совестливыми, менее нравственными… Дело в том, что они четко знают: вещи существуют для нас, а не мы для них.

– Смею возразить: биологическое движение жизни не зависит от нравственности, от совести, у нее свои законы, и процесс жизни неостановим.

– Да, конечно, но жизнь человечества постоянно нуждается в корректировке. Бессовестных людей уничтожить нельзя. Вспомните Библию. С литературной точки зрения она – история человечества. Так вот, когда жители Содома и Гоморры потеряли свой нравственный облик, боги разрушили эти города, а люди были испепелены огнем, посланным с небес… Второе свое развитие человечество начало с Ноева ковчега, с порядочного, будем считать, человека Ноя. Но даже сам Бог не распознал в одном из его сыновей, Хаме, мерзавца…

И вновь хочу подчеркнуть: совесть в человеке можно воспитать. Я постоянно, всматриваясь в людей, ищу в них то светлое, правдивое, что впоследствии становится канвой характера моих героев. И уверен, если бы таких людей не было, человечество не выжило бы, а если и выжило, то понадобилось бы несколько «содомов и гоморр».

Половодье не бывает без мути. Но время проходит, все определяется, вода становится прозрачной, и обнажается тот самый чистый песок, о котором гласит народная мудрость: «Воды приходят и уходят, а песок остается…» И прав был Давид Гурамишвили, великий поэт, когда говорил: «Озарен лишь тот судьбою, кто, бессмертный, душу спас».

Александр Миндадзе: «Если переписать в обратную сторону фильмы Феллини, получится…»

Кто сегодня может точно определить, когда и с чьей подачи появилось на свет слово «киноиндустрия»? Ясно, что слетело оно с уст некоего деятеля уже давным-давно и заняло подобающее место во всех языковых словарях. Однако ни литературой, ни театром, ни живописью, ни каким-либо другим видом искусства вторая составная часть этого словосочетания так и не была востребована. И все же, несмотря на постоянные споры и дискуссии, кино по-прежнему считает себя одним из видов искусства, а люди, его делающие – режиссеры, актеры, операторы, – называются творцами. К той же категории относят себя сценаристы. Сегодняшний киносценарий – принадлежность той же индустрии, выдающей продукт, потребляемый человеком в зале киноплекса вместе с попкорном и кока-колой.

А современный сценарист – нечто вроде квалифицированного рабочего на конвейере: один специализируется на диалогах, другой – на гэгах, третий – на композиции, чертит по лекалу и успевает вовремя сдать работу. Тот же, кто сценарий заказывает, а именно продюсер, – строго следит, чтобы «рабочие конвейера» за линию лекала не выходили. Потому что однажды это лекало уже принесло успех. А успехом не разбрасываются, его следует лелеять и тиражировать.

К счастью, пока еще существует и другой вид киносценариев – добрая, старая, испытанная кинопроза. И другой вид сценаристов, именуемых кинодраматургами. Их совсем немного этих писателей, создающих новые, оригинальные, ярко прописанные и глубокие сюжеты для авторского кино. Один из них – Александр Миндадзе, автор сценариев к фильмам «Парад планет», «Слуга», «Время танцора», «Магнитные бури» и многих других. Его произведения всегда отличают не только оригинальная идея, неожиданный поворот мысли, четкий визуальный ряд и самобытное письмо, но и ни с чем не схожий, удивительный аромат, которым веет от любой написанной им вещи. А разговор наш с кинодраматургом Александром Миндадзе состоялся в декабре 2003 года.

– Александр Анатольевич, почему вы выбрали для себя именно эту форму общественного существования – кинодраматург? Вас не интересовала театральная драматургия? Тоже ведь, скажем так, визуальное письмо.

– Это две совершенно разные плоскости. И две абсолютно разные жизни. Для меня кино – реальность более разомкнутая, нежели театр с его условной сгущенной средой, гораздо ближе. Если театр равен именно театральной драматургии, то кинематограф равен как театральной драматургии (то есть шахматной игре), так и свободному течению прозы. Потому что если переписать в обратную сторону, скажем, фильмы Феллини, то получится… проза.

С режиссером Вадимом Абдрашитовым многие вещи мы уже заранее видели такими, какими они будут потом на экране, и понимали, что сценарно это можно было выразить только прозой. Если в «Параде планет» я писал: «В тот же вечер с теми же девушками купались в реке. Заполнили узкий песчаный пляж, огласили его криками, визгом, смехом» – мы оба понимали, что это будет очень большой, очень важный, очень существенный, определяющий всю картину эпизод. И я писал кинопрозу как бы для нашего с Абдрашитовым внутреннего пользования, а потом, когда представляли сценарий в Госкино, сокращал.

Но сегодняшнему сценаристу определена уже совершенно другая роль – автора, обслуживающего интересы даже не режиссера, а продюсера. Таких сценаристов, как Габрилович, Гребнев, Шпаликов, голос и интонацию которых слышно было в любом фильме, снимал ли режиссер Хуциев или режиссер Данелия, сейчас практически не осталось.

– А как вы пришли в кино? Ведь начинали как прозаик.

– Да, я писал прозу и подал документы в Литинститут. Но одновременно и во ВГИК. Я тогда работал в суде, потому что для поступления в институт обязательно нужен был двухлетний стаж, нужно было, по Горькому, сначала идти в жизнь и что-то про эту жизнь понять, чтобы потом стать писателем. Во ВГИКе экзамены были чуть раньше, и я успел поступить на сценарный факультет. Тогда этот факультет еще не выглядел столь прикладным образом, как сегодня, и не ставил перед студентами утилитарную цель сразу после написания первой же работы начать съемки телесериала. Тогда молодой человек приходил в институт с наивной уверенностью, что должен непременно исповедаться своим дипломом, что непременно нужно высказать нечто такое, что можешь высказать только ты. Поэтому так много было откровений, поэтому так много было писателей в кино.

– Но вы и сегодня кроме сценариев пишете прозу и не публикуете ее. Отношение к ней более строгое? А между тем я знаю, что Итальянской академией культуры вам была присуждена престижная премия Эннио Флайано за литературный вклад в кинематограф.

– У меня есть рассказы, есть повести. Но я нахожусь в ситуации, когда все время должен писать сценарии. Это, конечно, несерьезная отговорка, мол, жизнь заставляет. На самом деле происходит именно то, что должно происходить: каждый раз, увлекаясь некой идеей, я прихожу к необходимости выразить ее именно таким способом – кинопрозой.

– А что приходит раньше – сюжет для литературы или сюжет, интересный для кино?

– Это всегда литературный сюжет, который можно написать, как повесть, а можно – как киноповесть. И, поверьте, каждый раз передо мной непростая дилемма. Но все же есть робкая надежда, что, начиная с «Парада планет» и «Слуги», если вместо слова «киноповесть» напишу просто «повесть», то читатель воспримет эти вещи как прозу.

– Два года работы в суде дали вам пищу для первого сценария «Слово для защиты». Вы нигде больше не служили?

– Почему же? Служил в армии, но потом рано профессионализировался, в 25 лет, а в 26 лет уже встретился с режиссером Абдрашитовым.

– И где же теперь берете своих героев?

– Сам не знаю. Но раз они откуда-то берутся, значит, я еще жив и, надеюсь, могу еще что-то придумывать. Герои и сюжеты приходят сами.

– И «Время танцора» пришло само? Где были подсмотрены эти неправильные герои, каждый шаг которых – вопреки, а не благодаря?

– Сюжет родился из пустяка. Я увидел в газете фотографию сухумского забора, на котором было написано: «Здесь живут казаки». И подумал: «Как интересно, должно быть, когда приезжает к воевавшему человеку жена, а он спит в чужом доме, на продавленном другими телами диване. Жена лезет в шкаф и видит платье, которое не успела забрать другая женщина, вынужденная из этого дома бежать». Отсюда все и размоталось.

– В киноиндустрии вы – продукт особый, штучный, тексты ваших сценариев несут на себе отпечаток нестандартности, а часто и вовсе бывают не поняты читателем. Эта нестандартность просчитана или просто свойство натуры, не склонной к обычному бытописательству?

– Каждый раз работаю с огромными сомнениями, и для меня важно, чтобы моя работа имела успех у меня самого, ну хоть какая-то уверенность была: это неплохо. Вот единственное, о чем я думаю.

– А если решаете, что написанное «неплохо», кому первому показываете?

– Тех, кому это можно показать и кому это вообще интересно, все меньше и меньше. Разумеется, есть люди, которым я доверяю, и даже по первым реакциям вижу, получилось или нет. И, знаете, во мне постоянно живет надежда: человек возьмет мою книжку в руки, прочитает и увидит в ней и прозу, и кино…

– А ваши сценарии вам не мстят? Бывает так, что вы сочиняете сценарий, а жизнь, с которой он сочинен, оказывается значительно более непредсказуемой и потому вносит свои коррективы?

– Пока такого не было, более того, иной раз и подтверждалось что-то, даже железнодорожная катастрофа – совпало все, вплоть до названия населенного пункта.

– Я знаю, что так было с вашим фильмом «Остановился поезд». «Очень чуткое ухо у драматурга Миндадзе», – так выразился об этой вашей способности Вадим Абдрашитов. У вас и глаз видит дальше и глубже? Вы как-то ощущаете свой дар предвидения?

– Нет, конечно, ничего подобного я не ощущаю, никакого дара предвидения нет, есть просто совпадение. А вот что точно каждый раз ощущаю, так это огромную тяжесть от необходимости работать, писать и от неизвестности – выйдет из этого что-нибудь или нет? И пока работа во мне вызревает – мучительно, с сомнениями, – это сказывается на жизни.

– Когда после фильма «Остановился поезд» катастрофа, описанная вами, в точности повторилась в жизни, повторилась самым необъяснимым образом, что вы ощутили?

– Ну, это-то было как раз объяснимым образом. Таких катастроф тогда случалось немало, просто о них не писали.

– Сейчас пишут много.

– Сейчас пишут достаточно и даже получают от этого определенное удовольствие. Катастрофизм просто-таки разлит в воздухе.

– О вас говорят, что как сценарист вы никогда не вписывались в свое время, значительно его обгоняли. А что сегодня может придумать сценарист, чтобы вновь обогнать время?

– Я никогда не хотел обгонять время, просто писал ситуации, людей. Собственно, задача всегда одна и та же – написать просто про человека, не более того. Про человека в определенной ситуации. Ну а в каком срезе, в каких обстоятельствах – это уже каждый раз по-разному.

– А что для вас главное в жизни?

– Самое главное – это себя понять и чтобы потом из этого что-то вышло.

– Вы продолжаете себя постигать?

– Конечно. Я человек очень частной, интимной жизни. Мне интересно общаться не вширь, а вглубь. Чем больше компания, чем более формальны отношения, тем больше я вяну. Уходят силы. И когда приходится ради работы бывать на фестивалях, чувствую себя плохо, неуютно. Гораздо легче, когда два-три человека – тут я, бывает, могу стать и душой компании.

– А волнует ли вас быт?

– В наши дни он не может не волновать. Я, конечно, расколот и частично живу в вымышленном мире своих персонажей. Но частично и в этой жизни, которая не позволяет слишком отвлекаться.

– Когда вы работаете над сценарием, сильно ли давит на ту задачу, которую вы перед собой ставите, бытовая сторона сюжета?

– Мне кажется, то, что я пишу, чаще напоминает притчи, в которых бытовая сторона является служебной. Хотя у меня есть разные фильмы. В «Охоте на лис», который мы делали с Абдрашитовым, быт выдвинут на первый план и в этом смысле является как бы главным героем. Но в других фильмах, скажем, в «Магнитных бурях», он исключительно второстепенен. Герои в какой-то мере являлись фигурантами нашего замысла. Не характерами, а фигурантами с достоверными, узнаваемыми чертами.

– Но что может дать форма притчи сегодня? Нынче ведь в фаворе все гораздо более грубое и зримое, а притча, скажем так, несколько дидактична?

– Может быть, притча и дидактична, но она совершенно не исключает парадоксализма, двух правд, знаков вопроса… Наши фильмы в достаточной мере парадоксальны. И по ситуациям, и по наличию добра, которое почему-то произрастает из зла. И по наличию зла, которое почему-то вытекает из добра. Притча придает фильму смысл того, что это не частный случай, придает ощущение некоего сказания.

– Какие киносценарии, кроме, естественно, собственных, вам интересно читать?

– Те, что являются литературой и содержат мир, мне интересный, неожиданный, по-новому осмысленный. Мне интересно читать и сценарии очень хороших, уже виденных мной фильмов. Вообще-то сценарий сейчас уже совсем другой. Это не русский сценарий, записанный прозой. Это американский сценарий, записанный лесенкой. Этакая полупьеса, полуизображение. То есть: колонка производственная, потом герой – реплика – герой – реплика. А справа и слева – техника, объект и так далее. Это их сценарий. Поэтому сценарии, о которых мы с вами говорим, – мир отплывший, хотя он все еще существует. Думаю, что и в Америке тоже есть пять-шесть настоящих писателей, которые пишут только для кино. Столько же в Европе. Но оригинальных писателей, которые изобретают для кино новые сюжеты, новые истории, и не должно быть много. Потому что, как ни крути, кино – это во многом индустрия.

– Но вам интересно именно авторское кино.

– Я не умею писать сценарии на заказ. А современный сценарист должен это уметь, работа сценариста во всем мире – работа на заказ. Требуется, к примеру, сделать картину о молодых работягах, едущих в поезде…

– Я помню, что один из ваших фильмов, испытывающих цензурные трудности с выпуском, вы с Абдрашитовым пытались представить как фильм о рабочем классе.

– Это был фильм «Охота на лис». И это была совершенно другая жизнь, а мы занимались демагогией. Мы пытались представить «Охоту на лис» как фильм о рабочем классе, а те люди в Госкино, которые утверждали сценарий, конечно, все понимали, но делали вид, что верят нам. Это все было условием игры.

– Сейчас такого нет.

– Сейчас есть совсем другое. И, в общем, более радикальное. Если ты работаешь с продюсером, то обслуживаешь вкусы этого человека, а многие наши продюсеры, как правило, еще большие соцреалисты и еще большие лакировщики действительности, чем те чиновники, которые раньше определяли политику в Госкино. Потому что нынешние начальники, разбогатевшие на выхватывании средств из бюджета и в этой связи называющие себя продюсерами, относятся к жизни в достаточной степени брезгливо. У них абсолютно та же идея, мол, искусство не должно отражать жизнь, мол, на телеэкране должна быть красивая картинка, а из трагической истории о войне можно сделать патетическую, где торжественно движутся танки и впереди – победа. Все то же самое, разница лишь в том, что нынешние сами платят деньги, которые взяли, где смогли, а раньше за все платило государство, и у государства можно было с большей легкостью взять и не отдать.

– А вы считаете, что эзопов язык, которым безупречно владело ваше поколение и к которому так иронически относится поколение нынешнее, может быть по-прежнему востребован?

– Разумеется, искусство (это касается не только кинематографа) под гнетом развивается вглубь и осваивает опосредованные связи между людьми, потаенные, подтекстовые. У нас в России никогда не было искусства прямого. И при советской власти в этом смысле мы дошли до эквилибристики – освоения именно сложных, потаенных, диалектических, парадоксальных связей между людьми. Но наличие подтекстовых отношений развивало традиции именно русского искусства, искусства скромного. Скромной и великой литературы.

– Боюсь, что сегодня все меньше становится людей, которым интересны и подтекст жизни, и подтекст настроения. Да и людей «со своим подпольем» не так уж много! Что может заставить жить такой жизнью, когда, кажется, уже дозволено все?

– Я говорю сейчас об искусстве, а не о жизни. Сейчас, разумеется, тоже есть гнет, в этом смысле ничего не изменилось, хотя изменилось очень многое. Изменилась интеллигенция, которая раскололась на буржуазию (в большей своей части) и отдельных интеллигентных людей. И так во всем мире. В любом конце земного шара можно встретить чудака, который переводит Венедикта Ерофеева на какой-нибудь язык суахили, это и есть интеллигент. У нас как сплоченное, хотя и сдавленное сверху сообщество интеллигенция перестала существовать. Но уверен, есть абсолютно все: и жизнь первая, и жизнь вторая, и жизнь третья, совсем глубинная. И писать об этом надо, и снимать картины надо. Между прочим, в Европе сегодня снимают замечательные картины о человеке, о простом человеке. Они сложены совершенно как соцреалистические, вот только без лакировочного элемента. А какой-нибудь «Сын» братьев Дарденн – это та же «Охота на лис», но сделанная более современными, сегодняшними средствами, и это притча, в которой быт имеет пятистепенное значение.

– Это тот путь, который вы видите?

– Для себя? Я не знаю, какой путь – для меня. А для кино – конечно. Простые и непростые истории о человеке.

– Вам интересен любой человек?

– Мне интересен любой человек, в том числе и я сам.

– Как правило, вы берете явление и умножаете его на фигуру. Не страшно становится после этого? Если, скажем, заниматься этим сегодня, очень печальная картина рисуется. Помните, недавно по телевидению прошли сюжеты о том, что у нас сейчас появятся новые узаконенные дружинники – придомные и околоподъездные бабушки и дедушки, призванные следить за соседями и облеченные властями заниматься доносами на соседей? Мне сразу вспомнился ваш фильм «Плюмбум». Приходим к тому же?

– Это был 1986 год. Тогда нам с Абдрашитовым было интересно над этим работать. Но я не думаю, что мы «приходим к тому же». Если раньше это было вектором жизни, то сейчас – только часть жизни, а сама жизнь многогранна, интересна и чрезвычайно плодотворна. Просто, чтобы она стала искусством, нужно новое дыхание, нужны новые люди, новые силы. Я думаю, что среди сегодняшних тридцатилетних уже есть люди, вполне способные сделать современное искусство человеческим.

– Потому что это новое поколение выросло без того гнета, который испытали на себе вы?

– Нет. Дело не в свободе, которая была дана. Просто после того, что произошло у нас в стране больше десяти лет назад и произвело сумбур в головах, видимо, многим стало не до искусства. И потому наши первые капиталистические фильмы очень примитивны, это грубый продукт, простая жвачка, к которой, однако, привыкает душа, а мозги атрофируются. Но время жвачки прошло, наступает время, когда должны появиться новые писатели, новые фильмы. А телевизионные начальники почему-то по-прежнему считают человека хуже, чем он есть, и апеллируют к худшему в человеке, к самому глупому в человеке: с одной стороны, потакают худшему, а с другой – дают оптимистическую сказочную картинку, которой никто не верит. И это выглядит как издевательство. Но со временем процент человечности увеличится. Уже сейчас рынок фильмов про бандитов перенасыщен, уже ищут просто человеческие истории, и рынок сам поворачивается в сторону свежей мысли.

– Что вы называете «свежей мыслью»? В этом мире уже было все, ничего нового в сфере чувств не придумать, если только сюжет.

– Нет, я имею в виду соотношение писателя и сюжета, соотношение таланта и сюжета. Чем талантливее человек, тем интереснее его смотреть, слушать, читать. И все будет как в первый раз.

Часть третья

Американские сюжеты в российских коннотациях

Сергей Параджанов. Художественный образ накрытого стола

Разговор с Александром Литовченко, актером, режиссером, неординарным человеком, наделенным пылким умом и живым, практически авантюрным воображением, случился не запланировано, а, что называется, «вне графика». И… благодаря Сергею Параджанову. Который, как всем известно, тоже имел превосходное авантюрное воображение и упорно, упоенно и неиссякаемо занимался мифотворением и мистификацией, придумывая о себе и о других сногсшибательные истории, где вымысел прихотливо и круто сплетался с происходившими на самом деле событиями. Да так мастерски их обрамлял, что и сегодня не расплести, где правда, где вымысел, где намек, где ретроскопическая аберрация памяти…

А дело было так. На площадке Theatre You (San Francisco, Bay Area) Александр Литовченко и актриса Елена Сикорская, его партнер и сорежиссер спектакля, поставили и замечательно, с аншлагами сыграли романтико-абсурдистскую «пьесу на двоих» известного французского драматурга Бенуа Фуршара «Диковинная болезнь». После спектакля, во время фуршета, из нескольких брошенных актером фраз я узнала, что в самом начале своей артистической карьеры он около четырех лет прослужил в Тбилисском ТЮЗе. Когда были названы годы, меня осенило:

– Александр, уверена, Вы не могли пройти мимо такого уникального явления, как Сергей Параджанов… Он тогда жил в Тифлисе.

– Нет, Ирина, не только, как вы сказали, «не прошел мимо», но волею судьбы, вернее, волею Гарика Параджанова, племянника Сергея Иосифовича, познакомился и даже часто с ним общался…

– Счастливое для меня, журналиста, обстоятельство. Ведь дом на Коте Месхи, где жил Параджанов, его сын Сурен в 1995 году продал грузинской семье за пять тысяч долларов. Мне рассказали друзья, что там теперь висит табличка: «Гостевой дом». И, думаю, комнаты в этой гостинице вполне востребованы. Есть много людей, которые так же как и я называют Параджанова гением и, естественно, хотели бы узнать о нем как можно больше. Атмосфера тех лет. Люди, его окружавшие… Расскажите все, что помните, я знаю, что у актеров память цепкая, глубинная, фотографическая… Как Вы вообще оказались в Грузии?

– У меня был друг, Леня Рубановский, на пару лет старше меня. Окончив школу, он поступил не в театральный институт, как я (поскольку был еврей, ну, понимаете, с этим пятым пунктом все было сложно), а в Институт культуры. Окончил факультет режиссуры. И вот как-то Леня мне позвонил – я тогда активно искал, в какой бы театр устроиться, – и предложил:

– У нас есть вакансия. Приедешь?

– Куда, – спрашиваю, – ехать?

– В Тбилиси…

– Приеду. Почему нет? Русский театр… Хороший город…

Прилетаю в Тбилиси. 1987 год. Февраль…

– Вот приехали Вы в Тбилиси в феврале. И что там увидели?

– Красоту увидел. Была зима. Легкий снег. Тбилиси меня очаровал. Очаровала архитектура, очаровали люди, очаровало то, как они отнеслись ко мне. И в театре тоже. Я пришел на прослушивание, что-то там пытался прочитать, как такового репертуара для прослушивания у меня не было. Главный режиссер говорит: «Читай, что хочешь». «В армии, – отвечаю, – читал «Теркина».

– Какую часть Теркина прочитали?

– «Гармонь». Через пять минут после того, как вышел из зала, главреж позвал к себе в кабинет: «Оформляй документы».

Мне выделили комнату в общежитии на Плеханова. Как оказалось, в этой же комнате, когда работал в Тбилиси, жил Евгений Лебедев. Тут же посыпались роли: сначала ввели в детский спектакль, потом стал играть в вечерних, взрослых – «На всякого мудреца довольно простоты», в опере «Клоп», где у меня была роль Присыпкина. Да, – что смотрите удивленно? – пел, ну, пением это, конечно, сложно назвать, так, мелодекламировал. Мне очень нравилось. Оставался я в Грузии почти до 1990 года.

– А как складывалась Ваша жизнь до Тбилиси? Это ведь не первый для Вас сценический опыт?

– Нет, не первый. Но – второй. Окончил в 1984 году театральный институт в Киеве. Перед получением диплома меня пригласили на «Ленфильм» на съемки в картину «Левша». Была в Ленинграде помощник режиссера Неля Баркова, она в моей судьбе сыграла важную роль. Предложила, мол, давай возьмем тебя в штат киностудии как молодого специалиста. «Я, – отвечаю, – военнообязанный, меня скоро призовут». Она: «Значит, призовут тебя в Ленинград. Будешь работать на студии и служить в армии». Так и получилось. Приехал в Ленинград в июне, мы начали работу в фильме, у меня была роль подмастерья в «Левше». Потом получил повестку из военкомата и отправился служить под Ленинград, в оркестр Ленинградского военного округа, который тогда размещался в городе Сосновый Бор, в часе езды на электричке.

– Вы занимались музыкой?

– Да, я окончил музыкальную школу. Меня спросили: «Ноты знаешь? Будешь играть на трубе!» Когда вызывали на съемки, я уезжал в Ленинград. Заканчивал – возвращался в воинскую часть.

– Замечательная была служба.

– Да, легкая. После службы, это был 1986 год, позвонил маме и сказал: «Я демобилизовался. Возвращаюсь в Киев». На что мама отрезала: «Нет, ты не возвращаешься в Киев. Ты что, новости не читаешь?» – «Почему, читаю, знаю, что в Чернобыле неполадка какая-то…» – «Это не просто неполадка», – ответила мама… Шел май 1986 года. Я остался в Ленинграде, продолжил съемки, у меня уже был подписан договор на несколько других фильмов.

– Словом, попали в обойму.

– Да, начал сниматься в многосерийке «Джек Восьмеркин, американец», играл одного из коммунаров, ну, там, включая Сашу Галибина, все были коммунары (десять лет спустя Литовченко получит роль уже в знаменитом американском многосерийном фильме Nash Bridges. – И.Т.). Потом была картина со Светланой Немоляевой «Предлагаю руку и сердце». Как молодому специалисту мне пока давали эпизодические роли. И я почувствовал: не хочу играть в кино, хочу в театр! Кино – это, конечно, деньги, кино – это, по молодости лет, ощущение, что могу позволить себе все…

– Вы тогда уже такие вещи понимали?

– Ну, конечно. Деньги меня баловали, я мог позволить себе многое, поскольку денег было много. А я хотел расти как актер, набираться опыта. Потому что в кино – это все от случая к случаю: возьмут тебя в картину – не возьмут, постоянные колебания, постоянные маленькие роли. Хотелось чего-то более содержательного, хотелось на сцену выходить каждый вечер. Такие вот были юношеские желания.

– И тут позвали в Грузию…

– А Гарик Параджанов, с которым мы в театре сблизились и подружились, ввел меня к себе в дом. Так я и познакомился с Сергеем Иосифовичем.

Потом в Тбилиси начались демонстрации на площади Ленина рядом с театром… Постепенно русским стало довольно сложно там находиться.

– Даже так?

– Смотрите: я получил служебную однокомнатную квартиру в новостройке Вазисубани. Квартиру грабили дважды, вычистили все. У меня была девушка, впоследствии она стала моей женой, матерью моей дочери. Тамара Нижарадзе – балерина, танцевала в Театре оперы и балета имени Закарии Палиашвили. Нам было сложно. Когда мы куда-то ходили, ехали на работу, оскорблений сыпалось слишком много – и в ее, и в мой адрес (по мне же видно, что я не грузин). И в результате мы решили: нужно уезжать. Тем более что к тому времени мне пришло приглашение из Москвы.

– В какой театр?

– В театр-студию Анатолия Васильева.

– Ух ты! Так мы совсем рядом находились. Редакция «Литературной газеты» была за углом. Васильев – на Сретенке, мы – в Даевом переулке… И вы уехали в Москву…

– Мы с Гариком уехали в Москву. Гарик – в «Современник». Я – позже – к Анатолию Васильеву. Проработал год. Отыграл в двух спектаклях. Моими партнерами были Альберт Филозов, Леша Петренко. Через год приехал в отпуск в Киев. Шел 1991 год.

Для жены в Москве работы не нашлось, я ей предложил: поедешь в Киев, там мои родители. Да и от Москвы близко. Она устроилась в Киеве в балет Детского музыкального театра. И вот я приехал через год в гости, а друзья мне говорят: «Давай к нам – в театр «Гротеск». Он только-только открылся». Мне это было интересно, такая форма театра любопытна.

Я вернулся в Москву и объявил Васильеву, что не буду подписывать контракт на следующий год.

– Такой хороший театр! Я его обожала… А Вы – раз! – и концы обрубили.

– Да, хороший, потом жалел, что поторопился. Но «Гротеск» был, действительно, театром единомышленников, очень сплоченный коллектив: Алик Левит, Толя Дьяченко, Миша Церишенко… И я вошел туда легко. Потом у нас с Тамарой родилась дочь. Но так уж получилось, что несколько лет разлуки охладили наши отношения. В 1993 году я уехал в Америку.

– Хорошо. Давайте вернемся к Параджанову.

– Когда в первый раз поднимался вместе с Гариком Параджановым на улицу Коте Месхи… Знаете, Ирина, я видел немало грузинских фильмов – эти улочки узенькие, эти колоритные домики, поднимающиеся вверх на Мтацминду тротуары… Но воочию… Восторг! Подниматься было трудно, крутая гора, крутая улица, брутальная брусчатка… Но мы – молодые, веселые.

– Вы уже знали, кто такой Параджанов.

– Конечно же, знал, «Тени забытых предков» уже видел. Тогда, в первый раз, мы не шли целенаправленно знакомиться с Параджановым. Просто после репетиции Гарик пригласил к себе домой пообедать.

Вскарабкались наверх, подошли к дому. И… оказалось, еще два пролета нужно подняться по деревянным лестницам на веранду. Параджановы жили на втором этаже. Отчетливо помню ту веранду – буквой «Г», зигзагом, она огибала дом. В правой части жили соседка с сыном. А Гарик, его мама и Сергей – в левой части. То есть поднимаешься по лестнице и попадаешь прямо к нему в дом. Там было четыре комнаты: гостиная, кухня и еще две комнаты. Проходишь дальше по веранде – еще одна дверь, в отдельную комнату. Это и была мастерская Параджанова. Вот там веранда и заканчивалась. Окно комнаты-мастерской смотрело в гостиную. На стенах веранды висели коллажи и другие работы Параджанова. Меня сразу поразила большая клетка для попугая, подвешенная к потолку веранды. В клетке на жердочке висел… старый рваный ботинок. Я мысленно сразу воскликнул: класс!

Понимаете, Ира, у Параджанова нужно было учиться именно этому: художественному видению, совмещению предметов несовместимых. Кстати, за углом, на веранде же, рядом с окном мастерской был коллаж из тряпочек. Нарезанные тряпочки, наклеенные прямо на стену: две фигуры – мужская и женская. В национальных костюмах. Бурка мужчины никак не выделена: просто тряпочки, просто мужчина и просто женщина. Но у мужчины на причинном месте висел во-о-от такого размера (разводит руки в стороны. – И.Т.) ключ. А у женщины – замок. Там же стоял стол, где мы потом и кофе пили, и вино, и общались…

А потом я вошел в дом.

Первое ощущение от Сергея Иосифовича – он к нам вышел в майке, в семейных трусах (было жарко, весна уже), у Параджанова был животик, и майка оттопыривалась. Потом я понял: в бытовом плане он никогда не был фетишистом. Для него одежда роли не играла. То есть он мог принимать людей просто в майке-алкоголичке и в трусах. Или в протертых старых штанах. Все!

– Это не было формой проявления эпатажности, вызовом?

– Нет, не было никакой эпатажности. Было правило: «В чем мне удобно, в том и хожу. Как мне удобно, так я и хожу». Он был человеком с чувством юмора. Шутил, подкалывал довольно интересно.

Я говорю:

– Здравствуйте!

– Привет, – здоровается он. – Проходите. Я прошел. В мастерской сидела мама Гарика, родная сестра Сергея.

– Саша, а Вам сколько тогда лет было?

– 26 лет.

– Почему Гарик Параджанов? Он же сын его сестры.

– Потому что Гарик хотел быть близким к Параджанову. Он был очень самолюбив. Сергей Иосифович Гарика любил, но и любил над ним поиздеваться. Знаете, так бывает: кого любишь, над тем и издеваешься. И Параджанов все время над племянником подтрунивал. «Ну вот ты, – говорил он, обращаясь ко мне, – хороший парень, симпатичный, на Олега Попова похожий, хороший артист, на фиг ты дружишь с этим барыгой? – У Гарика папа был парикмахером на Мтацминде. И Сергей Иосифович «веселился»: – Ну, сын парикмахера… должен быть парикмахером». Надо признать, Гарик в долгу не оставался…

После очередного подкола Параджанов повернулся и ушел в свою мастерскую. А я в коридоре между комнатами разглядел белый, абсолютно белый манекен. Статуя. Какого-то офицера тевтонской еще армии.

– Что это? – спрашиваю.

– А, – отвечает Гарик, – это дядёк притащил с очередного фестиваля, понравилась – купил.

В гостиной стоял стол, вокруг – стулья, на стенах очень много фотографий со съемок. И опять-таки каждая фотография была как картина. То есть Параджанов их дорисовывал. В то время цветные фотографии были редки, и он карандашами дорисовывал, добавлял какой-то определенный цвет. Или на черно-белой фотографии делал красную маленькую деталь, цветочек, скажем. Или мог вообще перевернуть фотографию вверх тормашками и дорисовать…

Однажды он дал Гарику денег и попросил нас пойти в «рыбацкий» магазин, я детально помню тот момент…

– Рыбацкий – это где снасти продают?

– Да, где снасти продавались и такие пластмассовые маленькие мухи, кулечек по 20 штук, кажется. Нам было заказано четыре кулька мух. Гарик заартачился: «Зачем тебе (он с Сергеем Иосифовичем был на «ты») мухи?» На что тот, форсируя звук, отрезал: «Зачем-зачем? Говно делать буду!..»

Мух купили. Он сделал коллаж. За тем, как он его делал, я внимательно наблюдал. Коллаж состоял из разных фотокарточек людей, которых (я так понял) Сергей Иосифович недолюбливал. Но то получилась не «фотография-фотография»! В том коллаже все люди находились в неких определенных позициях. Как Параджанов на моих глазах творил: у кого-то вырезал из фотографии только голову и что-то к ней дорисовал, у кого-то взял весь силуэт полностью. И раскладывал все эти кусочки на подготовленный холст.

– Это был настоящий холст?

– Нет, ватман. Но он был прикреплен к подрамнику. Так он раскладывал, раскладывал, раскладывал, потом подбирал фон, потом дорисовывал, снова перекладывал, отходил, смотрел… И когда закончил, закрепил все на тщательно подобранных местах. Вокруг понаклеивал мух, которых мы притащили из магазина… И получилась картина. Если смотреть вблизи. А если посмотришь с расстояния… Люди, лица, фигурки становились кучкой того, что он нам и обещал сделать, – кучкой самого настоящего дерьма. А вокруг той кучки – мухи, мухи, мухи, целый рой мух.

– Пластмассовых мух. Из магазина.

– Да. Маленькие мушки были везде, россыпями окружали эту кучку.

– А что все-таки за люди это были. Знакомые Вам?

– Нет, никого из знакомых не было. Это было что-то из его, Параджанова, жизни.

– Большая по размерам работа?

– Приблизительно метр двадцать на метр. А вот еще одна запомнившаяся мне работа. Параджанов приехал с фестиваля, по-моему, из Германии, воодушевленный, в руках – огромный чемодан, где были сложены пять коробок железной дороги.

– Детской железной дороги? Игрушки?

– Да. И в мастерской на столе он их собирал, стол расчистил и собрал ту дорогу. На платформах вагончиков установил маленькие фигурки и тоже понаклеивал на них фотографии актеров.

– Реальные фотографии реальных актеров? И на этот раз Вы их, конечно, знали.

– Знал. Софико Чиаурели, Марчелло Мастроянни, Джульетта Мазина…

Он включал железную дорогу, и эти актеры у него двигались, причем двигались в какой-то одному ему понятной цикличности. А он смотрел и смеялся, смеялся, одному ему ведомо было, над чем.

– А помните Ваши с ним разговоры?

– Конечно. Первый наш разговор он завел об антиквариате, очень любил антиквариат. Когда ездил на съемки, на выбор натуры, всегда где-то что-то покупал. И бывал довольно удачлив в приобретениях.

Однажды спросил, не знаю ли я кого-нибудь, у кого могут найтись часы с боем? Сказал так горячо: «Мне очень нужны такие часы! Большие». «Так у меня они есть», – говорю. Параджанов: «Привези!» – «Вот поеду в Киев, – пообещал я, – привезу».

В Киев за часами специально не поехал. Но когда в очередной раз навещал родителей, часы из дома забрал: мама моя из-за громкого боя их не любила. Убрала подальше в шкаф, чтобы не мешали…

Параджанов был счастлив:

– Сколько я тебе должен? – спросил.

– Сергей Иосифович, Вы мне ничего не должны. Это мой Вам подарок, мне будет приятно, если эти часы потом где-то ч т о – т о…

Нигде, ничто, никогда, никому… Потом выяснилось: он выгравировал на часах надпись и подарил, выдав за настоящий антиквариат, хотя часы были обычным ширпотребом.

– Как раз в его стиле мистификация.

– Я помню, он был где-то на Украине, на выборе натуры и привез оттуда брошь. Такая большая брошь была, золотая с драгоценными камнями: в середине – изумруд, а вокруг, я не ювелир, не разбираюсь, но, по его словам, были разбросаны бриллианты. Похвастал: мол, купил всего за пять тысяч рублей у какой-то бабки.

– По тем временам сумма солидная.

– Несомненно, но предполагалось, что брошь должна была стоить гораздо, гораздо больше, если действительно бриллианты и изумруд. И вот – Каннский кинофестиваль (я смотрю трансляцию по телевизору), на сцену выходит Джульетта Мазина, потом возникает Параджанов и цепляет эту брошь Мазине прямо на грудь.

– Какая прелесть!

– Понимаете, Ирина, я же эту вещь, эту брошь в руках держал!..

– Здорово! Вы говорили с Сергеем Иосифовичем об искусстве?

– Мы говорили с ним о разных вещах. И об искусстве, конечно, тоже. Как-то поделился со мной неким, как я тогда считал, секретом понимания художественного объема. Объяснял:

– Не смотри на объект, не воспринимай какой-то предмет в трех измерениях, как плоскость. А представь себе, что этот предмет находится в соединении с еще кучей других предметов. Как бы ты его расположил, чтобы внимание зрителя сразу упало именно на этот объект?

Я по наивности душевной говорю:

– Ну, впереди бы поставил.

Он:

– Двойка! Его нужно расположить так, чтобы остальные предметы его подчеркивали. Не надо вперед выставлять. Впереди поставь другое, то, что приведет взгляд зрителя к этому предмету. И он, этот предмет, станет главным.

– Что-нибудь показал, пример какой-то?

– Нет, он мне просто рассказывал. Я – понял. Потому что сам видел, как он работал. Когда умерла мама Гарика и были похороны… Нет, давайте, пока не будем о печальном. Будем пока о веселом.

В Тбилиси приехал Марчелло Мастроянни. И Параджанов решил принять его у себя дома. Вы были когда-нибудь возле того дома на Коте Месхи?

– Нет, не была.

– Ира-а-а, там настолько улочка узкая, что машине не доехать, будешь вынужден остановиться и где-то полторы улицы пройти пешком. И вот подъехало такси, вышел Марчелло Мастроянни и весь оставшийся путь шел пешком. Шел он, с ним шла переводчица, и шла еще одна женщина – не жена. Поднимается, тяжело дышит, а у меня первая мысль: «Чего это он такой маленький?!» Для меня Мастроянни всегда был худой, высокий, презентабельный итальянец. А тут – маленький, простой…

– Но – выше Параджанова?

– Чуть выше Параджанова. И, естественно, гость изрядно притомился. А мы с Гариком, в ожидании Мастроянни, помогали Параджанову организовывать стол. О, скажу Вам, тот еще процесс! Я и сегодня досконально помню, как Сергей Иосифович священнодействовал, его сервируя. Вот он выставлял тарелки, потом убирал эти тарелки. Потом поставил другие тарелки. Потом поставил бокалы. Отходил, смотрел со стороны. Потом снова переделывал. Он, Ира, «творил художественный образ».

– Художественный образ накрытого стола?

– Он делал «художественный образ». Во всем. В обеде. В работе. В скорби (мы потом с Вами еще вернемся к похоронам). На этот раз образ стола для Мастроянни он выстроил таким образом, чтобы потом, когда уже все рассядутся, мог дать команду: «А теперь – фото!»

– И вылетит птичка…

– Правильный снимок должен был получиться именно с определенной точки комнаты. И получился: огромный, длинный стол, где есть Мастроянни, есть Параджанов, есть переводчица, Гарик, я, девушка Гарика, моя девушка и еще другие люди… И мы все за этим столом сидим. Стол казался необыкновенно большим и длинным, прямо поезд какой-то, а не стол. А на самом деле был совсем невелик, наверное, по размеру чуть-чуть больше этого (показывает на мой круглый стеклянный обеденный стол, где мы с ним трапезничаем, около 130 см в диаметре. – И.Т.).

Теперь про похороны. Умерла мама Гарика, сестра Сергея Иосифовича. Естественно, в доме трагедия, скорбь, слезы… И были похороны. И на похоронах Сергей Иосифович и Гарик разругались вдрызг.

– ?

– Параджанов сделал из этого печального события «картину», верный себе, сотворил «художественный образ». Начал работу над образом еще тогда, когда гроб с телом покойной сестры устанавливали в комнате на столе… Когда же пришло время спускать его со второго этажа вниз, случилось целое представление, включая то, что впереди процессии рассыпались по ступеням деревянной лестницы лепестки цветов. Ноги ступающих по лепесткам скользили, гроб чуть было не грохнули… Гарик, естественно, раздражался: «Зачем ты это все делаешь?!»

На кладбище Сергей Иосифович руководить не перестал и также активно формировал похоронное действо.

– Он режиссировал…

– Он режиссировал. Он выстраивал картину. Для меня это был важный момент, я понял: этому сознанию тоже нужно учиться. И научиться – во всем видеть художественный образ.

– Вы потом пытались руководствоваться этим его принципом?

– Пытался.

– Получалось?

– Не очень. Возможно, это следует развивать в себе постоянно. Я – ленивый. Я даже коллаж пробовал сделать, но ничего не вышло. А у Параджанова выходило легко, как игра. Он – играл. Он играл – и у него все получалось.

– Это была «игра Параджанова» или это был сам Параджанов?

– Думаю, он уже сам стал игрой. Игра для него – естественное поведение, некая форма построения образа, форма выстраивания кадра. Выстраивания красоты, не общепризнанной красоты, а той, которую не видит никто, а вот он, Параджанов, видит.

– Каким он остался в Вашей памяти?

– Осталась такая картинка: образ Боженьки… Такой Боженька с бородой, седой и такой (приглушает звук. – И.Т.) – домашний. Не в костюме с бабочкой, а просто «Домашний Боженька». Широкое лицо, борода его и… он, все время думающий о чем-то своем. В любом разговоре, в любой беседе думал все равно о чем-то своем.

P.S. Вот такие истории. Как раз в духе Параджанова.

Завен Саргсян. Отомстил любовью

В прошлом году пришла горькая весть: в Ереване умер Завен Саргсян, основатель и директор музея Сергея Параджанова, муж моей любимой подруги Неды Далалян и мой очень-очень хороший, замечательный друг. Незадолго до этого я спросила Неду, не даст ли мне Завен интервью для одного хорошего издания, Неда написала: «Завен сильно заболел, это случилось очень неожиданно, но я верю, он выкрутится – у него ведь столько планов! Он каждый день ходит на работу, готовит новую книгу, переиздает книгу «Письма из зоны»… Так что вы с ним обязательно поговорите».

Не поговорили. К тяжелой болезни добавилась другая, бушующая и сметающая сегодня все на своем пути…

В последний раз, когда я была в Армении, Завен подарил мне свою только вышедшую книгу, и я, восхитившись прочитанным, написала текст. Он был напечатан в «Литературной газете» 26 декабря 2018 года.

«Ночью закончила читать книгу «Сергей Параджанов. Изоляция». Составитель З. Саргсян. Музей Сергея Параджанова, Ереван, 2018. Иллюстрированный рисунками и коллажами самого автора, красивый и внушительный – в 400 страниц – фолиант. В книге – только письма большого режиссёра и человека, пересланные им из заключения на волю легальными и нелегальными способами.

17 декабря 1973 года. Киев. В этот день Сергей Параджанов был арестован по сфабрикованному обвинению. Этот день он считал днем своей смерти. С этого дня началась его тюремная эпопея, которая длилась 4 года и 13 дней. Он писал эти письма почти до последнего дня неволи, когда еще не ведал и не верил, что будет свободен, не досидит чуть меньше года (благодаря упорству Лили Брик и хлопотам французского поэта Луи Арагона), определенного ему тогдашним режимом пятилетнего срока… Когда прокурор, перед тем как выпроводить арестанта на волю, спросил, как принято в таких случаях, осознал ли Параджанов свою вину, Параджанов, «к удивлению присутствующих, на этот вопрос ответил так: «Гражданин прокурор, мне нечего осознавать. Пусть свою вину осознает тот следователь по особо важным делам, благодаря которому меня посадили».

Мощная книга! Абсолютно романная, с закольцованным сюжетом и небольшим, но необходимым послесловием составителя – о подробностях «странного» освобождения Параджанова.

Но… не самое простое оказалось чтение. Чересчур эмоциональное. Что сказать: я потрясена, не спала почти полночи, все думала, смогу ли адекватно выразить словами все, что чувствовала в процессе чтения.

Что же мы за люди такие, если в очередной раз ничтоже сумняшеся распяли обыкновенного гения, живущего в одном с нами мире (читай – околотке, только руку протяни), и даже не поморщились! Это чувство испытываешь с каждым новым прочитанным письмом. Думали, что навсегда уничтожили сие неординарное, такое непохожее на нас явление – «она, должно быть, из Китая, здесь на нее похожих нет»; думали (жалкие людишки!), что отлично справились с поставленной задачей извечного изничтожения непохожести, а в действительности – какую (в очередной раз) «биографию делают нашему рыжему! Как будто он кого-то нанял». Впрочем, без этого едва ли шарик наш крутился бы так резво!

«Изоляция» получилась невероятной, по мне – это удивительный киносценарий – монолог большого мастера в загоне. Кинематографичен до сути, до самой последней фразы. Уверена, что по этой книге обязательно будут учиться писать сценарии и снимать фильмы о Мастере.

Параджанов великолепен. Конечно, эмоционален. Думаю, что он сознательно прописывал каждое, даже самое короткое письмо как сцену (из фильма ли, из спектакля – все равно), видел ее отстраненно и контролировал «внутренним взором» даже те письма, где – «мернумем!» (умираю – на армянском). Гениальность не пропьешь, не свернешь ей шею, даже посадив на цепь. И, боже мой, сколько же из него фонтанами бьет идей! А он их раздает в письмах пригоршнями.

Знаменитый итальянский кинодраматург Тонино Гуэрра рассказывал мне, как был дружен с Параджановым, как ездил к нему в Тбилиси, а затем они вместе отправились в Армению. О том путешествии Гуэрра написал книгу «Теплый дождь» (в Италии она была отмечена премией) и был поражен, когда один совершенно незнакомый ему человек в Москве сказал, что знает эту книгу, что читал ее. Сергея Параджанова Гуэрра тогда не называл Параджановым. Нельзя было. Такое было время. Он называл его – Агаджанян. Поэтический Параджанов в кино. Говорил: «Он как воздух, как сказка. Если мне трудно, плохо, если раздражает все: улицы, машины – я смотрю какой-нибудь параджановский фильм. И все становится другим, и я становлюсь другим».

После того как Параджанова засадили за решетку, на бюро ЦК первый секретарь Щербицкий заявил, что с «поэтическим кино на Украине покончено».

Огромна, практически неподъемна работа с письмами Завена Саргсяна, я это увидела и оценила еще и потому, что в свое время прошла нелегкую школу работы с ними в «Литературной газете» (несколько лет работала в отделе писем и знаю, «с чем все это едят»). И эта его раскадровка! Где есть только письма самого Параджанова, перебивающиеся несколько раз дубовым шизофреническим официозом! Очень сильный прием. Построение книги, пожалуй, – одна из самых важных находок «Изоляции», только монологи-сценки и «мизансценки» автора (многочисленные списки и перечисления, кому что подарить, что кому передать и так далее), никаких ответов визави. «Тебе, Светлана, кажется, что я купец и старьевщик (ветошник), – пишет он жене. – Да, это так. Я выражал и выражаю свое внимание к людям через вещи… Если ты знаешь, что из моих вещей можно подарить тем людям или человеку, то, пожалуйста, подари. Мне ничего не жалко! Кроме своих работ».

Я подумала, что мне, скажем, было бы тягостно и неинтересно читать ответные «монологи» даже Романа Балаяна или Лили Брик с Василием Катаняном. Пусть это будет отдельной темой, она вполне периферийная. Параджанов «пробелы» сам восполняет блистательно, с лихвой. Все предельно четко, понятно. Сюжет движется стремительно, хотя для самого «сидельца» он еле ползёт. А к тому же есть еще и дельные комментарии составителя. И хотя сквозь письма продираешься с болью, кровью и стонами, становление самого Параджанова – слабого, больного, сложного, пульсирующего, фонтанирующего идеями, без которых он даже на зоне не может существовать, противоречивого, трезвого, ни на кого не похожего, гениального… все настолько выпукло! Исповедь-проповедь! И этот удивительный эпохальный роман-свидетельство он писал четыре с лишним года! О своей гениальности знал, прекрасно знал и нисколько этого знания не стеснялся. Правда, оговаривался: «Я тоже жил высоко, на 7-м этаже – но это не та высота Олимпа, откуда сбрасывали, а не сбрасывались!»

Прожил. Пережил. Дожил. И отомстил недругам – как и другой распятый – любовью.

Александр Межиров: «Что ж ты плачешь, старая развалина…»

В 2003 году, когда я решилась переехать к мужу в Америку, а времена тогда были вполне нетроглодитские (что в переводе с древнегреческого означает людей «не живущих в норе или пещере»), редакция предложила мне должность собкора газеты в США. Мне это было не в новинку, позади остались почти три года интереснейшей жизни и работы в Японии. Значит, обрадовалась я, впереди ждет не менее любопытный для журналиста еще один новый жизненный поворот. Составила список тем и персон, с которыми хотелось пообщаться. Для начала. И едва ли не первым в этом списке стояло имя поэта Александра Петровича Межирова.

Автор знаменитых строк: «Мы под Колпино скопом стоим, / Артиллерия бьет по своим. / Это наша разведка, наверно, / Ориентир указала неверно…» – к тому времени уже десять лет как жил в Америке. «Недолет. Перелет. Недолет. /По своим артиллерия бьет. / Мы недаром присягу давали. / За собою мосты подрывали, – / Из окопов никто не уйдет. / Недолет. Перелет. Недолет…»

Номер телефона, который я выманила у друга Межирова Михаила Синельникова, молчал вмертвую. Неделю. Две. Три.

Тогда я позвонила Евгению Александровичу Евтушенко по его американскому номеру, знала, что с Межировым он тоже тесно общается. Евтушенко, приезжая в Москву, часто приходил по делам в «Литературную газету» и не раз уверял, что внимательно следит за моими публикациями. Евгений Александрович поднял трубку и, выслушав, продиктовал «правильный номер». Оказалось, Межиров в Портленде, преподает в университете, а я-то «наяривала» на телефон квартиры в Нью-Йорке…

Названные Евтушенко цифры сработали прекрасно. Александр Петрович поначалу, правда, был отстраненно вежлив и категоричен. В интервью отказал сразу и решительно, заверил, что в новой реальности вообще не дает согласия ни на какие интервью. Трубку, однако, не повесил и общий разговор, который я судорожно длила и длила, поддержал. Правда выставил условие нашего с ним общения: «Никаких диктофонов, если хотите, чтобы мы с Вами разговаривали и в дальнейшем».

«…У нас в Нью-Йорке погода зыбится. А у вас, Ира?» – каждый раз светским тоном спрашивал Александр Петрович Межиров, когда я звонила ему, не оставляя попыток все же уговорить на публичный разговор. Я надеялась, что он согласится хотя бы передать нашей газете подборку новых стихов, но поэт все не сдавался и столь же светски отвечал: «Стихи? Пишу, конечно, но совсем немного и достаточно редко». А потом как ни в чем не бывало переходил к долгим, неспешным разговорам, предварительно убедившись, что я помню обещание «не записывать и диктофон не включать». Я вела себя стойко и честно-пречестно, даже когда рука сама тянулась к кнопке «запись», мысленно била себя по пальцам. Жалею об этом? Нет, наверное, я же слово дала!

Так мы и жили на разных концах континента. Беседовали о литературе, о поэзии, о новых публикациях друзей и коллег, оставшихся на родине. С помощью молодых соотечественников, работавших, как и Межиров в Портлендском университете и «наладивших компьютерную связь поэта с миром», он читал все доступные литературные публикации в интернете, следил за текущим литературным процессом в России и охотно обсуждал все это со мной. Это были долгие прогулки по русской поэзии и прозе. Это был тот воздух, которым он дышал после отъезда и после трагедии – аварии, случившейся одним непрекрасным вечером, в которой то ли был, то ли не был повинен (так до конца и не поняла), но заставившей его принять тяжелейшее для себя решение – уехать на чужбину. Непосильное решение, давшееся признанному и востребованному на родине поэту с огромным трудом.

Как же я его понимала: сама, едва выдавался случай, стремительно улетала в Москву на пару месяцев – мама, папа, друзья, «Золотая Маска», «Черешневый сад», консерватория, кинофестиваль…

Возвращалась переполненная впечатлениями. Звонила в Нью-Йорк, и Елена Афанасьевна, жена Межирова, говорила мне с укоризной в голосе: «Ирочка, Александр Петрович ушел сейчас в мастерскую к Эрнсту (Неизвестному. – И.Т.)! А Вас – заждался! Все время спрашивает: «Не звонила?» Я звонила, рассказывала взахлеб о своих приключениях, ощущениях, общих знакомых…

А потом, в июне 2004 года, получила письмо из Москвы от близкой подруги и коллеги. Приведу его почти целиком: «… Главные наши новости тебе известны – мрак, хаос, отчаяние. Даже для меня, человека, закаленного телевидением, захват школы в Беслане, происходивший, по сути, в прямом эфире, – чрезмерное испытание. Радуйся, что ты пребываешь вдалеке от этого кошмара. Сейчас все затаились – ждут перемен, в том числе и в сфере СМИ. Как известно, ни ожидание, ни сами перемены ничего хорошего принести не могут.

Расскажу об одном эпизоде, произошедшем со мной, – вполне вероятно, он тебе будет интересен. Примерно неделю назад прихожу на кладбище в Переделкино и вижу: неподалеку от могилы Юры Щекочихина расположился некий крупный господин весьма презентабельного вида. Он не спеша подошел ко мне, и стало ясно, что он слегка подшофе.

– Вы знаете, что это за человек? – кивнул на Юрин памятник. – Это – великий человек. Я точно знаю: если вы его будете любить, заботиться о нем и после смерти – вам будет хорошо…

Как ты догадываешься, такие речи меня насторожили, тем паче, что я нынче вообще не склонна к беседам, особенно с незнакомыми людьми. Но сей господин никак не унимался.

– А знаете, почему я здесь? Я приехал к Евтушенко, он по телефону обещал передать мое письмо Александру Петровичу Межирову. Евтушенко, конечно, даже на порог меня не пустил.

– А зачем вам Межиров? – поинтересовалась я.

– Как зачем? – возмутился господин. – Я его обожаю. – Тут он стал из всех щелей собственного костюма доставать межировские книги. – Я его считаю выдающимся поэтом, каждый день вот уже много лет читаю и перечитываю его стихи.

– А письмо зачем? – настаивала я.

– У меня к нему деловое предложение. Я неплохо зарабатываю, недавно решил: могу ежемесячно отчислять Александру Петровичу (до конца его и, разумеется, моей жизни) по 200 долларов. Только не знаю, как это сделать.

Вот, Ирочка, собственно, суть моего письма. Я вспомнила, что тебя давно интересовал Межиров и ты собиралась делать с ним беседу. Если вдруг встреча состоится, расскажи ему об этом эпизоде. Я на всякий случай запаслась данными этого странного господина…»

Я, конечно же, позвонила в Нью-Йорк. Межиров опять был в мастерской у друга Неизвестного. Елена Афанасьевна записала все контакты эксцентричного господина, поклонника стихов Александра Петровича…

Спустя несколько дней Межиров позвонил мне сам и спросил: «Вам еще нужна моя подборка моих стихов? Тогда записывайте…»

И стал диктовать: грассируя, медленно, четко, методично, дотошно, со всеми красными строками, точками, запятыми, кавычками, двоеточиями… На втором стихотворении рука моя дернулась и дала сбой. Я ждала, что стихи будут новые, а эти строки были знакомы до боли и уже опубликованы. Заикнулась было, но воодушевленный (поклонником, видимо) поэт меня не слышал. Надиктованное я аккуратно перепечатала и с сопроводительным письмом отправила в редакцию. Подборку, конечно, не опубликовали.

Межиров в разговорах со мной к подборке не возвращался и больше никогда о ней не спрашивал.

В мае 2009 года, в очередной раз возвратясь из России, я позвонила в Нью-Йорк и услышала взволнованный голос Елены Афанасьевны: «Александр Петрович ушел из дома два дня назад погулять, и до сих пор не вернулся…» На следующий день, когда я снова позвонила, Межиров был дома, но к телефону уже подойти не смог. Супруга поэта рассказала, что он потерялся в большом городе, что внезапно отказала память и, когда ему попытались оказать помощь полицейские, он вспомнил и назвал адрес… мастерской своего самого близкого друга – скульптора Эрнста Неизвестного.

А 22 мая Межиров умер. В моем архиве осталась продиктованная им подборка стихов. И сегодня, спустя столь долгое время, я подумала: «Как же опрометчиво мы поступили, ожидая от поэта только новых, не опубликованных работ! Ну и что, что стихи были «не с пылу с жару»? Мы спокойно прошли мимо тех, что отобрал для нашей газеты он сам: главные, по-видимому, для него в тот момент жизни!

Поэтому сегодня привожу не опубликованную (и по моей вине тоже) подборку Александра Межирова полностью.

Что ж ты плачешь, старая развалина, —

Где она, священная твоя

Вера в революцию и в Сталина,

В классовую сущность бытия…

Вдохновлялись сталинскими планами,

Устремлялись в сталинскую высь,

Были мы с тобой однополчанами,

Сталинскому знамени клялись.

Шли, сопровождаемые взрывами,

По всеобщей и ничьей вине,

О, какими были б мы счастливыми,

Если б нас убили на войне.

* * *

Москва. Мороз. Россия.

Да снег, летящий вкось.

Свой красный нос, разиня,

Смотри не отморозь!

Ты стар, хотя не дожил

До сорока годов.

Ты встреч не подытожил,

К разлукам не готов.

Был русским плоть от плоти,

По мыслям, по словам.

Когда стихи прочтете,

Понятней станет вам.

По льду стопою голой

К воде легко скользил.

И в полынье веселой

Купался девять зим.

Теперь как вспомню – жарко

Становится на миг.

И холодно, и жалко,

Что навсегда отвык.

Кровоточили цыпки

На стонущих ногах.

Ну, а писал о цирке,

О спорте, о бегах.

Я жил в их мире милом.

В традициях веков,

И был моим кумиром

Жонглер Ольховиков.

Он внуком был и сыном

Тех, кто сошел давно.

На крупе лошадином

Работал без панно.

Юпитеры немели,

Манеж клубился тьмой.

Из цирка по метели

Мы ехали домой.

Я жил в морозной пыли,

Закутанный в снега.

Меня писать учили

Тулуз-Лотрек. Дега.

* * *

Не забыт наверняка Гинзбург Лёва, —

Повелитель языка, пастырь слова.

Он на виллы к палачам заявлялся по ночам, —

Разговор не разглашать обещался.

Обещанье нарушать

Не боялся.

Не боялся ни ножа,

Ни кастета,

Жил на свете не дрожа,

И вообще-то

Опасался пустяка,

Только тени,

Адьюльтера, например,

Где-то в Вене.

И однажды мне сказал

Из-под спуда:

Неудавшаяся жизнь —

Тоже чудо.

* * *

Моя рука давно отвыкла

От круто выгнутых рулей

Стрекочущего мотоцикла

(«Иж»… «Ява»… «Индиан»… «Харлей»…).

Воспоминанья зарифмую,

Чтоб не томиться ими впредь,

Когда последнюю прямую

Я должен был преодолеть,

Когда необходимо было

И как в Барабинской степи

В лицо ямщицким ветром било,

С трибуны крикнули:

– Терпи!

Птаха

1

В Крыму на полустанке были щёки

Подкрашены чуть грубо.

И лицо

Чуть бледное.

Надменный и высокий

Взгляд. На пальце

Бедное кольцо.

След мятежа в отсутствующем взгляде,

Не уследишь за ним, как ни следи,

Мрак Салалак и школ вечерних – сзади,

И смутное пространство – впереди.

И горы переходные, страстные.

Не склеилась беседа. Возрастные

Насторожённость, отчужденье, страх,

Весь бесконечный перечень явлений,

Когда равно ничтожество и гений

Блуждает человек в полупотьмах.

В каких она перебывала безднах

Противоборства, длящегося в ней,

Боренья двух истоков несомненных,

Различных оснований и корней.

Но я не сомневался, что в итоге

Преджизненных метаний и обид

Еще в начале жизни и дороги

В ней доброе начало победит.

Была жара и воздух раскаленный

В салоне захламленном «Жигулей»,

Татарским солнцем выжженные склоны

Гор невысоких и нагих полей.

И дней наедине прошло немало

На берегу то вместе, то поврозь,

В ней всё насторожилось и молчало,

Буёк волной бессмысленно качало,

И пианино старое бренчало,

И ничего ещё не началось.

2

Мы вместе с ней по улице ночной

Куда-то шли, где лишь один слепой

Фонарь над ней качался, надо мной.

Мы вместе с ней гуляли редко-редко,

Когда все дети спать должны давно,

Как вдруг она сказала (малолетка):

– Смотри-ка, Саша, видишь, не темно.

Какая люминация! – сказала.

Четыре года было ей без мала,

А через десять с лишком лет ее

За океан смела волна больная.

Была таможня пьяная, блатная

И что-то вроде визы. Вот и все.

И больше ничего. И путь не близкий

На взлетной начинался полосе.

Что знала птаха, лишь язык английский.

Но там язык английский знают все.

* * *

Очередь за водкой еле движется,

Раннезимний подступает мрак.

Книга, книжка, маленькая книжица

Складывается примерно так (за шагом шаг).

Полоса, как говорится, средняя,

Железнодорожный рядом путь.

Книга, книжка, книжица последняя

Сложится, наверно, как-нибудь.

Я, конечно, понимал заранее:

Нелицеприятным будет суд, —

И мое ужасное название

Пошлым и безвкусным назовут.

Но поскольку нет прорабов духа,

Сборной духа в этой книге нет,

Для нее названье «Бормотуха»

Я придумал в духе этих лет.

Бормотуха бытия земного.

Не было такого никогда —

Выхаркнула с кровью это слово

Русская страда…

Павел Грушко. Между я и явью

С Павлом Грушко, поэтом, переводчиком классической и современной литератур Испании и стран Латинской Америки, Португалии и Бразилии, Англии и США, мы планировали встретиться еще в самом начале 2020 года. В городе Сан-Франциско, куда он собирался прилететь из Бостона по приглашению художника Владимира Витковского. Собственно, именно в мастерской Vitkovsky Fine Art на 3404 Balboa Street и должны были проходить те четыре литературные встречи Грушко с читателями и почитателями, которые мне было поручено вести.

Не сложилось. Приезд Павла Грушко и нашу личную встречу отменило стихийное бедствие под названием «коронавирус». Но мы стали общаться по телефону, по скайпу, в соцсетях. Интервью хотя и не «глаза в глаза», хотя и на расстоянии, хотя и с помощью интернет-технологий – состоялось.

– Павел Моисеевич, Ваша пьеса в стихах «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты (композитор Алексей Рыбников) по мотивам драматической кантаты Пабло Неруды стала первой русской рок-оперой – ибо была представлена во всех трех формах, принятых в мировой практике для определения данного жанра. Сначала в «Ленкоме» в 1976 году случилась премьера спектакля. Затем в 1978 году был выпущен музыкальный альбом. И, наконец, в 1982-м появился художественный фильм.

– Да, у этой пьесы рекордная судьба: 1050 только ленкомовских спектаклей в России и в зарубежных гастролях, кинофильм Владимира Грамматикова, альбом из двух долгоиграющих пластинок фирмы «Мелодия» тиражом 2 миллиона экземпляров, кукольные спектакли, пантомима и даже балеты под «фанеру». А с началом перестройки – пиратские аудиокассеты и компакт-диски, перевирающие мое авторство, и музыкальные спектакли, которые выходили без моего ведома или в которых зачастую о моем авторстве вообще ни слова. В переводе на испанский пьеса была опубликована на Кубе и в Мексике. На английском – в США. Это важное напоминание для тех, кто по сию пору не понимает или делает вид, что не понимает, чье это произведение: стали бы перевод из Неруды переводить обратно на испанский. Я имею в виду мою пьесу в стихах по мотивам этого классика испанской поэзии ХХ века.

– Давайте поговорим сначала об истории и текстах, предшествовавших Вашей пьесе. Итак, 1850 год. Калифорния. Легендарный, но, как бы мы ни крутили, настоящий разбойник эпохи Золотой лихорадки. То ли чилиец, то ли мексиканец. Фантом? Реальная личность?

– Реальный Хоакин Мурьета был мексиканцем, вернее «чикáно», то есть американцем с мексиканскими корнями. Неруда из патриотических побуждений и политических обстоятельств своего времени предположил, что он мог быть его соотечественником, чилийцем. Тем более что, когда золото было впервые обнаружено в предгорьях Сьерра-Невады, одними из первых прибыли в Калифорнию чилийские профессиональные шахтеры. И в только что нарождавшемся Сан-Франциско появилось их поселение «Чилисито», то есть «Маленькое Чили».

Неруда неспроста написал: «Раньше всех, как лошадь в мыле, / к золоту поспело Чили». Мурьета стал главарем банды, на счету которой было много ограблений, угона лошадей и убийств в Калифорнии времен золотой лихорадки 1848 – 1855 годов. Специально созданный отряд оплачиваемых рейнджеров выследил банду и для доказательства выполненного договора представил калифорнийским властям отрубленную трехпалую руку одного из бандитов и голову Мурьеты. Затем рейнджеры для приработка показывали эти «экспонаты» в разных местах за один доллар. Лауреат Нобелевской премии мексиканский поэт Октавио Пас, когда я беседовал с ним в Мехико-Сити в 1987 году, сказал, что его дед Иренио Пас первым написал хронику о Мурьете.

– Почему Неруда превратил беспредельщика в обаятельного романтического героя, который непременно должен красиво погибнуть? Этакий утонченный и несчастный злодей. Как Вы сами относитесь к романтизации зла?

– Задолго до Неруды романтизация или мифологизация Мурьеты начала сквозить в народных балладах корридо, в прозаических хрониках, а затем в кинофильмах. В последнем из них – «Знак Зорро» – главный герой, которого играет знаменитый Антонио Бандерас, так и зовется Хоакин Мурьета. Все это – неостановимое перемещение из прошлого в будущее информации, она неизбежно преображается, к ней прирастают новые смыслы. То, что происходило на самом деле, переходит в иную реальность, которой является любое художественное произведение в случае обращения к историческим лицам или событиям. Повторяю: художественное произведение, а не исторические фальшивки. Это происходило великое множество раз: у Шекспира, скажем, с римскими и английскими персонажами, у Пушкина с Годуновым, у Есенина с Пугачевым, у Гарсиа Лорки с Марьяной Пинедой.

– Как же этот разбойник доскакал до России?

– Давайте по порядку. Впервые образ Мурьеты появился у Неруды в длинном стихотворении-балладе Fulgor y muerte de Joaquín Murieta («Сияние и смерть Хоакина Мурьеты»), включенном в числе дюжины других эпизодов в книгу «Баркарола». Еще до выхода книги на испанском языке Неруда передал мне полный машинописный текст книги с правкой пресловутыми зелеными чернилами, которые использовал поэт. Этот бесценный документ находится в моем архиве.

Книга на испанском языке вышла в 1967 году. Длинное в 327 строк стихотворение «Сияние и смерть Хоакина Мурьеты» было написано редким для испанской поэзии и неожиданным для Неруды размером – пятистопным амфибрахием с внутренними рифмами и ассонансами. Я это услышал и передал в переводе средствами русского языка:

В краю незнакомом, по комышку нюхая землю, Мурьета

с рассвета весь день до заката, пока на костер темнота

не накатит,

все скачет, охотясь за тайною жилой, буравит земные

потемки,

он трогает камни, их колет, отбрасывает или холит

обломки…

В поэму были встроены написанные ямбом «Любовный диалог» (с Голосом Хоакина и с Голосом Тересы), «Почти сонет» и текст «Говорит голова Мурьеты»:

Казнить убитых дьявольское дело,

но я трусливых не за то кляну,

что отделили голову от тела,

а что у мужа отняли жену.

То есть уже в стартовом тексте были заложены элементы драматургии и диалог. Это побудило Неруду, по подсказке его жены Матильды Уррутия, перенести сюжет в драматическую кантату «Сияние и смерть Хоакина Мурьеты, чилийского разбойника, подло убитого в Калифорнии 23 июля 1853 года». Разрезав поэму на части, он вложил их в уста Мужского и Женского хоров, вставил ряд эксцентрических мизансцен и куплетов. Так появилось коллажное, единственное у Неруды драматическое произведение, исполняемое упомянутыми хорами. Ни Мурьета, ни его возлюбленная Тереса вживе не появляются, о них только рассказывается, как в стихотворении, из которого они перешли в кантату. Как мы видим, Неруда не скрыл, что Мурьета – разбойник. Сегодня, для переиздания, я заменил слова «подло убитого» на более соответствующие – «скверно казненного», учитывая, что тому отрубили голову и выставляли ее на обозрение в ярмарочных балаганах.

Своим переводом и публикацией кантаты в журнале «Иностранная литература» в 1968 году и в издательстве «Искусство» в 1971 году я и открыл Мурьете дорогу на наши бескрайние сценические просторы, на подмостки драматических и кукольных театров. Также кантата была разыграна в бесподобной пантомиме Театра Пластической драмы Гедрюса Мацкявичюса. Помню, я был указан в программке как переводчик, на шутливое мое замечание, что в пантомиме не произносится ни одного слова, Гедрюс, помедлив, ответил с улыбкой, что всю эту историю театр ведь извлек из моего перевода.

Наиболее запомнившимися были спектакли Ставропольского театра имени Лермонтова (1974), с великолепной музыкой Бориса Рычкова, Ташкентского (1982) и Томского (1991) кукольных театров.

– Вы независимо от Захарова выбрали и предложили эту кантату Марку Анатольевичу для постановки или главреж «Ленкома» сам был инициатором?

– Я не был с ним знаком. Этот мой перевод, опубликованный в журнале «Иностранная литература», показал Марку Захарову искусствовед Борис Бродский, и Марк Анатольевич обратился ко мне с просьбой написать по мотивам кантаты собственную пьесу. Театр располагал обожаемым молодежью рок-ансамблем «Аракс» Юрия Шахназарова, так что речь шла о возможном создании музыкального представления, которое ознаменует рождение нового направления в театре. Был еще один мотив у режиссера: укрыться за именем знаменитого Неруды от нападок на театр после «нехороших» спектаклей «Братья Лаутензак» и «Тиль». Это, кстати, привело к тому, что на первой премьерной афише я был указан лишь как автор некой «сценической редакции», но после моего решительного несогласия на всех последующих афишах неизменно значилось «П. Грушко по мотивам Пабло Неруды». Конфликта не произошло. Впредь я показывал Марку все свои новые пьесы, а он более чем уважительно отзывался обо мне в интервью.

От намечавшейся работы веяло новизной, и она отвечала моим творческим устремлениям той поры. Отнюдь не из-за плана содержания, как говорят искусствоведы, а из-за плана выражения. Я писал стихи, много переводил поэзию с испанского и перекладывал беллетристику на язык драматургии, но не ножницами (следуя букве), а стихами (следуя духу произведений). Незадолго до этого закончил стихотворную драмопись «Без Царя в голове» по «Истории города Глупова» Салтыкова-Щедрина и в муках трудился над стихотворным переложением «Было или не было…» по роману Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». К этому времени я уже определил свое литературное дело как метод «Trans/форм», перехода одного в другое. Все болели тогда постановкой «Иисус Христос – суперзвезда» Ллойда Вебера и Тима Райса. Хотелось на уровне текста сделать что-то не хуже.

Я решил написать по мотивам нерудовской вещи русскими современными стихами не пьесу с отдельными «зонгами», меня от вставных «зонгов» на театре мутит, а цельную стихотворную пьесу с ритмическими лейтмотивами. Чтобы проверить действенность естественной поэтической речи на сцене, точной метафоры и других поэтических средств, экономящих печально короткое время любого театрального спектакля. Стихи в ту пору я писал в основном в стол, а тут возможность растиражироваться на зрителе!

Поначалу предполагалось поручить написание музыки Борису Рычкову, который, как я упомянул, создал музыку к нерудовской кантате, поставленной Ставропольским театром. Елена Камбурова до сих пор поет один из тех текстов с музыкой Бориса. Но «по наводке» Юрия Энтина в результате был приглашен Рыбников.

– А почему «Сияние» стало «Звездой»?

– Слово «звезда» вместо «сияние» (fulgor), как это было у Неруды, – не бог весть какая переводческая находка, но она стала неоценимым подспорьем. Останься в переводе расплывчатое «сияние», не придумалась бы Звезда как ипостась Тересы (обе роли исполняла Любовь Матюшина) и не стала бы эта Звезда путеводной мечтой Хоакина (Александр Абдулов). Тогда и слово «смерть» в контрапункт Звезде не ожило бы в персонаже Смерти с большой буквы, циничной ипостаси Главаря рейнджеров (обе роли – Николай Караченцов), которая неуклонно направляет Хоакина к могиле. Куда как просто: пошел за Звездой, и тут же за спиной объявляется Смерть со своей «идеологией»:

Не живет на свете долго звездолов,

путь к звезде усыпан сотнями голов!

Раз на свет родился – заплатить изволь!

На земном базаре вместо денег – боль!..

Обернётся мукой твой кровавый путь,

может, лучше – сразу? Стоит ли тянуть?!

– Ваша пьеса «Звезда…» по мотивам нерудовской кантаты содержит красивые арии главных героев Тересы и Хоакина, зловещие арии Смерти. И есть там такие строки: «Если снится курица, – значит, будет дочь…» и «Если снится огурец, – значит будет сын…». Ведь эти утверждения принадлежат Вашему перу, где Вы их взяли? От бабушки или мамы услышали?

– Многое откладывается в памяти и, когда пишешь, вдруг само по себе объявляется. Думаю, главный поток просторечий у чилийских простолюдинов в пьесе – из моего послевоенного отрочества в подмосковном Пушкино, где была главная российская барахолка. Этакий Вавилон. «Налетай, подешевело!», «"Дели" насмердели, "Дукат" не виноват!» Это о папиросах. И переделки песен, простите: «Набухали груши у Катюши, / у Ванюши вырос огурец…» Но и вещи печальные, из подсознания. К примеру, реплика «Ясно ведь написано, / все ж таки газета!» Это определенно отголосок пресловутого «дела врачей-отравителей». Мама с газетой в руках растерянно говорила отцу: «Ведь в газете об этом написано». И она плакала как девочка, когда сообщили о том, что это навет. По Михаилу Михайловичу Бахтину: сначала все – чужое, потом чужое-свое, потом – свое.

– Сведущие люди свидетельствуют, что сразу же после премьерных показов представительницы прекрасной половины человечества стали буквально «купать» Вас в овациях, восхищении, преклонении… Не утомляла возникшая популярность?

– Не помню, тем более что в это время весь мир начала застить Маша. А что касается прекрасной половины человечества типа Женщины, то я, человек типа Мужчина, неизменно удивляюсь их таинственной непостижимости, и они это, по-моему, чувствуют.

– Спектакль имел невероятный успех – еще бы: прекрасный текст, великолепное режиссерское прочтение и игра актеров, красивая музыка. И все же, почему в то время практически все актеры, занятые в «Звезде…», утверждали, что во время спектакля держали, фигурально говоря, фиги в карманах»?

– Дело в том, что спектакль заворачивали одиннадцать раз. В пустом зале появлялись инквизиторы из Управления по делам театров. Смотрят. Уходят. Вызывают в Управление. «В гробу» видела эта многоглавая гидра поэзию и метафоры. Тему родины велели усилить! Расовую дискриминацию – тоже! Патологизмы Смерти – Караченцова убрать! Мурьета – Абдулов пусть будет не одиноким мстителем, а чтоб спящих борцов пробуждал! Проституток из таверны «Заваруха» сократить! Почему рок-музыка? Усилить призыв к борьбе чилийского народа! И потом, что за намеки: «Выправляй скорей бумаги и – айда!»? Куда айда? А это что: «Здесь тоска и нужда / да пустые миски! / Там веселье, еда / да рекою виски!» «Какая борьба? – пробовал я защищаться, – в газетах нет ни одного сообщения о сопротивлении. Тело пошло на дно и не скоро всплывет. Трагедия это, а наш спектакль – образ вечного всемирного насилия». «Все это, Павел Моисеевич, абстрактный гуманизм! – возмутился один проснувшийся управленческий старичок и неожиданно изрек: «Что это у вас Смерть с руками и ногами, ее ведь никто не видел!» От обморока меня спас шепот рядом: «Скоро он ее увидит». Кое-что, не самое главное, пришлось сократить, половину песни проституток, позже, конечно, восстановленную. Но кое-что было дописано «в кайф»:

Где ты, моя родина, чистый мой ручей?

На чужбине, родина, я теперь ничей.

Ничего не надо мне, только бы на миг

пальцами горячими тронуть твой родник…

– Ну, после такого пассажа, написанного «в кайф», согласитесь, просто-таки напрашивается вопрос: а Бостон, куда Вы переехали из Москвы с женой Марией, Машей Кореневой и сыном, и где живете уже много лет?..

– Это ведь было написано для персонажа пьесы, за четверть века до нашего решения полететь в Америку, куда мы переместились в трудные перестроечные времена по приглашению моей сестры, по программе воссоединения близких родственников. Я благодарен Маше за то, что она с пониманием отнеслась к моему решению, притом что я-то воссоединился с моей сестрой Агнессой Грушко, а Маша «рассоединилась» со своей сестрой Еленой Кореневой, моей прелестной свояченицей, «своящеркой», как я ее называю.

– Значит, Вы ее «своящер»?

– Ну, да. Хотя мы часто бываем в Москве, и Лена нас навещает. Я не осмелюсь сказать, что «на чужбине я ничей». За эти двадцать лет мир изменился, как и понятие чужбина. Один клик на компьютере, и ты беседуешь «лицо в лицо» с кем хочешь. То, что называется ностальгией, я испытал как болезнь лишь однажды. Это было в 1963 году на Кубе, где я три безвылетных года был старшим переводчиком в составе киногруппы «Мосфильма», снимавшей легендарную картину «Я – Куба». Хотелось зажмуриться и силой воли переместиться в родные места. Я тогда написал:

Звериный крик ночного парохода

над пальмами плывёт в чужую тьму.

Разлука – беспросветная невзгода.

Я так соскучился, что не пойму,

какое нынче ночью время года.

За двадцать лет пребывания в Бостоне, где, к слову сказать, лопухи, подорожники и одуванчики такие же, как в Подмосковье, я написал три новые книги стихов, опубликовал книгу пьес «Театр в стихах», множество переводов, в том числе книгу Неруды «Сумасбродяжие», мою авторскую антологию испанских поэтов «Облачение теней». И «Поэму Уединений» великого Гонгоры, великолепно изданную питерским издательством Ивана Лимбаха. Я участвовал в трех Московских международных конгрессах переводчиков, два раза как испанист был международным членом жюри поэтического конкурса в Панаме, где опубликовали мою двуязычную «Антологию Панамской поэзии». Я признателен Америке за то, что она, в принципе не зная, кто я, косвенно содействует моему российскому литературному делу и следит за моим здоровьем. К тому же, язык ведь не собачонок на привязи у одной местности.

– Я где-то когда-то читала, что ваша с Марией романтическая история началась на ленкомовском спектакле.

– Марк Захаров пригласил Машу на постановку в качестве художника, и она пришла ко мне побеседовать о Латинской Америке. Я до сих пор помню свист стрелы, пущенной Купидоном в тот момент, как я ее увидел. Я был женат на Инне Романюк, которая была, как и я, инязовкой, и на протяжении 22 лет трогательно опекала меня и нашего сына Дмитрия, всячески поддерживала меня в моих литературных замыслах. Я трудно переживал уход из семьи. У Маши это нашло уважительное понимание, за что я ей глубоко признателен.

ТВОИ СВЕТЛО-РУСЫЕ ВОЛОСЫ…

Маше

Твои светло-русые волосы с медовым отливом,

забранные в пучок двадцать семь лет,

в разлуке с тобой делают меня счастливым,

зажмурюсь – и вижу волос твоих свет…

Почему именно сегодня я подумал об этом?

Может, потому что с утра за окнами льёт,

и дерево – мокрым зелено-жёлтым букетом —

почти такое, как в Жевнево в третий наш год.

В той пойме под вечер тихо пахла душица,

и был розово-голубоватым над заводью пар.

Там поныне твой потерянный крестик таится.

Впрочем, он был католический, вот и пропал.

Похоже, всё с людьми не единожды: вот ведь

ты до сих пор для меня душистая близкая даль,

догадка о чём-то вечном, каждодневная отповедь

Времени, чьё пространство – вовсе не календарь.

Маша и внутренне красива своими взглядами на искусство и нравственными убеждениями. Для спектакля она сделала тогда необычные эскизы костюмов. Маша выпускница Полиграфического института, оригинальный график. Снялась в главной роли в фильме «Самый жаркий месяц», в фильме «Три дня в Москве»» и в эпизодах «Большой перемены» у своего отца, светлого комедиографа Алексея Александровича Коренева. Помните, в класс принесли как бы младенца и все одноклассники шумно радуются, включая Свету Крючкову и ее «папу» Леонида Леонова? Она подарила мне нашего с ней Кирилла. Он выпускник историко-филологического факультета РГГУ. Связал себя, что мне приятно, с работой в области перевода. А в приданое мне досталась киносемья Кореневых. Мама Наталья Андреевна долгие годы работала на «Мосфильме» ассистентом режиссера по актерам, нашла в омском театре Владислава Дворжецкого, который называл ее своей «киномамкой», убедила Эльдара Рязанова снимать Андрея Мягкова в фильме «С легким паром». Что уж говорить о Лене Кореневой, с которой мы электронно общаемся чуть ли не каждый день, и которая неизменно помогает в моих московских выступлениях, читая на них мои стихи и переводы, делая притом деликатные замечания по поводу некоторых неблагозвучий, слух-то у актеров еще и на губах.

– Павел Моисеевич, а расскажите немного о себе, о своей семье, о важных для Вас людях.

– Мой отец Моисей Иосифович Грушко родился в Чуднове-Волынском, на Украине. Он прожил девяносто семь лет и похоронен на кладбище в Пушкино, где покоится и наша мама Хиня Яковлевна Левенштейн. Отец до войны работал в скромной должности плановика на московских станкоинструментальных заводах. Приносил мне образцы разных металлов и сплавов, из них я составлял своего рода «гербарий».

Он хорошо знал историю, у него был идеальный каллиграфический почерк, был сдержанно-улыбчив, выйдя на пенсию, работал, тоже плановиком, в артели инвалидов. Мои дед и бабушка по отцовской линии встретили смерть в Бабьем Яру. Мама была одесситкой, она отправилась из Москвы в свой родной город меня родить, через две недели вернулась в Москву, и в моем паспорте местом рождения значится Одесса, чем я незаслуженно горжусь. Многие эпизоды жизни проникли в стихи.

В эпиграфе к книге воспоминаний, которую, даст Бог, когда-нибудь закончу, стоит: «Кажется ничего и не было, кроме того, что осталось в стихах и на фотографиях». Довоенное детство прошло на Елоховке, в доме № 19 на Спартаковской улице, возле Богоявленского кафедрального собора на Спартаковской № 15 («рыхло льнут к Елоховскому храму / тучи, вихри снежные крутя»). Это была небольшая комната с балконом, в коммуналке. Двор между двумя четырехэтажными домами, где «всем помыкала / игра невероятного накала / среди подъездов, свалок, лавок, луж». В декабре 1939 года, в страшный мороз, родились сестры-двойняшки («люблю пеленать с тех пор, / как в девять лет / у меня появился мой первый ребенок – / сестра».

В 1940 году я отдыхал в «Артеке», куда привезли шумных испанских ребят, Аю-Даг и Гурзуф с татарской малышней, бегущей за нашим отрядом. Помню листовки с московских крыш в честь возвращения сперва челюскинцев, потом папанинцев, большие эстонские конфеты после их «присоединения» к СССР. Помню первый класс в 345 школе, тоже рядом с собором, с невиданно красивой девочкой Нелли Брауде. Удаление гланд с разрешением врача есть мороженое в любых количествах. Поездка на родину мамы в Одессу – Лонжерон, Аркадия. Поездки в город отца Чуднов-Волынский, река Тетерев с лилиями, на рынке сливочное масло «со слезой» на лопухах, помидоры, пахнущие помидорами, волы, с морд которых свисает хмельная барда винокуренного завода. Корова извозчика дяди Шлёмы, под которую с кружками и кусками рахат-лукума нас, ребятишек, отправляли по утрам пить парное молоко.

А когда началась война, мы были в эвакуации в уральском городе Ирбит, где я с местными ребятами плавал на деревянных тротуарах, когда выходила из берегов река Ница, с сестренками на каждой моей руке («доныне помню я их вес двойной»). Маша Шукшина, прочитав это стихотворение, откликнулась: «Не понаслышке знаю, что это такое… "вес двойной"». Шоковая терапия голода («глотком воды я вспомнил ржавый бак / и кружку на цепи»), я до сих пор перед тем как выбросить, тайком целýю зачерствелую краюшку хлеба. Диковинный вид первых – малиновых – погон на плечах новобранцев, трагедийный голос Левитана в черной радиотарелке, впервые увиденная лужа крови – одноклассника, зарезанного хулиганами. Возвращение в Москву, потрясение от того, что у нас отняли комнату, куда в наше отсутствие вселили безногого партизана, героя Советского Союза Кузина.

И вот в подмосковном Пушкино мы поселились в развалюхе-пятистенке, купленной на проданные пианино и мебель, подаренные маме на свадьбу ее отцом, одесским краснодеревщиком Яковом Левенштейном. Жили всегда скромно, но достойно, дом был открытый, на чистой штопаной скатерти всегда было угощение для гостей: папина вишневая наливка и мамины пироги из «чуда».

– Вы – поэт, автор четырех стихотворных сборников («Заброшенный сад», «Обнять кролика», «Между Я и Явью» и «Свобода слов»). Учились, насколько я знаю, у Арсения Тарковского. И часто повторяете, что в любых стихах самое важное – записать музыку мысли, которая основа всех основ. Не хотите пояснить?

– Я, в принципе, поэт-самоучка. Набирался ума-разума у многих. По кусочку складывал пазл своих взглядов на искусство и поэзию, что стало основой моего преподавания в Литинституте. У Арсения Тарковского я впрямую не учился, но заглядывал на его семинар в Союзе писателей, а главное восхищался высказываниями и текстами этого редкостного поэта, так же как творчеством поэтов и переводчиков Сергея Шервинского, Овадия Савича, Михаила Зенкевича, Аркадия Штейнберга. И, конечно, знакомясь с великими поэтами испанского языка. Что касается «музыки мысли», то это мое высказывание. Оно о важности пластично развивающейся мысли, которая не заслоняется избыточным внешним шумом слов. Вот бы дождаться времени, когда можно будет общаться телепатически, без слов. Слова – выскочки, все бы им красоваться. Ставить их на место в прямом и переносном смысле и есть ремесло поэта. Одна из моих книг заканчивается маленькой записью:

Все слова лишние,

кроме, разве что,

этих.

– Скажите, можно ли отнести Ваше определение «стиходействие» к Вашим оригинальным стихам, к драматургии и переводам?

– Понятие «стиходействие» я отношу только к моим пьесам. Так получилось, что они целиком написаны стихами, провоцирующими действие. Например, в пьесе «Монарх, Блудница и Монах», с превосходной музыкой Александра Журбина, любовница Лоренцо Медичи Великолепного говорит, обращаясь к художнику: «Видишь, милый, вот кинжал. / Отчего ты задрожал? / На конце его, вот здесь, / золотая капля есть. / Это яд. Кольнёшь слегка, / и зови гробовщика. / Вместо всяких пышных фраз. / Подошёл к монаху… Раз!» Еще до того как актриса Алла Кожевникова пропела «Раз!», чуть ли не все зрители угадали и негромко произнесли это слово, определяющее резкий выпад с ножом. Или в «Звезде и смерти…»: «Вот бутылка, вот стакан. / Пей и цыц, пляши канкан. / Что расселся, прочь, кретин! / А не то укоротим!» В упомянутой пьесе действие из этих и других стихов изобретательно извлёк постановщик движения Андрей Дрознин.

Что касается поэзии, то давайте, Ирина, используем слово «стихо-воздействие». Всегда ли мне удается стиховоздействовать, не знаю. Разве что нескромно упомяну, что в последние годы выставляю в интернете стихи, некоторые из которых написаны полвека назад, и, похоже, что они все еще находят почитателей. Как вот это, выбранное Вами, посвященное Кириллу:

Есть третья сторона листа,

исписанного с двух сторон,

там обитает чистота

без дат, событий и имён, —

непознанная белизна,

не воплотившаяся взвесь,

и пониманье, что она,

пером не тронутая, есть,

покоя не даёт перу, —

в сравненьи с этой чистотой

всё, что напишешь поутру,

предстанет к ночи суетой.

Какая глубь и широта

в пространстве этом всех времён —

на третьей стороне листа,

исписанного с двух сторон…

А переводы воздействуют, когда послание зарубежного автора бережно и прозрачно пересказано тобой на родном языке, поразительные возможности которого обнаруживаются как раз при переводе.

– А как быть тогда с Вашим утверждением, что «перевод – высокое искусство трюка»?

– Ну, да. Это, условно говоря, «ловкость рук и никакого мошенства». Своего рода необходимая обманка, когда на раме муха, вы хотите ее смахнуть, а она нарисована. Отчасти это аллюзия к названию книги Корнея Чуковского о переводе «Высокое искусство». Главное в этом высоком ремесле – умелое создание правдоподобия при максимальной передаче содержания.

– Вы как-то говорили: «рифмы коварны, стремятся изменить курс сюжета». В подобных случаях Вы вступаете с ними в легкие пререкания, пытаетесь поладить, движетесь в их фарватере или вступаете в бой?

– Если это задуманная тобой тема, то подыскиваешь такие рифмы, желательно не затасканные, которые не тормозили бы развитие темы. Иногда подобные рифмы сами слетаются, как ангелы, и легко влекут сюжет к его окончанию. А иногда замораживают стихотворение на неопределенное время. Я люблю точные рифмы, эти «двойчатки» по Мандельштаму. Но также изобретательные, к примеру:

Капли с крыши мне за шиворот.

Что ты делаешь весна!

Неприлично афишировать,

что в меня ты влюблена…

– Есть ли внутренняя градация: это для меня – первостепенное, это – второстепенное?

– Обычно второстепенное – это то, что делаешь по заказу, для заработка. И оно отодвигает первостепенное, выбранное тобой по любви. Это то, что иногда залеживается на годы. До сих пор у меня не опубликованы книга стихотворений «Переизбранное» и антология моих стихов на испанском «Son Razonable» («Разумный звук»). Не закончена пьеса «Боярыня М.», не опубликованы пьеса Гарсии Лорки «Марьяна Пинеда» и большой том переводов из Октавио Паса, книга о художественном переводе «Спасение на переправе».

– Поговорим о Вашей концепции «Trans/форм». Что Вы вкладываете в это понятие? Метод перехода одного вида искусства в другое? То, что объединяет работу со словом в литературе, театре, кино. Включая музыку?

– Это теория и практика художественного перевода как метода перевоплощений в разных жанрах искусства. Своего рода культурная эстафета, о чем мы говорили, в частности, беседуя о продвижении сюжета «Звезды и смерти…». Будь то экфрасисы, то есть стихи, написанные по картинам, художественный переклад с языка на язык или создание пьес по мотивам романов. То есть продвижение из прошлого в будущее с некоторым преобразованием плодов человеческой культуры. По мысли Михаила Бахтина это «сотворчество понимающих», на очередном этапе которого появляется человек со своим, несколько иным опытом, неизбежно отражающимся на пересказе.

– Я очень люблю Ваш перевод Хулио Кортасара «Жизнь хронопов и фамов». Музыкальный язык, что-то среднее между песней и речитативом. Чудесная игра слов и смыслов. Четко обозначены типажи, фундаментальные черты характеров. Давайте поговорим об этой знаковой работе. При всей абсурдности и абстрактности ситуаций, при концентрате метафоричности в вашем переводе бьется сама жизнь: ты ее видишь, слышишь, даже осязаешь.

– Спасибо Ирина. Может быть, Кортасар мне удался, так как был выбран самостоятельно. Он типичный Homo ludens – человек играющий. Вспомним его книгу «Игра в классики», замечательно переведенную Людмилой Синянской. О себе он сказал как-то, что детство никогда его не покидало. Именно это качество привлекло к нему. Две его книги рассказов-притчей, которые я перевел, – «Истории хронопов и фамов» и «Некто Лукас» – в изобилии наделены игровыми приемами. И не только они. К примеру, его стихотворение «Живой слог», посвященное памяти Эрнесто Че Гевары, где почти все слова в оригинале содержат слог «че».

ЖИВОЙ СЛОГ

Вот человек, – его честят, а он всё ярче,

в любой из ночей, на любой каланче,

на круче и в туче, а в луче тем паче,

всё жарче, всё прытче,

его будут и корчевать, и четвертовать,

а он в любой буче что-нибудь да отчебучит, —

короче: во всём, что хочет быть ярче,

он присутствует нынче, а как же иначе.

– Говоря о том, что Кортасар принадлежит к числу самых любимых авторов, которых переводили, Вы употребили такую формулировку: «полигон его форм, сюжетов и приемов». У Вас тоже есть свой поэтический «полигон»?

– Думаю, это полигон, где я испытываю разные виды поэтического оружия. Например, в стихах это всевозможные формы и размеры: достаточно трудные по структуре сонеты и терцины, и краткоречия в одну строку, и безрифменные свободные стихи. Люблю использовать все имеющиеся ритмы. У меня хороший слух, хоть я не играю ни на одном инструменте, кроме разве что расчески. И очень жалею, что три раза увильнул, когда мама хотела усадить меня за пианино, бывшее в доме. Она замечательно играла. На мои стихи написали музыку такие яркие композиторы, как Юрий Саульский, Алексей Рыбников, Александр Журбин и Александр Градский. Мой цикл «Мне нравятся артисты джаза» с музыкой Константина Акимова пела у Лундстрема Ирина Отиева. На своем недавнем юбилейном концерте Эдуард Артемьев представил «Гимн природе» на мои стихи, предварив исполнение словами: «Любопытно, что Павел написал этот текст амфибрахием». О чем я вовсе не думал при написании моего стихотворения «Заповеди». Мой доклад, на одном из Московских международных конгрессов переводчиков назывался «О чем взывают формы русской поэзии». Я придаю большое значение формам, которые делают произведения более долговечными. Главное, условно говоря, чтобы эти сосуды были абсолютно прозрачными, как будто вино само придало себе форму кувшина. Лев Выготский определил это как «развоплощение материала формой».

– А Ваша идея переложения прозы Булгакова «Мастер и Маргарита» в «стиходействие», в пьесу в стихах «Было или не было…», тоже – «как будто вино само придало себе форму кувшина»? «Было или не было – кто сказать отважится. / Кое-что в писаниях стерто помелом. / То, что бредом чудилось, правдою окажется! / Подмастерья Мастеру выдали диплом». А потом Вы «разрешили распоряжаться» Вашей пьесой Александру Градскому, и тот от «подарка» так «завелся», что в итоге написал целую оперу «Мастер и Маргарита» – в двух действиях и четырех картинах.

– У моих переложений своя кухня. Они сами себе не придают «форму кувшина». Трудно было отсечь некоторые ветви романа, например, все закулисное варьете, просто не хватило места. Трудно давались разные речевые характеристики трех потоков – совдеповского, пилатовского и мастеровского. Но главная трудность была – найти то, что переводчики, а это ведь и есть, по существу, перевод романа на язык сцены, называют адекватностью, то есть не формальное, буквальное соответствие фразам романа при помощи монтажа с помощью ножниц, а верность духу оригинала. Или, скажем, озвучивание того, о чем в романе только упоминается. Иван Бездомный написал антирелигиозную поэму. Но ее в романе нет, надо было ее написать:

Тут схватили Иисуса / по фамилии Христос.

«Отрекись!» – «Не отрекуся!», – / он надменно произнёс.

Возмутились фарисеи, / обозлилися опять,

за порочные идеи / порешив его распять.

И тогда стопы направил / к рукомойнику Пилат.

Сполоснувшись, прогнусавил: / «А я ни в чём не виноват!»

Не один раз язык сам принимался за работу. В сцене беседы на Патриарших прудах Воланд спрашивает Берлиоза, что тот будет делать вечером? Тот отвечает: «Весь вечер у меня забит, / сперва отправлюсь в МАССОЛИТ…» – «Вам не бывать сегодня там». – / «Но я на отсеченье дам…» – / «Вот именно! Аннушка уже купила постное масло…» В сцене травли Мастера к словам «Пилатчина! Пилатчина!» нашлась фраза с рифмой «Общественность взбулгачена!» Для интермедий доносов пошли в ход фамилии персонажей романа:

Наш сосед комбриг Яблонский / кроет матом по-японски!..

Поэтесса Чердакчи / ест мацу и куличи!..

Романист Степан Буздяк / был при царском строе дьяк!..

Боба Кандалупский ноне / жёг портреты на балконе!..

Мой надысь во сне два раза / заявил «Рябой – зараза!»

Все переложение как бы прошито краткими стихотворными ремарками, первая строчка которых повторяет название переложения:

Было или не было?.. Главное – что стало…

Было или не было?.. Жаль, что было мало…

Было или не было – набери ноль-девять…

Было или не было – дело не в коте ведь…

Владимир Витковский. Человек без поводка

Художник Владимир Витковский живет в Сан-Франциско. Да-да, совсем рядом с тем самым местом, «где бушует Тихий океан». Рукой подать до набережной, куда каждый день в любую погоду он ходит на прогулки с Мастером, огромным желтым лабрадором, ближайшим другом и поверенным всех тайн и мыслей. Бывший петербуржец. Он неизменно поправляет: «Ленинградец». Учился в трех разных художественных заведениях. Умудрился при этом остаться самим собой: законченный сюрреалист и футурист, трепетный и… крутой (ну как же бывший моряк-подводник и кунфуист), придумщик психологических перформансов, озорной и неутомимый. В январе 1989 года уехал из Советского Союза, жил в Бостоне, потом переехал в Сан-Франциско. В 1991 году, вскоре после приезда, получил Первый приз на конкурсе Boston Copley Association of Artists – старейшее художественное сообщество США, потом почетные дипломы Испании, Золотую медаль в Швеции, по дороге в Америку успел поучаствовать в телевизионном аукционе в Риме, выставлялся в США, Канаде и многочисленных странах Европы… А одна из его работ – Портрет Иосифа Бродского – из США переехала в музей Бродского «Полторы комнаты» в Петербурге.

В 2006 году открыл свою галерею Vitkovsky Fine Art.

Когда в «музейно-галерейном» городе Сан-Франциско одна за другой стали закрываться художественные галереи (в 2016 году галерею Vitkovsky Fine Art тоже постигла сия грустная участь), власти города поначалу не встревожились, забот предостаточно других… Но постепенно лавина запечатанных галерей стала именно что впечатляющей – пустые глазницы окон запестрели надписями о продаже или сдаче в аренду большинства бывших успешных «рассадников изобразительного искусства»… И тогда в умных головах умных городских начальников – Board of Supervisors (Совет Директоров мэрии) – под элегантными сводами Сити-Холла с роскошным куполом, похожим на купола Мансара в церкви Валь-де-Грас и Дворца инвалидов, родилась любопытная, давно назревшая и, возможно, даже в чем-то спасительная идея. Спасительная для будущего городской культуры: в помещениях Сити-Холла, открытого для публики, устраивать одну за другой (по три месяца для каждого творца) выставки работ самых известных художников Сан-Франциско.

Первым «спасателем» выбрали Владимира Витковского.

– Володя, «костюм спасателя» не жал, ты счастлив?

– Знаешь, я очень люблю Вячеслава Полунина с его «Академией дураков»: «Когда творишь – ты счастлив. Ты приближаешься к самому себе. Творчество от всех глупых болезней лечит». Я – дурак. И я счастлив. Я утром открываю глаза, и что вижу?

– Что?

– Глаза. Которые смотрят на меня…

– Ты Мастера имеешь в виду, свою собаку?

– Мастера. Стоит мне только открыть глаз, он лижет мой нос, начинает рычать от радости и прыгать. Как тут не засмеяться! Представляешь: каждое утро просыпаюсь со смехом!

– А потом вы идете гулять вдоль Тихого океана.

– Да, пьем кофе и идем гулять на берег океана.

– Мастер надевает свой щегольской ошейник в форме «вечерней бабочки», закидывает лапу на лапу, выпивает чашечку кофе…

– Не-е-ет-с, пардон, предпочитает косточку хорошую…

– У тебя, видно, детство радостным было …

– Я помню себя с четырех лет. Детство было, конечно, веселое, но тяжелое. Отец, Борис Витковский, попал на фронт семнадцатилетним мальчишкой, и сразу в штрафной батальон…

– Почему в штрафной?

– Как потом понял, происхождение было неподходящее… Дед у меня был дворянин, это и стало «закавыкой» в случае с моим отцом, а потом и со мной. После войны отец встретил мою маму. Женился. Родился я. А он от ран, полученных на войне, вскоре умер. Мне было тогда два года, и я его совсем не помню. Вот такая краткосрочная любовная история. Что и как? Кто он был? Из какой семьи, кто мои предки, мама никогда не говорила, боялась, а может, и сама толком не знала. Никогда и ничего не объясняла, не терпела со мной разговоров на эту тему. Всю информацию я получал из-под стола.

В детстве мы обычно играли с ребятишками под столом, и все услышанные разговоры, все, не для нас предназначавшиеся сведения, – оттуда. И скудные факты про деда-дворянина. Многое зацепилось, когда мама беседовала со своим братом, не зная, что я там затаился: «Олег?» – «Слушай, а что Олег? Олег вышел в 1954 году… Петр Иванович? Его в 1942-м посадили…» Я все время чувствовал какое-то напряжение моих родных – и мамы, и отчима, когда он у меня появился. Мне было тогда уже пять лет. В доме никогда не водилось ни радио, ни советских газет. Вообще, у меня всегда и везде было чувство, что я чужой. Нет, никакой антисоветчины, просто у родителей была некая брезгливость в отношении власти. Отчим был военным летчиком, инвалидом войны, очень жестким, очень трезвым (в смысле трезво смотрел на жизнь) и очень хорошим человеком. Воспитательные методы у него были спартанские. Врачи обнаружили у меня в раннем возрасте порок сердца, дали соответствующие предписания со множеством «не». У отчима предписания были прямо противоположные: жесткое закаливание зимой и летом, физические нагрузки… Не ныть, не жаловаться… Я был маленького роста, и во дворе меня часто обижали. Отчим говорил: «Бей в нос…» И я научился: чуть что – большой или маленький противник – сразу давал в нос. Если враг был слишком для меня велик, вежливо просил его нагнуться…

Друзья отца, фронтовики, навещали маму, они подружились и с отчимом. И, конечно, пили. По праздникам. Молча. И обязательно на столе стоял дополнительный полный стакан, прикрытый кусочком хлеба. Поминали погибших. Однажды, был какой-то праздник, может, 9 Мая, не помню, мы с мальчишками увлеченно играли во дворе. Вдруг все ребята как один напряглись и замерли: по нашему двору шли молодые парни, друзья моих родителей, шли к нам в гости… Вместе шли, в ряд. У меня был потом такой рисунок, но я его выбросил, не захотел хранить. Представь: идет один человек, а руки у него нет. Оставшейся рукой поддерживает товарища, а у того нет ноги… Третьего, совсем безногого кто-то везет на тележке…

– А в школе ты начал рисовать.

– Я терпеть не мог школу! Мне в школе было неинтересно! С математикой совсем плохо было. Приходил домой, садился решать задачи: из трубы «А» в трубу «Б». Сразу перед глазами трубы, трубы – тянутся, извиваются, текут как реки… Я сижу и рисую реки. Или яблоки: плюс, минус, результат, а я про яблоки истории разные сочиняю в картинках. Первые карандаши мне купил отчим. И он же нарисовал рыжую лисицу. Мне, помню, так она понравилась, что я сам начал лису рисовать. И сколько себя помню, рисовал всегда и везде, и чем попало. А после девятого класса пошел в мореходку, на улице Седова.

– Неожиданное решение. И окончил ее? А как же рисовать?..

– Нет, я никогда ничего кроме художественного училища не оканчивал. Отчим очень хотел, чтобы я стал военным, как он. А я хотел увидеть мир, моим любимым героем был Робинзон Крузо. Стал матросом, простым матросом, мне тогда уже семнадцать исполнилось. Нас было пять парней, все мечтали о путешествиях, все сорвались через два года из мореходного училища, прошли какие-то срочные двухмесячные курсы и устроились в Балтийское морское пароходство матросами. Один приятель получил визу и на Южную Америку ушел, другой получил, третий… Мне доверили работать только на буксире в порту. А визу – ни-ни. А я так хотел увидеть ТОТ мир.

– Тебя проверяли так долго?

– Ну да. И все время задавали одни и те же вопросы: «Где служил твой отец, Борис Викторович Витковский?», «Какой у него год рождения?», «Какой номер части?» Я – в несознанку (вот когда молчание мамы оказалось оправданным): «Ничего, мол, не знаю», «1924 года», «Не слышал», «Не видел», «Не участвовал»… И к каждому ответу добавлял: «со слов матери…» Мама, которая предусмотрительно и упорно держала меня в неведении моей родословной, уговаривала: «Брось, сынок, ничего не выйдет! Это же была армия Рокоссовского! Штрафбат!» Но там, наверху, видимо, решили: «Ничего не знает!» И я все-таки ушел в рейс.

– Каким он был, твой первый рейс?

– Он был самый-самый длинный и самый прекрасный: Европа, Куба, Канада, Япония, Австралия и Новая Зеландия…

– Ну и как, не соврал твой любимый Робинзон Крузо?

– Слушай, когда я все это увидел, пришел в восторг: нет, мой любимый Робинзон не врал. Меня поразило все. А вернулся из рейса, будто в чернo-белый журнал попал, будто захлопнулось за мной что-то.

В первом же рейсе я познакомился с Моррисом – австралийским грузчиком, который просто купился на советского семнадцатилетнего мальчишку с широко распахнутыми глазами и открытым ртом. Забрал он меня с корабля на три дня и повозил по стране. Познакомил с клубом Русско-Австралийской дружбы… Для клуба это была настоящая сенсация! Год-то был 1969! Показал им мои рисунки. Они у меня их и купили, деньги стали давать, а я испугался валюты. Тогда они на корабль завезли несколько ящиков пива. Правил ни Моррис, ни я не знали. Три дня отсутствия на корабле да несколько ящиков австралийского пива… кто знает, сколько бы мне намотали. Но первый помощник капитана за себя испугался. Такой случай, наверное, за всю историю пароходства был единственным, чтобы кто-то вернулся после трех дней отсутствия да еще пивом весь пароход поил иностранным…

Короче, визу мне закрыли только после второго рейса. Бюрократы… пока то да се… Вот тут-то дверь и захлопнулась.

И меня тут же подхватил военкомат (ведь я, опять-таки по дури своей, профессионально занимался подводным плаванием с аквалангом). Казалось бы, из-за шумов в сердце меня вообще не должны были призывать в армию, но взяли в ВМФ, на подводную лодку. Сначала на шесть месяцев в школу дизелистов определили изучать двигатели и отрабатывать выход из затонувшей подводной лодки. А на деле – поручили оформлять ленинский уголок. Когда я прибыл в Полярный по месту дальнейшего прохождения службы, боевая подводная лодка, признаюсь сразу, знакомой не показалась, дизельная ее часть тоже особых ассоциаций не вызвала (хотя диплом дизелиста мне выдали с круглыми пятерками). А ленинского уголка на лодке и вовсе не было. Так вот: прибыл к месту службы, привели меня в нужный отсек и приказали «занять место по боевому расписанию». Я громко кричу: «Есть!», а сам думаю: «Черт, где же у них тут дизель?» Не испугался, спросил. Они, видно, уже тогда неладное заподозрили.

– Тяжело было Незнайке служить…

– Нелегко. Чтобы от других не отличаться, я день начинал с того, что вымазывался соляркой по самые уши, ну и еще всем, что под руку попадалось. Грязнее меня там никого не было. Таких придурков там тоже вроде не попадалось. Я еще имидж себе затвердил: широко открытый от удивления рот, немигающий взгляд, старательно-суетливые движения. Выжил в Красной армии только благодаря тому, что мастерски прикидывался идиотом. Классная методика!

Постепенно научился пачкаться так быстро, что образовывалась уйма свободного времени, а из-за славы придурка меня никто особенно не трогал. Так что в свободное от службы время чеканку чеканил и сбывал ее какой-то тетке. Тетка оказалась женой адмирала. Мы с ним однажды встретились… это как Бога увидеть. Адмирал! Хороший он был мужик. «Так вот, – говорит, – куда мои денежки уходят, живу, как в почтовом ящике из-за тебя. Всюду – железо».

– Когда это происходило, Володя?

– Все, о чем ты меня сейчас расспрашиваешь, происходило до того, как нашу подводную лодку отправили на войну, в которой СССР, упаси бог, не участвовал. Мы – да, а он, СССР – нет!

– Службу твою скучной не назовешь, впрочем, не такой ты человек, чтобы скучно что-то делать!

– Естественно. Возвращаемся мы как-то с приятелем из самоволки в часть, а у нас на территории фашистов видимо-невидимо, и все на мотоциклах. Представляешь, 1973 год на дворе, а в городе – немцы… Оказалось, кино снимают. «Командир счастливой «Щуки». Из ГДР плавказармы пригнали длиной до горизонта, а в них туалетов – тоже до горизонта. Вот нас с этим парнем и отправили драить «очки». Картина в этих казармах, надо сказать, была та еще. Сама понимаешь, аж из ГДР шли. Зубными щетками одними красоту не наведешь. Мы смотрим – в углу баллоны со сжатым воздухом стоят. И я придумал, как можно к этой работе творчески подойти, а заодно получить быстрый результат. Отвинтили мы с приятелем краник у баллона и в очко шланг засунули…

Воображением обладаешь? Все, что из дружественной ГДР привезли, с нечеловеческой силой наружу полезло. Сама понимаешь, не «Шанель № 5». По стенам, по потолку стекает, шипит, пенится и – наружу… На дворе полярная ночь, кругом лучи прожекторов мечутся, матросы в противогазах, сирены воют, газовая атака!

Нас, голубчиков, тоже изгвазданных, конечно, на «губу» закатали. На 15 суток. И от процесса дегазации справедливо отстранили.

А потом наша лодка отправилась воевать. Война Судного дня. Между Арабскими странами и Израилем. Поскольку Советский Союз в этой войне не участвовал, то арабами как раз мы были, только мы во всей этой каше плохо разбирались. С нами особенно не делились и в боевые планы нас не посвящали. Просто пришли рабочие и заварили буи.

– Это зачем?

– Чтобы они не всплывали, чтобы по буям утонувшую лодку не нашли. Советских же лодок там не было. Ну отправились мы в поход.

– И как тебе служилось в походе?

– На самом деле, там хорошо было служить. Нам вино давали, спирт… Спиртом, правда, надо было обтираться, но мы ходили грязные, зато пьяные и довольные. Шли долго, секретно, на большой глубине. Моряки говорили: «Скорее бы уж этих арабов побить и – домой!» Кто ж знал, что арабами как раз мы и были.

– И что, когда демобилизовался, больше в море не тянуло?

– Дал слабину, снова попросился плавать. Мне в порту показали мое личное дело, а там чего только нет: наушничество, доносы и наветы всякие… Стало понятно: никогда мне больше за границу не попасть! И я устроился в порт на должность «не бей лежачего» – матросом на плавкран. Сутки через трое. Сутки работаешь, трое суток – рисуешь.

– Что, на твой взгляд, стало первым, скажем так, нормальным рисунком?

– «Стена, ватник и сапоги». Когда отправился-таки поступать в художественное училище, этот рисунок сыграл главную роль. Там ребята-абитуриенты предъявляли какие-то папки большие: рисунок кисти, рисунок головы… Я-то после армии, ничем таким не запасся. Мне сказали: «Вы неподготовлены, у вас нет рисунка головы, у вас нет гипсовой композиции…» И вдруг увидели ватник с сапогами. Один этот «ватник» все решил, меня записали на экзамены. Никаких льгот у меня как у воина-интернационалиста не было. Ветеран какой войны? Меня, кстати, посреди экзаменов на переподготовку забрали, пока я уворачивался, экзамены закончились. Потом опять поступал…

– А первый твой перформанс, который самому понравился?..

– Я тогда работал в очень серьезном научно-исследовательском Институте метрологии. Бог знает, что они там исследовали научно. До сих пор для меня их метрологическое содержание – тайна, покрытая мраком. А вот форма этого содержания – моя. Я ведь работал в секторе дизайна и промграфики. Такой вот несерьезный сектор посреди серьезных исследований. Времена были доисторические, допотопные. До «современного искусства», о котором никто еще и не догадывался. Вся наша жизнь советская – «серо, налево и кругом» – расцвечивалась только нашей молодостью и желанием, чтобы скучно не было. Когда выпьешь, как понесется…

Да, так прихожу я однажды на работу. На дворе 1980 год, август, Ленинград, окна открыты, ветерок… За соседним столом хорошенькая сотрудница – моделирует одежду, выкройки из кальки раскладывает. Хлястик сюда, рукав туда, карман вот такой будет… Я вроде ни при чем, но ты же помнишь: август, ветерок, молодость, хорошенькая девушка рядом. Схватил я эту выкройку из кальки с неясным, туманным ощущением, ну и понеслось! Сначала все склеил. Потом вдохновенно все помял, потом задул аэрографом – коричневой тушью. Ну, фактура кожи получилась. Держу в руках кожаный плащ. Ты, вообще, представляешь себе, что такое кожаный плащ? Год 1980! За это можно все отдать! Можно за него друга предать, можно за него замуж выйти, умереть. Из окна высунулся вниз, на улицу:

– Девушки, кожаный плащ югославский нужен?

– А сколько?

– А нисколько! Положил предусмотрительно в карман «плаща» бумажку с номером своего телефона и выпустил его в окно. Ветерок подхватил это чудо, рукава распластал как крылья, полетел мой плащ, размахивая кушаком, к Фонтанке. Девушки, ясное дело, за ним. Настоящий перформанс, или флешмоб, только тогда никто не знал таких слов.

– Как считаешь, какая из твоих креативных перформансных идей могла понравиться Дали, художнику, которого ты ценишь и любишь?

– Никакая. Потому что я такие делал гениальные представления, что он бы точно позавидовал. Ну что у него за перформансы были? Есть много денег – купил себе муравьеда и прошел с ним по парижской улице, фотосессию себе устроил. Тут мысль должна быть…

– И во что воплотилась твоя самая гениальная мысль?

– В то, как я выносил из режимного Института метрологии четырехметровый катер. У нас был один сотрудник – заядлый рыбак и охотник. А в цехах при институте в это время что-то строили для отечественной метрологии, какие-то секретные опытные образцы из больших листов высококачественного дюралюминия. И сотрудник этот тоже строил, а в свободное от основного занятия время делал себе катер для поездок по Чудскому озеру. Из того же высококачественного дюралюминия. Большой такой катер, солидно скроенный. Завершил он строительство катера, задумался и пригорюнился: «Как его вынести из режимного объекта? Из засекреченного института! Через засекреченную проходную!»

Я его успокаиваю: «Не печалься, три бутылки коньяка – и я тебе этот катер вынесу! Не оставлять же свое, кровное, отечественной метрологии! Увидишь, тебе еще и подсобят вынести!» – «Хоть ящик коньяка!» – пообещал собственник. Ящик, правда, не купил. Две бутылки всего, вместе потом и распили.

В институте я был ответственным за наглядную агитацию, знаешь: флаги, транспаранты к 7 Ноября «Вперед, товарищи… в ногу!» А дело было в канун праздника, 4 или 5 ноября. Я катер разобрал на несколько больших частей, взял гуашь (была в России краска такая – гуашь, глина, короче, которая смывается. Здесь в Америке она тоже есть, название просто другое) и начал все поверхности методично закрашивать красной гуашью, а сверху написал белой краской огромными буквами лозунги: «Да здравствует годовщина Великого Октября!», «Вперед к свершениям!».

Позвали одного из охранников на подмогу и понесли разобранные куски к проходной. Вахтер спрашивает: «Куда вы это?» Я: «Оформление на парад к 7 Ноября…» Пытаемся пронести части, а вертушка мешает. Приятель мой осмелел и требует: «Убери, друг, свою вертушку, видишь, не проходит, а 7 Ноября на носу, не успеем!» Вахтер вертушку снял, проход освободил, и мы за десять минут со всем управились. У владельца катера за углом уже и машина ожидала.

Это было удивительное место, наш Институт метрологии. Каждый год 22 апреля, в день рождения вождя пролетариата, сотрудники института должны были написать свои соцобязательства. Я решил, что уже и правда, настало время перестать мне работать, вновь сосредоточиться на повышении образования. Принялся строчить соцобязательства. Уложился в четыре пункта.

1. Обязуюсь этим летом поступить в «Муху» (ленинградское Высшее художественно-промышленное училище имени Мухиной).

2. Обязуюсь учиться в «Мухе» на четверки и пятерки.

3. Обязуюсь в «Мухе» собирать макулатуру.

4. Обязуюсь в «Мухе» принимать активное участие в общественной работе.

Мой начальник Николай Иванович, преподаватель той самой «Мухи», посмотрел удивленно и спрашивает: «Володя, как Вы собираетесь туда поступить? Там ведь конкурс огромный!» Я – на голубом глазу: «Ну, Вы же мне поможете…» Он засмеялся: «Жук!»

– И помог?

– Помог. Я поучился там полтора года и ушел. Скучно стало. Понял, ну не мое это: дизайн, завод, стены оранжевые, стены серые, зеленые, чтобы глаза успокаивали…

– Твои знаменитые работы тушью вообще непонятного цвета, в них намешано столько всего…

– Иногда, когда я хожу по художественным галереям, вижу: яркие, красивые картины, писаные краской – не цветом, а краской. Для меня небо – не голубое, трава – не зеленая… Вот ткни пальцем в мою картину и скажи, какой цвет? Я считаю, что художники за цвет прячутся. Цвет сам по себе, конечно, красив: красный, синий, добавь туда чуточку желтого, уже красота!.. Когда я рисую тушью, мне хочется, чтобы было понятно: они тоже такие, из того же цвета родились. Но кроме цвета еще есть уйма всего, есть глубина и прозрачность – и я смешиваю черную тушь, коричневую, иногда добавляю чуть-чуть синей, чтобы цвет был… пограничный. Потому что трава не зеленая все-таки, а небо… все-таки не голубое…

– Да, в твои работы в стилистике «сухой кисти по текучей туши» можно войти и зацепиться, лететь, плыть, медленно исследуя глубины…

– Это было еще в Бостоне, жесткой кисти под рукой не нашлось, и я взял кусочек картона – старую визитную карточку, провел ею по бумаге, на которую плеснул тушь. И вдруг почувствовал, что… Не могу передать…Темное пятно – и вдруг оно стало переходить в какие-то плавные линии, чувственные, фантастические… До этого я перепробовал много разного в поисках подходящей «сухой кисти», а тут понял: нашел, ту самую, которую чувствую. Знаешь, когда рисуешь, ты понимаешь бумагу… она тебе помогает или мешает работать. И я просто стал писать вот этой карточкой. Ведь как обычно рождается картина? От общего – к мелочам. И это «общее» я стал делать визитной карточкой, а дальше уже мелочи прописывал. Получалась нереальная, необычная, совершенно особенная техника – течет широкий мазок, прозрачный и прихотливый. Потом взял электрическую резинку, которая вращается, ею тоже можно рисовать, и ткнул в тушь: стали возникать вытянутые белые полупрозрачные фигуры из сна… Вот так они и родились, эти туши, эта техника. Она мне и принесла Золотую медаль из Швеции.

– И женские лица, в самой их глубине – красивые, влекущие, загадочные… Они мягким карандашом прорисованы?

– Да, это карандашный рисунок. Штрихованный, ну вот как принтер работает. Если делать рисунок по такому принципу, возникает впечатление, что это – фотография. В Сан-Франциско была галерея, в которой я выставлялся лет пятнадцать подряд. К владельцу галереи однажды привязался некий американский художник и стал его уверять, что женские лица на моих картинах тушью – фотошоп. Он так долго к нему приставал, что галерейщик упросил меня, дабы избежать кривотолков, продемонстрировать прилюдно, как я это делаю.

– Ты провел мастер-класс?

– С одной стороны, я бы должен был послать его, но не хотелось портить отношения. Все-таки работодатель. И я при скоплении народа и того, кто талдычил, мол, все это – фотошоп, часа два сидел и рисовал…

– Народу, естественно, понравилось.

– Понравилось. Очень. А в конце я взял – и раз! – все стер…

– И какая была реакция?

– Ну, какая реакция? А-а-ах! Подобный случай у меня был еще в Питере, в годы перестройки. Один ресторатор попросил сделать оконный витраж. Договорились о сумме, прямо скажу, весьма скромной по тем временам. Я сделал красивый витраж. Заказчик начал торговаться: «Не могу столько заплатить, соглашайся на меньшую сумму…» Я заартачился. И тогда он привел «аргумент»: «Слушай, у меня такое может сделать любой официант…»

Я готовую работу взял осторожно в руки, приподнял ее и «отпустил на волю». «Ладно, – говорю, – пускай твой официант рисует». Стекло упало, разбилось. Жалко было невероятно. А на душе приятно стало. А потом, тоже в Питере, меня нашел другой человек. И тоже попросил написать… для зоомагазина рыбок. Я, конечно, стал отказываться. Не занимаюсь, – говорю, – ни рыбками, ни футболками, ни сувенирами… Потом глянул на него и думаю: «Надо же, рыбку ему нарисуй. Тут перестройка, тряпки, «варенки», футболки, бандиты… А этому рыбка нужна». Животных, должен сказать, я о-о-очень люблю. И написал «рыбку». Он мне заплатил, как и договорились. А потом обнял картину, прижал к себе и говорит: «Я ее дома повешу!»

Когда мы с женой переехали из Бостона в Сан-Франциско, у меня уже было несколько готовых тушей. Мы стали искать, куда их можно пристроить. И нашли одну европейскую галерею, владелица ее была родом из Бельгии, Кассандра Керстинг. Позвонили ей и предложили эти графические работы. Она сказала: «Привезите одну, посмотрю». Мы привезли десять. Она взяла их все и заодно попросила показать, как это технически делается. Как тушь течет, какую нужно брать бумагу. Я ей все подробно растолковал. На следующий день Кассандра позвонила: «Все, – говорит, – получается, только не получается широкий мазок. Объясни, чем ты его делаешь?» Я: «Ну, это все равно чем делать, это может быть бизнес-карточка, может быть кредитная карточка, кусок картона, что угодно… Главное, чтобы тушь, пока она еще свежая, текла». «Сейчас попробую, – обещает Кассандра». Звонит снова: «Взяла свою визитную карточку – не получается!» «Забыл, – говорю, – Кассандра, сказать, что визитная карточка должна быть моя».

– Володя, а ты – современный художник?

– Не знаю. Я, конечно, современный художник, но строго говоря, работы мои не относятся к «современному искусству».

– А современное искусство…

– Нет такого искусства. Есть искусство и не искусство. Когда я прихожу в галерею или музеи современного искусства, я вижу: Шагал, Пикассо, Дали… Но огромное количество и того, что я бы назвал «самодеятельное искусство».

Сегодня я могу объяснить, что такое художник. Понимаешь, художник – это человек без поводка, казалось бы, хочет – работает, хочет – нет. А он работает все время, голова всегда работает, глаза цвета фиксируют, нос – запахи цвета, сердце – эмоции цвета… Иногда я смотрю на какую-то зеленую дверь, а она, оказывается, розовая. Я слышу: «Витковский всю жизнь дурака валяет!» А ведь не дурака я валял. Я работал, все время скопидомничал, копил все это, копил…

Художник не должен постоянно махать кистью, он должен накапливать взрыв… Можно сколько угодно «вертеть» головой, думу думать, что-то изобретать и… ничего не получится, должен взрыв случиться, кураж некий… И ты должен быть один. Это очень важно. Раньше, когда работал, я слушал музыку: Бах, Шопен… Мне казалось, что это меня поднимает. Никуда это не поднимает, я просто бросаю все и сижу слушаю, наслаждаюсь. А тут я был один! И один на один с материалом придумал технику и сделал работы, которые мы с тобой сейчас обсуждаем.

– Словом, художник – профессия серьезная!

– Серьезнее не бывает. Но приходится играть дурачка, чтобы не сойти с ума. Хочешь, я тебе расскажу интересную вещь: когда я появился на подводной лодке, там все было серое-серое, это военно-морской флот, серые корабли на параде и внутри все-все серое, металлическое. Короче: камера пыток, в которой жарко и пахнет соляркой. Через год, может, даже меньше, перед уходом в Сирию наша лодка была единственной, где дизели были покрашены в цвет слоновой кости. Мой дизель, за который я отвечал, был всегда чистый, я его все время протирал, протирал…

А потом… взял и украл краску, которой красят адмиральский катер – слоновую кость, – и покрасил свой собственный дизель. Так это всем нашим понравилось! Парни побежали, раздобыли красной, синей краски. У нас в распоряжении было много всяких труб, я и их тоже покрасил. И вот одна труба у нас, воздушная, стала синего цвета, гидравлика – красного, масляные трубы – желтым цветом сияли. За ночь мы все-все покрасили, весь наш отсек. Наутро туда зашел механик и витиевато выругался, я понял: испугался. А потом пришел командир. Он пришел, посмотрел, засмеялся. Так и в плавание ушли – разноцветные.

– А когда твоя художественная специальность стала тебя кормить?

– Кормить полноценно она меня стала недавно, а поить – с самой первой попытки. Помнишь, это было в Австралии, в 1969 году. Эти две акварели, которые я написал в Японии (помнишь мой первый поход?) – «Вход в Иокагаму» и «Пароходы на рейде». Эти акварели напоили не только меня, но и весь пароход!

– В твоей жизни юмор играет очень большую роль…

– Да, это – главное. Когда мы с моей женой Мариной решились и отправились в эмиграцию, первым пунктом была Италия, и там было все достаточно сложно, но все многочисленные истории, происходившие с нами, освящены были большой долей юмора. Я даже работы свои продавал в Риме парадоксально-юмористически.

– Пародии писал? Шаржи?

– У тебя все предположения такие радикальные? Я просто взял этюдник и пошел рисовать на улице. Не шла работа, и все. Во-первых, это солнце яркое, а я улицу писал, не получалось. Уже хотел было все замазать… Бежит мимо какой-то итальянец и на бегу, жестикулируя, кричит мне: «Куплю твою картину, когда буду бежать обратно», – и час называет. Я думаю, ну, раз хочет… И стал ее дописывать. Не обманул, прибежал обратно и в назначенное время деньги принес.

– А как вы жили прямо накануне отъезда, до эмиграции? Помнишь атмосферу тех лет?

– Я тогда окончательно уже решил, что не хочу работать ни в каких институтах, ни в каких конторах рогов и копыт, я хочу работать для себя. Очень часто, как бы это лучше объяснить, я «подвешивался», то есть отдавал в какую-то контору свой паспорт, оформлялся, и кто-то официально под моим именем получал вместо меня деньги, а я сидел дома и писал картины, писал, писал…

– И удавалось на эти «писания» жить?

– Еще как удавалось! Примерно за год до нашего отъезда художникам разрешили продавать картины на улицах в специально отведенных для этого местах. Да и вообще атмосфера тогдашнего Питера (шел 1987 год) уже сильно изменилась: такое ощущение было, словно ворота открылись. Ко мне явился мой старый дружок Серега и сказал, что будет продавать мои картины на Невском. Я ему сначала – натюрморты, то да се. Он мне: «Слушай, хватит всякие цветы совать! Ты мне бабу голую сделай! И притащил голландский, почему-то, плакат, на котором была изображена знойная латиноамериканка с копной иссиня-черных курчавых волос, с капризным ртом и неприступным взглядом. Она была просто прелесть какая секс-бомба, и все, что у мужчин на уме, у нее было везде. Она выходила из воды и была одета… нет, раздета в белую мокрую мужскую рубашку.

«Напиши, – потребовал Серега, – картину маслом». Так у нас возникла операция под кодовым названием «Баба в болоте». Первую картину продали за 50 рублей. Ушла со свистом в течение 15 минут после появления на Невском. Весь следующий день Серега требовал еще таких же «баб». Я упирался, но тяга к легкому заработку оказалась сильнее. Моя официальная зарплата тогда была 75 рублей в месяц. Написал еще одну, младшую сестренку первой. Толпа возбужденных любителей живописи чуть не передралась из-за нее. А потом я уперся категорически: ну сколько можно! Серега ушел от меня злой и обиженный. На следующее утро, когда он встал «за прилавок», его уже ждала очередь. «Бабу принес?» – вопрошала толпа. И я, каюсь, отступил перед волеизъявлением народа. Сколько я их сделал, этих «баб»! И деньги были, и слава, местная.

«Бабы» мои выстраивались в колонны, маршировали на Невский, оттуда получали разнарядки, кто – на запад, кто – на восток. Одни оставались в Ленинграде, другие отправлялись в Париж, третьи – в Финляндию… Одну такую мы даже встретили потом в Америке. Цены у Сереги росли, прогрессировали… Последние бабы уже уходили за 250 рублей каждая. (В Италии, по дороге в Штаты, мы прожили год, и «бабы» нас кормили. Итальянцам они тоже понравились). Другие мои картины Серега даже не доставал из мешка. Выставлял одних только «баб в болоте», а продав их, сразу смывался. Я понял: клонирование следует отменять, и немедленно. Объявил: все, друг, кончились «бабы».

– Решил сам заняться реализацией своих работ?

– Нет. У меня и мысли не было оставаться в России. Я понял, что эта свободная жизнь ненадолго. Поостыв, я обещал Сереге, что найду художника, который заменит меня у «бабского» конвейера. И нашел. Одна моя знакомая, которая окончила Мухинское училище, согласилась. Но когда увидела мою «Бабу в болоте», неожиданно заявила: «Это очень хорошо… я так не смогу…»

– Знаешь, я согласна с твоей женой Мариной: «в бабе той несомненно что-то было». Слушай, а откуда взялись легионы твоих лихих и крутобедрых амазонок, прелестниц с пышными тугими ягодицами?

– (Смеется.) Тебе тоже нравятся, да? Многие юмора не понимают, караул кричат, кич, дурновкусие… А это я просто передачу посмотрел про девушек-моделек по подиуму ковыляющих, анорексичных таких. Тощие, есть не хотят или не могут, сознание теряют. И решил я свой собственный модельный образ сделать. Модели заложил изначально размера 3ХL. Понимаешь, это шутка такая была, а потом все так серьезно пошло, так серьезно, но и весело раскупалось. Столько счастливого и здорового юмора, столько прелести я увидел в этих моделях…

– Сейчас рубенсовские модели на всех подиумах. Мужчины снова их оценили. Короче, ты зрил в корень.

– Я глядел «в попу».

– Вот утверждаешь: всегда знал, что не останешься. Но оставался. Кто подтолкнул на отъезд из страны в неизведанное?

– Моя жена. Марину я засек в троллейбусе. За год до отъезда. Привязался. Познакомился. Ну, подробности пропустим, они уже в Маниной книге про меня («Окрошка из Пепси-колы») подробно описаны. Первый раз, когда пришел к ней в гости, принес бутылку вина, курицу и застал там веселую и голодную компанию. Были две ее подруги, студентки-американки! Одна из них собиралась замуж за русского парня, который тут же начал мой куриный дар со знанием дела потрошить, запекать. А другая… Маня мне говорит то ли в шутку, то ли всерьез: «Если хочешь уехать, вот, пожалуйста, первая девушка уже занята, а вторая может увезти тебя!» Я так хотел уехать! Но… я уже не мог. Маня!..

Стали мы жить вместе с Мариной. Прошло какое-то время, она все молчала-молчала, а потом мне говорит: «Мама интересуется, ты жениться на мне собираешься или как?» Я подумал-подумал: «Давай, – отвечаю, – поженимся и валим отсюда». Она: «А что я там делать буду?» Я ей: «Все что угодно, у тебя вон какой английский!» Она мне: «А ты что там делать будешь?» «Ха, – говорю, – английский все знают, а рисовать мало кто может».

Уехали. 15 января 1989 года. В Вену. Я сидел в самолете у иллюминатора и смотрел вниз. И вдруг: кончилась черная земля, кончилась, как по линейке, и – зелень. А по радио объявление: «Мы пересекли границу Советского Союза». У меня было ощущение как у собаки, которая потерялась, и вдруг…

– Ты так замечательно вспоминаешь те годы. Ностальгия?

– О нет, живя в России, я все время думал о пароходах, имея в виду: как же мне попасть туда, в те дальние страны? Я не был антисоветчиком, мне было глубоко плевать на политику, я просто хотел уехать. Когда зашел в троллейбус и увидел Марину, вся маета кончилась. Я эту тему закрыл. Я думал уже только о Мане. А потом она мне сделала предложение руки и сердца, и мы отправились в дальние страны вместе.

– У Иосифа Бродского есть знаменитые стихи, которые все кому не лень цитируют: «Ни страны, ни погоста…»

– Нет, это не мой случай. Да и сам Бродский так и не собрался на Васильевский остров.

– Два года назад ты написал его портрет, который скоро переедет в Петербург и займет место в музее «Полторы комнаты». Ты ведь писал его с натуры.

– С натуры, но – по памяти. С Бродским я познакомился где-то году в 1993 или 1994-м (точно уже и не вспомню дату), когда он приехал на два дня в Бостон к моему приятелю Леве Левитину, профессору Бостонского университета. У Левы и остановился. В первый же вечер выступил в его доме, где собралась большая компания любителей поэзии, а на следующий день в другом месте. Признаюсь, поначалу Бродский мне увиделся этаким брюзгой, всех он подкалывал, со всеми он спорил. Суровый, во всем и во всех сомневающийся. Кто-нибудь что-то скажет, он обязательно оспорит: нет, это не так… А потом я вгляделся немного пристальнее и сообразил: просто поэт очень хорошо относился к своим друзьям (в данном случае, к Леве), с большой любовью. А вот чужие… Ему надо было сначала как-то свыкнуться с их присутствием, с теми, которых он не знал. А компания в доме собралась тогда довольно большая и разношерстная – человек десять-двенадцать.

На следующий вечер снова встретились… Я в то время какие-то стихи Бродского уже читал (хотя скажу честно: не особый ценитель и любитель поэзии), и они мне нравились. Мне очень нравился его ритм, как будто он берет и краской забивает холст и попадает именно туда, куда надо. И в тот раз, в доме у Левы, поэзию Бродского я воспринял именно так. А в некоторых стихах даже создавалось впечатление, что он вбивает краску в холст… молотком.

Я сидел, слушал и запоминал его лицо, движения, интонации… Ведь что обычно первым отмечаем, встретив незнакомого человека? Глаза! Именно, глаза! А у Бродского – нет. У него в лице главными были рот и мимика. И это было что-то особенное, с подобным я встретился впервые.

– Тебе-то самому не хочется еще раз увидеть Питер, Васильевский остров? Ты ведь так и не был там после отъезда?

– Нет, не был. Мы вот разговариваем с тобой – легко, весело. А вспоминать все это – нелегко.

Анна Ахматова:

«О милые улики, куда мне спрятать вас?»

Портреты Ахматовой на выставке Модильяни в Нью-Йорке

В Париж Анна Ахматова приезжала трижды. Первый раз – в 1910 году в сопровождении молодого супруга поэта Николая Гумилева, с которым незадолго до того венчалась в церкви Никольской слободки под Киевом. Через год, вопреки желанию мужа, вернулась туда уже одна и сняла квартиру на левом берегу Сены, в старинном доме на улице Бонапарта. И три недели встречалась с художником Амедео Модильяни, память о котором хранила потом до конца своей достаточно длинной и достаточно трагической жизни.

А еще хранила свой портрет работы Модильяни. Правда поначалу, говорят, Анна Андреевна его прятала от нескромных глаз, но в 1965 году пожелала видеть рисунок на суперобложке сборника стихов «Бег времени» – последнего своего прижизненного издания. Сегодня этот портрет известен каждому школьнику в нашей стране и даже отлит в бронзе и водружен на тяжелый мраморный постамент.

Они познакомились в ее первый приезд во Францию, и Модильяни потом целый год писал в Россию письма. «Vous etes en moi comme une hantise» («Вы во мне как наваждение») – эти, да еще пара строк, да несколько как бы случайных оговорок и легкий модильяниевский рисунок на обложке книги – вот и все, что Ахматова сочла возможным предать гласности.

Спустя пятьдесят три года после той встречи она напишет мемуарный очерк «Амедео Модильяни» – просеянные через мелкое сито, тщательно дозированные воспоминания, каждую строчку которых филологи и журналисты (за неимением других источников) растащат на цитаты, переплетут собственными и чужими домыслами, проложат иносказаниями. Иосиф Бродский, когда Ахматова дала ему прочесть эти записки, определил их так: «Ромео и Джульетта» в исполнении особ царствующего дома». Точнее не скажешь.

«Рисовал он меня не с натуры, а у себя дома, – эти рисунки дарил мне, – говорится в очерке. – Их было шестнадцать. Он просил, чтобы я их окантовала и повесила в моей комнате. Они погибли в царскосельском доме в первые годы Революции. Уцелел тот, в котором меньше, чем в остальных, предчувствуются его будущие «ню»…»

В 1965 году Ахматова поехала в Лондон – Оксфордский университет присвоил ей почетную докторскую степень. Есть свидетельства, что двумя годами раньше – она этого так и не узнала – на лондонской выставке произведений Модильяни была представлена (впервые) «Обнаженная с котом» – один из тех якобы «погибших» рисунков, а в действительности, как выяснилось, хранившихся в коллекции друга Модильяни и постоянного его покупателя, доктора Поля Александра. Теперь эта работа числится под № 47 в самом полном собрании репродукций графики художника, вышедшем в Милане в 1992 году.

После Лондона Ахматова в третий – и последний – раз посетила Париж. Об этой поездке остался рассказ Георгия Адамовича: «В Париже Анна Андреевна была очень оживлена. Вспоминала далекое прошлое. Вспоминала Модильяни, с которым дружила, когда им обоим было по 20 лет, и когда никто не предвидел, что нищий, вечно голодающий итальянский художник станет мировой знаменитостью». Вместе с Адамовичем они поехали на рю Бонапарт и стояли у дома, где Ахматова когда-то жила и куда часто приходил Модильяни: «Вот мое окно, во втором этаже… Сколько раз он тут у меня бывал».

В 1993 году картины Модильяни из коллекции Поля Александра были представлены в Венеции. На двенадцати из них была изображена Анна Ахматова. Теперь без этих работ, некогда составлявших тайну поэтессы («О милые улики, / Куда мне спрятать вас?»), двумя-тремя линиями, с поразительной тонкостью передающих психологическое состояние и модели, и автора, не обходится ни одна выставка Модильяни.

В 2004 году ретроспективный показ творческого наследия художника под названием «Амедео Модильяни: по ту сторону мифа» (Modigliani: Beyond The Myth) прошел в нью-йоркском Еврейском музее (до этого работы Модильяни побывали в США в 1951 году и были показаны в нью-йоркском Музее современного искусства). На суд многочисленной публики выставили более ста произведений знаменитого итальянца – скульптура, живопись, графика, привезенные из музеев и частных коллекций США, Канады, Южной Америки, Европы, Японии, Израиля. Солидное собрание, дающее пищу для размышлений, оценок и выводов. «Фирменные», модильяниевские, привычно удлиненные гибкие силуэты, головы на неправдоподобно длинных шеях, разновеликие глаза, искривленные носы, каким-то удивительным образом не уродующие модели, напряженно сложенные на коленях кисти рук; автопортрет, датированный 1919 годом, – тоже с удлиненным овалом лица и узкими прорезями глаз, выразительно статичные портреты друзей, подруг, нагие фактурные женщины, глядящие прямо тебе в глаза…

Есть здесь и четыре изображения Ахматовой (из музеев и частных собраний Франции) с поясняющими подписями к ним. При большом воображении и сильном желании можно разглядеть ее черты еще в нескольких экспонатах.

Слегка отступив от темы, скажу, что летом того же года я побывала на этой же выставке – Modigliani: Beyond The Myth – в Пушкинском музее в Москве и поразилась тому, насколько к московскому показу «похудела» и «осунулась» экспозиция, уже совершившая турне по разным мировым столицам. Оказалось, сие «изъятие» было оговорено условиями контракта.

Амедео Модильяни умер в Париже в 1920 году, тридцати пяти лет от роду – неоцененный, неразгаданный Артист и знаток поэзии, гений, сознательно утопивший себя в вине и наркотиках. Человек хорошо образованный, культурный, утонченный, кроме работ – неоднозначных, не всегда понятных, противоречиво толкуемых, – он оставил о себе миф как о богемном обитателе Монпарнаса и праздношатающемся завсегдатае парижских кафешек.

Подход организаторов выставки был совершенно другой: они акцентировали внимание на его творчестве, за которым стоят труд и талант. На самом деле, работы и сами говорят за себя: их автор – человек с всеохватным мировоззрением.

И вот, наконец, 13 лет спустя в том же Нью-Йорке, и в том же музее – Modigliani Unmasked. По объему она скромнее, но от этого не менее интересна. На этот раз были представлены ранние работы Модильяни – рисунки и чрезвычайно любопытные сохранившиеся скульптуры того периода, когда в умах французов еще свежо было впечатление от «Дела Дрейфуса» и заключения (ошибочного) «экспертов-графологов», а только-только явившийся из Ливорно в Париж молодой, мало кому известный амбициозный художник, подавая руку новым знакомым, заявлял: «Модильяни, художник и еврей». И вновь – портреты Ахматовой.

Серж Петрофф. 22 ящика с золотом

«Хочешь узнать, как на самом деле вывозили "колчаковское золото"? – спросила одна моя хорошая подруга в Сан Франциско. – Я могла бы познакомить тебя с сыном генерал майора Петрова. Того самого генерала, который в ноябре 1920 года передал на хранение японцам 22 ящика из так называемой Казанской части золотого запаса…»

Ну еще бы я этого не хотела! Не только хотела, я мечтала о такой возможности в течение двух лет, пока жила и работала в Японии и постоянно читала материалы на эту тему, неоднократно поднимающуюся в печати и все больше обраставшую невероятными подробностями, слухами, домыслами… А оказалось, объяснение всей этой истории ожидало меня на другом тихоокеанском берегу – в Калифорнии.

Сергей Павлович Петров, или как называют его здесь Серж Петрофф, дипломированный историк, в прошлом весьма удачливый бизнесмен, старший сын генерал-майора Павла Петровича Петрова, жил в респектабельном и богатом городке Милл-Валли. Ему было 82 года, он был высок, строен, подтянут и моложав. Великолепный чистый русский язык с редкими шероховатостями в ударениях, четкая дикция, прекрасная ориентация в современных российских реалиях и проблемах. Еще лучше он знал историю вопроса, которым занимался много лет. А занимался Сергей Павлович историей Гражданской войны, известной ему не только по документам, научным статьям и книгам, но и услышанной (пусть даже только с одной стороны) непосредственно от участников тех трагических событий – отца и его друзей, русских офицеров белой армии. Потом были годы исследовательской работы в архивах и библиотеках, поездки в Россию, Францию, Чехию…

– Мое увлечение этим запутанным прошлым началось очень давно, – говорит Сергей Павлович. – Я сын генерала белой армии, поддерживавшего правительство эсеровского КОМУЧа в Самаре и впоследствии занимавшего командные должности при различных антибольшевистских правительствах на Волге и в Сибири, и я с самого раннего детства интересовался Гражданской войной. Для моих родителей она так и осталась сердцевиной их сложной жизни, своего рода сагой, которую они должны были передать своим детям и внукам. Мы слушали об их длинном походе от Волги до Тихого океана, старались понять сложную внутреннюю логику родительских убеждений. Я знал лично многих высших белых офицеров – генерала Дитерихса, командующего колчаковскими армиями летом и осенью 1919 года, генерала Ханжина, командующего Западной армией Колчака, легендарного генерала Молчанова, генерала Пучкова, командира 8-й Камской дивизии, и многих других. Знал достаточно хорошо, чтобы понять, почему они стали на путь борьбы с большевиками и приняли участие в той братоубийственной войне.

– Ваша мама тоже служила в армии?

– Маму отец встретил в Челябинске, и потом на протяжении всего так называемого Ледяного похода, изнурительного отступления остатков 2-й и 3-й армий белых на восток они были уже вместе.

– Как Александр Колчак и Анна Тимирева? Он тоже был значительно старше ее, на 19 лет, а она последовала за ним…

– Да, когда они встретились, отцу было 38 лет, он был в чине генерал-майора. Я родился уже в эмиграции, в Харбине.

Колчака тогда, как известно, расстреляли. Когда за адмиралом пришли и объявили, что будет расстрелян, он спросил, кажется, вовсе не удивившись: «Вот так? Без суда?» За несколько часов до расстрела Колчак написал Анне Тимиревой записку, так до нее и не дошедшую, но застрявшую в его следственном деле.

«Дорогая голубка моя, я получил твою записку, спасибо за твою ласку и заботы обо мне… Не беспокойся обо мне. Я чувствую себя лучше, мои простуды проходят. Думаю, что перевод в другую камеру невозможен. Я думаю только о тебе и твоей участи… О себе не беспокоюсь – все известно заранее. За каждым моим шагом следят, и мне очень трудно писать… Пиши мне. Твои записки – единственная радость, какую я могу иметь. Я молюсь за тебя и преклоняюсь перед твоим самопожертвованием. Милая, обожаемая моя, не беспокойся за меня и сохрани себя… До свидания, целую твои руки».

Свидания у них больше не было…

Моя мама была сестрой милосердия. Знаете, отец родом из Псковской губернии, из простой крестьянской семьи. Дед мой окончил только несколько классов церковно-приходской школы, бабушка была совершенно неграмотная. Мама же из другой среды, очень богатых людей, ее отец владел заводами, получил образование в Германии, строил железные дороги в России. Мама училась в Казанском университете и на фронт пошла добровольцем.

– Каким же образом крестьянский сын смог получить такое блестящее военное образование, окончить Николаевскую академию Генерального штаба?

– Многим сегодня это трудно понять, но в России уже в те годы начались демократические перемены. Можно назвать целый ряд военных руководителей, которые, так же как генералы Корнилов и Деникин, были скромного происхождения. Молчанов был сыном почтальона из Вятской губернии, Ханжин – сыном простого оренбургского казака, а отец Каппеля – ординарцем генерала Скобелева. В 1903 году отец поступил в военное училище, окончил его и в 1910 году поступил в академию. Он часто говорил, что это дало ему возможность попасть в верхние круги российского общества.

– Он как-то объяснял свои политические взгляды, говорил о том, почему принял ту, а не другую сторону?

– Да, конечно. Утверждал: «Я мог бы служить любому правительству, даже социалистическому. Но я не мог служить большевикам».

– А что имел в виду, когда произносил слово «социалистический»?

– Не думаю, что имел в виду меньшевиков. Он принадлежал к той группе офицеров, которая поддержала КОМУЧ, а это была социалистическая организация, это были эсеры.

– Как складывалась эмигрантская биография вашей семьи?

– Пожалуй, более спокойно, чем у семей других белых генералов. В Харбине мы прожили недолго, отцу там не нравилось. С 1923 года до середины 1924 года он оставался в Северной Маньчжурии в качестве старшего офицера, ведающего лагерями для военных и гражданских беженцев, перешедших китайскую границу в 1922 году. Люди бежали из Приморья буквально раздетыми, их нужно было срочно как-то устраивать, договариваться с теми странами, которые готовы были предоставить постоянное убежище. Когда эта программа была выполнена, наша семья переехала в Мукден (теперь Шеньян), и генерал Петров открыл фотоателье (раньше это было его хобби). Дела наши пошли хорошо.

А потом начальнику Русского общевоинского союза на Дальнем Востоке генералу Дитерихсу потребовался помощник, и он пригласил отца переехать в Шанхай. В 1933 году мы уехали в Японию. По поручению все того же Общевоинского союза отцу предстояло заняться вопросом возврата 22 ящиков с золотом: 20 ящиков золотых монет и 2 ящиков золотых слитков на общую сумму 1 270 000 золотых рублей (по теперешним расчетам это почти четверть миллиарда долларов), переданных им на временное хранение японской военной миссии в ноябре 1920 года на русско-китайской границе…

– Эта история, я имею в виду судьбу российского золотого запаса, все еще полна взаимоисключающих утверждений и домыслов…

– Есть вполне очевидные факты. В мае 1918 года почти две трети золотого запаса Российской империи – самого крупного в Европе до Первой мировой войны – было вывезено большевистским правительством в Казань. Это была мера предосторожности против возможного захвата золота немцами. Состоящий из золотых монет, золотых слитков, серебра, платины, сплава из золота и серебра и золотых и серебряных предметов искусства золотой запас оценивался в 651 532 000 золотых рублей. В августе все это было захвачено объединенными силами Народной (белой) армии и восставшего Чехословацкого корпуса легионеров и перевезено в Самару, где правительство КОМУЧа передало его в хранилище Самарского государственного банка. Так вот, мне удалось документально проследить путь 99,4 % казанской части золотого запаса.

– А остальное?

– Остальное – это 3 миллиона 974 тысячи золотых рублей. Где они? Думаю, точного ответа не существует. Они могли пропасть в пути, получившаяся в результате подсчетов цифра могла возникнуть и из-за неточностей имеющихся документов, и дальнейшие исследования, возможно, сократят нехватку. Например, мы до сих пор не знаем, куда делись платина и остатки серебра.

– Насколько я знаю, многие историки обвиняют Колчака в неоправданных тратах и небрежном обращении с этими деньгами.

– Эти обвинения не подтверждаются в воспоминаниях «белых» участников Гражданской войны. Наоборот, они свидетельствуют: Колчак принимал строгие меры по защите золотого запаса. Он настаивал на том, что омское правительство является лишь временным и «не имеет прав на расходование наследства народа», что это золото должно оставаться нетронутым «на благо возрожденного русского государства». Доказательства этому существуют и в Центральном государственном архиве Октябрьской революции. Принцип неприкосновенности золотого запаса был нарушен только в мае 1919 года, когда белая армия уже отступала.

Когда режим Колчака потерпел крушение и армии пришлось отступать к Иркутску, поезд с золотом двигался вместе с поездом адмирала. Но едва полз, задерживаемый пробками и командованием Чехословацкого легиона, начавшим вести переговоры с большевиками о сдаче Колчака приближающейся Красной армии. В Нижнеудинске по приказу командующего союзными войсками в Сибири генерала Жанена русская охрана численностью в 500 человек была заменена чехословаками (в сущности, Колчак был уже арестованным), и состав из двадцати девяти вагонов с золотом был отправлен вперед под чехословацкой охраной.

На станции Тыреть, вблизи поселка Зима, была обнаружена пропажа 13 ящиков золота из одного товарного вагона. Областные партийные организации большевиков потребовали, чтобы дальше «золотой» эшелон двигался под совместной охраной чехословаков и местного ревкома.

– Следовательно, больше ничего не пропало?

– Пятнадцатого января поезд с золотом прибыл в Глазково, железнодорожную станцию Иркутска на западном берегу Ангары, был немедленно переведен в тупик на запасной путь и опутан сигнализационными проводами. Совместная охрана, состоящая из чешских легионеров и местной милиции, позднее замененная красногвардейцами из иркутского ревкома, охраняла эшелон круглосуточно. Первого марта была составлена опись, и золото было перегружено в более прочные и крупные американские вагоны для отправки в Москву.

– Какое же золото оставил на хранение японцам ваш отец?

– Восемнадцатого октября правительство Колчака в Омске отправило во Владивосток для оплаты авансом заказанного у союзников вооружения 722 ящика, оцениваемых в 42 251 000 золотых рублей. Владивостока оно не достигло, было захвачено в Чите атаманом Семеновым и депонировано в его собственном казначействе.

– А уже пятого января следующего года Колчак, вынужденный уйти в отставку, назначает атамана Семенова, с которым постоянно враждовал, главнокомандующим всеми оставшимися силами белых в Сибири…

– Он это сделал в качестве последнего оскорбления союзников, предавших его и списавших со счетов еще в октябре. Таким образом Колчак думал заложить основу для возможного формирования белого правительства в Забайкалье, где распоряжался всем в то время Семенов. Седьмого февраля адмирал Колчак был расстрелян.

Уже позже, в Чите, остатки колчаковских армий были реорганизованы в Дальневосточную белую армию. Генерал Пучков был назначен начальником штаба, а мой отец – начальником снабжения. Что из этого вышло, общеизвестно.

Девятнадцатого ноября 1920 года закончился массовый исход из Забайкалья. Семенов вылетел на самолете на станцию Маньчжурия. Оставшиеся денежные средства, находящиеся в руках армии и казначейства Семенова, должны были быть сохранены или как-то вывезены во Владивосток. В руках Дальневосточной армии оставалось 37 ящиков с золотыми монетами и 2 ящика с золотыми слитками, оцениваемые в 2 320 000 золотых рублей. Военный совет передал 17 ящиков с золотыми монетами (1 050 000 золотых рублей) четырем командирам частей на покрытие расходов, связанных с ожидаемым переездом во Владивосток. Остаток был передан моим отцом под расписку японской военной миссии для временного хранения и последующей отгрузки во Владивосток. Эта мера казалась более разумной, чем транспортировка золота в неохраняемых вагонах через наводненную хунхузами (китайскими бандитами) территорию Северной Маньчжурии. Атаман Семенов, вероятно, сделал то же самое с золотом, оставшимся в Читинском государственном банке. В ноябре 1920 года отец встретился с атаманом и проинформировал о передаче остатков армейского золота на хранение. А также спросил, что Семенов сделал с той частью золота, что оставалась в Казначействе. По утверждению атамана, он предпринял «аналогичные шаги и также передал все остававшиеся у него казначейские средства на хранение японской военной миссии».

Таким образом, японская военная миссия золото присвоила, хотя ходили упорные слухи, что японцы предоставили Семенову возможность ограниченного доступа к нему в Харбине.

Попытки отца получить переданные на хранение сокровища во Владивостоке оказались безуспешными. Та же участь постигла более поздние попытки, уже в тридцатых годах. Что сделало с ним японское командование в Маньчжурии, остается тайной. Однако существуют веские косвенные доказательства, что золото было использовано для различных тайных операций в Китае и Приморье без разрешения Токио.

– А где сейчас та расписка? У вас?

– Нет, расписка хранится в Гуверовском институте, куда я передал и весь архив отца. Вернее, хранится копия расписки.

– А где же оригинал?

– Оригинал сгорел 23 сентября 1923 года во время землетрясения в Токио. Мы тогда жили еще в Харбине. В начале 1923 года отец уполномочил харбинского представителя Всероссийского крестьянского союза К. Славянского получить от японского правительства золото или его эквивалент в йенах и передал ему оригинал расписки. Славянский отправился в Японию, и как раз в это время случилось землетрясение. Бумага пропала, информацию об этом напечатали японские газеты. Однако до отъезда Славянского отец сфотографировал документ, сделал несколько копий с него.

– А я читала, что ваш отец отдал подлинник японскому правительству в обмен на то, что японцы оплатили все его судебные издержки…

– Это категорически не так. В 1934 году, уже живя в Японии, генерал Петров возбудил гражданский иск в Токийском окружном гражданском суде и представил копию расписки. Это дело тянулось до 1940 года. Суд не отрицал действительности копии расписки, но следовал указаниям японского Военного министерства, которое настаивало, что полковник Исомэ (тот, кто возглавлял в ноябре 1920 года японскую военную миссию и чье имя значилось в расписке) действовал вне пределов данных ему полномочий и, следовательно, лично несет ответственность за данную расписку. Кроме того, суд посчитал, что отец представляет организацию, которая не имеет никакого статуса с точки зрения международного права. Под жестким давлением японских военных и своих адвокатов отец был вынужден приостановить дело. Взамен японское правительство обязалось выплатить накопившиеся расходы по делу и выплатило его адвокатам 30 тысяч иен. Так что расписку отец никогда не возвращал. Это ключевой факт для переговоров с современной Японией.

– Вы хотели бы принять в этом участие?

– Я американский подданный и никаких оснований на предъявление нового иска Японии не имею. Этот шаг может предпринять только Российская Федерация. Так считал, кстати говоря, и мой покойный отец. Он говорил: «Нет смысла снова начинать. Даже если бы я и начал процесс, Москва немедленно бы вмешалась, так как золото фактически принадлежит российскому народу, и это его право возобновить дело». А вот помогать я готов.

– Вы считаете возможным возвращение этих денег России?

– Конечно, более благоразумным может быть решение «не будить спящего льва», ибо попытки возвращения золота могут повлечь за собой требования со стороны иностранных фирм на возмещение им денежного эквивалента того имущества, которое было конфисковано большевиками после революции. В общем, надо действовать продуманно.

Наиболее вероятным является репатриация золота, вывезенного за границу во время колчаковского периода. Конечно, 68 799 000 золотых рублей, потраченных за границей на нужды Омского правительства, не вернешь. Однако совсем другую картину представляют 126 765 000 золотых рублей, депозитированных на счета в иностранные банки осенью 1919 года. В октябре 1919 года армия Колчака отступала на восток, а 14 ноября 1919 года Омск пал. Таким образом, высылать военные припасы было уже поздно, и практически нетронутое золото осталось на счетах в иностранных банках.

Я сумел определить местонахождение некоторых из этих банковских счетов. Кроме того, есть семеновское золото, которое попало к японцам или прямо от Семенова, или через генерала Потягина, военного атташе в Токио, переводившего золото в японские банки для закупки военных заказов. Один из таких переводов стал основанием для судебного процесса в 1923 году. Дело Потягина было проиграно, и деньги остались в Токио. По моему мнению, Россия имеет полное право на получение потягинского и петровского золота.

А еще за границей оказалось золото, не относящееся к золотому запасу. Часть этих денег являлась непосредственными переводами с официальных посольских счетов на личные счета российских финансовых агентов. Опасаясь, что деньги, депозитированные российскими посольствами на счета в иностранные банки, могут попасть в руки большевиков, Колчак в ноябре 1919 года отдал приказ перевести посольские деньги на личные счета российских финансовых агентов за границей. Список имен и переведенных сумм известен. Министр финансов последнего временного правительства во Владивостоке В.И. Моравский, находясь в эмиграции, занимался розыском российских банковских счетов и оценивал общую сумму в 250 миллионов золотых рублей (по сегодняшним расчетам, примерно 5 млрд долларов).

Может быть, он преувеличивал, но факт остается фактом: на счетах в иностранных банках после революции и Гражданской войны остались значительные суммы.

– Сегодня у нас гражданской войны нет, но нечто похожее происходит изо дня в день: из России выводятся в зарубежные банки бешеные суммы, правда, уже не в рублях, а в долларах.

– А что же вы думали, что так вот сразу перестроите страну, и наступят полная демократия, порядок и благоденствие? Здесь, в Америке, этот процесс продолжается 200 лет…

– Вам не будет обидно, если «колчаковское золото» с вашей помощью когда-нибудь удастся вернуть, а потом оно вновь благополучно уплывет в те же зарубежные банки на чьи-то личные счета?

– В августе 1991 года меня пригласили в Москву на Конгресс соотечественников. Наутро вышел из гостиницы «Россия», а на улицах танки стоят. Я пробыл в Москве фактически все те дни, когда вся страна резко изменилась. У меня на глазах был спущен красный флаг и поднят российский красно-бело-синий. Должен признаться, что прослезился: родители не дожили до этого дня. Мама гораздо раньше отца поняла, что при их жизни нет никаких надежд возвратиться в Россию. А отец все надеялся.

– В 1947 году вы вместе с родителями и братьями после почти 20 лет скитаний переехали из Японии в Калифорнию. Ваша семья обрела здесь чувство Дома?

– А вот смотрите, что написал в 1962 году отец в альбоме семейных фотографий: «С прибытием в 1947 году в США кончилась наша бродячая жизнь. Мы приобрели оседлость, через законный срок стали американскими гражданами, начали новую жизнь…»

Густав Климт. Золотая Адель

Уговорила-таки Славу Тарощину, мою любимую подругу, телевизионного обозревателя московской «Новой газеты», пробежаться по венскому музейному комплексу «Бельведер». Ей значительно больше нравились бесконечные прогулки по самой Вене и разглядывание и разгадывание загадок «живых» зданий кружевного и эклектичного столичного зодчества.

Но «Бельведер» с принцем Евгением тоже глянулся. И Эгон Шиле с Кокошкой. И Густав Климт, чья сильно поредевшая коллекция полотен как висела, так по-прежнему и висит в тех же двух залах на втором этаже.

Можно, конечно, по-разному относиться к нашумевшей истории с исходом из страны пяти полотен Густава Климта, переехавших на постоянное место жительства в США. Да, за грехи, а тем более преступления, должно расплачиваться. Но с тех пор как Австрия, восстанавливая юридическую и общечеловеческую справедливость, потеряла свои шедевры, лично я, прилетающая в Вену по два раза в год, впервые заставила себя войти в «Бельведер» и подняться на второй этаж к осиротевшему Климту. Что уж говорить о самих австрийцах.

Когда картины переехали в Америку, в Музее современного искусства Лос-Анджелеса (LACMA) триумфально открылась специальная экспозиция этих пяти работ, являвшихся на протяжении семи лет поводом для бурного судебного противостояния между Австрийской Республикой и гражданкой США Марией Альтман (думаю, многие смотрели фильм «Woman in Gold» с потрясающей Helen Mirren). Экспонировались «Золотая Адель» (портрет «Адель Блох-Бауэр»), еще одно не столь известное изображение той же дамы, датируемое 1912 годом, и три замечательных пейзажа, еще недавно воспринимавшихся как австрийское национальное достояние и украшавших стены венского дворца.

Судебное решение повергло австрийские власти в такой шок, от которого многие до сих пор не оправились, а простые австрийцы почувствовали себя осиротевшими и уверились в мысли, что у них «украли-таки национальную святыню». Американская же сторона, наоборот, ликовала по поводу восстановления справедливости и «возвращения сокровищ истинным хозяевам (американским наследникам) коллекции, украденной нацистами во время Второй мировой войны». Общая стоимость яблока раздора, начавшись с суммы в 150 миллионов долларов, очень быстро удвоилась.

Адели Блох-Бауэр, звезде скандала, было 26 лет, когда Густав Климт в 1907 году написал знаменитый «золотой портрет». Высокая, трепетная, гибкая, с пышной волной черных волос и тонкими чертами лица, она была исключительной моделью для Климта, яркого представителя венского модерна (югендстиля), но на самом деле придумавшего свой особый, неповторимый стиль, в котором орнаментальная декоративность и золотая витиеватость мозаики сочетались с плоским, стилизованным силуэтом и ритмичной линией. Ах, этот изысканный излом рук, ах, этот затягивающий омут глаз – мир предельно чувственный, накрывающий мощной эротикой как волной, и в то же время какой-то странный, отрешенный… Одна из знакомых Климта оставила такое свидетельство: «Сам он был похож на неуклюжего, не умеющего связать двух слов простолюдина. Но его руки были способны превращать женщин в драгоценные орхидеи, выплывающие из глубин волшебного сна». А еще говорят, что после огромного успеха, который имели картины Климта на Венецианской выставке 1910 года, самые известные европейские кутюрье бросились шить платья по фасонам, заимствованным у его женских портретов.

Адель красиво курила сигареты в длиннющем мундштуке и очень любила вращаться в среде художественной элиты. А посему устроила в своем венском доме-дворце салон, куда приглашались художники, писатели и артисты, регулярно бывали знаменитый композитор Рихард Штраус, вдова не менее знаменитого другого австрийского композитора Густава Малера – Альма Малер и неизменно – Густав Климт. Кстати, первой картиной, для которой Адель не один год позировала художнику, была «Юдифь и Олоферн» (1901). Потом, годы спустя, с той же натуры он написал «Юдифь II» (1909), ставшую еще одним климтовским шедевром.

Фердинанд Блох-Бауэр, супруг Адели, крупный австрийский сахарозаводчик и банкир, коллекционер и меценат, заказал Климту портреты своей красавицы-жены (ну, здесь особая любовно-коварно-детективная история по отъему собственной супруги у художника-соблазнителя) и купил их вместе с четырьмя его чудесными пейзажами. В 1936 году один из этих пейзажей Блох-Бауэр подарил венскому музею. Остальные пять работ находились в его особняке до того самого дня, когда их конфисковали нацисты. В 1925 году в возрасте 42 лет Адель заболела менингитом и умерла. Детей у нее не было. Перед смертью Адель попросила мужа передать, если, разумеется, он того сам пожелает, Австрийской национальной галерее картины, купленные им у Климта. Фердинанд ответил согласием, лишь оговорил, что сделает это позже, «когда настанет время». Похоронив жену, Фердинанд перевесил два ее портрета и пейзажи в специальную мемориальную комнату, которую приказал ежедневно украшать свежими цветами. Но в 1938 году Австрию аннексировали немцы, и сахарозаводчику-меценату пришлось спасаться бегством, бросив на произвол судьбы и бесценную коллекцию картин и антиквариата, и сахарный завод, и все свое огромное состояние. Он поселился в Чехословакии, а потом, когда немцами были захвачены Судеты, перебрался в Швейцарию. Оба его дома – в Вене и в Судетах – были конфискованы и разграблены.

В начале 1939 года группа нацистов и музейных чиновников собралась в венском доме Фердинанда Блох-Бауэра, чтобы произвести дележку ценностей. Знаменитая коллекция фарфора, насчитывавшая 400 единиц, была продана с молотка, некоторые предметы переехали на жительство в венские музеи. Часть картин австрийских мастеров XIX века перешла в собственность Адольфа Гитлера и Германа Геринга. Другие были закуплены для музея, который Гитлер планировал открыть в австрийском городе Линце. Эриху Фюреру, нацистскому адвокату, занимавшемуся ликвидацией состояния Блох-Бауэров, было позволено взять несколько картин себе… Австрийская художественная галерея также проявила интерес к картинам Климта и в конце концов получила три из них, включая портрет «Адель Блох-Бауэр». Один из пейзажей был приобретен венским магистратом, другой остался у Эриха Фюрера.

Фердинанд Блох-Бауэр умер в Швейцарии в ноябре 1945 года практически нищим, так и не получив обратно ничего из принадлежащего ему имущества и не сделав в завещании никаких специальных распоряжений (правовые акты, мотивированные нацистской идеологией, Австрия объявила недействительными только год спустя). Да и то, чем он мог тогда распоряжаться, все было разграблено, растащено.

Предсмертная просьба Адели так просьбой и осталась, решающей роли (на что уповала и ссылалась австрийская сторона) в последнем (американском) судебном разбирательстве она не сыграла. Юридически картины принадлежали Фердинанду.

В декабре 1937 года 21-летняя племянница Фердинанда Мария вышла замуж. Ее супругом стал младший брат австрийского короля мануфактуры Бернгарда Альтмана – Фриц Альтман. В качестве свадебного подарка Фердинанд преподнес племяннице бриллиантовое колье и серьги умершей жены. Ведь Мария приходилась родной племянницей также и Адели (ее сестра, мать Марии, была замужем за родным братом Фердинанда). Несколько месяцев спустя после свадьбы муж Марии попал в Дахау, а бриллиантовый комплект утонченной и изящной Адели Блох-Бауэр Герман Геринг подарил собственной жене (она даже как-то появилась в нем на публике).

Супругам Альтман волею обстоятельств удалось спастись, и в 1942 году они сумели перебраться в США. Конфискованный нацистами свадебный подарок вернулся к Марии Альтман в 1945 году. Позднее она сумела отобрать у австрийского правительства и некоторые предметы из коллекции фарфора Блох-Бауэров, и рисунки Климта, оцениваемые в миллион американских долларов. Возвращения пяти картин, среди которых был и портрет «Адель Блох-Бауэр», 92-летней племяннице пришлось ждать почти всю жизнь. Случилось это только благодаря закону о реституции, принятому в Австрии в 1998 году. Суть его в том, что наследники людей, пострадавших от фашистского режима (а в Австрии в большинстве своем это были, конечно, евреи), могли претендовать на возвращение любой их собственности, находящейся ныне в музеях и галереях страны. Следуя этому закону, Австрия вернула семейную коллекцию Ротшильдов стоимостью в 60 миллионов долларов. Потом настала очередь Блох-Бауэров.

Портрет Адели за 135 миллионов долларов купил Рональд Лаудер. Теперь «Woman in Gold» живет в его Новой галерее в Нью-Йорке (Museum For German And Austrian Art), и европейским любителям живописи Климта, для того чтобы увидеть оригинал, должно перелететь океан (насколько я помню, одним из условий сделки было то, что «Золотая Адель» так на приколе в этой галерее и останется).

Фелия Литвин: «Петь – значит жить»

Лучшие спектакли Метрополитен-оперы, так же как лучшие вокалисты, принимающие в них участие, всегда экстраординарны. Поэтому стоит ли удивляться, что сезон 2011–2012 годов прославленный американский театр открыл красивейшей оперой итальянского композитора Гаэтано Доницетти «Анна Болейн», в которой три главные партии были отданы представителям русской оперной школы – Анне Нетребко, Ильдару Абдразакову и Екатерине Губановой. Успех спектакля – это признают и критики, и рядовые зрители (во многих странах мира прямая трансляция оперы шла в кинотеатрах) – был ошеломляющим, а в этом году к мировому сообществу кинозрителей оперы присоединилась и Россия.

Участие русских артистов в проектах Метрополитен-оперы – явление сегодня уже настолько частое, что «русская линия» нуждается в каком-то более детальном ретроспективном анализе: а как все это начиналось?

Спросите любого небезразличного к оперному искусству человека, кто из русских певцов первым ступил на подмостки нью-йоркской Метрополитен-оперы, и в ответ, наверняка, услышите: «Федор Шаляпин». А еще более сведущие господа при этом уточнят: «Это было в ноябре 1907 года в опере «Фауст». И будут не правы. Потому что на самом деле первой на знаменитых американских подмостках появилась русская певица Фелия Литвин. И случилось это примечательное событие на десять лет раньше – в 1896 году. А дело было так: примадонна нью-йоркской Метрополитен-оперы, которая должна была петь партию Изольды в опере Вагнера «Тристан и Изольда», внезапно заболела, и директор театра Морис Грау, видимо с подачи братьев де Решке (Жан исполнял в спектакле партию Тристана, а Эдуард – короля Марка) предложил роль Валентины в опере «Гугеноты» Фелии Литвин.

Попадание оказалось стопроцентным: Литвин была именно что вагнеровской певицей, страстной почитательницей и исполнительницей его опер, она в полном смысле слова преклонялась перед композитором, идеально подходящим ей и по голосовым, и по внешним данным. Певица обожала вагнеровскую «божественную музыку, такую бурную, такую страстную, такую нежную, словно парящую в недосягаемых высотах, над незапятнанными снеговыми вершинами». Вот так и получилось, что вагнеровский спектакль с участием Фелии Литвин стал триумфом театра и навсегда вошел в анналы Мета.

По свидетельству современников, эта уроженка Санкт-Петербурга обладала феноменальным по силе и широте диапазона драматическим сопрано (две с половиной октавы с контральтовым регистром от нижнего соль до верхнего ре), пышной и статной фигурой и вполне сносным для примадонны характером. Литвин – сценический псевдоним (по мужу она была Литвинова), а настоящее имя певицы Франсуаза-Жанна Щютц. «Мой отец был русский (на самом деле глава семьи был из обрусевших немцев. – И.Т.), мать – канадка, но выйдя в 1893 году замуж за француза, я стала француженкой, – написала она в своей книге «Моя жизнь и мое искусство» (1933). – При рождении мне дали имя Франсуаза-Жанна, но в семье меня звали просто Фанни, именем, которое я никогда не любила. Фелией окрестил меня мой первый руководитель, артист Виктор Морель, и хотя он сделал это, не спросив моего совета, имя настолько мне понравилось, что я так и осталась Фелией».

Ученица Полины Виардо и любимица знаменитого французского композитора Жюля Массне, она с пятнадцатилетнего возраста жила во Франции, в шестнадцать лет дебютировала арией Леоноры (Дж. Верди «Трубадур») в зале «Плейель», а первый дебют в опере был в 1883 году в парижском «Комеди Итальен» (Амелия в опере «Симон Бокканегра» того же Верди). Когда же взошла на самую вершину европейского оперного Олимпа, дирекция российских императорских театров также посчитала возможным пригласить «русскую парижанку» в Петербург и заключила с ней контракт. В России, как водится, мадам Литвин с легкостью переименовали в… госпожу Феклу Васильевну Литвинову.

«Феклы Васильевны» было в ней в то время совсем немного, поэтому, отдавая должное ее блистательному таланту и голосу невероятного звучания, русские критики весьма прохладно отнеслись к ее ролям в операх западно-европейских композиторов. Местную публику она покорила только тогда, когда исполнила партию Юдифи в одноименной опере Александра Серова на прекрасном русском языке. Зрители были в восторге и бросали на сцену цветы с таким рвением, что, по воспоминаниям актрисы, на плечах у нее остались от них синяки… А профессиональные музыканты, слышавшие ее в «Юдифи», свидетельствуют: «С поразительной легкостью шел массивный звук этого голоса на верхи в труднейшей арии «Я оденусь в виссон», где венчающее арию верхнее «до» абсолютно не казалось предельной нотой ее драматического голоса».

Но недаром ведь один из французских музыкальных критиков писал, что Литвин при всей зримости французской отделки остается «русской кожей». В воспоминаниях Веры Ильиничны Павловой-Боровик, ученицы Фелии Литвин, есть такой эпизод: «Это было в Париже весной 1914 года. Был сборный, с благотворительной целью концерт. Одним из номеров была Фелия Литвин. После классической арии Глюка и двух романсов французских композиторов на бис конферансье объявляет: «Мусоргский. «Гопак» и поясняет: «Гопак» – «dance petite-russienne» (гопак – малороссийский танец)». Я обомлела: стоит на эстраде знаменитая певица в шикарном концертном туалете бледно-голубого бархата, с бриллиантами на шее и на голове, и она будет петь не что иное, как «Гопак» Мусоргского.

И вдруг – о чудо! Я не узнаю Фелии Литвин: она поет, без жестов и каких-либо «вспомогательных» приемов, русская «простая баба», поет совсем новым, необычным «русским» голосом, баба, чуть не плача, поет, веселая каким-то горьким, несчастным весельем. Дальше – больше; а как же будет со словом «кукиш» в устах этой певицы с бриллиантами на шее и на голове? И вот самым замечательным в трактовке этого произведения Фелией Литвин оказалось это слово. Три раза спела Фелия Литвин по требованию публики в тот вечер «Гопака» и три раза произносила слово «кукиш» по-разному – то со злобой, то с укоризной, то с легкой усмешечкой…

На следующий день на уроке Фелия Васильевна мне сказала: «Эта женщина поет веселую песню, но она несчастна в своей жизни, я ее жалею и люблю петь это произведение». Это ли не проникновение в самую суть творчества Мусоргского!»

В 1903 году Фелия Литвин получила высшее в то время в России звание для артиста – солиста его величества. Но отношения с русским театром не складывались, контракт с Литвин дирекция императорских театров не продлила. Как напишет впоследствии один из критиков, «Равнодушие дирекции императорских театров к отечественному искусству лишило русскую сцену одной из самых блистательных певиц».

Последние ее выступления в России были в 1915 году, а в 1916 году, навсегда покидая русскую сцену, она по телеграфу обратилась к русскому царю Николаю II с просьбой разрешить ей именоваться и по документам Фелией Литвин. Просьба была удовлетворена.

Что касается Федора Шаляпина, то их с Фелией Литвин творческие пути пересекались не единожды: во время «Русских сезонов» Сергея Дягилева в Париже Литвин с Шаляпиным исполнили дуэт Ярославны и Игоря из оперы Александра Бородина «Князь Игорь», на сцене оперного театра в Монте-Карло пели в опере Александра Даргомыжского» Русалка». Она уже исполняла эту партию Наташи раньше в Петербурге, но тогда характер русской крестьянки ей удавался значительно хуже образа героической девы. В своей автобиографической книге певица призналась: «По-настоящему я поняла эту роль только в 1911 году, когда выступала с ней в Монте-Карло с Шаляпиным. Чтобы хорошо исполнять эту роль, нужно иметь русскую душу. Даже голос и тот должен стать славянским».

Она считала, что у нее две родины – Франция и Россия. И когда началась война 1914 года, страдала и за ту, и за другую. В дни войны пела на улицах французских городов, и поскольку ее знали в лицо и узнавали голос, то сразу сбегалась толпа слушателей. Певица останавливала первого проходящего солдата и в его фуражку собирала деньги на благотворительные цели. А потом отправила телеграмму в газету «Фигаро»: «Не имея возможности отдать свою жизнь двум моим любимым отечествам – России и Франции, я отдаю им свой голос».

Свою жизнь Фелия Литвин, величайшая оперная певица и незаурядный педагог, воспитавшая солистов крупнейших оперных театров мира – Гранд-опера в Париже, Большого в Москве, Мариинского в Петербурге, – как это нередко случается с большими художниками, закончила в приюте для престарелых артистов в Париже, забытая и всеми покинутая.

Осталась книга – «Моя жизнь и мое искусство», в которой есть признание: «Самой большой радостью были для меня мой труд и мои артистические успехи. Петь – значит жить… Правда, научить других тому, что доставляло тебе самой столько радости, это тоже радость! Но моего голоса, такого теплого, такого прекрасного, уже нет. На память о нем у меня осталось лишь несколько пластинок. И дотрагиваясь до граммофона, я всегда говорю: «Здесь покоится Фелия Литвин».

«Юнона» без «Авось»

Наверное, уже не столь важно, кому – русским или американским общественникам-доброхотам пришла в голову виртуозная по своему безвкусию идея дописать «возвышенно-сентиментальный happy end» в знаменитый любовный роман о русском дворянине Николае Резанове и красавице-испанке Марии де ла Консепсьон Аргуэльо (в домашнем обиходе – Кончиты), случившийся более двух столетий назад в старой Калифорнии. Безмятежно уверенные, что историю не только можно, но и категорически необходимо шлифовать до сияющего блеска, потомки-неофиты обеих стран довольно быстро пришли к полному и окончательному согласию, и в 2000 году счастливый эпилог объединенными русско-американскими усилиями был-таки «дописан», возлюбленная пара воссоединена на красноярском погосте – с помощью слов и твердокаменных тел. Только представьте себе: белый мраморный крест, две таблички с датами рождения и смерти камергера и его «калифорнийской розы». Там же – две цитаты из «Юноны и Авось»: «Я тебя никогда не увижу», «Я тебя никогда не забуду». «Знаменито!» – как высказалась бы Эллочка-людоедка.

Некоторые, особенно чувствительные жители города Сан-Франциско, где случилась сия красивая сказка, авторитетно заявляют, что воздух в городе и сегодня переполнен флюидами той романтической встречи. Да и сюжет по-прежнему популярен, он лег в основу произведений таких известных американских писателей, как Брет Гарт и Гертруда Атертон, Хьюберт Банкрофт и Теодор Хиттель. О том, как местная красавица и камергер двора его величества Александра I полюбили друг друга, о том, как состоялась помолвка, как жених отбыл обратно в Россию, но обещал через год вернуться за любимой. О том, как по пути домой он заболел и умер. Как невеста ждала его тридцать пять лет и, не дождавшись, постриглась в монахини.

Камергеру Резанову и предпринятому им в начале XIX века кругосветному плаванию посвящаются диссертации и научные монографии. В одном из театров Сан-Франциско был поставлен мюзикл «Вива Конча! Роза Президио» (мюзикл на ту же тему – «Юнона и Авось» – с театральных подмостков России не сходит).

Словом, историю Резанова в Калифорнии помнят. А энциклопедия «Британика» посвящает ему следующие слова: «Резанов – русский негоциант, дипломат и государственный деятель был основателем русско-американской компании, игравшей важную роль в истории Аляски и севера Тихоокеанского региона. Он хотел присоединить Западное побережье Северной Америки к России и стимулировал значительную эмиграцию русских в этот район. После ранней смерти Резанова русское правительство мало что предприняло для реализации его планов. Эта неудача впоследствии, в 1867 году, косвенно повлияла и на решение России продать Аляску США».

<…> Резанов «достиг Сан-Франциско в апреле 1806 года. Ему было заявлено, что испанским колониям законом запрещено входить в торговые отношения с иностранцами. Он, однако, сумел добиться поддержки высшего испанского духовенства в Калифорнии и обручился с дочерью команданте Сан-Франциско, которую называли самой красивой девушкой Калифорнии».

Как видите, пересказать эту любовную историю в общем-то несложно – легенда уже давным-давно прочно создана и обкатана. И все-таки пересказать эту историю, оказывается, сложно – свидетельством тому многочисленные документы, дневники, письма самого Резанова, его спутников и просто его современников. И они совсем не так однозначны.

Роза и камергер

Итак, герой калифорнийского романа – высокопоставленный русский вельможа, красавец, что называется, хорошего, но бедного рода, государственник и коммерсант, приплыл от берегов Аляски (Русской Америки) в Калифорнию на фрегате «Юнона» (тендер «Авось» в Калифорнию не плавал).

«С бледными и полумертвыми лицами, – пишет Резанов, – достигли мы к ночи марта 27 числа 1806 года губы Святого Франциска и за туманом, ожидая утра, бросили якорь». За месяц плавания «Юноны» почти весь экипаж был поражен цингой и истощен голодом.

Героиня – прелестная пятнадцатилетняя девочка, дочь коменданта Президио (военной крепости) Сан-Франциско дона Хосе Дарио Аргуэльо – была представлена камергеру и его свите в парадном покое комендантского дома 28 марта. В тот день камергеру Резанову исполнилось 42 года.

Георг фон Лангсдорф, личный врач камергера и будущий академик, так описал в своем дневнике эту встречу: «Она выделяется величественной осанкой, черты лица прекрасны и выразительны, глаза обвораживают. Добавьте сюда изящную фигуру, чудесные природные кудри, чудные зубы и тысячи других прелестей. Таких красивых женщин можно сыскать лишь в Италии, Португалии или Испании, но и то очень редко».

Николай Петрович Резанов Кончитой был очарован и весьма приятно проводил время в доме Аргуэльо. Но главную причину своего визита в Сан-Франциско не забывал. Поездка эта была во многом вынужденной: расстроенный неудачной, даже, скажем жестче, провальной шестимесячной дипломатической миссией в Японии, с которой должен был завязать торговые отношения, посланник императора отправился инспектировать русские владения в Америке (такое предписание Александра I у него тоже было). В русской колонии свирепствовали голод и болезни. И тогда, чтобы спасти поселенцев, он решается немедленно плыть за хлебом и продовольствием в богатую и изобильную Калифорнию. Как дипломат он понимает, что в случае удачи экспедиция поможет ему по возвращении в Россию сгладить неприятное впечатление от конфуза с японцами (кстати говоря, в Японии визит камергера Резанова и сопровождавших его моряков и сегодня поминают недобрыми словами).

Коменданте Аргуэльо русского гостя принял с почестями, однако менять хлеб на топоры и косы и спасать таким образом голодающую русскую Аляску не желал. Дон Хосе знал, что мадридскому двору это вовсе не понравится. Не помогли ни дипломатия, ни дружеские отношения камергера с губернатором Верхней Калифорнии. И тогда Николай Петрович подходит к делу иначе.

«Куртизируя гишпанскую красавицу»

«Все-таки надо отдать справедливость оберкамергеру фон Резанову… – пишет доктор Лангсдорф, – при всех своих недостатках он все же отличается большими административными способностями. И не все человеческое ему чуждо. Можно было бы подумать, что он уже сразу влюбился в эту молодую испанскую красавицу. Однако ввиду присущей этому холодному человеку осмотрительности, осторожнее будет допустить, что он просто возымел на нее какие-то дипломатические виды».

Резанов это и сам не особенно скрывал. Во всяком случае, в своих письмах на родину. «В ожидании губернатора проводили мы каждый день в доме гостеприимных Аргуэльо и довольно коротко ознакомились, – писал он министру коммерции Н.П. Румянцеву. – <…> Донна Консепсия слывет красотою Калифорнии. <…> Простите, милостивый государь, что в столь серьезном письме моем вмешал я нечто романтическое <…>.

Здесь должен я Вашему Сиятельству сделать исповедь частных приключений моих. Видя положение мое не улучшающееся, ожидая со дня на день больших неприятностей и на собственных людей своих ни малой надежды не имея, решился я на серьезный тон переменить свои вежливости. Ежедневно куртизируя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное, которое при пятнадцатилетнем возрасте уже только одной ей из всего семейства делало отчизну ее неприятною. Всегда в шутках отзывалась она об ней: «Прекрасная земля, теплый климат. Хлеба и скота много, и больше ничего». (Согласитесь, вполне ожидаемое замечание от девушки, шесть лет своей жизни воспитывавшейся не где-нибудь, а в Париже, но последний год перед встречей с камергером томящейся в захолустном городишке, каким был в ту пору Сан-Франциско. – И.Т.) Я представил российский климат посуровее, и притом во всем изобильный, она готова была жить в нем, и наконец нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что-либо посерьезнее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие». «<…> Предложение мое сразило воспитанных в фанатизме родителей ее. Разность религий и впереди разлука с дочерью были для них громовым ударом. <…> Возили бедную Консепсию в церковь, исповедовали ее, убеждали к отказу, но решимость ее наконец всех успокоила.

Святые отцы оставили разрешению Римского Престола, и я, ежели не мог окончить женитьбы моей, то сделал на то кондиционный акт и принудил помолвить нас, на то по coглашению с тем, чтоб до разрешения Папы было сие тайною. С того времени, поставя себя коменданту на вид близкого родственника, управлял я уже портом Католического Величества так, как того требовали и пользы мои, и губернатор крайне удивился-изумился, увидев, что весьма не в пору уверял он меня в искренних расположениях дома сего и что сам он, так сказать, в гостях у меня очутился…

<…> Миссии наперерыв привозить начали хлеб и в таком количестве, что просил уже я остановить возку, ибо за помещением балласта, артиллерии и товарного груза не могло судно мое принять более 4500 пуд, в числе которых получил я сала и масла 470, и соли и других вещей 100 пуд».

Дипломатия воздушных замков

По отзыву известного мореплавателя В.М. Головнина, Николай Петрович был «человек скорый, горячий, затейливый писака, говорун, имевший голову более способную созидать воздушные замки, чем обдумывать и исполнять основательные предначертания». Одним из таких воздушных замков, видимо, и был проект женитьбы на Кончите Аргуэльо. Ибо, кроме всяких других выгод, это могло помочь осуществить его давнишнюю мечту – «включить в число Российских принадлежностей» Новую Калифорнию. А он сам мог бы стать там наместником русского царя. Возвращаясь после помолвки на родину, чтобы получить разрешение на брак от своего государя, он делится замыслами: «Были бы люди и способы, то без всяких важных для казны пожертвований весь этот край навсегда России упрочится может.

<…>. Ежели б ранее мыслило Правительство о сей части света, ежели б уважало ее как должно, ежели б беспрерывно следовало прозорливым видам Петра Великого при малых тогда способах Берингову экспедицию для чего-нибудь начертавшего, то утвердительно сказать можно, что Новая Калифорния никогда бы не была гишпанскою принадлежностию, ибо с 1760 года только обратили они внимание свое и предприимчивостью одних миссионеров сей лучший кряж земли навсегда себе упрочили. Теперь остается еще не занятый интервал, столько же выгодный и весьма нужный нам, и так ежели его пропустим, то что скажет потомство?»

Мечты так мечтами и остались, как заметил один из исследователей жизненного пути камергера, это была «череда головокружительных свершений и поступков – правда, почти все они закончились неудачей». На самом деле ни Испания, ни Мексика, ни США, ни Россия не строили никаких планов по поводу создания Русской Калифорнии. А сам Резанов, как известно, 1 марта 1807 года скончался в Красноярске, никаких особенных подвигов во имя отчизны, по большому счету, так и не совершив.

Перед смертью он успел отправить письма близким. «Патриотизм заставил изнурить все силы мои, – пишет он 24–26 января 1807 года мужу сестры своей умершей жены Анны, директору Российско-американской компании (РАК) Михайло Булдакову, – с надеждой, что правильно поймут и надлежаще оценят; я плавал по морям, как утка; страдал от голода, холода, в то же время от обиды и еще вдвое от сердечных ран моих».

Кто-то может подумать, что «сердечные раны» были связаны с оставленной им в Калифорнии красавицей Кончитой, к которой он питал искреннее расположение. Но «сердечные раны» – совсем не о ней. «Из моего калифорнийского донесения не сочти меня, мой друг, ветреницей, – продолжает камергер. – Любовь моя у вас, в Невском под куском мрамора, а здесь – следствие ентузиазма и очередная жертва отечеству. Контенсия мила, добра сердцем, любит меня, и я люблю ее и плачу, что нет ей места в сердце моем».

Анне Григорьевне, первой жене Резанова, о которой здесь говорится, в год, когда они поженились, как и Кончите Аргуэльо, тоже едва исполнилось 15 лет. Резанову было 30. Он был красив, родовит, удачлив и небогат. Анна была дочерью очень богатого сибирского купца Шелихова. Она умерла в октябре 1802 года, вскоре после рождения их второго ребенка, и была похоронена в Петербурге. «Восемь лет супружества нашего, – свидетельствовал Резанов, – дали мне вкусить все счастие жизни сей как бы для того, чтобы потерею ее отравить наконец остаток дней моих».

В ожидании бессмертия

К моменту встречи с Кончитой в марте 1807 года Резанову уже 42. Он измотан тяжелым путешествием, измучен духовно и физически и обликом своим вовсе не походит на романтического героя-красавца. Есть свидетельство, что «он похудел так, что одежда на нем болталась, будто на скелете, из-за цинги кровоточили десны, а все тело покрыла какая-то сыпь. К тому же командор был почти лысым – при дворе давно носил парики, которые специально заказывал в Англии, и по причине подагры хромым – ходил, опираясь на трость. И все же юная дева его полюбила. За что? Кто же решится дать полностью достоверный ответ на этот вопрос.

Историк Российско-американской компании Петр Тихменев в 1861 году так писал об отношениях Резанова и Кончиты: «Резанов, заметив в Консепсии независимость и честолюбие, старался внушить этой девице мысль об увлекательной жизни в столице России, роскоши императорского двора и прочем. Он довел ее до того, что желание сделаться женою русского камергера стало вскоре любимою ее мечтою. Первый намек со стороны Резанова о том, что от нее зависит осуществление ее видов, был достаточен для того, чтобы заставить ее действовать согласно его желаниям».

Министр коммерции Николай Румянцев написал о смерти Резанова правителю российских колоний в Америке Александру Баранову, а тот два года спустя после смерти Николая Петровича сообщил печальную весть отцу красавицы – Хосе Дарио Аргуэльо (письмо хранится в Москве, в Российском архиве древних актов).

Кончита Аргуэльо пережила Резанова на пятьдесят лет. Нет, она не ждала своего героя 35 лет, как это представлено в «Юноне и Авось». После отъезда жениха она каждый день приходила к океану, к тому самому месту, где сейчас стоит одна из опор знаменитого моста Сан-Франциско «Золотые ворота», и высматривала корабль возлюбленного. Потом, когда отец рассказал ей о смерти Резанова и освободил от данного слова, на мыс ходить перестала, но верить дурной вести долго отказывалась. Потом, когда поняла, что сделаться женой русского вельможи ей не суждено… дала обет молчания, постриглась в монахини и активно занялась благотворительной деятельностью. Именно она своими поступками сотворила легенду о великой любви и верности и позаботилась о том, чтобы мировая история сохранила в веках имя русского камергера и возлюбленной его Кончиты.

У могильной черты

26 февраля 1807 года на дороге, ведущей из Иркутска в Красноярск, возникла большая суматоха. Громкий лай собак, множество зевак, увертывающихся от лошадиных копыт. Это отряд из нескольких десятков конных казаков вез упавшего с лошади и получившего при падении тяжелую травму головы Николая Резанова в дом городского советника Келлера. По воспоминаниям очевидцев, хозяин дома приказал слугам разжечь огонь в большой, выложенной белым кафелем печи в гостевой комнате, и приготовить постель. Камергер, которого со всей осторожностью внесли в дом, «выглядел как привидение». Его слуга плакал и ломал себе руки. Осмотревшие больного врачи заявили, что у пациента тяжелое сотрясение мозга и ему необходим абсолютный покой.

Несколько дней Резанов был без сознания, но иногда невнятно бормотал слова на языке, который, как сказал слуга, был испанским. Доктора день ото дня становились все мрачнее. Однажды пациент попытался встать с постели и уже по-русски прошептал, что должен немедленно ехать в Петербург. После этого он быстро ослабел.

Итак, он умер ранней весной 1807 года и был похоронен в Красноярске. А в 2000 году, спустя 193 года после смерти камергера, трое американских шерифов привезли из Калифорнии горсть земли с могилы Кончиты, чтобы, совершив соответствующий обряд «воссоединения влюбленных», смешать ее с землей на могиле Резанова.

Думается, сие театрализованное действо было вдохновлено решительным почином другой американки – Элен Патриции Томпсон. Тайная американская дочь Владимира Маяковского появилась у могилы поэта на Новодевичьем кладбище в год его столетнего юбилея. В подарок папе – Владимиру Владимировичу – она привезла из Америки прах своей мамы – переводчицы Элли Джонс (Елизаветы Петровны Зиберт) и на глазах у изумленной общественности зарыла прах в землю справа от памятника. А потом щедро раздала русской и американской прессе интервью, где рассказала о романе родителей, случившемся в 1925 году во время поездки Маяковского в США; о рождении дочери, то есть ее, Элли, рождении, которое Маяковский по понятным причинам хранил в строгом секрете; о кознях Лили Брик; о том, что увидеть отца ей удалось только дважды – в двухлетнем возрасте – во время поездки Владимира Владимировича во Францию…

Семь лет спустя примеру Элен Патриции Томпсон последовали шерифы из калифорнийского города Монтерей. Перформансы, хотя и разделенные солидным временным пространством, но оба символизирующие воссоединение влюбленных, получились: тайная дочь Маяковского, ставшая явной и «единственной», увезла из России в Америку горсть земли с могилы знаменитого поэта. Почтенная калифорнийская делегация – горсть земли с могилы камергера русского императорского двора.

А те, кто за этими спектаклями наблюдал, успокоились словами немецкого философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля: «История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса».

Так и вышло: возвышенно-сентиментальный happy end любви красавца-камергера и темпераментной испанки дописываться поначалу ну никак не желал, хотя бы потому, что в Красноярске… затеряли «настоящую» могилу Резанова. На сегодняшний день их, могил, насчитывается как минимум две – старая и новая. Впрочем, версий о причинах смерти царского посланника тоже муссируется несколько, хотя официальная запись в метрической книге соборной Воскресенской церкви в графе «умершие» четкая: «Генерал-майор и кавалер Николай Петрович Резанов (40 лет) от развившейся горячки. Исповедан и приобщен. Погребен при соборной церкви». Да и сама фигура героя нынче подвергается ревизии и всяческим сомнениям. А так ли уж героичен был? А так ли уж компетентен в ипостасях дипломата и морского волка? А так ли порядочен в своих поступках? И стоит ли сия историческая личность памятников и пьедесталов?

А уж в Красноярске страсти и поныне кипят нешуточные. Большинство местных краеведов полагают верным место захоронения на погосте Воскресенского собора и считают несостоятельным утверждение, что прах камергера якобы впоследствии был перенесен на кладбище у Троицкой церкви. Надгробный памятник Резанову на берегу Енисея (его воздвигали мужики из деревни Большая Мурта, доставившие издалека нужные камни на телегах) простоял невредимым больше века. А потом молодые строители коммунизма его разрушили. Оказывается, в Воскресенском храме был устроен аэроклуб, а коринфская ваза, украшавшая пьедестал памятника, мешала юным парашютистам тренироваться. Сначала вдребезги разнесли вазу, а потом и саму церковь – оплот мракобесия. Потом это место то расчищали для очередного строительства очередные комсомольцы (найденные кости, как утверждают, складывали в ящики и перевозили на действующее кладбище), то бульдозером прокладывали разные инженерные коммуникации для строительства на этой площадке городской филармонии. Говорят, в итоге историческое место захоронения Резанова и нынешний канализационный колодец у филармонии совпали с точностью до 20 сантиметров.

Но… как бы и что бы там ни было, очередные дни рождения и смерти романтического героя жители Красноярска отмечают сразу у двух его могил и не обращают внимания на публичное ворчание некоторых особо вредных журналистов, мол, вполне вероятно, ни в одной из них останков знаменитого соотечественника нет вовсе.

Возле филармонии вновь установлен камень с надписью: «Здесь был похоронен Резанов Н.П.». На Троицком кладбище перед белым мраморным православным крестом с именами камергера русского императорского двора и католической монахини охотно и наперебой позируют телевидению местные депутаты и общественные деятели.

Вот и для американцев панихиду по Резанову и его возлюбленной решено было провести на старейшем красноярском кладбище – Троицком. Заморские гости возложили на одну из «условных могил» засушенную бордовую розу и пригоршню земли с захоронения монахини Марии Доминга (в миру Консепсьон Аргуэльо) в монастыре Сан Доминго в городе Монтерей. Архиепископ Красноярский и Енисейский Антоний отслужил панихиду по командору Резанову, его жене и «сродственникам» и передал американским офицерам горсть земли русской, чтобы рассыпали ту землю над местом упокоения Кончиты.

Так что потомки закольцевали-таки красивую легенду и преспокойно обошлись без таких условностей, как разрешение на брак Римского Престола, согласие русского царя, да и без самого факта бракосочетания.

В центре Красноярска воздвигли пышный гранитный памятник мифу, к подножию которого потомки-влюбленные и потомки-молодожены обожают возлагать цветы и фотографироваться «на память».

«Кеннеди никогда не плачут»

«Я вроде старого вина. Меня редко показывают, но хорошо хранят», – сказала как то Роуз Кеннеди, мать президента Джона Кеннеди. И оказалась права: в Библиотеке имени Джона Ф. Кеннеди в Бостоне широкой общественности были продемонстрированы 250 коробок писем, записок и фотографий из ее личного архива.

Все эти бумаги, бережно сохраненные потомками миссис Кеннеди, которые, как здесь говорят, неофициально выполняют в Америке роль королевской фамилии, были подарены библиотеке и два года разбирались и классифицировались. Роуз Кеннеди дожила до 104 лет (она умерла в 1995 году) и постоянно вела дневник, куда подробно записывала различные события своей жизни: и медовый месяц в 1914 году, и свою речь с трибуны в Висконсине, где побывала вместе с сыном Джоном в ходе его избирательной кампании 1960 года, и впечатления от поездок с ним по многим американским штатам и зарубежным странам, и советы другим своим сыновьям и дочерям. Их у нее, как известно, было девять.

Дама твердая и решительная, она старалась дать своим отпрыскам суровое католическое воспитание, не чуралась даже телесных наказаний. «Когда приходилось наказывать детей, – вспоминает она в 1972 году, – я обычно пользовалась линейкой, иногда – вешалкой, что даже было удобнее, потому что платяные шкафы были в каждой комнате и деревянные вешалки – всегда под рукой. Правда, – добавляет она, – я не уверена, что удары всегда достигали цели: совершив проступок, дети понимали, что наказание последует неминуемо и подкладывали себе сзади в брюки подушки».

По свидетельствам семейных биографов, она никогда не роптала на судьбу, даже тогда, когда трое ее детей погибли. Она считала, что они, подобно древнегреческим героям, были призваны совершать великие деяния и приносить великие жертвы. Если ее спрашивали, как ей удавалось пережить трагедии, обрушившиеся на семью, она отвечала: «Кеннеди никогда не плачут».

«Когда случается горе, – сообщает она в своем дневнике вскоре после гибели Джона, – меня охватывает нервное возбуждение. Я двигаюсь, не переставая, хожу, куда-то несусь, молюсь про себя и настраиваюсь на то, что беда меня не достанет. Я не позволю, чтобы трагедия сломила меня, ведь жизнь – это борьба, и мы должны держаться, трудиться на благо живых и оплакивать мертвых».

Она была необычайно энергичной и деятельной светской дамой. В США до сих пор говорят об изысканных «чайных приемах Кеннеди», которые она и ее дочери – Юнис, Патриша и Джин – устраивали в рамках президентской кампании.

Вот и Арнольд Шварценеггер, вспоминая дни, когда он только-только начал ухаживать за своей будущей женой Марией Шрайвер, внучкой Роуз Кеннеди, и несколько дней гостил у них в Хайаннис-Порт, восклицает: «Роуз Кеннеди была просто великолепна. Она говорила на прекрасном немецком, поэтому все эти дни разговор шел на моем родном языке. Мы уходили надолго гулять вдвоем, вспоминали Австрию, ее музыку, искусство, оперу, книги, даже историю. Мне все время приходилось лезть из шкуры вон, чтобы не ударить лицом в грязь».

А в 1962 году Роуз Кеннеди напишет свое самое сенсационное письмо первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущеву, в котором попросит, чтобы тот расписался на девяти присланных ею копиях совместной фотографии Хрущева и Джона Кеннеди. Она, мол, желает подарить эти фотографии с автографом своим детям.

Никита Хрущев и Роуз Кеннеди познакомились в июне 1961 года в Вене, во время встречи лидеров СССР и США. Кеннеди приехал в сопровождении матери и жены Жаклин.

Хрущев, по настоятельной рекомендации Микояна («за рубежом наличие жены будет хорошо расценено и нам следует придерживаться международного этикета»), вопреки обыкновению, тоже взял с собой жену, Нину Петровну, «чтобы на приемах женщины могли вести между собой беседы».

Мать Кеннеди, в отличие от супруги американского президента, на советского лидера произвела хорошее впечатление. «Приятная женщина, – отмечал он в своих воспоминаниях. – <…> Мы помнили, что она миллионерша, и, следовательно, должны были знать, с кем имеем дело, не забываться. Могли улыбаться, жать любезно друг другу руки, но мы люди разных полюсов».

Получив письмо Роуз Кеннеди, Хрущев вежливо и аккуратно расписался на всех девяти экземплярах фотографий и через советское посольство отослал их американскому президенту. Тому ведь тоже следовало поставить свою подпись.

Случилась сия история аккурат в период знаменитого кубинского ракетного кризиса, в дни, когда мир, что называется, «стоял на ушах» и явственно балансировал на грани ядерной войны. Так близко к этой грани он никогда еще не был. Однако все сложилось так, как сложилось. Кризис все-таки мирно завершился. 28 октября советское руководство решило принять американские условия и убрать с Кубы ракеты, а США, в свою очередь, – снять блокаду Кубы и убрать ракеты из Турции.

А 3 ноября президенту Кеннеди пришлось выяснять отношения уже с собственной матерью. Он пишет ей на официальном бланке Белого дома: «Не могла бы ты в будущем ставить меня в известность о любых своих предполагаемых контактах с главами государств? <…> Просьбы подобного рода могут быть по-разному интерпретированы, поэтому я хотел бы, чтобы ты их согласовывала со мной до отправки своих писем».

И тогда Роуз Кеннеди, дочь мэра Бостона Джона Ф. Фицджеральда и изысканная жена Джозефа Патрика Кеннеди, «мультимиллионера с характером флибустьера и моральными убеждениями разбойника с большой дороги» совершенно невозмутимо отвечает своему сыну-президенту: «Дорогой Джек, я очень рада, что ты предупредил меня относительно контактов с главами государств, ведь я как раз собиралась писать Кастро…»

Фриденсрайх Хундертвассер. Роман Сервантеса с архитектурой и вином

В1988 году Карл Думани, владелец небольшой и в те времена вовсе даже не процветающей винодельни в калифорнийской долине Напа, эстет и почитатель всяческих искусств, познакомился с австрийским художником и архитектором Фриденсрайхом Хундертвассером. Их представил друг другу приятель Думани искусствовед Гарри Ранд, будущий автор книги о легендарном австрийце. Калифорнийский винодел был основательно впечатлен и эпатажно-экзотическим видом, и манерами европейского гостя, впрочем, уже несколько лет как переехавшего из родной Вены на жительство в Новую Зеландию, и его восхитительными творениями, и его упоительно-необычными суждениями… Особенно же потрясли Думани яркие, фантастические работы Хундертвассера, выполненные в технике японской обрезной гравюры.

Весь следующий 1989-й год Карл Думани буквально зациклился на том, чтобы уговорить именитого австрийского архитектора спроектировать для него винодельню в долине Напа, такую, которой ни у кого в США не было и нет. Поначалу Хундертвассер, принципиально не жаловавший Америку и, в частности, американских президентов, да и вообще из политиков признающий одну только Маргарет Тэтчер, активно отбрыкивался, мол так и так, ничего не проектирую для частных лиц, но потом передумал и неожиданно согласился.

Он приехал в долину Напа на автомобиле из Лос-Анджелеса, где проходила его выставка, внимательно оглядел выстроившихся в ряд сотрудников и собравшихся на встречу с приезжей знаменитостью почетных гостей и, отмахнувшись от предложения хозяина осмотреть холм, где предполагалось расположить винодельню, спросил: «У вас здесь есть, где поплавать?» Потерявший дар речи хозяин молча указал рукой в сторону небольшого водоема. Хундертвассер разделся как обычно донага, окунулся в прохладную воду, поплавал, порассматривал окружающий пейзаж и, вновь облачившись в одежды, спокойно направился обратно к автомобилю. Когда вконец обескураженный Думани напомнил о необходимости осмотреть место будущей стройки, архитектор заявил: «Мне и так уже все ясно!» И, указав рукой на подножие холма, припечатал: «Винодельню будем строить здесь!»

Понятно, что желание привнести столь высокую архитектурную ноту – работу аж самого Хундертвассера! – в бокал вина собственного розлива, не было новаторской идеей лично Карла Думани. Еще столетие назад, в самом начале возникновения художественных течений арт-нуво и модерна, испанские дизайнеры разработали совершенно необычные художественные проекты для кооперативных виноделен и успешно справились с задачей не просто спроектировать современный производственный комплекс, но и создать узнаваемую для данного винного региона эмблему – ведь как ни крути, архитектура виноделен это, прежде всего, механизм рыночной раскрутки вина, а уже потом – эстетическое удовольствие и наслаждение. Так что эксперименты по объединению вина и искусства в Калифорнии и строительство в винных регионах дизайнерских виноделен было только вопросом времени. Европейское архитектурное поветрие добралось до Нового Света под конец столетия. А сегодня владельцы многих калифорнийских виноделен в стремлении раскрутить свои бренды даже стали совмещать дегустационные залы кто с музеем кино, как Фрэнк Коппола, кто с экспозициями произведений искусства, как Роберт Мондави, кто с церковными богослужениями и пышными балами в средневековом замке, как Дэрил Саттуи…

В 1999 году, то есть спустя ровно десять лет, строительство винодельни, названной «Кихот» (Quixot Winery), первого и единственного творения Хундертвассера в США было завершено.

И это снова оказался он – узнаваемый образчик хундертвассеровской архитектуры с яркими цветовыми акцентами, виртуозно вписанный в живописный калифорнийский пейзаж. Здесь традиционно нет ровных полов, плиты уложены волнами, нет одинаковых окон или дверей, зато с лихвой ярких лаковых колонн, напоминающих то ли шахматные пешки, то ли круглые детские пирамидки, много деревьев, высаженных прямо на крыше, и, конечно, все это великолепие венчает обязательная золотистая луковка-маковка. Здание изгибается между деревьев спиралью и намертво врастает в тот самый холм, на который Хундертвассер отказался взбираться. Представляете, какое в такой красоте вызревает вино?!

Когда господина, проводившего для нас с друзьями дегустацию вин (действительно, очень неплохих) и экскурсию (весьма увлекательную) по территории винодельни «Кихот», спросили, насколько лично ему нравится работа австрийского архитектора, он ответил: «А это может нравиться? Ходить по зданию неудобно, отопления нет, воды горячей тоже нет, зимой коченеешь, крыша протекает. Зато – экологически чисто…»

Если вы предпочитаете жить в квартире, где все стены выправлены строго «под маяк», ровны и гладки, окружающие цвета уравновешены и спокойны, лестницы прямы, а не вогнуты, и в самых неожиданных местах не понатыканы деревья и кустарники, значит, вы – птица без полета и никогда-никогда вам не понять творческих порывов Фриденсрайха Хундертвассера. Ибо он, самый знаменитый австрийский художник и архитектор, полагал: жизнь – это мозаика, целое, составленное из кусочков разбитого опыта. И отчаянно ненавидел прямые линии и прямые углы, считал их порождением дьявола. И обожал спираль. Рисовал ее, культивировал, обожествлял. «Горизонталь принадлежит природе, и только вертикаль принадлежит человеку», – декларировал Хундертвассер и прославился на весь мир акцией «Зеленый берет для крыш». Проекты свои называл соответственно: «Дом-терраса для многих деревьев и многих людей», «Зеленая дорога-невидимка», «Владельцы деревьев – послы свободных лесов в городе», и стремился сделать все свои строения элементами природы, а природу – элементом архитектуры. Странствовал всю жизнь по миру (вот только что в Россию, невзирая на пристрастие к куполам-луковкам, так и не заехал) и как волшебник творил необыкновенность. Он так и величал сам себя – «волшебник растительности». Плодами его вдохновения теперь, кроме Австрии, пользуются Германия, Япония, Израиль, США, Новая Зеландия, Швейцария…

Экстравагантными выходками (это тоже было его жизненное кредо) он «радовал» обывателей неустанно. Одна из его лекций в гамбургской Академии изящных искусств, где он вместе с друзьями два дня кряду упорно рисовал на стенах «бесконечную спираль», тянущуюся вверх, закончилась скандалом… Когда линия достигла высоты 2,5 метров, в зале отключили электричество.

А в Галерее Гартмана в Мюнхене он представил изумленной публике, раздевшись предварительно донага, манифест «Право на третью кожу»… Ассистировали ему две прелестные и также совершенно обнаженные девушки. Человек, утверждал Хундертвассер, окружен тремя слоями: кожа, одежда и стены дома. И одежда, и стены зданий за последнее время претерпели множество изменений и больше не соответствуют естественным потребностям человека. Окна – это мост между внутренним и внешним пространством. Как первая кожа пронизана порами, так и третья – окнами. Окна – эквивалент глаз. Так же как выражение глаз важно для лица, так же и окна важны для фасада дома. Он разработал свою собственную теорию «Диктатуры окон и их права на самоопределение»: «Каждый человек имеет право оформить свое окно так, как ему нравится – в пределах досягаемости рук».

Еще один стриптиз с зачитыванием манифеста был устроен лично перед бургомистром Вены в период изнурительной борьбы художника с «ветряными мельницами» за право построить «Дом танцующих окон». Пост бургомистра тогда занимала представительница прекрасной половины человечества.

Едущему по шестой линии венского метрополитена горожанину, в том самом месте, где электропоезд выныривает на поверхность в районе Шпиттелау, из окна открывается совершенно упоительная картинка: сверкая золотыми шарами, переливаясь на солнце, вызывающе подмигивая разноцветной, похожей на клоунскую кепку крышей, вытягиваясь в небо нарядной башней, которую в ином городе кто-то обязательно принял бы за телебашню, проплывает забавное здание.

Всего-навсего – мусоросжигательный завод. Когда-то один только безобразный облик его вызывал бурю негодования, протестов и демонстраций, устраиваемых жителями Вены. Уродец звал к бою. Требования воюющих с властями предержащими были просты: немедленно вывести «это безобразие» за пределы города, дабы не портило своим обликом прекрасный город.

Хундертвассер уговорил власти Вены предоставить решение этого щекотливого вопроса ему. И вскоре завод скрылся за строительными лесами. Мало кто мог предположить, что пройдет совсем немного времени и «уродца» признают «городским архитектурным достоянием». После того как строительные леса сняли, голоса хулителей увяли. Теперь этим творением зодчего-самоучки Вена гордится как гордится всем, что успел сотворить их знаменитый соотечественник.

А вот архитекторы-профессионалы Хундертвассера в лучшем случае не любят. В худшем – терпеть не могут. «Китч, – кричат они, – шарлатанство, сладкая булочка с кремом»… Публика – обожает. В степенную, многовековую эклектику венских зданий с их смешением эпох и стилей вихрем вклиниваются сказочные и колоритные строения хундертвассеровского постмодерна и антифункционализма. Вызывающие и крикливые, приторные и неприемлемые, трогательно-детские, искрящиеся непритворным весельем, не дома – настоящая буффонада, клоунада, бродячий средневековый цирк. Но разностилье этих удивительных домов полифонное, многоплановое, лукавое. Сразу оговорюсь: жилье, построенное Хундертвассером, исключительно дорогое, люди, желающие там поселиться, – наиболее отъявленные индивидуалисты, а уже живущие в нем – безумцы. Они встраивают свою мебель в кривые стены, ходят по кривым ухабистым полам, взбираются вверх и спускаются по неровным ступенькам, спят под нависающими шапками деревьев и кустарников и выдерживают миллионы любопытствующих взглядов вездесущих туристов. Рассказывают, что при строительстве одного из таких домов архитектор даже подрался с каким-то строителем, увидев у него в руках нивелир. Инструмент он отобрал и запретил класть кирпичи прямо.

Считается, что если рассматривать архитектуру Хундертвассера как скульптуру, провокацию, арт-жест, она прекрасна. Даже несмотря на то, что это – постмодернизм, авангардизм и всякие прочие мыслимые «измы». Даже несмотря на то, что в творчестве Хундертвассера четко просматриваются Антонио Гауди, автор знаменитого собора La Sagrada Familia в Барселоне, и австрийский художник Густав Климт. А если рассматривать как архитектуру, то, мол, – вагон претензий, замечаний, упреков, словом, – вагон неприятия.

Однажды, зайдя в японском городе Киото во дворец сёгуна и увидев настенные росписи, я была поражена их сходством с работами Густава Климта. Я знала эти японские росписи по буклетам и репродукциям, но только при личной встрече необычное сходство старинной живописи с современными картинами австрийского художника, украсившими венский дворец «Бельведер», бросилось в глаза. Но Климт от этого ничуть не пострадал, не «уменьшился» и не ухудшился.

В Хундертвассерхаусе, самом посещаемом туристами в Вене архитектурном памятнике, есть галерея фоторабот архитектора. Тут же продаются репродукции картин Густава Климта. Каждый может лично сравнить и лично оценить: красота (в широком смысле слова) для обоих мастеров понятие обширное, не имеющее препятствий. Отсюда и толпы зрителей перед картинами Климта и универсальными творениями Хундертвассера, где архитектура вырастает прямо из земли, по фасадам зданий пляшут окна, а камни заключают мирный договор с деревьями.

Винодельню «Кихот» в калифорнийской долине Напа, знают очень немногие американцы. Да и как узнаешь: рекламы особой нет, расположена в стороне от туристических винных троп, на экскурсию и дегустацию попасть не так-то просто – только по предварительной записи. Да и вина здесь производится всего три с половиной тысячи ящиков в год – Quixote Petite Syrah, Quixote Cabernet Sauvignon и Helmet of Mambrino Petite Syrah. Однако владельца «Кихота» такой расклад вполне устраивает, поскольку для него это был не только бизнес-проект. Он и название, придуманное для винодельни, как нельзя лучше оправдал, определив музой вызревающего здесь вина героя Сервантеса и четко обозначив ее художественное кредо – дарить людям радость и удовольствие… На поверку, Карл Думани и впрямь оказался эстетом и поклонником Хундертвассера – странствующего творца и рыцаря с благородными идеалами.

Одним словом, два сапога – пара!

Марджори Пост. Американская «императрица» в поисках русских сокровищ

«Музей Хиллвуд» (Hillwood Estate, Museum and Gardens) город Вашингтон, округ Колумбия. Одно из лучших собраний русского имперского искусства за рубежами России. В семнадцати минутах езды от Белого дома. Попав в Хиллвуд впервые, особо впечатлительные и трепетные посетители из России, как правило, вздыхают: «Надо же, мини-Эрмитаж, Петергоф и «Алмазный фонд» Кремля в одном поместье!» Другие, побрутальнее душой и воспитанием, тихо или громко (зависит от особенностей характера) возмущаются: «Это – наше! И принадлежать должно – нам!»

«Почему здесь ни один из экспонатов не снабжен информационными табличками?» – спросила я сотрудника музея. Тот улыбнулся: «Мне часто задают этот вопрос. Ответ на него прост: владелица поместья госпожа Марджори Мерриуэзер Пост (Marjorie Merriweather Post) считала уместной в своем доме обстановку роскоши и домашнего уюта. А с табличками повсюду, согласитесь, какой уют? Это ощущение обязательно потеряется».

Я оглянулась. Уют? В этом громадном, под зашивку набитом антиквариатом, хотя и вправду изящном, в тонком русско-французском вкусе обставленном дворце, который его хозяйка использовала в качестве весенне-осенней резиденции, а зимние и летние сезоны проводила в других своих многочисленных имениях и домах? Уют в этой запредельной ценности сокровищнице, раскинувшейся посреди садов в 25 акров, где тоже есть свои ландшафтные «музейные залы», используемые для сменных выставок – во французском стиле, в японском, в русском (называется, кстати, «Дача», в память о подмосковном доме, который полюбился)?.. А знаете, слово «уют» каким-то странным образом здесь уместилось, то есть оказалось вполне к месту. Было именно что уютно.

Мы стояли с моим собеседником в вестибюле. На стене, уходящей ввысь к многоярусной люстре из горного хрусталя, принадлежавшей некогда Людовику XVI, ослепляя своим великолепием французскую двухъярусную парадную лестницу, красовался парадный портрет императрицы Екатерины II кисти Дмитрия Левицкого. В полный рост. В белом одеянии, в плаще из горностая, Екатерина скипетром указует на бюст Петра Великого в нише. И портрет, и саму русскую императрицу, и эпоху, в которую та жила, госпожа Пост обожала, интересовалась мельчайшими подробностями ее жизни и всегда на нее равнялась. Как объяснил сотрудник музея, Екатерина II подарила картину британскому банкиру Генри Хоупу, своему финансовому советнику. В знак благодарности за финансовую помощь России во время русско-турецкой войны.

Справа, слева, напротив императрицы, в рамах размерами поменьше – другие, столь же величавые и высокородные персонажи эпохи: княгиня Дашкова, подруга и сподвижница (кисти Левицкого), будущий Павел I (немецкий художник Лукас Конрад Пфандцельт), Петр I, Николай II… И дальше – в анфиладе комнат – и «Боярский пир» Маковского, и портрет графини Самойловой и ее приемной дочери (Карл Брюллов), и венчальная диадема императрицы Александры Федоровны с розовым бриллиантом, и императорская корона династии Романовых, и сервизы и вазы Императорского фарфорового завода, и великолепная золотая чаша для причастия, которую Екатерина II заказала ювелиру Иверу Винфельдту Буху в 1791 году, и иконы, и ордена – всего не перечесть. Упомяну еще два уникальных пасхальных яйца с секретами-сюрпризами фирмы Фаберже (остальные имеющиеся в наличии яйца хиллвудской коллекции к творениям Фаберже не относятся и их фантастической ценности не имеют). Первая работа – «Гризайль», или «Екатерина Великая», – выполнена из горного хрусталя, золота и красной эмали, сюрпризом здесь являлась миниатюрная фигурка царицы в портшезе, который несли двое слуг. Говорят, если заводили «сюрприз» ключиком, все приходило в движение. Но «сюрприз» последней владелице не достался, пропал, и местонахождение его не известно. Сюрприз второй работы, названной «Двенадцать монограмм» и украшенной крупными бриллиантами, – в миниатюрных портретах Александра III на золотой подставке, в настоящее время также утраченных.

…В тот год, когда Марджори Мерриуэзер Пост, красавица, умница и наследница Postum Cereal Company, огромной американской индустрии «полезного для здоровья заменителя кофе из зерен пшеницы», столь же полезных овсяных и кукурузных хлопьев (cereal) и революционных для тех лет замороженных продуктов длительного хранения (frozen food), решилась в третий, но не в последний раз связать себя узами Гименея, она была уже немолода, но как и в молодости волшебно красива. К тому же отчаянно энергична, фантастически предприимчива и абсолютно уверена, что обязательно и полноправно (при ее-то «заводах, яхтах, самолетах») войдет в историю Соединенных Штатов Америки. Как минимум – строчкой. Как максимум… ну, кто же поручится за точность формулировки максимума для такой женщины, которую современники еще при жизни назовут «американской императрицей». Писательница Нэнси Рубин и книгу о ней так обозначила: «American Empress. The Life and Times of Marjorie Merriweather Post. New York: Villard Books, 1995». Книга, едва появившись в продаже, в одночасье стала в США бестселлером.

Марджори Пост, целеустремленно и решительно шагавшая под венец в третий раз, не подозревала, что именно этот спутник жизни, Джозеф Дэвис, выбранный ею на пороге пятидесятилетия, сыграет в «максимуме» ее желаний важнейшую роль. Спутник жизни Марджори тоже был богатым и красивым. Искушенным юристом, дельцом-хитрованом и политиком-интриганом. В начале карьерного пути, сподвижник 28-го американского президента, он возглавил и с успехом провел президентскую кампанию Вудро Вильсона на западе США. А потом… оказал существенную поддержку, в том числе и финансовую, 32-му главе государства, тоже демократу Франклину Делано Рузвельту, с которым соседствовал, нередко играл в гольф и по мере возможности дружил. Через три года Рузвельт в благодарность за помощь и оказанные услуги (да-да, такая практика тогда считалась вполне нормальной) назначил Дэвиса, не карьерного дипломата, послом в СССР. В конце 1936 года. В разгар сталинских репрессий и показательных судебных процессов.

Именно там, в Москве, пока новоиспеченный посол Дэвис аккуратно посещал эти судебные заседания и слал успокоительные для Белого дома депеши, мол, предъявленные обвинения «в основном… соответствовали действительности, заговор с целью свержения правительства действительно был…», его блистательная и деятельная половина, политикой интересующаяся значительно меньше, чем искусством, нашла себе увлечение по сердцу: русский антиквариат XVIII–XIX веков. До приезда в Москву она коллекционировала такую же роскошь, но только старой Франции, и этой роскошью уже были заполнены ее многочисленные дома – в Нью-Йорке, на Манхэттене, в Мар-а-Лаго, нынешней летней резиденции Дональда Трампа.

«Совершенно ясно, – уверял свое непосредственное начальство посол Дэвис (вовсе не бывший ни глупцом, ни слепцом), – что эти процессы, чистки и ликвидации, которые в свое время казались такими суровыми и так шокировали весь мир, были частью решительного и энергичного усилия сталинского правительства предохранить себя не только от переворота изнутри, но и от нападения извне… Чистка навела порядок в стране и освободила ее от измены»…

Президенту Рузвельту поначалу эти «отчеты» служили даже некоторым успокоением: ведь именно с его, Рузвельта, подачи жесткий курс предыдущих американских лидеров, не признававших Страну Советов, был радикально изменен. Шестнадцатого ноября 1933 года, через семь месяцев после того как он стал хозяином Овального кабинета, между США и СССР были официально установлены дипломатические отношения. Но внимательнее присмотревшись и проанализировав ситуацию, Белый дом и Госдепартамент стали проявлять недовольство донесениями американского посла и даже подозревать своего представителя в… необъективности.

Чуть больше полутора лет спустя не в меру ретивого посла, в благодарность за лояльность уже всячески обласканного сталинским режимом, перевели на работу в Бельгию, затем – посланником в Люксембург, потом тихо, без шума и драки отозвав за океан, задвинули на вторые, третьи… десятые роли. Но свою «минуту славы» посол Дэвис ухватить успеет: указом Президиума Верховного Совета СССР от 18 мая 1945 года его, единственного западного дипломата в истории СССР, наградят орденом Ленина с формулировкой: «За успешную деятельность, способствующую укреплению дружественных советско-американских отношений и содействовавшую росту взаимного понимания и доверия между народами обеих стран». А до этого он напишет книгу «Миссия в Москву», которая придется по душе президенту Рузвельту. В 1943 году на студии Warner Brothers снимут одноименный фильм – с Уолтером Хьюстоном и Энн Хардинг в главных ролях. Картина будет номинирована на «Оскар» (как лучшая работа художника-постановщика), в том же году фильм появится в американском и советском прокате, но коммерчески будет неуспешным: компания Warner Brothers, потратив на ее рекламу 250 тысяч долларов, в результате потеряет шестьсот тысяч.

…Супруга американского посла в СССР Марджори Дэвис московской жизнью наслаждалась. От переполняющего ее восторга она совершенно потеряла голову, целыми днями носилась по городу в поисках «островков сокровищ». И – ликовала: полное опасностей и удивительных приключений коллекционирование оказалось даже более захватывающим, чем сбор урожая антикварных сокровищ старой Франции. Потом, рассказывая друзьям, как покупала экспроприированные большевиками вещи, принадлежавшие царской семье, она скажет, что «антиквариат продавался на вес, как яблоки».

Посол Дэвис поначалу недоумевал и писал брату: «… сегодня большой прием в Кремле, я волнуюсь, пора собираться, а дорогая Марджори где-то бродит в поисках нового объекта своей любви – шедевров русского искусства. Я ее не узнаю, она кажется просто помешанной на своем новом увлечении. Хотя во многом могу ее понять, ведь и сам я только тут, в России, увидел и понял, насколько уникально то, что создают и создавали в этой стране. Время сейчас тревожное, а Марджи бесстрашно и без охраны ходит всюду – по торгсинам, забирается даже в разрушенные церкви в поисках шедевров. Вот что такое страсть! Я никогда не пойму страну, где шедевры можно найти даже в развалинах…»

Это действительно была страсть. Марджори Дэвис Пост все делала со страстью: любила, разочаровывалась, разводилась, неизменно возвращаясь к своей девичьей фамилии, виртуозно руководила бизнесами, покупала и обустраивала дома, имения, дворцы, коллекционировала, словом, жила взахлеб и никогда от задуманного не отступала. До последнего дня жизни.

Нет, господин посол в конце концов проникся страстью любимой жены и подключился к прибыльным прогулкам. Его самого больше всего увлекли древнерусские иконы, при разводе потом, двадцать лет спустя, он получит в качестве отступного ровно половину коллекции икон. А Марджори «отряхнется» от потерь и разочарования и отправится дальше – восполнять прорехи в коллекции и судьбе. Она потом еще раз выйдет замуж и снова разведется, приобретет много новых сокровищ для своего будущего музея… И даже сделает попытку в возрасте восьмидесяти лет снова отправиться под венец с очередным избранником, на одиннадцать лет младше невесты. Но на этот раз ее дочери взбунтуются, и Марджори, впервые в своей жизни, отступится.

Деловая хватка, хороший вкус, тонкое чутье, помогавшие в 1929 году владелице империи замороженной еды и кукурузных хлопьев преобразовать процветающую Postum Cereal Company в немыслимо процветающую General Foods Corporation, не отказали ей и в московской авантюре. Ну а как еще обозначить приключения богатейшей женщины Америки, бесстрашно рыщущей по непростому городу и скупающей в антикварных лавках и «Торгсинах» обездоленной и «сумрачной Москвы» великие произведения искусства. То, что они великие, понятно было и тогда, в кошмарном 1937-м. То, что – бесценны, показало время, место их нынешнего хранения и их реальные, всамделишные, заоблачные аукционные цены. Пройдут годы, и две половинки обширного собрания шедевров из России и Франции сойдутся в Вашингтоне, чтобы составить фантастическую коллекцию имперского искусства одной конкретной женщины в одном отдельно взятом поместье неподалеку от Белого дома. Через четыре года после смерти хозяйки, в 1977 году, все те же две половинки официально получат статус американского «Музея Хиллвуд» с собранием русского и европейского искусства XVIII–XIX веков.

Кто-то из искусствоведов, занимающихся этим периодом, полагает, что Джозефу Дэвису с разрешения Сталина открыли доступ в музейные хранилища. Другие возражают: это – легенда, которую опровергает дневник посла, его архив и сам состав коллекции Джозефа и Марджори Дэвис. Все покупки, описанные в дневнике, – из комиссионных и антикварных магазинов. Исключение составили пара ваз из Шереметевского дворца-музея, подаренных супруге посла перед отъездом на родину. Но и в этом случае Дэвисы доступ в хранилище не получали. А при вывозе за пределы страны они полностью оплатили госпошлину.

Да, все было куплено вполне легально и за бесценок, но обстоятельства приобретения не оставляют сомнений в том, кто в СССР курировал деятельность американского посла. В своей книге Дэвис описывает случай, как в Днепропетровске он приобрел в комиссионке картину итальянского мастера, но только сел в поезд, чтобы ехать в Москву, сотрудники НКВД привели к нему в купе перепуганного директора магазина. Тот сознался, что картина поддельная, и вернул деньги. Дэвис, как утверждает, попросил не наказывать директора «слишком строго».

Московские приобретения Марджори Пост составили 20 процентов ее «русской коллекции». Удовлетворять страсть собирательства она продолжила на западных аукционах, русским искусством в те годы изобиловавших, и через антикварные фирмы, такие как Hammer Galleries, A La Vieille Russie, Wartski. Конечно, она была в курсе решения Кремля вывозить из музеев за границу для последующей распродажи предметы искусства. Их и вывозили – на вес, тоннами. Покупать за границей госпоже Пост было сподручнее и проще: цены доступные, с доставкой в США хлопот меньше.

Удивителен цинизм ситуации: советское государство, отрицавшее рыночную экономику, само тогда выступило одним из создателей рынка русского антиквариата. Продавало и напрямую аукционистам, и через сеть магазинов «Торгсин» (торговый синдикат): реализовывало и музейный антиквариат, и у населения голодного и малоимущего предметы старины скупало совсем уж за бесценок. Иностранцы приобретали охотно – как для собственных нужд, так и для спекуляции.

Нет, этот пассаж не о Марджори Мерриуэзер Пост, вернее, не только и не столько о ней. Госпожа Пост приобретала сокровища для себя, для своего будущего музея, о котором грезила, для своего собственного народа, которому в конце жизни все собранное подарила. За грезы она готова была щедро платить и удивлялась русским продавцам с их бросовыми ценами. Одна из богатейших женщин своего времени, она с иронией и даже с какой-то брезгливостью наблюдала за деятельностью коллекционеров-продавцов, да тех же братьев Хаммер, Арманда и Виктора, перепродающих шедевры Фаберже. Она их никому бы не отдала. Естественно, у Хаммеров всю эту красоту, всю эту роскошь покупала. Для себя. А коллекцию баснословной ценности завещала своей стране. Намечтанная ею «строчка в истории» в результате вылилась в музей, книги, фильмы – о ней, Марджори Мерриуэзер Пост, «американской императрице», покровительнице искусств.

Часть четвертая

Чему нас учит семья и школа? Очень личные истории от автора

Дудук – дело тонкое

Гипотеза шести рукопожатий, которую во второй половине прошлого века придумали, провернули оригинальный эксперимент и остроумно его интерпретировали два американских психолога Джеффри Трэверс и Стэнли Милгрэм, заключает в себе предположение, что каждый на земле опосредованно знаком с любым другим жителем планеты через цепочку общих знакомых, в среднем состоящую из пяти человек. Эксперимент был прост: людям из одного города дали 300 конвертов, которые надо было доставить конкретному адресату в другом городе. Конверты разрешили передавать только через знакомых и родственников.

В конечном итоге до адресата дошло 60 конвертов. Проанализировав полученные результаты, психологи пришли к выводу: каждое письмо в среднем прошло через пять человек. Поэтому гипотезу решено было перевести в разряд «Теории шести рукопожатий». Мне всегда хотелось найти подходящий случай, повспоминать, поразмышлять и проверить «теорию» на себе.

Случай подвернулся.

Начну с того, что мой дедушка, мамин отец, Сурен Суджян, родился в самом конце XIX века в Ахалцихе, небольшом грузинском городе в двадцати восьми километрах от курорта Абастумани. Семья деду досталась совсем небогатая и многодетная – семеро братьев и младшая сестра, роль которой для излагаемой мной ситуации примечательна тем, что впоследствии она стала бабушкой всемирно известного шансонье Шарля Азнавура. Однажды, набравшись терпения и проведя долгие и утомительные часы в подсчетах кто из родственников кому и кем в нашей семье приходится, я удивила саму себя выводом: мы с Азнавуром, которого, кстати, отродясь не видела, хотя и восхищаюсь тем, что он делал и как он это делал, приходимся друг другу, конечно, той еще седьмой водой на киселе, но все же троюродными кузеном и кузиной. А моя мама (с ним как раз знакомая), хоть и младше его годами – теткой.

Дедушка Сурен и шестеро его братьев, в отличие от сестры, в те далекие годы рано выданной замуж, жениться не спешили, а сделались музыкантами. Объединились в самодеятельный оркестр, распределили имеющиеся в доме инструменты (моему деду, предпоследнему по возрастному рангу, достались дудук и кларнет, которые по сей день хранятся в нашей семье) и стали играть на свадьбах, похоронах, народных гуляньях…

Потом годы и судьба разбросали «оркестрантов» по странам, городам, весям, один даже эмигрировал в США, и следы его там затерялись. А двое каким-то не совсем ясным для меня образом оказались вовлечены в «большую политику» и большую войну. Старший из братьев, Андраник, стал – так рассказывают родные – преданным соратником, телохранителем и правой рукой Андраника Озаняна, или, как его тогда все величали «Полководца Андраника» – видного политического деятеля и самого знаменитого лидера партии Дашнакцутюн, героя национально-освободительного движения армянского народа и генерал-майора русской армии. Мой дед, самый младший из братьев, какое-то время занимал при Андранике должность ординарца, то есть был у него на посылках, и в преклонном возрасте, когда дашнаки были уже под жесточайшим запретом, поплатился за это свободой: в 1949 году их с бабушкой отправили в бессрочную ссылку в глухую деревню на Алтае, из которой удалось вернуться домой семь лет спустя и лишь благодаря хрущевской оттепели. Постепенно из Грузии родители мамы переехали в Ереван, куда к тому времени перебрались три их дочери.

Дедушка переквалифицировался в маляра, ремонтировал горожанам квартиры, расписывал узорными трафаретами стены, а после работы играл на дудуке тягучие печальные мелодии, монотонно перебирал янтарные четки, дребезжащим фальцетом что-то напевая, и совсем не любил вспоминать бурлившую в нем некогда молодецкую удаль…

Впрочем, другой мой дед, со стороны папы, бравый кавалерист и удалец, вспоминал боевое красноармейское прошлое тоже вскользь и нечетко…

В конце 90-х годов прошлого века мы с мужем бродили по кладбищу Пер-Лашез, навестили Лафонтена, Модильяни и могилу «Полководца Андраника», после долгих и маятных лет отчаянной борьбы за свободу армянского народа нашедшего упокоение в знаменитом парижском пантеоне… Такая вот ему была положена судьба – умереть в изгнании. Привиделось мне или на самом деле фигура на скачущем коне знакома: субтильный, невысокий человек в папахе и с усами… Неужто это Андраник, тот самый герой, великий и грозный воитель, о котором можно говорить словами поэта Паруйра Севака: «Есть Человек, и есть человек. Кто-то поднялся на вершину мира. Кто-то тот же мир тащит на спине»… Таким субтильным, невысоким, маловыразительным я запомнила своего деда-ординарца в его самый последний год жизни, только без усов. Памятник впечатления не произвел. Дилетантский и раздражающе непропорциональный…

Пару лет назад в лаборатории Эдварда Гинстона в Стэнфорде, где работает мой муж Ашот, появился новый сотрудник, физик из Франции по имени Хьюго Пари. Да-да, именно так – Hugo Paris. Поступил к ним в докторантуру. Улыбчивый и симпатичный, что называется, европейски образованный, молодой физик, оказалось, изрядно увлечен живописью, музыкой и имеет французского папу – программиста по профессии и музыканта по призванию. Господин Жак Пари – страстный поклонник дудука. Он по-настоящему влюблен в этот глубоко и истинно армянский музыкальный инструмент, тонко сработанный армянскими мастерами из абрикосового дерева, обладающий бархатистым тембром, мягким приглушенным звуком. Да к тому же играет на нем не где-нибудь, а с известным французским дудукистом Левоном Минасяном, даже совершил с ним концертное турне по Армении.

Роль Жака – «держать дам». Поясню отдельно для любителей похихикать: это такой специальный термин – музыку на дудуке чаще всего исполняют парами, ведущий дудук играет мелодию (в нашем случае – Левон Минасян), второй дудук, называемый «дам» (у Минасяна таких музыкантов двое), держит непрерывный, имеющий определенную высоту тонический фон, обеспечивая этим специфическое остинатное звучание главных ступеней лада. Итальянское слово ostinato означает упрямый, упорный. В музыке так именуют особый прием, при котором многократно повторяется один и тот же мелодический оборот, передающий, к примеру, состояние тревожного ожидания, комическую ситуацию… «Музыкант, играющий на даме (дамкаш или тянущий дам), достигает подобного звучания при помощи техники непрерывного дыхания: вдыхая через нос, он сохраняет воздух в надутых щеках, а поток воздуха из ротовой полости создает давление на язычок дудука».

Когда господин Пари-старший приехал в Калифорнию повидаться с сыном, то, конечно же, оказался у нас в гостях и дал двухчасовой совершенно замечательный и заранее обговоренный концерт. Он привез с собой девять драгоценных дудуков разных размеров и звучания, пару кларнетов и неведомый мне ранее перкуссионный музыкальный инструмент, видом напоминающий металлическую квадратную барбекюшницу с плавными приподнятыми краями и странными вмятинами, от постукивания по которым рождались нежные и летящие звуки, хрусткие вздохи, «шепот, легкое дыханье, трели соловья, серебро и колыханье сонного ручья…» Он играл старинные армянские песни (начал с «Сегодня мне приснился сон…»), европейские современные пьесы, классику и снова армянские напевы. Играл одновременно и партию ведущего дудука, и партию дама. Записывал первый кусок наигранной мелодии и, используя его многократно как фон, как дамкаш, продолжал варьировать мелодию… Потом приходил черед кларнета, перкуссионной «барбекюшницы» и вновь дудука…

Много рассказывал о своем учителе. О том, как Франция, оценив музыкальные заслуги дудукиста Левона Минасяна, наградила его орденом Почетного легиона, то есть посвятила в рыцари (шевалье), присудив одну из высших государственных наград республики.

Однажды в студию, где Минасян записывал новую джазовую композицию, зашел Шарль Азнавур (музыканты еще не были знакомы). Попросил: «Не говорите Левону, что я пришел. Не хочу мешать, хочу просто послушать. Понравится, приглашу записаться в моем новом альбоме».

Конечно, понравилось. Конечно, пригласил. Сказал задумчиво: «Слушая твою игру, я пережил целую жизнь…»

Закольцевав последней строкой сюжетную линию и поставив точку, я приступила к подсчету рукопожатий. И так крутила-вертела, и этак: кто кому руку «пожимать» должен? Не ложились рукопожатия в ровную строчку-цепочку из пяти человек, опосредованно знакомых через «шесть рукопожатий», не складывалась головоломка… А потом вдруг взяла – и на счет раз сложилась! В начале цепочки встал французский программист и музыкант Жак с его девятью дудуками, кларнетами и перкуссией. Далее – тоже музыкант и тоже дудукист – Левон Минасян. Третьим номером шел Шарль Азнавур, который, слушая звучание армянского дудука, «пережил целую жизнь». Четвертая – моя мама, сохранившая дедушкин инструмент и передавшая его моему брату Борису. Пятый – дед Сурен, тоже на протяжении всей своей жизни сопровождаемый музыкой. А шестым стал – полководец Андраник, можно предположить, хотя бы раз слышавший игру на дудуке своего ординарца.

Вот так и получилось, что ничего не подозревающий Жак Пари (теперь-то уж я ввела его в курс столь необычайного везения) оказался знаком с легендарным героем армянской истории через «шесть рукопожатий». А посредником послужил… армянский народный инструмент. Как утверждает шевалье Левон Минасян: «Дудук – это тоже наш след в истории человечества».

А какая тут роль моя?

А никакая. Я просто разыграла интермедию.

Про любовь

Семейная жизнь моих дедушек-бабушек (обеих пар) началась с обмана, и сопровождался тот обман, скажем так, легким криминальным душком. Впрочем, для времени, о котором речь (10-20-е годы прошлого, XX века, когда случились те две матримониальные перипетии), такое было вполне обыденно и даже тривиально.

Мою бабушку со стороны мамы звали Сирануш, ее имя с армянского можно перевести как Любовь. Наша соседка в Москве, Нина Ивановна Сафонова, впоследствии, когда бабушка жила с нами, ее так и величала – Любовь Тиграновна. Сирануш в юности была хороша собой, стройна, умна и неплохо образованна. Дед Сурен, о нем речь шла выше, высмотрел себе красавицу-невесту за забором сада барского дома, а шестеро братьев помогли ее похитить. Восемнадцатилетнюю выпускницу гимназии, красавицу, выросшую в состоятельной семье, наследницу владельца мыловаренных заводов в Тифлисе (занятия музыкой, коляска, лошади, кучер, кухарка, бланманже по воскресеньям, ну, вы понимаете) похитили босяки-разбойники! Прадеда моего тогда уже не было в живых, заступиться за его младшую дочь оказалось некому.

Дедушка Сурен, бывший ординарец полководца Андраника в свои тридцать лет даже читать толком не умел, он научится потом, уже будучи женатым, по надписям городских вывесок. А дальше была свадьба, куда ж денешься. И – три дочери, которые вырастут и станут доктором, актрисой и биологом (моя мама). Много лет спустя (я была уже студенткой), бабушка, с которой мы были близкими подружками, признается: «Твой дед был очень хороший человек… но я его так и не смогла полюбить».

История родителей папы – зеркальное отражение первой. Молодой, привлекательный дедушка-кавалерист, белокожий и светлоглазый, увидев в Тифлисе на улице очень красивую, такую же как и он, белокожую девушку с синими, как летнее небо, глазами, моментально влюбился. Пришел к родителям, заявил, что желает немедленно жениться и уговорил отправить в дом потенциальной невесты сватов. О свадьбе договорились быстро. Венчались молодые в церкви, все как полагалось. Дали положенные клятвы, обменялись кольцами. Жених повернулся и приподнял густую фату невесты: перед ним стояла младшая сестра его избранницы, смуглая, зеленоглазая Назели. Моя будущая бабушка. Скандал разгорелся нешуточный. Но… дело было сделано, обряд венчания совершен.

Обезумевшему от горя молодому супругу новоявленные тесть и теща доступно втолковали, что их старшая дочь, которую он пытался сосватать, уже однажды выходила замуж. Супруг ее спустя два года после свадьбы умер, и теперь она вдова. А младшая… Младшая еще девица, и она для него лучший вариант…

У супружеской пары родились дети: девочка Офелия и, три года спустя, мальчик Сергей, мой будущий папа. Оба были белокожи, светловолосы, светлоглазы. У Офелии глаза янтарно-медового цвета в легкую зелень. У Сергея – синие, как летнее небо.

Бабушка была дедушке хорошей женой. Когда в старости у него случился инсульт и ноги парализовало, Назели преданно за ним ухаживала, пока смерть не разлучила их.

Звуки музыки

Когда мне было то ли семь, то ли восемь лет, помню как сейчас, я очень любила петь песни советских композиторов – ежедневно, громко, основательно, с чувством, с толком, с подвыванием в нужных и особо патриотичных местах. Меня хвалили тепло относившиеся ко мне родственники по материнской и отцовской линии, иногда даже восхищались. И вот однажды летом, нагостившись и вдоволь наголосившись в домах у бабушек-дедушек-тетушек в Ереване, в конце августа, в канун начала школьных занятий, я была (принудительно) отправлена по месту прописки, нет, не подумайте, не «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». Всего лишь в Москву, к родителям.

Москва! Москва! Как много в этом слове!.. Почему в Ереване со мной не было брата Бори? Не ведаю. Думаю, по младости лет пятилетка все еще был пришпилен к маминому подолу в Москве и ходил за родителями хвостиком. Это потом он «разгуляется» и будет уже моим постоянным хвостиком в любых путешествиях и походах, даже на свидания станет сопровождать. А пока домой, в столицу нашей родины, меня отправили за ручку с моим двоюродным братом, сыном Офелии, который о ту пору прекрасную был уже полноценным взрослым московским студентом. Я же, мелочь непочтительная, еще не подозревала, что обращаться к нему следует не иначе как с придыханием: «Фадей Сергеевич!» Короче, хамски именовала дорогого кузена просто Фадиком, в аэропортовском терминале ныла, приставала, надоедала и всячески изводила капризами и просьбами.

Фадей Сергеевич терпел, снисходил, потакал… А лететь домой в Москву мы должны были на самолете Ил-18! О, до сих пор помню тот восхитительно тошнотворный запах, который окутывал тебя сразу, едва ты переступал порог этого, с позволения сказать, воздушного судна и чуда тогдашней современной техники. И тут, что называется, Остапа, то есть меня, понесло… Вернее, затошнило! Едва братик запихнул меня в кресло и принудительно приковал ремнем, мой рвотный рефлекс, всегда готовый к действию, дал свою четкую команду: «Фас!» Фадик, предупрежденный и, тоже, знаете ли, не лыком шитый, пришел в ярость и дал контркоманду: «Пой!!!» Меня просить дважды надобности не было. Вышколенная частыми выступлениями, я открыла рот и заголосила: «Надо мною пролетала стая журавлей. / Над просторами любимой родины моей. / Пусть летят они, курлыча, / В (какой-то – не помню) вышине. / Пусть расскажут в дальних странах о моей стране…»

Едва песня заканчивалась, Фадик чеканил: «Пой!..», и я снова пела, и снова пела, и снова… Репертуар был немаленький. Здесь следует сделать отступление и сказать, что Фадик сам тоже обожал петь. И голос у него тоже был о-го-го какой – иерихонские трубы отдыхали и в смущении прятались в подпол. Но в отличие от меня, он исполнял на ура две музыкальные фразы и на том останавливался. На бис всегда повторял их же. Как бы то ни было, мы благополучно долетели и приземлились в московском аэропорту Внуково. Вышли на споро подкативший трап. Автобус для пассажиров тоже уже поджидал в нетерпении.

Брат улыбнулся, распрямился на трапе, потянулся, довольный, похвалил меня: «Молодец! Теперь молчи!» Я, послушная, закрыла рот.

В автобусе, как только он тронулся, я рот открыла и… окатила дорогого брата потоком рвотных масс, терпеливо дожидавшихся в моем желудке времени своего триумфа. Нас встречали мои папа и мама. Фадик брезгливо, как котенка, взял меня за шкирку, передал маме и почти ласково прогнусавил: «Она всю дорогу пела, а потом… испортила мои лучшие брюки. Как не убил, не знаю! Больше не просите, не повезу». Наивный! Ну, куда бы он делся.

Прошли годы. Мы все подросли. И вот уже наша любимая сестричка Аревик, младшая дочь Офелии, собралась замуж. Свадьба была в Тбилиси. Туда я, первокурсница, отправилась на поезде, но, конечно же, в компании и под опекой дорогого Фадея Сергеевича, нашей общей с ним тети-кузины Карик и Гоарик – подруги Аревик.

Что мы делали в купе? Вы еще не догадались? Правильно! Всю дорогу мы пели! Я – свои песни. Фадик – свои фразы: «Не улетай ты, мой голубчик!..» И – «Horovel… Horovel…» В тот вечер он был особенно в ударе и даже исполнил их несколько раз на бис для молоденькой, романтично настроенной проводницы, примчавшейся к нам в купе на звуки музыки, мужского чарующего баритона и туманных обещаний: «Не улетай ты, мой голубчик!..»

Тибетский маг тебе товарищ

По Тибету ходят кони,

Пошатываясь от высоты,

Будда на большой иконе

Дхармой утоляет рты.

Из осколков геопоэзии

После окончания Ереванского университета я вернулась от бабушки домой, в Москву. Папа все еще работал в Бонне собкором «Известий», мама была с ним. А мы стали жить в нашей квартире на улице Правды с Борей и моим новоиспеченным мужем Ашотом.

Борис и наш другой кузен – закадычный друг Бориса, Гарегин Тосунян, – учились в МГУ, на разных факультетах и в разных зданиях, Боря – в центре Москвы, на Моховой, Гарик – на Воробьевых горах. По-прежнему дружили, часто виделись и, конечно же, едва выдавалась подходящая минутка, спокойный молчун Боря и кипучий златоуст Гарик принимались с прежним азартом куролесить.

Однажды Гарик, случайно отвлекшись от общения с любимым братом, обратил внимание на сестру и, заметив мой осовевший взор, обеспокоенно спросил:

– Что-то происходит?

– Голова болит…

– А-а-а! – успокоился братец. – Прими анальгин…

Поскольку голова продолжала болеть и назавтра, и послезавтра, и спустя месяц – с утра до вечера, – Гарик, утратив терпение, взял управление ситуацией в свои руки.

– Завтра за тобой заеду, будем лечиться.

Привез меня, помнится, чуть ли не на самую окраину Москвы, куда-то за Черемушки, в обычную блочную многоэтажку и объяснил, что исцелить меня он поручил некоему тибетскому ламе, настоящему знахарю, волшебному магу, к которому вот так вот, за здорово живешь не попасть, потому что он предельно занят, пациенты у него сплошь из кремлевского иконостаса, элитная прослойка общества выстраивается в очередь шеренгами, et cetera, et cetera…

Дверь отворила молодая еще женщина азиатской наружности (как потом выяснилось, жена и ученица знахаря), провела в скромную гостиную (квартира была явно съемной) и объявила: «Галдан Ленхобоевич сейчас вас примет!»

– Ничего не бойся, я жду в машине, – шепнул мне братик и был таков.

Галдан Ленхобоевич Ленхобоев оказался невысокого роста тщедушным стариком семидесяти с хвостиком лет. Зашел в комнату, тяжело опираясь на трость («Гарик по дороге рассказывал: «Недавно перенес инсульт и клиническую смерть, и сам себя восстановил», – припомнила я). Единственная встреча с целителем оказалась очень яркой, запомнилась в деталях. Усадив меня на табурет, Галдан Ленхобоевич повертел мою руку, пощупал на запястье пульс то так, то эдак, заглянул в глаза и через считаные секунды безапелляционно вынес вердикт, полностью подтвержденный позднее официальной медициной. А затем чуть ли не полчаса втолковывал мне свою теорию «холодной и горячей крови», разъяснял, как дальше жить, чем питаться и чего избегать. Помощница вручила пакет с пряно пахнущими порошками и рекомендации по их приему. Порошки оказались вкусно-жгуче-пахучими, одно удовольствие было их заваривать и пить (да и попробовала бы я отлынивать: Гарегин ведь все и всегда держал под неусыпным контролем). Остальное наше общение с «тибетским ламой» происходило по почте. Едва порошки заканчивались, я писала письмо в Улан-Удэ и за предельно скромную сумму получала новую порцию, которую обычно доставлял на квартиру некий бойкий молодой человек. Головные боли вскоре прошли, а потом я о них и вовсе забыла. Постепенно связь с удивительным тибетским целителем Галданом Ленхобоевым прервалась.

Он был совсем непрост, этот маленький бурятский «лама» из Улан-Удэ. Четырехлетним мальчиком попал в Янгажинский дацан (буддийский монастырь), где воспитывался у лекаря (родного дяди эмчи-ламы), отсюда и знание тибетской медицины. В годы репрессий, когда дацаны были разрушены, а ламы и лекари советской властью репрессированы или уничтожены, молодой Ленхобоев пошел работать формовщиком в литейный цех завода в Улан-Удэ. И лишь после выхода на пенсию вернулся к своим истокам – тибетской медицине (помнил все уроки, полученные в детстве и юности) – и преуспел в ней так, что кремлевские старцы, их друзья и родственники, вся тогдашняя элита, включая знаменитых актеров, музыкантов, писателей, наперебой строчила благодарственные письма своему спасителю и бурными потоками стекалась к подъезду невзрачного московского блочного дома.

К тому моменту, когда Гарегин привез меня на окраину Москвы и сгрузил с рук на руки полузапрещенному знахарю Ленхобоеву, последний уже был действительным членом Географического общества СССР, членом Союза художников СССР (автор уникальных скульптур из камня, выставлявшихся и на родине, и за ее рубежами), заслуженным изобретателем (четыреста с лишним изобретений) и спасителем тысяч соотечественников, в годы брежневского безмолвия узнававших о нем лишь с помощью сарафанного радио и исхитрявшихся попасть в чудодейственные руки тибетского старца.

Живописцы! Окуните ваши кисти!

Не помню, был ли Гарегин еще аспирантом МГУ или уже успел защитить кандидатскую по физике, но заняться вплотную живописью он точно решился на Воробьевых, а по тем временам еще Ленинских горах. И научиться этому делу захотел не абы как, а под гипнозом, то есть следуя самым передовым методам и технологиям современной науки.

Передовую технологию гипноза в МГУ распространял некий господин, имени которого история, во всяком случае моя, не сохранила, но который играючи набирал потенциальных Веласкесов и Рембрандтов за энный гонорар. Или Гарик не называл имя педагога-мага? Да нет, называл, конечно, называл, просто я запамятовала.

Народу пришло много, слыть художником было модно. Гипнотизер, не теряя времени даром, скоренько закодировал свою паству и начал раздавать титулы и задания. «Ты – Суриков! Суриков, Суриков, – внушил он первому кандидату в гении. – Бери краски, начинай работать», «Ты – Саврасов! Саврасов… – обнадежил второго. – Дерзай!..» Когда очередь добралась до нашего героя, оказалось, что ему уготована доля живописца Репина, Ильи Ефимовича. Брутально принуждаемый Учителем к созданию шедевров, Гарик с ужасом понял, что какими-то там «Бурлаками на Волге» или «Запорожцами, пишущими письмо султану» не обойтись. Придется браться за нечто более эпохальное. Только он ухватил было кисть, как не веря своим ушам, понял, что Мастер охмуряет еще одного из учеников: «Ты – Репин! Ты – Репин! Ты! Репин!» Ну, согласитесь, кто бы такое стерпел? Только тот, кто вульгарнейшим образом и вправду впал в гипнотический транс, и ему что Репин, что Петров-Водкин – все по барабану, все – трын-трава! Вот и малюют незнамо что. Но он-то, Гарегин Тосунян, не таков! Его никакой гипноз не берет, он все под контролем держит и глупостям не поддается.

– Прошу прощения, – твердо сказал мэтру Гарик, – но Репин – это я!

– Да, – замогильным голосом ответствовал еще не раскусивший моего братца и не сразу сообразивший что к чему Учитель, – Ты Репин, Репин, Репин! Работай!

И вернулся к сопернику моего брата:

– И ты – Репин, Репин, Репин!

Думаю, особо интриговать дальше не стоит. Многие уже и так поняли, чем закончилось сие приключение. Моего кузена – Фому неверующего – быстро вывели из аудитории и очистили ряды гипнотизируемых от сомнительного субъекта, которого никакая зараза, даже гипнотическая, не взяла.

…Мы сидели рядком в гостиной на улице Правды и хохотали от души. Гарик, очнувшийся после «показательного гипноза», был в ударе, премьерствовал с размахом, разыгрывал в лицах сцену своего изгнания и сам же давился от смеха. Отсмеялся, помолчал и с досадой заявил: «Ну и черт с ними, больше я туда ни ногой! Лучше куплю себе фортепиано и стану играть вальсы Шопена… Давно собирался!»

И – купил. И – выучился. А что тут такого?

О встречах «по знакомству»

Я с детства была очень спортивной девочкой и бегала наперегонки с дворовыми ребятишками, да так резво, что мало кто мог меня догнать, а уж тем более обогнать. Неслась как ветер. Еще будучи крохой-шестилеткой ухитрилась победить в каких-то детских районных соревнованиях по бегу на дистанцию 60 метров. С тех самых пор – и с легкой руки взрослого соседского мальчика Лени – во дворе меня все шутливо величали исключительно по имени-отчеству: «Ирина Сергеевна».

Школьные годы – от третьего класса до получения так называемого аттестата зрелости – прошли в городе Берлине, в той его части, которая именовалась о ту пору Берлином Восточным. В небольшом окраинном особняке на улице Waldowallee, 128, принадлежавшем редакции «Комсомольской правды», чьим собственным корреспондентом работал в те годы мой папа. Потом папу переманили «Известия», но адрес жительства у нас остался прежним.

Я очень любила берлинские зимы: они совсем не столь холодны, как московские, но вполне позволяли нам, ребятишкам, и на санках кататься, и на лыжах, и снежную бабу лепить, и в снежки сражаться. Но больше всего мы любили Рождество, которое было самым главным праздником года! Город расцветал гирляндами огней, рождественскими ярмарками (кто тогда мог представить, что именно такая ярмарка, спустя годы, в канун Рождества станет территорией кошмарной террористической атаки варваров на европейство), бесчисленными каруселями и аттракционами, шоколадными Николаусами (Weihnachtsmann) – немецкими Дедами Морозами и бесконечно вкусным лакомством, – хрустящими яблоками на палочке в ярко-красной блестящей глазури (пару лет назад я решилась вновь попробовать такие же яблоки, но восторга прежнего, увы, не ощутила). А наутро дома под елкой – подарки! Я это к тому, что так на всю жизнь и привыкла: настоящая, волшебная Рождественская ночь и Рождественская сказка – это в декабре. Хотя, если правильно посчитать, их, «Рождеств» у меня целых три: второе, армянское, отмечаю 6 января, третье, православное – 7 января. Вот так разница в календарях (юлианском и григорианском) умножает мое ощущение праздника и длит его целых две недели. Я – не против. Хотя, признаюсь, ощущение deja vu порой сильно смущает.

А в начале января мы с классом на все каникулы уезжали на лыжную базу в горы Тюрингии, на сборы. В школе у нас был изумительный учитель физкультуры и по совместительству папа одного из моих соучеников – Миши Дрючина. Именно благодаря нашему тренеру мы все с энтузиазмом прыгали в длину и высоту, играли в волейбол и баскетбол, а зимой бегали разные дистанции на коньках и занимались слаломом и прыжками с трамплина. Кстати, мой личный рекорд – прыжок с трехметрового трамплина привел в смятение обоих моих родителей (несмотря на папино нехилое спортивное прошлое: чемпион Грузии и Армении по вольной борьбе), приехавших нас навестить.

А вот с футболом и хоккеем не повезло: я так и не смогла постичь (даже как зритель) их прелести, драйва и того высокого азарта, восхищения и упоения, с которым смотрели матчи мои отец, брат и даже тетя Ася, утонченная актриса и сестра моей мамы – одна из немногих болельщиц, которых я наблюдала воочию.

Но… Погодите! Вспомнила! Вспомнила! К хоккею мне все-таки прислониться удалось. Боком. Нет, не в том смысле, что это «прикосновение» мне вышло боком. Прислонилась я к славе Владислава Третьяка, когда «Литературной газете», где я работала, потребовалось срочное интервью с прославленным хоккейным вратарем. Устроил встречу, как у нас в семье водится, «по знакомству», мой брат, спортивный журналист: выдал по доброте душевной телефончик. А я, договорившись с Третьяком о встрече, явилась и первым делом напомнила ему, что мы уже знакомы. Много лет. Жили в одном дворе на той самой улице Правды, к которой речь то и дело в этой книге возвращается.

Когда на летние каникулы я приезжала из своего Берлина в московский дом и каждый день каникул отдыхала (прыгала с подружками во дворе через веревочку), юный и трудолюбивый Владислав выходил из соседнего подъезда с перекинутой через плечо спортивной сумкой: спешил на очередную тренировку. Останавливался, перекидывался с нами парой-другой фраз и спешил навстречу будущим рекордам. Мы посмеялись, повспоминали, и Владислав дал мне интервью для «ЛГ».

Курортные романы

Папа, в отличие от брата Бориса, встреч с прославленными спортсменами мне не устраивал. Он давно уже понял, что его дочери, пишущей дурацкие дилетантские стихи и зачитывающейся «Ярмаркой тщеславия», «Мастером и Маргаритой» и «Доктором Живаго», интересны совсем другие игрушки. Кстати, гонимую книгу Пастернака, осужденную и проклятую всеми официальными советскими структурами, включая Союз писателей СССР, напечатанную там и запрещенную к ввозу в Страну Советов, небольшой кирпичик с тонкими папиросными страницами мне купил именно папа, а я запросто перевезла ее через границу – положила на столик в купе, раскрыла и заложила страницы яркой фирменной закладкой. И Библию купил. В русской церкви в Баден-Бадене, куда мы приехали по моей просьбе из Бонна (там, в Бонне, был очередной в папиной жизни корпункт газеты «Известия»).

Ну что такого я, студентка-первокурсница филфака, мечтала увидеть в курортном местечке? Конечно же, мостик, по которому Достоевский шел в казино, где играл и проигрывал; ломбард, где он заложил обручальное кольцо, и вновь проиграл… А Анна Григорьевна в это время «лежала на кровати, еле живая от беспокойства», и «в комнату медленно вползали сумерки…». Потом Достоевский все-таки возвращался и делал свои первые наброски «Игрока»…

Папа ухитрился даже договориться с владельцем виллы, где некогда жил Тургенев, здесь он сочинял свой роман «Дым». Собственник поместья позволил нам войти и осмотреть памятное место… Это я тогда была уверена, что памятное место принадлежало писателю. Потом, работая уже в «ЛГ», раскопала, что прекрасный «маленький дворец», на воротах которого с одной стороны была надпись по-немецки «Villa Turgenev», а с другой – по-русски «Вход воспрещен. Территория не является музеем. Закрыта для посещения», вовсе не был собственностью Тургенева. Из-за финансовых проблем он продал ее семейству Виардо и жил на той вилле в качестве гостя.

Меня интересовало все и вся: Василий Жуковский, Лев Толстой, Николай Гоголь… Кто только не оставил свой след в модном Баден-Бадене!..

А потом мы набрели на русскую церковь, которую эти знаменитости (исключая Толстого) посещали. «Папа, – сказала я, вцепившись в Библию, которую ухватила с полочки перед скамейкой для молитвы, – можно я ее украду?» Он засмеялся: «Доченька, к чему такие страсти, мы ее сейчас просто купим…» И купил. Библия 1946 года издания, с тонкими, но прочными страницами, до сих пор со мной – зачитанная, затертая, заученная, любимая… На внутренней стороне обложки печать: «Русская ортодоксальная церковь. Баден-Баден».

Вертеп на бесплодной скале

В Баден-Бадене меня не пустили в казино: возрастом не вышла, хотя через пару недель мне должно было стукнуть восемнадцать лет.

Не пускали и в Монте-Карло. Заметьте, не ночью, а средь яркого летнего дня, когда казино и не работало вовсе. Но папина журналистская карточка плюс щедрые чаевые открыли перед нами роскошные двери, а галантный администратор провел экскурсию для странных гостей из советской России – в шлепанцах и шортах – по всему игорному дому.

Я помнила, как Александр Иванович Куприн охарактеризовал данное заведение: «Вертеп, воздвигнутый… на голой и бесплодной скале». И сокрушался, мол, «женщины, так… поэтично нарисованные Тургеневым… попадают в эту проклятую дыру!» И «вертеп» оказался не вертепом вовсе, и «дыра», на мой вкус, была не дыра. Поэт Маяковский к сути увиденного ближе:

Мир

в тишине

с головы до пят.

Море – не запятнится.

Спят люди.

Лошади спят.

Спит —

Ницца.

Лишь

у ночи

в черной марле

фары

вспыхивают ярки —

это мчится

к Монте-Карле

автотранспорт

высшей марки.

Пока там гуляли – по казино, по набережной, море «не запятнилось» ни на секунду, кристально-голубое и прозрачное – до самого донца. До сих пор та голубизна перед глазами. Да и автомобили высших марок так и норовили припарковаться у «вертепа».

А потом мы поспешили прямиком в Париж!

Это было путешествие-сказка, путешествие-подарок – нам с Борисом.

В то лето мы приехали к родителям в Бонн на каникулы, на побывку, после целого года разлуки. Железное правило тех лет: подросшим детишкам советских командированных продолжать обучение в капстранах не полагалось. Вот нас обоих и «сослали в Союз», к бабушке и тете Асе, после того как я окончила школу. И потому к нашему приезду в Бонн у родителей созрела идея подарить нам это путешествие – через Западную Германию, Францию, Италию…

Когда уже проезжали парижские предместья, папа сказал: «Ребята, а вы в курсе, что в Париже каждый второй говорит по-армянски?» «Не может такого быть», – отрезала я. «Вот приедем, увидишь сама», – засмеялся папа. «Спорим, – заартачилась я, – что это не так?»

Мы поспорили на… «половинку омара под сложным соусом», название парижского деликатеса я вычитала в какой-то книжке. «Спорим», – весело согласился господин собственный корреспондент респектабельной советской газеты «Известия». А я вспомнила папиного друга, немецкого профессора-филолога, с которым познакомилась в Бонне, перед самым нашим отъездом, и, честно признаюсь, заколебалась. Сомнения съедали меня весь оставшийся до французской столицы путь: все может быть, паниковала я, ведь сумел же господин Мартин Дитрих, филолог и профессор, выучить армянский язык, да так хорошо овладел им, что даже сочинил учебник для немецких студентов. А в настоящее время, с помощью своего аспиранта, в конце каждой недели приезжающего к нему из Голландии, составляет немецко-армянский словарь. (Не правда ли, невероятная по тем временам история?) Отчего бы и французам не учить армянский?

Окончательно добило меня воспоминание о респектабельной двери профессорского особняка, где была прикреплена парадоксальная и грозная табличка. По-немецки надпись гласила: «Прошу не беспокоить! Я работаю!». А чуть ниже – на армянском: «Дорогие друзья! Добро пожаловать!»

Я с папиной, конечно, подачи уже взяла у профессора-чудака первое в жизни интервью, которое по возвращении в Союз будет опубликовано в газете…

Припарковав автомобиль на одной из парижских улочек, мы вышли и наткнулись на женщину с ребенком, идущих нам навстречу. Папа глянул на нашу троицу своими честными голубыми глазами и спросил у «первых встречных»: «Как лучше всего пройти… к Эйфелевой башне?» По-армянски спросил. Женщина в ответ улыбнулась… и ответила.

– Это случайность! – завопила я.

– Ну, ладно, узнаем дорогу у кого-нибудь еще, – ответил мой добрый родитель…

Попадавшиеся нам горожане по-армянски изъяснялись бегло и обстоятельно отвечали на все поставленные вопросы. Я была деморализована и уже строила планы, как увильнуть от расплаты. Посмотрев на мое удрученное лицо, отец сжалился: «Доченька, я забыл предупредить, что это – армянский квартал…»

– Я знаю, здесь живет Шарль Азнавур, – вдруг удивил нас брат Боря. – Он какой-то наш родственник, и вы с мамой встречались с ним в Западном Берлине…

В ближайшем магазинчике деликатесов для меня была куплена половинка омара в сложном французском соусе.

Они, действительно, встречались. Наши родители и Шарль Азнавур.

После одного из его роскошных гала-выступлений в Западном Берлине мама с папой прошли за кулисы и объяснили директору-администратору великого певца, что договорились с Азнавуром о встрече. «Господин Тосунян, – заволновался администратор, а на каком языке вы будете с маэстро разговаривать? Насколько я знаю, по-французски вы не говорите. А Шарль не знает немецкого». «Не беспокойтесь, – ответил папа, – у нас с господином Азнавуром есть свой секретный язык…»

Мы с Борей полностью сошлись во мнении, что Шарль Азнавур как две капли воды похож на нашего деда Сурена, отца мамы, а его руки, которые брат разглядел в процессе блестящего интервью известного телеведущего Познера с певцом, – копия рук нашей мамы…

Армяне, кругом одни армяне…

Ясноглазая

Так называл мою маму главный редактор «Известий» Лев Николаевич Толкунов. Глаза у нее и вправду были большие, ясные и красивые. Мама вообще была очень солнечным человеком и всеобщей любимицей. А готовила так вкусно, что Толкунов, приезжая по каким-то редакционным надобностям в Германию (кстати, он единственный правильно, полнозвучно и с удовольствием произносил сложное мамино имя – «Арцвик» – с ударением на последнем слоге), всегда останавливался у родителей, в особняке, где находились сразу два корпункта.

На первом этаже располагалась газета «Правда», на втором – «Известия». На третьем были комнаты для гостей, по две на каждое печатное издание. Лев Николаевич с удовольствием селился в мансарде под крышей и только маме доверял возить себя в свободное от встреч и важных заседаний время… за подарками для своей семьи.

Мама справлялась с поставленной задачей виртуозно, у нее был замечательный вкус и великолепное чутье на «правильные покупки». Да и автомобиль водила лихо, особенно ее успокаивала езда по автобану на скорости, приближающейся к 160. Но главреда опасности не подвергала, ездила «без фанатизма», все-таки непосредственный начальник мужа…

Обычно, прежде чем решиться на очередную «правильную покупку», мама добросовестно приходила посоветоваться с папой. «Как ты думаешь, Сережа, этот ковер подойдет для нашей московской квартиры?», «А эта ваза тебе нравится?», «Сережа, я сегодня заприметила изумительный торшер…»

Сережа поднимал голову, смотрел на нее затуманенными от писания очередного текста глазами и… на смотрины вазы ехать решительно отказывался. Бросал очередное: «Тебе виднее», тут же забывая о сказанном… Мама пожимала плечами.

Толкунов с мамой спелись идеально, дружно делали покупки и дружно доставляли в корпункт на улицу Кифернвег в районе Венусберга. Затаскивали купленное на третий этаж и складировали: Толкунов свою добычу – в свою комнату, мама – во вторую, свободную от постояльцев.

Однажды, проводив главного редактора в аэропорт, отец решил подняться в мансарду и убедиться, что в предотъездной суете главред ничего не забыл. Отворил дверь комнаты, а там… «Вот так и знал, что оставил», – подумал наивный папа, задумчиво разглядывая тесные, но сплоченные ряды элегантных ламп, ковров, ваз… Некоторые из них украшают нынче мой дом в Сан-Франциско.

А наивный, просто потому что… двери перепутал.

Портрет актрисы

«Ты обязательно должна посмотреть в национальной галерее собрание картин Минаса (художник Минас Аветисян. – И.Т.), – сказала Жанна, моя родственница-искусствовед, когда я в 2018 году приехала в Армению. – Это нужно обязательно увидеть… там есть интересные работы, портреты». В моей голове, словно яркая лампочка включилась, всплыла давняя-предавняя и, казалось бы, канувшая в Лету история, которой я с Жанной тут же поделилась.

После окончания школы я приехала из Берлина в Ереван и «вся такая нездешняяя» поступила в университет на русское отделение филфака. Реалии местной жизни и местные знаменитости мне, самоуверенному неофиту и малознайке, в те годы еще мало что говорили.

Жили мы с братом Борей у бабушки, маминой мамы, и тети Аси, маминой сестры, которым наши родители доверили воспитание подросших отпрысков. Да другого выхода у них просто не было: редакция газеты «Известия» перевела нашего отца из социалистического Берлина собкором в капиталистическую ФРГ, где великовозрастным детям уже учиться не полагалось.

Ася была актрисой, интеллектуалкой и редкостной красавицей с тонкими чертами лица, изумительной фигурой и абсолютно неудавшейся личной жизнью. Ко времени описываемых событий из-за резких разногласий с главным режиссером они с Арменом Джигарханяном, словно сговорившись, ушли из Русского драматического театра одновременно: Ася перешла в недавно появившийся театр Капланяна и с большим напряжением стала переучивать роли с русского на армянский язык, а Джигарханян, прихватив с собой супругу главрежа, отправился покорять Москву…

Где и как она познакомилась с Минасом, не знаю. Я была в его мастерской лишь однажды. Тетя Ася почему-то взяла меня «на сеанс». Сказала, что художник уговорил ее позировать и мне, будущему филологу и театроведу (я тогда была театром больна, а Минас для театра работал), будет интересно посмотреть. Оказалось, Минас жил наискосок от нашего дома (если выйти с черного хода подъезда на улице Ханджяна и пройти через двор на Саят-Нова, то потратишь от силы несколько минут).

Торжественности события я тогда точно не запомнила и не оценила. Ну, познакомились, ну, несколько слов, ну, пара переглядов… Не оценила и работу: странный портрет маслом, еще не завершенный, и карандашный набросок. Даже удивилась про себя: зачем для этого позировать?.. И унеслась по своим, казавшимся более важными, девичьим делам.

Тетя Ася ходила в мастерскую еще не раз. После спектаклей, вечерами. А потом случилось несчастье: сгорела мастерская Минаса. Город гудел: поджог… дотла… ничего не спасли. Тетя Ася рассказывала об этом нам с Борей и едва владела своим прежде ясным, хорошо поставленным голосом. Она была так потрясена, так убивалась, что мы оба до сего дня помним те ее отчаяние и боль… «Все сгорело…»

А потом она умерла. Внезапно. Я проснулась среди ночи. Вызвала по телефону старшую сестру моей мамы и Аси и ее мужа – врачей, которые немедленно примчались. Приехала скорая. Потом – операция. Потом – перитонит. Не спасли… Ее хоронил весь театр: актеры шли перед гробом по улице и сыпали на землю пригоршни розовых лепестков…

Я забыла историю с картиной. Просто взяла и выкинула из памяти. Все сгорело!

На выставку Минаса, которую советовала посетить Жанна, я, конечно, пошла. На площади, где располагается художественная галерея, жизнь кипела: строили какие-то огромные платформы для предстоящих в Ереване торжеств Международного саммита франкофонии, кругом рычали и урчали работающие агрегаты, суетились и перекрикивались рабочие – настоящая какофония перед франкофонией… В музее было тихо и благолепно.

Выставка Минаса – на втором этаже. Первое, о чем подумала: откуда взялось такое количество работ, они же сгорели?

И, конечно же, глазам не поверила (аберрация зрения?), когда наткнулась на «ту картину». Из юности. Из небытия.

Подпись гласила: «Портрет актрисы. Из частной коллекции».

Наследник гениального художника и сталелитейного магната

Знакомьтесь: господин Тео Швиннер (Theodor Carl Hermann Schwinner) мой гость из Вены и друг моего отца. Ему 92 года. Он здоров, весел, любознателен и удивительно энергичен. До выхода на заслуженную и весьма нескудную пенсию преподавал основы информатики школьникам. За месяц, что он прожил у нас в Калифорнии, я ни разу не видела в его руках ни одной таблетки и не слышала ни единой жалобы на усталость или плохое самочувствие.

Мы много путешествовали – по окрестным городкам Силиконовой долины и по Сан-Франциско. Кто знает этот город, тот сможет оценить: с Тео мы играючи прошли пешком от Civic Center до Ferry Building Marketplace (The Embarcadero) с заходами в прилежащие парк и Museum of Modern Art. Пообедали на набережной и отправились любоваться видами Тихого океана и мостами Сан-Франциско, а затем побродили по выставкам De Young museum – «Monet: The Late Years» and «Gauguin: A Spiritual Journey». И все в один день. Много-много миль. Без устали. И, конечно, много в эти дни говорили. Должна признаться, за последние годы мне не так уж часто приходилось с утра до вечера разговаривать только по-немецки.

Тео я знаю с юности. Он друг моего отца и моей мамы. Друг Бори. И близкий друг моего сына Сурена. С Суреном они познакомились, когда тот поступил учиться в Венский Технический университет. Через год вдвоем отправились скитаться по Израилю. Потом – на Гавайские острова. Потом Тео познакомил Сурена со своим товарищем, пилотирующим легкокрылую «Сесну». Полет сына ошеломил настолько, что, перебравшись за океан, он на первые же заработанные деньги оплатил обучение в школе пилотов. Потом…

Они так до сих пор и дружат, и им это интересно обоим. Именно по приглашению Сурена Тео приехал в США. И, оказалось, тяга к приключениям не угасла у обоих.

Это не первая поездка Тео в Калифорнию, и даже не вторая. В первый раз он попал в Америку в десятилетнем возрасте, в составе знаменитого Венского хора мальчиков. Гастролировали по Канаде и США. Тео Швиннер помнит даже детали, даже штрихи той поездки – память, как и здоровье, я убедилась, у него тоже будь здоров! Хочу уверить всех: истории, которыми он нас занимал и потчевал, достойны романного повествования. А ко всему вышесказанному добавлю такой факт: господин Тео Швиннер происходит из семьи сталелитейного и оружейного магната Альфреда Круппа, потомок его родного брата Германа, наладившего семейный бизнес в Австрии. А еще после особо задушевного разговора я выяснила, что он имеет непосредственное отношение к обожаемому мной художнику Иерониму Босху (Hieronymus Bosch): в линейке семейной родословной есть любопытная история о том, как один из близких родственников Босха породнился с Круппами из Эссена, женившись на одной из женщин семьи.

А потом я познакомила Тео с моим замечательным другом, художником из Сан-Франциско Владимиром Витковским.

«Я хочу с ним сфотографироваться, – едва глянув на Тео, выдохнул Володя. – Будь другом, сделай фото на память. Я должен его писать…»

Несколькими годами ранее мы с Витковским, ценителем Сальвадора Дали, распланировали свое летнее путешествие в Европу таким образом, чтобы вместе пошататься по Вене, по венским картинным галереям. Первым делом отправились к Эрнсту Фуксу, основателю школы венского фантастического реализма, своеобразной разновидности сюрреализма, которая плодотворно развивается и по сей день. Об этом визите Володя мечтал уже двадцать лет, а я, весьма прохладно относящаяся к кумиру Фукса – Дали, но очень любящая Магритта, к стыду своему, узнала о Фуксе только накануне посещения. Знакомиться с венским фантастическим реализмом и его гуру мы отправились компанией из пяти человек: кроме нас с Володей были мой брат Борис Тосунян, его жена Нунэ Умр-Шат и моя замечательная подруга, журналист Слава Тарощина.

Музей имени себя самого экстравагантный художник Фукс создал после того, как в 1972 году купил виллу, построенную знаменитым австрийским архитектором Отто Вагнером в одном из окраинных районов Вены, отреставрировал это потрясающее здание в стиле позднего барокко в соответствии со своими вкусами и представлениями (здание находилось в плачевном состоянии) и насытил его картинами, гравюрами, скульптурами, росписями, канделябрами, люстрами, драпировками, образчиками удивительной, неповторимой, но весьма функциональной и удобной мебели по собственным сумасшедшим эскизам…

Поверьте, невероятно увлекательное зрелище! Сплав безумного сюрреализма, алхимической символики, средневековой стилистики, изощренной гравюры и традиционной иконографии – это нечто адское и плотское, возвышенное и приземленное.

«Спроси, что это такое?» – просит Володя, тыча пальцем в одну из выпуклостей экспоната, спрятавшегося под панцирем стекла. Я спрашиваю. «Это салфетки, тонкие мятые салфетки», – отвечает наш молодой гид. «Я мечтал это услышать, – улыбается Володя, – я так и знал…»

«Господин Фукс сейчас в Австрии?» – светским тоном пытаю нашего гида. Тот указывает на одну из дверей холла и заговорщически понижает голос: «Он живет здесь, внизу, на нижнем этаже, вернулся недавно и живет теперь здесь. Почти инкогнито. Не любит, когда его беспокоят».

Мы отправляемся дальше – блуждать по этому невероятному дому, притихшие, но еще более сюрреалистически настроенные, ибо явственно ощущаем живое присутствие живого классика, который обитает на самом нижнем этаже виллы Отто Вагнера, работает, отдыхает, размышляет… О чем? Мало ли о чем может размышлять состоявшийся великий художник, друг Сальвадора Дали, Фриденсрайха Хундертвассера, отец 28 детей, рожденных, как минимум от восьми жен.

Нечаянная память

В канун Олимпиады 1972 года папа повез меня из Бонна в Мюнхен. Показал стадион и все-все наиболее интересное, связанное с предстоящими грандиозными событиями. Сначала меня, потом, неделю спустя, Борю. Прямо накануне террористической атаки, запечатленной всеми телестудиями мира. Боря успеет вернуться к нам с мамой в Бонн, и трагические кадры мы будем смотреть в прямом эфире по немецкому телевидению. Папа в составе журналистского корпуса останется в самой гуще событий.

В 1986 году мы снова отправились в Мюнхен. Но уже втроем (Бори с нами не было), и уже из Вены, города, где отец теперь работал собкором «Известий». Инициатором поездки выступила я. Предстояло встретиться с Кронидом Любарским и Борисом Хазановым, соредакторами серьезного (и по объему, и по содержанию) популярного в те годы диссидентского журнала «Страна и мир», и сделать серию материалов для моей «Литературной газеты». В этом журнале печаталось все то лучшее, что еще немыслимо было представить в советских изданиях.

С тех пор каждый мой приезд в Вену к родителям сопровождался необычной, но всегда интересной встречей. С легкой руки папы я взяла интервью у Веры Кальман, жены и музы знаменитого композитора Имре Кальмана. Познакомилась с господином Томасом Айгнером из Венской консерватории – исследователем и знатоком «российского периода» в жизни другого великого австрийского композитора и музыканта, Иоганна Штрауса-младшего.

А на презентации нового городского архитектурного проекта KunstHausWien – такого же «сумасбродного», как и полная перестройка бывшей мебельной фабрики в центре Вены в «Дом танцующих окон», – я увидела Фриденсрайха Хундертвассера, автора этих творений. Пресс-конференция проходила в Хофбурге, резиденции австрийских императоров, и торжественная старинная пышность дворца совсем не сочеталась ни с представленным проектом, ни с обликом самого скандального, но обществом и властями уже признаваемого архитектора.

Мой папа Хундертвассера знал шапочно, но, когда я увязалась за ним на пресс-конференцию, улучив момент, меня с ним все же познакомил. Хундертвассер гляделся типичным художником. Бородатый, худощавый, странновато одетый и обутый, он был сияюще и откровенно устремлен в будущее. Вена тогда уже довольно спокойно реагировала на то, что он принципиально носит разные носки (в Хофбурге, кстати, был одет вполне пристойно, но чем-то неуловимым напомнил мне… тифлисского кинто в черных одеждах), сам кроит и шьет себе экологически безупречную одежду и обувь, обожает экзотического вида кепки и разнокалиберные окна – зеркала человечьей души. Кто-то все еще посмеивался, кто-то все еще осуждал, негодовал и пожимал плечами… Но Хундертвассер и сам неплохо умел пожимать плечами и, ровным счетом никакого внимания не обращая на ворчунов, безмятежно нарушал все существующие архитектурные каноны, а потом, декларируя экологическую бескомпромиссность, ухватывал покрепче цветущее дерево вместе с корнями и с обманчиво наивным видом Дон Кихота отправлялся высаживать его на трамвайных рельсах.

Интервью с Хундертвассером, о котором я мечтала, не получилось, мне всего-то и удалось что перемолвиться с ним несколькими фразами – и… его уволокли. Но впечатление произвел масштабное. И материал о нем я, конечно же, написала.

А теперь, спустя много лет, вдруг осознала откуда взялась та странная тбилисская нотка в моем восприятии австрийского архитектора и художника. Хундертвассер и двигался почти как тифлисский кинто: гордо, плавно, выразительно и чуточку угловато. Я видела их в детстве, когда гостила у папиной сестры Офелии в Тбилиси. А еще напомнил… банщиков. Папа рассказывал, как в юности они с друзьями ходили в знаменитые тифлисские серные бани, как их встречали такие же молодые ребята – стройно-обливные, гибкие; как раскладывали клиентов на банных скамьях и выливали на каждого по бочонку мыльной воды; как оленятами запрыгивали на спины и красиво, легко и приятно перебирая косточки, скользили вниз, танцуя и выделывая немыслимые грациозные па…

Мои дорогие родители, как мне вас не хватает!

Примечания

1

Инч пити асем? Инч пити анем? (арм.) – Что мне сказать? Как мне быть?

2

Инч пити асес? Инч пити анес? (арм.) – Что можешь сказать? Что можешь сделать?

Content

Ирина Сергеевна Тосунян
Тени незабытых предков

Пролог

Часть первая Ровесники эпохи модерна и Серебряного века

Надежда Вольпин. Воспоминания и страсть, почти похожие на счастье

Даниил Данин. Профессия – кентаврист

Олег Волков. Погружение во тьму

Татьяна Карпова. Репетиции за занавеской

Елена Чуковская. Дом, который съел Бармалей

Георгий Галин. От английской королевы… до китайских эмигрантов

Галина Уланова. Обыкновенная богиня

Елена Ржевская. «Недолюбив, не докурив последней папиросы…»

Томас Айгнер. Русская любовь Иоганна Штрауса

Хойо Курино. Куртуазные истории морской раковины

Часть вторая «Вот так идти бы снова В распахнутых пальто…»

Георгий Семенов. Лепнина на подмостках литературы

Алла Покровская. Игра без игры

Грант Матевосян. «Не пленяйся бранной славой»

«Скажите, граф…» Ответы Льва Толстого на вопросы журналистов, или интервью про интервью

Юрий Соломин: «В театре нужно играть долго»

Булат Окуджава: «Инч пити асем? Инч пити анем?»

Владимир Корнилов: «Зачем мне сафьян и бархат?»

Агаси Айвазян. Вывески Тифлиса

Лилли Промет. Примавера

Нодар Думбадзе. Чистый песок

Александр Миндадзе: «Если переписать в обратную сторону фильмы Феллини, получится…»

Часть третья Американские сюжеты в российских коннотациях

Сергей Параджанов. Художественный образ накрытого стола

Завен Саргсян. Отомстил любовью

Александр Межиров: «Что ж ты плачешь, старая развалина…»

Павел Грушко. Между я и явью

Владимир Витковский. Человек без поводка

Анна Ахматова: «О милые улики, куда мне спрятать вас?» Портреты Ахматовой на выставке Модильяни в Нью-Йорке

Серж Петрофф. 22 ящика с золотом

Густав Климт. Золотая Адель

Фелия Литвин: «Петь – значит жить»

«Юнона» без «Авось»

«Кеннеди никогда не плачут»

Фриденсрайх Хундертвассер. Роман Сервантеса с архитектурой и вином

Марджори Пост. Американская «императрица» в поисках русских сокровищ

Часть четвертая Чему нас учит семья и школа? Очень личные истории от автора

Дудук – дело тонкое

Про любовь

Звуки музыки

Тибетский маг тебе товарищ

Живописцы! Окуните ваши кисти!

О встречах «по знакомству»

Курортные романы

Вертеп на бесплодной скале

А потом мы поспешили прямиком в Париж!

Ясноглазая

Портрет актрисы

Наследник гениального художника и сталелитейного магната

Нечаянная память

Примечания